раз дал сигнал и выскользнул из машины вслед за
Джозеллой. И как раз вовремя. Какой-то мужчина нащупал ручку задней
дверцы. Он распахнул ее и стал шарить внутри. Другие, спешившие к машине,
едва не сбили нас с ног. Послышался сердитый крик, когда кто-то отворил
переднюю дверцу и обнаружил, что место водителя тоже опустело. К этому
времени мы уже благополучно смешались с толпой. Кто-то схватил мужчину,
открывшего заднюю дверцу, приняв его за водителя. Началась свалка. Я
крепко взял Джозеллу за руку, и мы стали выбираться из толпы, стараясь не
привлекать к себе внимания.
Выбравшись, мы некоторое время шли пешком подыскивая подходящую
машину. Примерно через милю мы нашли то, что было нужно: автофургон,
показавшийся мне более всего пригодным для плана, который начал смутно
складываться в моем сознании.
Клеркенвел уже два или три века специализировался на производстве
точных инструментов. Маленькая мастерская, с которой я время от времени
имел дело по долгу службы, приспособила старинное умение к новым нуждам. Я
нашел ее без труда; нетрудно оказалось и пробраться внутрь. Когда мы
покинули ее, нами владело приятное чувство защищенности: в кузов машины мы
уложили несколько штук превосходных противотриффидных ружей, несколько
тысяч маленьких стальных бумерангов к ним и несколько шлемов с масками из
проволочной сетки.
- А что теперь - одежда? - спросила Джозелла, когда мы тронулись.
- Обсуждается предварительный план, открытый для критики и поправок,
- объявил я. - Прежде всего предлагается найти какое-нибудь pied-a-terre:
местечко, где можно привести себя в порядок и обсудить положение.
- Только не кабак, - запротестовала она. - Довольно с меня кабаков на
сегодня.
- С меня тоже, - согласился я. - Хотя мои друзья нипочем не поверили
бы мне, особенно если принять во внимание, что все бесплатно. Собственно,
я имел в виду какую-нибудь пустую квартиру. Найти такую, должно быть, не
очень трудно. Там мы отдохнем и составим вчерне план действий. Кроме того,
там было бы удобно устроиться на ночь... а если нынешние чрезвычайные
обстоятельства, на наш взгляд, не отменили некоторых условностей, то что
же, может быть, нам удастся найти и две квартиры.
- Я думаю, мне будет приятнее сознавать, что кто-то есть рядом со
мной.
- И чудесно, - сказал я. Далее, операция номер два. Обмундирование и
снаряжение для леди и джентльменов. Тут нам, пожалуй, лучше разделиться, а
разделившись, не забыть, на какой квартире мы остановились.
- Х-хорошо, - проговорила она с некоторым сомнением в голосе.
- Все будет в порядке, заверил я ее. - Только возьмите за правило ни
с кем не разговаривать, и никто не догадается, что вы зрячая. Вы тогда
попали в переделку только потому, что были захвачены врасплох. В стране
слепых и одноглазый - король.
- О да... Это, кажется, из Уэллса, не так ли?.. Только в его рассказе
получилось иначе.
- Вся трудность в том, как понимать слово "страна" - в оригинале
partia, - заметил я. - Caecorum in partia luscus rex imperat omnus. Первым
это сказал некий джентльмен из римской классики, по имени Фуллоний, и
больше о нем никто ничего не знает. Но здесь нет больше организованной
partia, организованного государства. Есть только хаос. Воображаемый
народец Уэллса приспособился к слепоте. Здесь же, по-моему, этого не
произойдет. Я не вижу, как это могло бы произойти.
- А что же, по-вашему, произойдет?
- Я знаю не больше, чем вы. В свое время мы узнаем, и боюсь, что
скоро. Но вернемся лучше к нашим баранам. На чем мы остановились?
- Одежда.
- А, да. Ну, это просто. Нужно забраться в магазин, взять то, что
требуется, и выбраться обратно. В центре Лондона триффидов вы не встретите
- по крайней мере пока.
- Как легко вы об этом говорите: забраться и взять.
- Чувствую я себя вовсе не легко, - признался я. - Но я не уверен,
что это добродетель. Скорее уж привычка. С другой стороны, упрямое
нежелание смотреть фактам в лицо ничего не изменит и ничем нам не поможет.
Я думаю, мы должны считать себя не ворами, а всего лишь... ну, скажем,
наследниками поневоле.
- Да. Что-то в этом роде, - согласилась она с видом эксперта.
Некоторое время она молчала. Затем вернулась к первоначальной
проблеме.
- А что после одежды? - спросила она.
- Операция номер три, - сказал я, - это, несомненно, обед.
С квартирой, как я и ожидал, все обошлось до нельзя просто. Мы
оставили машину на середине улицы в богатом квартале и забрались на третий
этаж. Не знаю, почему именно на третий, разве что он представлялся нам
как-то менее заметным. Процесс выбора был несложен. Мы звонили или
стучали, и если кто-нибудь откликался, мы шли дальше. За четвертой дверью
нам не ответили. Муфта замка вылетела от одного хорошего толчка плечом, и
мы вошли.
Я никогда не принадлежал к людям, которым нравится жить в квартире за
две тысячи фунтов в год, однако я обнаружил, что в ее пользу можно сказать
очень многое. Интерьер здесь обставляли, как мне кажется, элегантные
молодые люди с тем остроумным даром сочетать вкус с передовой модой,
который обходится так дорого. Там и тут наличествовал настоящий dernier
cri [крик моды (фр.).], некоторым предметам, если бы мир остался прежним,
несомненно, предстояло бы стать увлечением завтрашнего дня; другие,
по-моему, с самого начала были обречены на забвение. Общий же эффект был
такой же, как на выставке-распродаже с ее нетерпимостью к человеческим
слабостям: книга, сдвинутая с места на несколько дюймов, книга в переплете
неподходящего цвета, безалаберный гость в неподходящем костюме, усевшийся
в неподходящее кресло, сразу же нарушили бы здесь тщательно продуманное
равновесие и тон. Я повернулся к Джозелле, взирающей на все это широко
раскрытыми глазами.
- Ну как, подойдет нам эта хижина или пойдем дальше? - спросил я.
- О, я думаю, нам и здесь будет неплохо, - ответила она. Рука об руку
мы ступили на нежно-желтый паркет и начали осмотр.
Я не рассчитывал на это, но трудно было бы найти более удачный способ
отвлечь ее мысли от событий дня. Наш обход сопровождался потоками
восклицаний, выражавших восхищение, зависть, удовольствие и, надо
признаться, злость. На пороге комнаты, переполненной атрибутами женского
снаряжения, Джозелла остановилась.
- Я буду спать здесь, - объявила она.
- Господи! - воскликнул я. Затем я сказал: - Ну что же, о вкусах не
спорят.
- Не надо ехидничать. Ведь мне больше никогда, вероятно, не
представится случай поблаженствовать. И кроме того, разве вам не известно,
что в каждой девушке есть капелька от пошлейшей кинозвезды? Вот и пусть
это проявится в последний раз.
- Пусть, - сказал я. - Но я все же надеюсь, что здесь где-нибудь
найдется местечко поскромнее. Избави меня Бог спать в постели под зеркалом
на потолке.
- Над ванной тоже есть зеркало, - сообщила она, заглядывая в соседнее
помещение.
- Это было бы уже верхом разложения, - заметил я. - Впрочем, вам не
придется ею пользоваться. Нет горячей воды.
- Правда, а я и забыла. Вот жалость-то! - разочарованно воскликнула
она.
Остальные помещения оказались не столь сенсационными. Когда обход был
закончен, Джозелла отправилась добывать одежду. Я еще раз осмотрел
квартиру, чтобы выяснить, какими ресурсами мы здесь располагаем и чего у
нас нет, а затем тоже двинулся в поход.
Едва я переступил порог, как дальше по коридору открылась другая
дверь. Я замер на месте. Вышел молодой человек, ведя за руку белокурую
девушку. В коридоре он отпустил ее.
- Подожди здесь минутку, родная. Он сделал несколько шагов по мягкому
ковру, скрадывавшему звуки. Его протянутые руки нашли окно в конце
коридора. Пальцы нащупали и отодвинули шпингалет. За окном снаружи я
заметил пожарную лестницу.
- Что ты делаешь, Джимми? - спросила девушка.
Он быстро вернулся к ней и снова взял ее за руку.
- Я просто проверил дорогу, - сказал он. - Пойдем, родная.
Она отпрянула.
- Джимми, мне не хочется уходить. У себя дома мы хоть знаем, где
находимся. Как мы найдем еду? Как мы будем жить?
- Дома, родная еды мы и вовсе не найдем... и потому не проживем
долго. Пойдем, моя радость. Не бойся.
- Но я боюсь, Джимми... Я боюсь!
Она прижалась к нему, и он обнял ее.
- Все будет хорошо, родная. Пойдем.
- Погоди, Джимми, мы идем не туда...
- Ты перепутала, дружок. Мы идем правильно.
- Джимми, мне страшно... Пойдем назад!
- Слишком поздно, родная.
Перед окном он остановился и одной рукой очень тщательно ощупал
подоконник. Затем он обнял ее и прижал к себе.
- Это было слишком прекрасно и не могло продолжаться долго, - тихо
сказал он. - Я люблю тебя, родная моя. Я очень, очень люблю тебя.
Она подняла к нему лицо, и он поцеловал ее в губы.
Повернувшись, он поднял ее на руки и шагнул в окно.


- Ты должен отрастить толстую шкуру, - сказал я себе. - Должен. Иначе
останется только пить до бесчувствия. Такие вещи должны происходить сейчас
повсюду. Они происходят повсюду. Здесь ничем не поможешь. Положим, ты
достал бы им еды, чтобы они продержались еще несколько дней. А дальше? Ты
должен научиться смотреть на это и мириться с этим. Ничего другого не
остается. Или утопить себя в алкоголе.
Если не драться за свою жизнь, несмотря ни на что, выжить будет
невозможно... Уцелеют лишь те, кто сумеет подчинить чувства разуму...


Поиски всего необходимого заняли больше времени, чем я ожидал. Мне
удалось вернуться часа через два. Протискиваясь в дверь, я уронил
несколько пакетов. Джозелла довольно нервно окликнула меня из своей
сверхженственной спальни.
- Это только я, - успокоил я ее, пробираясь по коридору со своим
грузом.
Свалив все на кухне, я отправился подобрать упавшие пакеты. Перед ее
дверью я остановился.
- Не входите! - предупредила она.
- Да я и не собирался. Мне только хотелось узнать, умеете ли вы
готовить.
- Я умею варить яйца, - отозвался ее приглушенный голос.
- Этого я и опасался. Многому же нам предстоит учиться...
Я вернулся на кухню. Водрузив керосинку на бесполезную электрическую
плиту, я принялся за дело.
Когда я закончил накрывать столик в гостиной, результат показался мне
вполне удовлетворительным. В довершение убранства я поставил подсвечники
со свечами. Джозелла все не появлялась, но несколько минут спустя из
ванной донесся плеск бегущей воды. Я окликнул ее.
- Сейчас иду, отозвалась она.
Я подошел к окну и стал смотреть на город. Совершенно сознательно я
начал прощаться со всем, что было. Солнце стояло низко. Башни, шпили,
фасады из портландского камня казались белыми и розовыми на фоне
темнеющего неба. Там и тут горели пожары. Облака дыма поднимались черными
грязными пятнами, кое-где у их основания мелькали языки пламени. Очень
возможно, сказал я себе, что после завтрашнего дня мне не видать больше ни
одного из этих знакомых зданий. Может быть, наступит время, когда
кто-нибудь вновь вернется сюда, но все здесь будет совсем по-другому. Над
городом поработают пожары и непогода, он будет мертв и заброшен. Но
сейчас, на расстоянии, он еще может маскироваться под живой город.
Отец как-то рассказывал мне, что перед самой войной с Гитлером он
имел обыкновение бродить по Лондону с широко раскрытыми глазами, поражаясь
красоте зданий, которую он раньше никогда не замечал... и прощаясь с ними.
Сейчас мною владело такое же чувство. Но тут было нечто худшее. В той
войне выжило все-таки больше людей, чем кто-нибудь смел надеяться. А
теперь был враг, которого люди не могли одолеть. На этот раз человеку
угрожали не варварские погромы и злоумышленные поджоги: впереди был просто
долгий, медленный неодолимый процесс разложения и разрушения.
Я стоял и смотрел, и сердце мое все еще отвергало то, что говорил мне
разум. Даже тогда я все еще был под властью ощущения, будто все это
слишком велико, слишком неестественно, чтобы происходить в
действительности. И тем не менее я знал, что такое происходит в истории
далеко не впервые. Трупы других великих городов похоронены в пустынях и
стерты с лица земли азиатскими джунглями. Некоторые пали так давно, что от
них не осталось даже названий. Но для тех, кто там обитал, разрушение
представлялось не более вероятным и возможным, нежели представляется мне
умирание исполинского современного города...
Должно быть, думал, я, это было одним из наиболее упорных и удобных
заблуждений человечества: считать, что "у нас это случиться не может", что
никаким катаклизмам не подвержено лично мое крошечное время и местечко в
мире. Но вот это случилось у нас. Если не произойдет никакого чуда, то я
взирал сейчас на начало конца Лондона. Вероятно, были и другие, такие же
как я, взиравшие на начало конца Нью-Йорка, Парижа, Сан-Франциско,
Буэнос-Айреса, Бомбея и прочих городов, которым отныне предопределено
пойти путем тех прежних, что заросли джунглями.
Я все смотрел в окно, когда позади послышался шорох. Я оглянулся в
увидел Джозеллу. На ней было длинное красивое платье из бледно-голубого
жоржета и белый меховой палантин. На простой цепочке блестели
голубовато-белые брильянты; камни, мерцавшие в серьгах, были поменьше, но
такой же чистой воды. Ее волосы были так убраны, а лицо сияло такой
свежестью словно она только что вышла из салона красоты. Она шла через
комнату, легко ступая ногами в серебряных туфельках и блестящих
чулках-паутинках. Я молча таращил на нее глаза, и под моим взглядом
исчезала легкая улыбка на ее губах.
- Вам нравится? - спросила она по-детски обиженно.
- Это чудесно... Вы очаровательны, - отозвался я. - Мне... Ну, я
просто не ожидал ничего подобного.
Требовалось что-то еще. Я ведь понимал, что ко мне этот наряд не
имеет никакого отношения. Я добавил:
- Вы прощаетесь? - Значит, вы поняли. Я так надеялась, что вы
поймете.
- Думаю, что понял. Я рад, что вы так сделали. Это будет очень
приятно вспоминать.
Я протянул ей руку и подвел к окну.
- Я тоже прощался... со всем этим.
Не знаю, о чем она думала, пока мы стояли там плечом к плечу: это ее
тайна. Мои же мысли неслись беспорядочно, калейдоскопом картин жизни,
которая кончилась навсегда, или это больше походило на перелистывание
огромного фотоальбома с одним всепонимающим "а мы помнишь?".
Мы долго стояли у окна, погруженные в раздумье. Затем она вздохнула
и, оглядев себя, пригладила пальцами тонкий шелк.
- Это глупо?.. Когда горит Рим... - проговорила она с горестной
усмешкой.
- Нет... это славно, - сказал я. - Спасибо вам. Это жест... и
напоминание о том, что при всех гадостях в нашем мире было так много
красоты. Вы не могли бы сделать... и выглядеть... прекраснее.
Улыбка ее просветлела.
- Спасибо, Билл. - Она помолчала. - Ведь я еще не говорила вам
"спасибо"? Нет, не говорила. Если бы вы не выручили меня...
- Если бы не вы, - прервал я ее, - я бы скорее всего валялся сейчас в
каком-нибудь кабаке в пьяных слезах и соплях. Я благодарен вам не меньше.
Сейчас не такое время, чтобы быть одному. - Затем, чтобы переменить
разговор, я добавил: - Кстати, о пьянстве. Вот здесь у нас имеется
отличное амонтильядо и кое-что приятное на закуску. Квартира нам попалась
на диво удачная.
Я разлил шерри, и мы подняли бокалы.
- За здоровье, силу... и удачу, - сказал я.
Она кивнула. Мы выпили.
Когда мы принялись за превосходный паштет, Джозелла спросила:
- Что, если бы сейчас вдруг вернулся владелец всего этого?
- Мы объяснили бы ему... и он был бы только благодарен за то, что
кто-то может сказать ему, где какая бутылка и так далее... Но вряд ли это
случится.
- Пожалуй, - согласилась она, подумав. - Да, пожалуй. Боюсь, что это
вряд ли случится. А интересно... - Она оглядела комнату. Ее взгляд
остановился на белом цоколе с рифленой облицовкой. - Вы не включали
радио?.. Ведь это радио, не правда ли?
- Это и радио и телевизор, - ответил я. - Но он не работает. Нет
тока.
- Ну конечно, я забыла. Наверно, мы долго еще будем забывать такие
вещи.
- Но я включал другой приемник, когда выходил. На батарейках. И
ничего В эфире тишина, как в могиле.
- И это значит, что везде как у нас?
- Боюсь, что да. Пищит кто-то морзянкой на сорока двух метрах, и
больше ничего. Нет даже несущей частоты, хотел бы я знать, кто он и где
находится этот бедняга.
- Будет... будет очень тяжело, да, Билл?
- Будет... Нет, я не желаю омрачать этот обед, - сказал я. - Делу
время, потехе час... а в будущем нас совершенно определенно ждет дело.
Давайте поговорим о чем-нибудь более интересном. Например, сколько раз вы
были влюблены и почему до сих пор не замужем... или вы замужем? Сами
видите, как мало я знаю. Вашу биографию, будьте так любезны.
- Ну что же, - сказала она, - я родилась в трех милях отсюда, и моя
мать была этим очень недовольна.
Я поднял брови.
- Видите ли, она твердо решила, что я буду американкой. Но когда за
нею приехали, чтобы отвезти на аэродром, было уже поздно. Она была весьма
импульсивной... Думаю, это передалось и мне.
Она продолжала болтать. Ничего примечательного не случилось в ее
ранние годы, но, по-моему, ей нравилось вспоминать о них и на время
отвлечься от нашего положения. А мне нравилось слушать ее, как она болтает
о знакомых и забавных вещах, которые уже исчезли их этого мира. Мы с
легкостью прошли через ее детство, через школьные годы и "выход в свет",
если это выражение еще что-нибудь значило.
- Когда мне исполнилось девятнадцать, я едва не вышла замуж, -
призналась она. - И как же я рада сейчас, что из этого ничего не
получилось! Тогда я, конечно, думала по-другому. У меня была ужасная ссора
с папой, который все это расстроил. Он-то ведь сразу понял, что Лайонель
просто слигад и...
- Кто? - прервал я ее.
- Слигад. Вроде как помесь слизняка и гада, этакий светский тунеядец.
Так вот, я порвала с семьей и ушла жить к одной своей подруге, у которой
была квартира. Тогда семья перестала давать мне деньги. Это было очень
глупо, так как могло привести совсем не к тем результатам, на которые они
рассчитывали. Не случилось же этого просто потому, что образ жизни всех
моих знакомых девушек, вступивших на такую стезю, показался мне очень уж
утомительным. Слишком мало радостей, ужасное количество скандалов из
ревности, которые приходится улаживать... и слишком много расчета. Вы не
поверите, сколько им приходилось рассчитывать, чтобы удерживать при себе
одного-двух запасных партнеров... - Она задумалась.
- Это неважно, - заметил я. - Общую мысль я уловил. Вы просто не
хотели никаких партнеров.
- Вы не лишены интуиции. В общем я все равно не могла оставаться
нахлебницей у подруги, где я жила. Мне нужно было зарабатывать, и тогда я
написала книгу.
Мне показалось, что я ослышался.
- То есть вы сделали компиляцию?
- Я написала книгу. - Она взглянула на меня и улыбнулась. - Должно
быть, я страшно тупая на вид - так на меня глядели все, когда я говорила,
что пишу книгу. Заметьте, книга получилась не такая уж хорошая... Я хочу
сказать, не такая, как у Олдоса, или Чарлза, или других людей в этом роде.
Но свое дело она сделала. Я не стал осведомляться; какого из всех мыслимых
Чарлзов она имеет в виду. Я просто спросил:
- Вы хотите сказать, что она была издана?
- О да. И она принесла мне много денег. Право на экранизацию...
- Что же это за книга? - спросил я с любопытством.
- Она называется "Мои похождения в мире секса".
Я вытаращил глаза, затем хлопнул себя по лбу.
- Джозелла Плэйтон, ну конечно! Я никак не мог вспомнить, где я
слышал ваше имя. Так это вы написали ту штуку? - добавил я недоверчиво.
Не знаю, почему я не вспомнил раньше. Ее фотографии были всюду (не
очень хорошие фотографии, как я теперь убедился), и всюду была эта книга.
Две крупные библиотеки наложили на нее запрет, скорее всего просто из-за
названия. После этого успех ей был обеспечен, и книга стала продаваться
сотнями тысяч экземпляров. Джозелла хихикнула. Я был рад, что ей смешно.
- О боже, сказала она. - Вы на меня глядите совершенно как все мои
родственники.
- Не могу им ставить этого в вину, - заметил я.
- А вы ее читали?
Я покачал головой. Она вздохнула.
- Смешной народ. Вам известны только название и реклама, и вы уже
шокированы. А в действительности это такая безобидная маленькая книжечка.
Смесь незрелой искушенности и розовой романтики с пятнышками девичьего
румянца. Но с названием мне повезло.
- Тоже мне везенье, - сказал я. - Да еще имя поставили свое
настоящее.
- Это было ошибкой, - согласилась она. - Издатели убедили меня, что
так будет лучше для рекламы. Со своей точки зрения, они были правы. Я
приобрела скандальную известность. Меня прямо распирало от смеха, когда
люди в ресторанах и прочих местах осторожно разглядывали меня - как видно,
им было трудно связать воедино то, что они видели, и то, что они думали.
Ко мне на квартиру стали регулярно наведываться всякие личности, которые
мне совсем не нравились, и, чтобы избавиться от них, я снова вернулась
домой: я ведь уже доказала, что могу прожить самостоятельно. Впрочем,
книга все-таки подпортила мою репутацию. Оказалось, люди склонны
воспринимать ее название буквально. По всей видимости, я была навек
обречена отбиваться от людей, которых терпеть не могла... а те, которых я
была готова терпеть, были либо напуганы, либо шокированы. Больше всего
меня раздражало, что книга даже не была безнравственной. Она была просто
глупой, и разумным людям следовало бы понимать это.
Она промолчала. Мне пришло в голову, что разумные люди сочли просто
глупой и самого автора, но я не стал говорить этого вслух. Все мы в
молодости творили безрассудства, о которых потом неприятно вспоминать, но
поступки, имеющие следствием финансовый успех, люди почему-то не склонны
рассматривать как безрассудства молодости.
- Из-за этого все как-то пошло прахом, - пожаловалась она. - Я
принялась за новую книгу, чтобы выправить положение. Но я рада, что так и
не закончила ее. Она получилась резковатой.
- И название такое же волнующее? - спросил я.
Она покачала головой.
- Я собиралась назвать ее "Здесь покинутая".
- Гм... Да, в нем, конечно, уже нет той изюминки, - сказал я. -
Цитата?
- Да, - кивнула она. - Из мистера Конгрива: "Здесь покинутая дева
отдыхает от любви".
- Э... А... - сказал я и на несколько минут погрузился в размышления.


- А теперь, - предложил я, - настало, мне думается, время составить
вчерне план наших действий. Если разрешите, я хотел бы высказать несколько
общих соображений.
Мы развалились в чрезвычайно комфортабельных креслах. На низком
столике между нами стояла кофеварка. Перед Джозеллой была крошечная рюмка
с куантро. Пузатый плутократический бокал с лужицей бесценного бренди был
передо мной. Джозелла выпустила струйку дыма и пригубила из рюмки. Смакуя,
она проговорила:
- Интересно, доведется ли нам когда-нибудь еще раз ощутить вкус
свежих апельсинов? Ладно, валяйте.
- Так вот, - сказал я. - Положение не блестящее. Нам нужно поскорее
убираться отсюда. Если не завтра, то послезавтра. Уже сейчас можно
представить себе, что здесь произойдет. Пока еще есть вода в резервуарах.
Скоро она кончится. Весь город будет вонять, как гигантская сточная
канава. На улицах уже появились трупы, с каждым днем их будет все больше.
- Я увидел, как она содрогнулась. Я совсем забыл, что кое-какие из моих
общих соображений могут жестоко задеть ее. Я поспешно продолжал: - Это
может вызвать холеру, тиф и бог знает что еще. Важно уехать отсюда раньше,
чем начнется что-нибудь в этом роде.
Она согласно кивнула.
- Тогда следующий вопрос, по-видимому, таков: куда мы едем? У вас
есть какие-нибудь предложения? - спросил я.
- Ну... Мне кажется, надо найти место, где мы, грубо говоря, не будем
путаться под ногами. С надежным водоснабжением, например, с колодцем. И
еще хорошо бы, чтобы это было где-нибудь на возвышенности... где всегда бы
дули свежие, чистые ветры.
- Правильно, - сказал я. - О свежих, чистых ветрах я не подумал, но
вы правы. Вершина холма с надежным водоснабжением - такое местечко найти
не так-то просто. - Я подумал секунду. - Лэйк-дистрикт? Нет, слишком
далеко. Может быть, Уэльс? Или, возможно, Эксмур, или Дартмур, или уж
сразу Корнуэлл? Где-нибудь на Лэндс Энде у нас будет по преимуществу
юго-западный ветер прямо с Атлантики, ничем не зараженный. Но это тоже
очень далеко. Нам ведь придется зависеть от городов, когда снова можно
будет посещать их без опаски.
- Как насчет Суссекского Даунса? - предложила Джозелла. - Я знаю,
там, на северной стороне, славный старый фермерский дом, прямо напротив
Пулборо. Он, правда, не на вершине холма, но довольно высоко на склоне.
Там есть ветряной насос для воды, и я думаю, они там вырабатывают
собственное электричество. Они все там переделали и модернизировали.
- Действительно, идея заманчивая. Но это слишком близко к населенным
местам. Вы не думаете, что нам следовало бы убраться еще дальше?
- У меня на этот счет есть сомнения. Сколько пройдет времени, прежде
чем можно будет снова вернуться в города?
- Не имею никакого представления, - признался я. - Думаю, что-нибудь
около года... Такой срок наверняка достаточно велик, как по-вашему?
- Понятно. Но вы же сами говорили: если мы заедем слишком далеко, нам
будет очень не просто получать из городов снабжение.
- Это, конечно, мысль, - согласился я.
Мы временно оставили вопрос о будущей резиденции и перешли к
разработке деталей переезда. Мы решили, что утром прежде всего раздобудем
грузовик - вместительный грузовик, и стали составлять список материальных
благ, которые в него погрузим. Если мы успеем погрузиться, то выедем
завтра же вечером, а если нет - этот вариант представлялся более
вероятным, потому что список все увеличивался, - то мы рискнем остаться в
Лондоне еще на одну ночь и отправимся послезавтра утром.
Было уже около полуночи, когда мы кончили добавлять к списку
необходимого свои личные пожелания. В результате получилось нечто вроде
каталога универсального магазина. Но даже если это занятие послужило лишь
для того, чтобы отвлечь на время наши мысли от самих себя, оно стоило
затраченного времени.
Джозелла зевнула и поднялась.
- Спать хочется, - сказала она. - И меня ждут шелковые простыни этого
ложа любви.
Казалось, она плыла над толстым ковром. Положив ладонь на дверную
ручку, она остановилась и с важным видом оглядела себя в большом зеркале.
- Было очень славно, - сказала она и послала своему отражению
воздушный поцелуй.
- Спокойной ночи, сладкое суетное видение, - пробормотал я.
Она обернулась с легкой улыбкой и затем исчезла за дверью, как облако
тумана.
Я плеснул в бокал последнюю каплю бренди, согрел в ладонях и выпил.
"Никогда, никогда в жизни ты не увидишь больше такого зрелища, сказал
я себе. Sic transit..." [так проходит... - начало латинского изречения Sic
transit gloria mundi - так проходит земная слава; здесь употребляется в
значении: этим и кончилось].
И, не дожидаясь, пока тяжкое отчаяние овладеет мной, я отправился в
свою скромную постель.
Я уже покоился в блаженном полузабытье, когда раздался стук в дверь.
- Билл, - позвал голос Джозеллы. - Скорее идите сюда. Свет!
- Какой свет? - осведомился я, выбираясь из постели.
- В городе. Идите посмотрите.
Она стояла в коридоре, закутавшись в халат, который мог принадлежать
только владелице той замечательной спальни.
- Боже милосердный! - нервно проговорил я.
- Не валяйте дурака, - раздраженно сказала она. - Идите и посмотрите
на этот свет.
Свет действительно был. Выглянув из окна на северо-восток, я увидел
яркий неподвижный луч, скорее всего прожекторный, направленный прямо в
зенит.
- Это означает, должно быть, что там кто-то зрячий, - сказала она.
- Должно быть, - согласился я.
Я попробовал определить, где находится прожектор, но не смог из-за
темноты. Не слишком далеко, я был уверен, и основание луча как бы висело в
воздухе - это, вероятно, означало, что прожектор установлен на высоком
здании. Я заколебался. Мысль попытаться отыскать туда путь по улицам,
погруженным в кромешный мрак, представлялась мне далеко не
привлекательной. Кроме того, возможно было - весьма мало вероятно, но
все-таки возможно, - что это западня. Даже слепой человек, достаточно
умный и отчаянный, мог оказаться в состоянии смонтировать такую штуку на
ощупь.
- Лучше оставим это до завтра, - решил я.
Я нашел пилку для ногтей и опустился перед окном на корточки так,
чтобы мои глаза были на уровне подоконника. Кончиком пилки я старательно
провел по краске прямую линию, обозначив точное направление на луч. Затем
я вернулся в свою комнату.
Час или больше я лежал, не смыкая глаз. Ночь усилила тишину над
городом и прибавила тоски нарушающим ее звукам. Время от времени с улицы
поднимался гомон голосов, раздраженных и ломающихся от истерии. Однажды
послышался леденящий душу визг, который, казалось, упивался освобождением
от оков разума. Неподалеку кто-то тихо рыдал, бесконечно и безнадежно.
Дважды я слыхал отчетливый треск одиночных пистолетных выстрелов... И я от
всего сердца вознес благодарность случаю, который свел меня с Джозеллой и
избавил от одиночества.
Полное одиночество было самым страшным состоянием, какое я мог тогда
себе представить. Один был ничем. Содружество означало цель, а цель
помогала держать на привязи мрачные ужасы.
Я старался заглушить ночные крики мыслями обо всем, что нужно будет
сделать завтра и послезавтра, и еще через день, и во все последующие дни;
догадками о том, что может означать прожекторный луч и какое влияние он
окажет на нас. Но рыдания продолжались, они не давали забыть о том, что я
видел сегодня и что я увижу завтра...
Отворилась дверь, и я сел в постели, охваченный внезапной тревогой.
Это была Джозелла с горящей свечой. Глаза у нее были огромные и темные, и
она плакала.
- Я не могу заснуть, - сказала она. - Я боюсь... ужасно боюсь. Вы их
слышите... всех этих несчастных? Я не вынесу этого...
Она пришла, ища утешения, как ребенок. Не думаю все же, чтобы она
нуждалась в утешении больше, чем я сам.
Она заснула раньше меня, положив голову мне на плечо.
Воспоминания о прошедшем дне все еще не давали мне покоя. Но рано или
поздно человек засыпает. Последнее, что я вспомнил, был нежный девичий
голос, певший балладу Байрона.



6. ВСТРЕЧА

Проснувшись, я услыхал, что Джозелла уже возится на кухне. Мои часы
показывали около семи. К тому времени, когда я побрился с холодной водой и
оделся, по всей квартире уже пахло поджаренным хлебом и кофе. Когда я
вышел в кухню, Джозелла держала сковородку над керосинкой. Она была
преисполнена самообладания, которое совсем не ассоциировалось с испуганной
фигуркой минувшей ночи. И движения ее были весьма деловиты.
- Боюсь, молоко у нас будет консервированное, - сказала она. -
Холодильник не работает. Впрочем, все остальное в порядке.
На мгновение мне было трудно поверить, что эта скромно и практично
одетая девушка и есть вчерашнее видение с великосветского бала. На ней
были темно-синий лыжный костюм, грубые носки с белым верхом и крепкие
башмаки. На черном кожаном ремне вместо посредственного ножа, которым я ее
вооружил вчера, висел отличный охотничий кинжал.
Не знаю, в какой одежде я ожидал ее увидеть и думал ли я об этом
раньше вообще, но ее вид произвел на меня большое впечатление.
- Подходяще, как вы думаете? - спросила она.
- Замечательно, - уверил я ее. Затем я оглядел себя. - Мне бы тоже
следовало подумать об этом. Этот джентльменский наряд, - добавил я, - не
совсем пригоден в нынешних обстоятельствах.
- Да, вы могли бы одеться получше, - честно согласилась она, взглянув
на мой измятый костюм. - Этот свет прошлой ночью, - продолжала она, - был
с Университетской башни. Я, во всяком случае, в этом уверена. Больше в том
направлении нет ничего заметного. И расстояние тоже подходит.
Я отправился в ее комнату и посмотрел вдоль царапины, которую провел
на подоконнике. Она действительно указывала прямо на башню. И я увидел
кое-что еще. На башне развевались два флага. Будь там один флаг, это могло
оказаться простой случайностью, но два явно означали сигнал: дневной
эквивалент прожекторного луча. За завтраком мы решили отложить выполнение
нашей программы и прежде всего обследовать башню.
Мы вышли из квартиры примерно через полчаса. Как я и надеялся, наш
автофургон, стоявший на середине улицы, избег внимания мародеров. Не
откладывая дела в долгий ящик, мы бросили чемоданы, добытые Джозеллой, в
кузов рядом с противотриффидным снаряжением и тронулись в путь.
Людей было мало. Вероятно, усталость и похолодание воздуха подсказали
им вчера, что наступила ночь, и пока лишь некоторые вышли из своих ночных
убежищ. Теперь они старались держаться ближе к водосточным канавам, а не к
стенам, как вчера. Многие из них имели трости или обломки дерева, которыми
они простукивали путь вдоль обочины тротуаров. Ходить так было гораздо
легче, нежели вдоль стен с их дверями и выступами, а стук уменьшал
опасность столкновения.
Мы продвигались без особых трудностей и вскоре свернули на пустынную
Стор-стрит, в конце которой перед нашими глазами выросла Университетская
башня. Джозелла сразу сказала:
- Осторожно. По-моему, у ворот что-то творится.
Она была права. Подъехав ближе, мы обнаружили перед Университетом
довольно изрядную толпу. Вчерашний день наделил нас неприязнью к толпам. Я
резко свернул в Гауэр-стрит, проехал метров пятьдесят и остановил машину.
- Как вы думаете, что там происходит? Попробуем узнать или уберемся
подобру-поздорову? - спросил я.
- Я за то, чтобы узнать, - быстро ответила Джозелла.
- Отлично. Я тоже.
- Я помню этот район, - добавила Джозелла. - За этими домами есть
садик. Если забраться туда, можно наверняка все увидеть, ни во что не
вмешиваясь.
Мы вышли из машины и принялись разглядывать нижние этажи ближайших
зданий. В третьем доме обнаружилась открытая дверь. Проход вел прямо в
садик. Это место выглядело странно, потому что большая его часть
располагалась на уровне подвалов, то есть ниже уровня соседних улиц, но
дальний его участок, ближайший к университету, поднимался и образовывал
своего рода террасу, отделенную от дороги высокими железными воротами и
низенькой оградой. Из-за ограды доносился шум толпы. Мы пересекли лужайку,
поднялись по гравийной дорожке и устроились наблюдать, укрывшись за
кустами.
Толпа на дороге перед воротами университета состояла, должно быть, из
нескольких сотен мужчин и женщин. Она была больше, чем можно было судить
по ее шуму, и я впервые осознал, насколько толпа слепых молчаливее и
пассивнее такой же толпы зрячих. Это, разумеется, естественно, ибо чтобы
ориентироваться в происходящем, им приходится полагаться почти
исключительно на слух, так что все заинтересованы в молчании каждого; но
понял я это только теперь.
События развертывались прямо перед нами. Нам удалось найти небольшое
возвышение, с которого мы могли видеть университетские ворота поверх голов
толпы. Человек в кепке что-то многословно доказывал другому человеку,
стоящему по ту сторону решетчатых ворот. По всей вероятности, его
доказательства успеха не имели, так как собеседник в ответ только
отрицательно качал головой.
- Что там такое? - шепотом спросила Джозелла.
Я помог ей устроиться рядом с собой. Говоривший повернулся, и мы
увидели его профиль. Ему было, насколько я мог судить, лет тридцать, у
него были прямой узкий нос и впалые щеки; волосы, выбивавшиеся из-под
кепки, были темные. Но внимание привлекала не столько его наружность,
сколько напряженность, которая ощущалась в каждом его движении.
По мере того как переговоры продолжались, не давая никаких
результатов, его голос становился все громче и выразительнее. Впрочем, на
собеседника это не производило впечатления. Было очевидно, что человек по
ту сторону ворот был зрячим: он настороженно поглядывал сквозь очки в
роговой оправе. В нескольких шагах позади него стояли еще трое, тоже,
несомненно, зрячие. Они тоже глядели на толпу и ее предводителя с тем же
настороженным вниманием. Человек в кепке начал горячиться. Голос его
возвысился, как если бы он говорил теперь, обращаясь не только к людям за
ограждением, но и к толпе.
- Да послушайте же меня! - сердито вскричал он. - Эти вот люди имеют
столько же права жить, как и вы. Разве не так, черт подери? Они не
виноваты, что ослепли. Разве не так? Никто здесь не виноват. Но если они
погибнут от голода, виноваты будете вы, и вам это прекрасно известно.
Я показывал им, где взять еду. Я делал для них все, что мог, но,
Господи Иисусе, я ведь один, а их тысячи! Вы бы тоже могли показывать им,
где еда, но разве вы это делаете? Черта с два! Вам на них наплевать! Вы
заботитесь только о своих шкурах. Я видел таких, как вы. У вас один символ
веры: "Провалитесь все к чертям, лишь бы мне было хорошо".
Он презрительно сплюнул и ораторским жестом простер руку.
- Там, - сказал он, - там, в Лондоне, тысячи несчастных людей. Им
нужно только, чтобы кто-нибудь показал, как взять еду, которая лежит у них
под носом. Вы могли бы делать это. Единственное, что от вас требуется, это
просто показать им. А вы? Что вы делаете, подонки? Вы помогаете им? Нет,
вы заперлись здесь, и пусть все они подыхают с голоду, а между тем каждый
из вас мог бы спасти сотни людей, и для этого нужно всего-навсего выйти и
показать беднягам, где взять жратву. Боже всемогущий, да есть ли в вас
что-либо человеческое?
Он говорил яростно. Он знал, в чем обвинять, и обвинял он страстно. Я
почувствовал, как пальцы Джозеллы бессознательно впились в мой локоть, и я
положил ладонь на ее руку. Человек по ту сторону ворот сказал что-то, чего
мы не расслышали.
- На сколько времени? - закричал человек в кепке. - Да откуда мне
знать, черт вас подери совсем, на сколько времени хватит еды? Я знаю
только, что если недоноски вроде вас не возьмутся за дело и не начнут
помогать, мало кто останется в живых к тому времени, когда сюда придут,
чтобы привести в порядок все это проклятое безобразие. - Секунду он стоял,
свирепо глядя на собеседника. - Факт тот, что вы боитесь. Вы боитесь
показать им, где еда. А почему? Потому что чем больше эти бедняги съедят,
тем меньше останется для вашей шайки. В этом все дело. Что, не так? Вот
она, правда, только у вас нет смелости признать это.
Мы снова не расслышали ответа собеседника; впрочем, очевидно было,
что оратору этот ответ не понравился. В течение секунды он мрачно смотрел
сквозь решетку. Затем он сказал:
- Ладно. Вы сами хотели этого.
С молниеносной быстротой он вцепился в руку собеседника, вытянул ее
между прутьями решетки на свою сторону и вывернул. Схватив за руку
стоявшего рядом слепого мужчину, он зажал ее на запястье собеседника.
- Держи крепче, парень, - сказал он и прыгнул к замку на воротах.
Человек в очках оправился от неожиданности. Он изо всех сил ударил
свободной рукой через прутья позади себя. Этот удар наудачу пришелся
слепому в лицо. Тот вскрикнул и сжал руку еще крепче. Предводитель ломал
замок. В этот момент треснул винтовочный выстрел. Пуля щелкнула в решетку
и с жужжанием рикошетировала. Предводитель в нерешительности остановился.
За его спиной раздались проклятия, женский визг. Толпа качнулась взад и
вперед, словно не зная, бежать прочь или ринуться на штурм ворот. Решение
за нее приняли те трое во дворе за ограждением. Я увидел, как молодой
человек что-то выдернул из-под руки, и я упал ничком, опрокинув рядом
Джозеллу, когда застучала автоматная очередь.
Было очевидно, что стрелявший нарочно взял слишком высокий прицел;
тем не менее грохот выстрелов и визг пуль произвели впечатление. Одной
короткой очереди оказалось достаточно, чтобы все кончилось. Когда мы
подняли головы, толпа уже потеряла монолитность. Слепые люди постепенно
разбредались, торопясь уйти подальше от ворот. Предводитель задержался,
чтобы крикнуть что-то неразборчивое, затем повернулся и тоже пошел прочь.
Он направился на север по Мэлит-стрит, стараясь снова собрать и построить
за собой своих последователей.
Я сел и взглянул на Джозеллу. Она задумчиво посмотрела на меня, затем
опустила глаза и уставилась в землю. Прошло несколько минут, прежде чем мы
заговорили.
- Ну? - сказал я наконец.
Она подняла голову и посмотрела на дорогу, на последних отставших от
толпы, разбредающихся по переулкам.
- Он был прав, - сказала она. - И вы знаете, что он был прав. Ведь
верно?
Я кивнул.
- Да, он был прав... И все-таки он был и совершенно не прав.
Понимаете, никто никогда не придет, "чтобы привести в порядок все это
безобразие". Теперь я в этом совершенно уверен. Порядка больше не будет.
Мы могли бы поступить, как он требует. Мы могли бы пойти и показывать
некоторым - правда, только немногим - из этих людей, где еда. Мы могли бы
делать это несколько дней, ну, может быть, недель. А потом? Что потом?
- Это так страшно, так жестоко...
- Если глядеть фактам в лицо, альтернатива очень простая, - сказал я.
- Или уехать отсюда, чтобы спасти все, что можно спасти от гибели, в том
числе и самих себя; или посвятить себя тому, чтобы еще хоть ненадолго
продлить жизнь этих людей. Это самый объективный взгляд на вещи, который
мне доступен. Но я знаю также, что, очевидно, гуманный путь является также
скорее всего и дорогой к самоубийству. Должны ли мы тратить время на
продление страданий, если мы уверены, что в конечном счете шансов спасти
этих людей нет никаких? Лучший ли это способ применить свои силы?
Она медленно кивнула.
- Да, пожалуй, выходит, что выбирать не из чего. И даже если бы мы
могли спасти некоторых, то кого для этого выбрать? И кто мы такие, чтобы
выбирать? И вообще как долго мы смогли бы это делать?
- Все здесь страшно сложно, - сказала я. - Я не знаю, сколько слепых
сможет содержать один зрячий, когда кончатся готовые припасы, но не думаю,
чтобы уж очень много.
- Вы уже все решили, - сказала она, взглянув на меня. Мне почудилось,
будто в ее голосе прозвучала нотка неодобрения.
- Милая девушка, - сказал я. - Все это нравится мне не больше, чем
вам. Я прямо изложил вам альтернативу. Что мы выберем? Поможем строить
новую жизнь тем, кто избежал катастрофы? Или сделаем моральный жест,
который вряд ли станет чем-либо большим, нежели жестом. Люди на той
стороне дороги, очевидно, решили выжить.
Она погрузила пальцы в песок, затем высыпала песок из ладони.
- Я думаю, вы правы, - сказала она. - Но вы правы и в том, что мне
это не нравится.
- Наши "нравится" и "не нравится" больше не имеют никакого значения,
- отозвался я.
- Может быть, и так, но во всяком деле, которое начинается со
стрельбы, есть, по-моему, что-то скверное.
- Он ведь стрелял в воздух, - заметил я. - И очень возможно, что
предотвратил свалку.
Из толпы уже никого не осталось. Я перелез через ограду и помог
перебраться Джозелле. Человек у ворот приоткрыл створку, чтобы впустить
нас.
- Сколько вас? - спросил он.
- Всего-навсего двое, - ответил я. - Мы видели ночью ваш сигнал.
- О'кэй. Пошли к Полковнику, - сказал он и повел нас через двор.
Тот, кого он назвал Полковником, располагался в небольшой комнатушке
неподалеку от входа, вероятно, бывшей швейцарской. Это был круглолицый
человек лет пятидесяти или около того. Волосы у него были густые, но седые
и аккуратно подстриженные. Такими же седыми и аккуратными были его усы, и
казалось, ни один волосок в них не посмел бы нарушить строй. Лицо его было
розовым, здоровым и свежим, в пору молодому человеку; как я узнал позже, в
пору молодому человеку была его голова. Он сидел за столом с большим
количеством бумаг, уложенных в абсолютно ровные пачки; перед ним лежал
чистый розовый лист промокательной бумаги.
Когда мы вошли, он устремил сначала на меня, затем на Джозеллу
внимательный твердый взгляд и смотрел на нас несколько дольше чем
необходимо. Я сразу раскусил эту технику. Она призвана внушить вам, что вы
стоите перед опытным судьей, привыкшим оценивать людей с первого взгляда;
вы должны почувствовать, что стоите перед надежным человеком, безо всяких
там глупостей - или, при иных обстоятельствах, что вас видят насквозь и
знают все ваши слабости. Правильной реакцией является такой же взгляд в
ответ, тогда в вас признают "дельного парня". Так я и сделал. Полковник
взял перо.
- Ваши фамилии?
Мы назвали себя.
- Адреса?
- Боюсь, что в нынешних обстоятельствах они вряд ли понадобятся, -
сказал я. - Но если вы считаете, что должны их знать...
Мы дали свои адреса.
Он пробормотал что-то о системе, организации и родственниках и
записал. Затем последовали вопросы о возрасте, профессии и так далее. Он
снова обратил на нас испытующий взгляд, нацарапал на каждой анкете еще
несколько слов и сложил анкеты в пачку.
- Нужны дельные люди. Дело дрянь. Работы здесь много. Очень много.
Мистер Бидли скажет вам, что надо.
Мы вернулись в вестибюль. Джозелла усмехнулась.
- Он забыл спросить у нас рекомендации в трех экземплярах, - сказала
она, - но на работу мы, кажется, приняты.
Микаэль Бидли, когда мы нашили его, оказался совсем не похожим на
Полковника. Он был высокий, худой, широкоплечий и немного сутулый; было в
нем что-то от атлета, занявшегося интеллектуальным трудом. Во время отдыха
его лицо с большими черными глазами принимало меланхолическое выражение,
но редко кому случалось видеть его на отдыхе. Судить о его возрасте по
седым прядям в шевелюре было невозможно. Ему могло быть сколько угодно от
тридцати пяти до пятидесяти. В то время он был сильно измотан, и из-за
этого определить его возраст было еще труднее, по-видимому, он был на
ногах всю ночь; тем не менее он поздоровался с нами весело и представил
нам молодую женщину, снова записавшую наши имена, когда мы назвали себя.
- Сандра Тельмонт, - объяснил он. - Сандра является нашим
профессиональным запоминателем - она работала в кино монтажницей, и в том,
что она с нами, мы видим заботливую руку судьбы.
Молодая женщина кивнула мне и посмотрела на Джозеллу более
пристально.
- Мы с вами встречались, - сказала она задумчиво. Она взглянула на
блокнот, который держала на колене. Затем на ее милой, но очень
обыкновенной физиономии появилась слабая улыбка.
- О да, конечно, - проговорила она.
- Вот видите? - сказала Джозелла, обращаясь ко мне. - Мне теперь от
этого не отделаться, как от липучки для мух.
- В чем дело? - спросил Микаэль Бидли.
Я объяснил. Он посмотрел на Джозеллу более внимательно. Она
вздохнула.
- Пожалуйста, забудем об этом, - попросила она. - Я уже немного
устала переживать это.
Ее слова вызвали у него добродушное удивление.
- Ладно, - сказал он и кивнул. Затем он повернулся к столу. - Теперь
о деле. Вы видели Джейкса?
- Это Полковник, который играет в Гражданские Власти? - спросил я. -
Видели.
Он ухмыльнулся.
- Должен знать, что мы и как. Ни шагу, пока не знаешь, как с пайком,
- произнес он, имитируя манеру Полковника. - Впрочем, это совершенно
верно, - продолжал он. - Давайте я коротко опишу вам, что мы и как. Нас
здесь сейчас тридцать пять человек. Люди разные. Зрячих из них восемь.
Остальные слепые - жены и мужья и двое или трое детишек. В настоящий
момент главная идея состоит в том, что завтра мы отсюда уезжаем, если
успеем подготовиться... Чтобы уйти, как говорится, от греха подальше.
Я кивнул.
- Мы тоже решили убраться этим вечером и по той же причине.
- Какой у вам транспорт?
Я рассказал о нашем фургоне.
- Сегодня мы собирались погрузиться, - добавил я. - Пока у нас нет
практически ничего, кроме целого арсенала противотриффидного снаряжения.
Он поднял брови. Сандра тоже с любопытством взглянула на меня.
- Странные вещи вы берете как предметы первой необходимости, -
заметил он.
Я объяснил ему причину. Объяснил, видимо, скверно, потому что это не
произвело на них впечатления. Он рассеянно кивнул и продолжал:
- Итак, поскольку вы соединились с нами, я предлагаю вот что.
Приведите сюда свою машину, разгрузитесь, затем поезжайте и смените ее на
хороший большой грузовик. Затем... Да! Кто-нибудь из вас разбирается в
медицине?
Мы покачали головами. Он нахмурился.
- Жаль. У нас до сих пор нет ни одного человека, причастного к
медицине. Между тем я буду очень удивлен, если нам скоро не понадобится
доктор - например, всем нам нужно сделать прививки... Значит, посылать вас
в набег на аптекарские склады не стоит. Как насчет продуктов и ширпотреба?
Подойдет вам?
Он порылся в бумагах, скрепленных скрепкой, вытянул листок и протянул
мне. На листке под номером 15 был напечатал на машинке список
консервированных продуктов, кастрюль, сковородок и постельных
принадлежностей.
- Наименования даны ориентировочно, - сказал он, - но все-таки
старайтесь по возможности держаться их, тогда мы избегнем ненужного
дублирования. Берите все лучшего качества. Когда будете брать продукты,
обращайте внимание на объем; скажем, о кукурузных хлопьях забудьте, даже
если они самое любимое ваше блюдо. Держитесь оптовых складов и крупных
магазинов. - Он отобрал у меня лист и нацарапал на нем несколько адресов.
- Из продовольствия за вами консервы и фасованные товары. Например, не
дайте себе увлечься мешками с мукой - этим занимается другая группа. - Он
задумчиво поглядел на Джозеллу. - Боюсь, это будет тяжелая работа. Но это
самое полезное дело, какое мы можем вам сейчас предложить. Постарайтесь
как можно больше сделать до темноты. Сегодня вечером в девять тридцать
будет общее собрание и дискуссия.
Мы повернулись, чтобы идти. Он остановился нас.
- У вас есть пистолет?
- Об этом я не подумал, - признался я.
- Лучше иметь на всякий случай. Достаточно стрелять просто в воздух,
- сказал он, достал из ящика стола два пистолета и протянул нам. -
Все-таки не так противно, как это, - добавил он, поглядев на кинжал у
Джозеллы на поясе. - Счастливого грабежа.


К тому времени, когда мы разгрузили фургон и выехали, мы обнаружили,
что людей на улицах еще меньше, чем вчера. При звуках двигателя они теперь
не пытались остановить нас, а торопливо отходили на тротуары.
Первый приглянувшийся нам грузовик оказался бесполезен, потому что
был нагружен деревянными контейнерами, снять которые было бы нам не под
силу. Следующая находка была более счастливой - пятитонка, почти новая и
пустая. Мы пересели в нее и поехали, бросив фургон на произвол судьбы.
Железные шторы пакгауза по первому адресу в моем списке были опущены,
но без особых трудностей поддались нажиму ломика из соседней лавочки и
закатились вверх. Внутри мы обнаружили находку. У платформы стояли три
грузовика. Один из них был загружен ящиками с мясными консервами.
- Вы смогли бы вести такую машину? - спросил я Джозеллу.
Она поглядела.
- Почему бы и нет? Общий принцип тот же, верно? И уличного движения
никакого.
Мы решили вернуться за грузовиком позже и поехали на пустой машине к
другому складу, где погрузили свертки одеял и пледов, затем поехали
дальше, чтобы забрать звонкую груду кастрюль, сковородок, котелков и
чайников. Управившись с этим, мы почувствовали, что поработали здорово и
что работа оказалась тяжелее, чем мы предполагали. Разыгравшийся аппетит
мы утолили в маленьком кабачке, до сих пор нетронутом.
Атмосфера в деловых и коммерческих кварталах была мрачной, хотя
мрачной скорее в стиле обычного воскресного или праздничного дня, чем
бедствия. Людей здесь почти не было. Если бы катастрофа разразилась днем,
а не ночью, когда все служащие уже разошлись по домам, картина здесь была
бы чудовищной.
Подкрепившись, мы забрали из пакгауза грузовик с консервами и
медленно, без всяких приключений повели оба грузовика к университету. Мы
оставили их во дворе и снова отправились на добычу. Около половины
седьмого мы снова вернулись со второй парой грузовиков и с приятным
чувством выполненного долга.
Микаэль Бидли вышел, чтобы обследовать наш взнос. Он одобрил все,
кроме дюжины ящиков, которые я поставил в кузов своего второго грузовика.
- Что в них? - спросил он.
- Противотриффидные ружья и припасы к ним, - ответил я.
Он недоуменно поглядел на меня.
- Ах да! Вы же явились с целым арсеналом.
- Они нам наверняка понадобятся, - сказал я.
Он подумал. Было ясно, что он считает меня слегка помешанным на
триффидах. Наверно, он относил это за счет профессионального
предубеждения, усиленного фобией, которая возникла в результате недавнего
несчастного случая. Теперь он, конечно, подозревал меня в других, менее
безобидных маниях.
- Послушайте, - сказал я, - мы с Джозеллой привели четыре полных
грузовика. Мне нужно в одном из них место для этих ящиков. Если вы
полагаете, что не можете выделить мне его, я пойду и найду трейлер или
другой грузовик.
- Нет, оставьте их там, где положили, - решил он. - Места они
занимают немного.
Мы отправились в здание и попили чаю в импровизированной столовой,
которую с большим знанием дела оборудовала миловидная женщина средних лет.
- Он думает, - сказал я Джозелле, - что я свихнулся на триффидах.
- Боюсь, что горький опыт научит его, - ответила она. - Странно, что
никто, кроме нас, не встречался с ними.
- Эти люди находились в центральных районах, так что это не
удивительно. Мы ведь тоже сегодня не видели ни одного.
- Они могут добраться по улицам сюда, как вы считаете?
- Трудно сказать. Может быть, отдельные заблудившиеся...
- Как они вырвались на волю?
- Так случается рано или поздно, когда они мечутся на привязи
достаточно беспокойно и достаточно долго. А на наших фермах они
прорывались так: наваливались всей кучей на какой-нибудь участок ограды и
опрокидывали его.
- Неужели вы не могли сделать ограды прочнее?
- Могли, конечно, но мы же не держали их на фермах постоянно. Притом
это случалось не так уж часто, а когда случалось, то обычно они просто
вырывались из одного огороженного поля на другое. Мы загоняли их обратно и
восстанавливали ограду. Я не думаю, что триффиды направятся сюда
намеренно. Триффидам город должен представляться пустыней, и мне думается,
что они двинутся наружу, в открытые поля. Вы когда-нибудь стреляли из
противотриффидных ружей? - добавил я.
Она покачала головой.
- Я переоденусь во что-нибудь более подходящее, и мы попрактикуемся,
если хотите, - предложил я.
Примерно через час я вышел к ней, чувствуя себя гораздо более удобно
в костюме, представляющем некую модификацию ее идеи о лыжных брюках и
прочных башмаках, и увидел на ней весенне-зеленое платье, которое было ей
очень к лицу. Мы взяли пару ружей и отправились в садик на Рассел-сквер.
Мы провели около получаса, отстреливая верхушки у подходящих кустарников,
когда к нам по траве широким шагом приблизилась молодая женщина в
кирпично-красной куртке и элегантных зеленых брюках. Остановившись в
нескольких шагах, она направила на нас крошечный фотоаппарат.
- Вы кто? - спросила Джозелла. - Пресса?
- Почти, - ответила молодая женщина. - Я официальный летописец. Зовут
меня Элспет Кэри.
- Так быстро? - заметил я. - Видна твердая рука нашего Полковника.
- Вы совершенно правы, - согласилась она. Затем она взглянула на
Джозеллу. - А вы мисс Плэйтон. Я часто думала...
- Послушайте, - прервала ее Джозелла. - Почему даже в этом гибнущем
мире меня судят по одной моей случайной ошибке? Нельзя ли забыть об этом?
- Хм, - сказала мисс Кэри задумчиво. - Угу. - Она переменила
разговор: - Так что у вас здесь насчет триффидов.
Мы рассказали ей.
- Они думают, - сказала Джозелла, - что Билл свихнулся.
Мисс Кэри обратила на меня прямой взгляд. Лицо ее было скорее
оригинальным, нежели миловидным, оно загорело под более жарким солнцем,
чем наше северное. Карие глаза смотрели твердо и зорко.
- Но это не так? - сказала она.
- Видите ли, я полагаю, они могут натворить много бед, когда вырвутся
на волю, и их следует принимать всерьез.
Она кивнула.
- Правильно. Я бывала в странах, где они на воле. Это очень скверно.
Но в Англии... здесь я просто не могу себе этого представить.
- Остановить их сейчас некому, - сказал я.
Гул мотора в небе прервал наш разговор. Мы взглянули вверх и увидели
над крышей Британского музея снижающийся вертолет.
- Это Айвен, - сказала мисс Кэри. - Он все-таки нашел машину. Мне
надо пойти и заснять посадку. Увидимся позже. - И она заспешила через
лужайку.
Джозелла легла на траву, заложив руки за голову, и стала смотреть в
глубокое небо. Как только смолк мотор вертолета, наступила полная тишина.
- Не могу этому поверить, - сказала Джозелла. - Стараюсь изо всех
сил, но не могу поверить по-настоящему. Так не может быть навсегда...
навсегда... навсегда... Это что-то вроде сна. Завтра этот сад наполнится
шумом. Помчатся мимо с ревом красные автобусы, заспешат по тротуарам
прохожие, засверкают светофоры... Конец света не наступает вот так... не
может... это невозможно...
Я ощущал примерно то же самое. Дома, деревья, нелепо-громоздкие отели
на другой стороне Рассел-сквер - все было слишком привычным, слишком
готовым при одном мановении вернуться к жизни...
- И все-таки мне кажется, - проговорил я, - что если бы динозавры
были способны рассуждать, они в свое время подумали бы то же самое. Такие
вещи случались уже не раз, наверно.
- Но почему именно с нами? Это словно в газетах, когда читаешь об
удивительных событиях, которые произошли с какими-то другими народами...
непременно с другими! Ведь мы такие обыкновенные.
- Разве не всегда люди спрашивали: "Почему именно со мной?" Был ли то
солдат, оставшийся невредимым, когда все его товарищи погибли, или
человек, которого посадили за подделку чеков. Просто слепой случай, я бы
сказал.
- Случай, что это произошло вообще? Или что это произошло именно
сейчас?
- Именно сейчас. Когда-нибудь это так или иначе должно было
произойти. Это же противоестественно - считать, что один вид живых существ
будет доминировать нечто.
- Не понимаю почему.
- Почему? - в этом весь вопрос. Но жизнь должна быть динамичной, а не
статичной, такой вывод неизбежен. Так или иначе она должна меняться.
Заметьте, я вовсе не считаю, что с нами теперь покончено навсегда, но
попытка была очень основательная.
- Значит, вы не считаете, что это действительно конец... конец
человечества?
- Может быть, и конец. Но... нет, этого я не считаю. Еще не сейчас.
Это могло быть концом. Тут я не сомневался. Но ведь должны были
сохраниться и другие группы вроде нашей. Я видел пустой мир, по лицу
которого рассыпаны крошечные общины, стремящиеся снова с боем овладеть
этим миром. Я должен был верить, что по крайней мере некоторым удастся
добиться цели.
- Нет, - повторил я. - Это не обязательно конец. Мы все еще умеем
приспосабливаться, и у нас огромные преимущества по сравнению с нашими
предками. И пока остаются в мире здоровые телом и духом, у нас всегда есть
шанс... и очень неплохой!
Джозелла не ответила. Она лежала, обратив лицо к небу, с отрешенным
выражением в глазах. Я подумал, что мог бы догадаться о том, что проходит
перед ее мысленным взором, но промолчал. Через некоторое время она
сказала:
- Вы знаете, едва ли не самое страшное - это то, с какой легкостью мы
утратили мир, казавшийся таким устойчивым.
Она была совершенно права. Именно простота представлялась ядром этого
ужаса. Мы забываем о силах, которые держат мир в равновесии, потому что
хорошо знаем их, и безопасность является для нас нормой. Но это не так.
Мне никогда раньше не приходило в голову, что преимущество человека
определяется вовсе не наличием мозга, как это утверждают книги. Это
преимущество следует из способности мозга усваивать информацию, которую
несет узкий диапазон видимого света. Вся цивилизация человека, все, чего
он достиг или мог достигнуть, висит как на ниточке на его восприимчивости
к полоске вибраций от красной до фиолетовой. Без этого он погиб. На
мгновение я осознал истинную призрачность его власти, все чудо свершенного
им при помощи столь хрупкого инструмента.
Джозелла продолжала развивать свою мысль.
- Это будет очень странный мир... то, что от него осталось, - сказала
она задумчиво. Я не думаю, что мы очень полюбим его.
Такая точка зрения показалась мне странной - как если бы кто-нибудь
объявил, что он не любит умирать или что ему не нравится рождаться. Я
предпочитал совсем иной поход: сначала выяснить, как это все будет, а
затем всеми силами бороться против того, что мешает. Но спорить я не стал.
Время от времени мы слышали, как во двор университета въезжают
грузовики. Очевидно, большинство снабженческих групп уже вернулось. Я
взглянул на часы и потянулся за ружьями, лежавшими в траве подле меня.
- Если мы хотим поужинать, а потом послушать, что обо всем этом
думают другие люди, - сказал я, - то самое время возвращаться.



7. КОНФЕРЕНЦИЯ

Я думаю, все мы ожидали, что на собрании нам просто коротко обрисуют
положение и дадут точные инструкции на завтра. Время отправления, маршрут,
задача дня и прочее. И я решительно не ожидал, что мы получим столько пищи
для размышлений.
Собрание состоялось в небольшом лектории, освещенном для такого
случая автомобильными фарами. Когда мы вошли, за кафедрой совещались
несколько мужчин и женщин, которые, по-видимому, утвердили себя в качестве
некоего комитета. К своему изумлению, мы обнаружили, что в зале собралось
около сотни человек. В большинстве это были молодые женщины - примерно по
четыре на каждого мужчину. Джозелла обратила мое внимание на то, что из
женщин только немногие были зрячими.
В группе совещавшихся выделялся своим ростом Микаэль Бидли. Рядом с
ним я узнал Полковника. Остальные были мне незнакомы за исключением Элспет
Кэри, сменившей в интересах наших потомков фотоаппарат на блокнот. Интерес
комитета был сосредоточен на пожилом человеке в очках, с длинными седыми
волосами.
Была еще одна женщина в этой группе, совсем молоденькая, лет двадцати
двух или трех. Видимо, она испытывала неловкость от того, что не
находилась вместе со всеми в зале. Время от времени она нервно и
неуверенно поглядывала на аудиторию.
Вошла Сандра Тельмонт с огромным листом бумаги. Секунду она
проглядывала этот лист, затем живо разогнала комитет по креслам. Взмахом
руки она направила Микаэля на кафедру, и собрание началось.
Он постоял в ожидании, пока стихнут разговоры, слегка ссутулившись,
глядя в зал темными глазами. Потом заговорил. У него были приятный
тренированный голос и совершенно домашние манеры.
- Должно быть, многие из нас, - начал он, - все еще не оправились от
впечатления, вызванного этой катастрофой. Мир, который мы знали, кончился
в мгновение ока. Некоторые из нас, возможно, испытывают чувство, будто это
конец всему. Это не так. Но я сразу скажу вам, что это может оказаться
концом всему, если мы это допустим.
Как ни чудовищна эта катастрофа, мы все еще в состоянии пережить ее.
Стоит, наверно, именно сейчас вспомнить, что в истории человечества не нам
одним приходится быть свидетелями исполинских бедствий. О них дошли до нас
только мифы, но не приходится сомневаться, что где-то в глубинах истории
имел место Великий Потоп. Те, кто пережил его, были свидетелями катастрофы
таких же масштабов, как наша, и в некоторых отношениях более ужасной. Но
они не впали в отчаяние: они, должно быть, все начали сначала, как можем
начать и мы.
Из жалости к себе и из патетики не построить ничего. Поэтому лучше
будет, если мы сразу отрешимся от этих чувств, ибо мы должны стать именно
строителями.
А чтобы выбить почву из-под ног любителей драматизировать, я позволю
себе напомнить вот о чем. Нынешняя катастрофа даже сейчас не кажется мне
самым худшим, что могло бы случиться. Я, а также, вероятно, и многие из
вас большую часть жизни прожили в ожидании событий, гораздо более
страшных. И я все еще верю, что если бы не эта катастрофа, с нами
случилось бы нечто худшее.
После шестого августа 1945 года шансы человечества поразительно
уменьшились. Только позавчера они были меньше, чем в эту минуту. Если уж
вам хочется драматизировать, возьмите лучше в качестве материала все годы
после 1945-го, когда дорога безопасности сузилась до ширины натянутого
каната, по которому мы переступали, намеренно закрывая глаза на пропасть,
разверзшуюся под нами.
Рано или поздно мы могли оступиться. Совершенно неважно, как это
могло произойти: по злому умыслу, по небрежности или простой случайности.
Равновесие было бы потеряно, и началось бы уничтожение. Мы не знаем, как
это было бы страшно. Как это могло быть страшно... возможно, в живых не
осталось бы ни одного человека; возможно, не уцелела бы и сама планета...
А теперь сравните наше положение. Планета не затронула, не покрыта
шрамами. Она по-прежнему плодородна. Она может давать пищу и сырье. Мы
располагаем хранилищами знаний, которые научат нас делать все, что
делалось до сих пор... хотя о некоторых вещах лучше забыть навсегда. И у
нас есть средства, здоровье, сила начать строить заново.
Речь его не была длинной, но она произвела впечатление. Должно быть,
она заставила, многих слушателей почувствовать, что они находятся не
столько в конце одного пути, сколько в начале другого. И хотя его
выступление состояло главным образом из общих мест, в зале, когда он сел,
ощущалось больше бодрости.
Полковник, выступавший следом за ним, был практичен и держался
фактов. Он напомнил, что в видах гигиены нам следует по возможности скорее
удалиться из населенных районов, каковое мероприятие намечается примерно
на полдень следующего дня. Практически все предметы первой необходимости и
кое-что сверх того в количестве, достаточном для обеспечения разумного
уровня удобств, уже имеются в наличии. В приобретении запасов нашей целью
должна быть максимальная независимость от внешних источников хотя бы на
один год. Этот период мы проведем фактически на положении осажденных.
Несомненно, помимо того, что запечатлено в списках, есть еще много других
предметов, которые для всех нас было бы желательно взять с собой, но с
ними придется подождать, пока медицинский надзор (тут девушка в комитете
покраснела) позволит группам выйти из изоляции и отправиться за ними. Что
же касается места изоляции, то комитет тщательно обдумал этот вопрос и,
приняв во внимание требования компактности, независимости и отчуждения от
остального мира, пришел к заключению, что