ему наказала ведьма, Георг отправился в гетто. После
недолгих поисков он нашел дом, в котором была покойница. Это была молодая
девушка, умершая от туберкулеза и скудной, нищенской жизни. С большими
трудностями пробрался он в комнату покойной и проделал с трупом ряд диких и
страшных вещей. Гроба в комнате не было, такая вещь после войны была
роскошью, и девушку должны были похоронить в наемном. Она была очень
красива. Вообще евреи, рожденные в Европе, отличаются от пришедших с
востока. Девушка была в глухом черном платье и густые каштановые волосы
тонкими змейками расползлись по плоской подушке. Георг вынул из кармана
стеклянную баночку и достал оттуда маленькую влажную тряпку. Рука у него
дрожала, он подошел к покойной и протер ей лицо и руки, а затем шею и
грудь. Убрав тряпку, он вынул ножницы и срезал с головы покойной немного
волос, после всего он задрал ей платье и стал снимать панталоны, открыв
бедра и лобок, Георг состриг волосы и оттуда. Достав из кармана холщовый
мешочек, он вытащил из него две деревянные палочки средних размеров.
Раздвинув ноги покойной, он сначала произвел дефлорацию влагалища, а затем
другой палочкой проделал ту же операцию с анальным отверстием. Придав
девушке еђ прежний вид, он покинул комнату. Вечером он разложил все эти
предметы на столе, достал ещђ одну склянку с порошком и, высыпав его в
тряпочку, соскреб с деревянных палочек верхний слой и, смешав его с
порошком, соорудил подобие матерчатой колбаски, потом Георг положил ее в
кожаный мешочек с тесемкой и вошел в комнату дочери. Маленький, не знавший
материнской ласки ребенок спал, подложив под голову обе ладошки.
Рассматривая сонную Лину Георг отметил, что лицо его дочурки феноменально
похоже на лицо покойной. И надел он амулет с дьявольским секретом на шею
своей дочери, встал на колени в темной, только луной освещенной комнате, и
стал шептать заклинания. До двенадцати лет у ребенка не замечалось никаких
отклонений, но однажды, когда время перевалило за первый час ночи,
маленькая Лина вошла в комнату отца абсолютно голая. Из порезанного пальца
на правой руке капала кровь, а на животе еђ была нарисована красная
пятиконечная звезда. Глаза у девочки были узкими, как лезвие ножа, лицо
поддергивалось, она ничего не видела и не слышала, а когда заговорила, то
голос у нее оказался мужским и грубым. Дочь его не принадлежала себе, она
протянула вперед руки и сказала.

- Дай мне семя для рождения сына.

- Какого сына? - спрашивает Георг, в котором ещђ подсознательно участвует
какое-то чувство тревоги за жизнь этого ребенка, но постепенно тревога
уходит и еђ место занимает любопытство, помноженное на страх. "Как же быть?
Этот ребенок уже не ребенок, но я сам сделал с ней это". Страшная
потусторонняя природа формировала в сознании Георга состояние полураспада.
Происходил процесс отмирания привычных канонизированных представлений о
реальности и их замена на правила игры в мире демонов. Маленькое
погубленное существо росло, приобретая в качестве дальнейших предпосылок
всђ новые и новые странности. Чтобы усилить свою власть над душой и телом
дочери, пока еще не достаточно разбирающейся в этих тонкостях Георг повесил
на грудь золотую пятиугольную звезду, замкнутую в круг. Как только
наступало полнолуние, и возбужденные коты начинали свои атаки на невидимый
мир, Лину охватывал транс, она вставала шла в комнату отца, умоляя его
попросту совершить с ней половой акт. Тело еђ должно было принять семя
главного разрушителя и врага человеческого рода, а так как вибрации Георга,
имевшего отношения с сонмом демонов, были привлекательны для сомнамбулы,
заложенная темным стихиям душа подталкивала юное тело на кровосмесительный
инцест. В полнолуние возникала она на пороге его комнаты бледная, вся как
будто обсыпанная пудрой.

- Георг, - в моменты забвения она называла его по имени, я хочу
захлебнуться семенем, хочу захлебнуться.

"И это я сделал со своей дочерью! Но мне же обещано прощение. Все мои
родственники по мужской линии умерли насильственной смертью, а я не хочу
умирать, я так умирать не хочу. У меня обязательно будут жена, дети, я умру
на руках собственных внуков". Но он ошибался, дать событиям обратный ход он
не мог. Однако и знал Георг теперь гораздо больше, чем тогда, когда он в
первый раз обратился к Сантарии, этой грязной румынской ведьме, теперь он
посещал семинар по теологии, ставил примитивные опыты и уже вполне мог
понять, что на этом не остановится. Умершая к тому времени ведьма стала
посещать его по ночам. В полубессознательном состоянии он совокуплялся со
старухой, причем ему самому было совершенно непонятно, что это, сон или
материализованный инкуб. Старая ведьма была отвратительна и похотлива,
жирные дряблые ноги, живот свисающий чуть ли не до самых колен, длинные
сальные волосы, падающие на мягкую отвислую грудь, и тем не менее в этих
промежуточных между сном и бодрствованием состояниях он был счастлив со
старой ведьмой Сантарией. Мягкая и сырая воронка еђ влагалища уводила
Георга в отвратительное забвение. Проникая во внутренность этой материи
зла, он уменьшался до размеров бактерии, путешествуя в кровеносном шарике,
как в круглом лифте огромного здания из далекого и страшного будущего.
Потоки крови сшибались в артериальных связках и разбегались по разным
направлениям, в разновеликих шариках лифтах сидели такие же, задолжавшие
душу за честное слово тому, кому верить нельзя ни при каких
обстоятельствах. Вот такая вот аллегория. Чем дальше дочь его отодвигалась
от момента фактического своего рождения, тем более она становилась похожей
на неизвестное лицо. Это не моя дочь, при рождении, такое случается, еђ
подменили. Соображение это чрезвычайно нравилось Георгу, голос идущий из
глубины его сердца, голос, ненавидевший его за этот страшный богопротивный
поступок, становился все тише, он был ещђ слышен, этот тоненький детский
голосок, голосок его дочери из того далекого времени, когда душа ее только
обследовала чрево его неверной супруги. "Но, с другой стороны, если она не
моя дочь, то жертва моя или еђ, она бессмысленна". Георг жил с
раздвоившимся сознанием, успокаивая себя, он не верил в то, что жена, очень
быстро после рождения оставившая его и ребенка, изменяла ему с кем-либо в
тот момент предполагаемого зачатия. "И с другой стороны ребенка могли
подменить в родильном доме, жена могла быть неверна, она на меня не похожа,
это не моя дочь". По несколько раз в день он размышлял над этим бесконечным
вопросом, выходящим к нему из глубины подсознания. "Я болен, я
раздваиваюсь", - это он еще понимал и понимал он, что определенность в этом
вопросе нужнее всего. - "Передо мной два поля: поле истины и поле надежды",
- так он думал, но поле было одно, и не имело оно отношения к истине, и уж
тем более не было полем надежды. Это было поле борьбы с постоянным
отклонением стрелки в сторону боли, безумия и смерти. Однажды во время
одного из опытов Георг покинул собственное тело, он увидел себя, сидящего в
кресле, и в ту же минуту на плечи нового прозрачного, только возникшего
тела, опустились руки и он оглянулся. Рядом с ним была ведьма, змеевидное
тело еђ находилось в движении и так же было прозрачно. "За оградой кладбища
есть большой пустырь, ты должен быть там в шесть вечера, день я назначу
сама". В то же мгновение ведьма превратилась в длинный, толстый сверху и
утончающийся на конце винт, голова, имеющая цвет и более приближенную к
реальности форму, исчезла за окном, винтообразный хвост полетел следом
почему-то на некотором расстоянии от головы. И возникло у Георга желание
полететь за ней, и вылетел он в окно вслед за Сантарией, и увидел внизу
улицу полную людей и автомобилей, и поплыл воздушный Георг над городом.
Однако чем дальше отлетал он от того другого Георга, сидящего в комнате,
тем медленнее становится его полет и сильнее желание вернуться. Страшный
холод стал пронзать новый воздушный образ Георга короткими импульсами, и
через мгновение он вернулся обратно. Однажды ближе к вечеру он увидел себя
на другой стороне улицы. Это был человек внешне абсолютно идентичный с ним.
Пройдя кладбище насквозь, двойник провел его через вторые ворота и пошел по
аллее, с которой начинался парк. Свернув в сторону, двойник миновал дубовую
рощу и остановился на пригорке, вокруг которого росли молоденькие дубовые
деревья. Он обернулся и перевел глаза на холм, в который была воткнута
небольшая лопата. Георг наблюдал за тем, как двойник исчезал за деревьями,
когда он стал почти неразличимым, с места его исчезновения вспорхнула
ворона. Опустившись на дерево, она стала внимательно разглядывать человека.
Георг взял лопату и обошел холм вокруг, недолго думая, он ковырнул землю с
краю. Ворон громко закаркал и захлопал крыльями, тогда Георг отошел от
этого места и так же тронул лопатой землю, и опять ворон закаркал и
захлопал крыльями, и это место было выбрано наверно. Взобравшись на вершину
холма, он решительно ударил лопатой в самую макушку. Ворон молчал.

"На этот раз я не ошибся", - думал Георг, неистово орудуя лопатой. Копал он
долго, на землю опустилась кромешная тьма, а он так устал, что уже стал
испытывать к этой своей работе полное безразличие. Он сел на дно ямы и
вытащил сигарету, теперь яма была вполне пригодна для взрослого человека.
Георг лег на спину. Миллионы звезд глядели ему в лицо, он вкапывал мертвую
ведьму и пока еще не представлял, что лежит над ней. Ерзая затылком по
промерзшей земле, Георг вдруг почувствовал твердое основание.
Перевернувшись на бок, он ощупал ладонью возвышение, помешавшее его голове.
Перевернувшись, он увидел контуры черепа, освещенные полной луной. Георгу
стало не по себе, несмотря на то, что он заложил дьяволу сразу две души,
его еще не оставлял человек. Да и нет в этом ничего удивительного, люди они
всегда люди, и им свойственен страх перед свирепыми тайнами мира и перед
холодом безымянных могил. Полежав немного, Георг встал на четвереньки и
ощупал землю, отмерив на глаз расстояние, где по его предположению могли
находиться бедра скелета. Он разгреб землю и стал добираться до останков,
вскоре он их и обнаружил. Собрав кости и землю, он рассовал все это
хозяйство по карманам и вернулся домой. Высыпав содержимое в холщовый
мешочек, он тщательно перемешал кости и землю большим молотком. После этого
Георг погрузился в горячую ванну. Когда тело распарилось, и поры открылись,
он натер себя смесью земли и тазобедренных костей ведьмы. Через несколько
минут появилась страшная ломота в суставах, кожа вспыхнула огнем, стала
подниматься температура. Так продолжалось несколько часов, затем
температура упала, жжение и ломота исчезла, и Георг заснул. Через несколько
дней, в полнолуние, наконец-то перешагнувший через себя Георг овладел своей
дочерью.


Глава двенадцатая.

Зеркало в стиле модерн было сделано в виде змееобразной фигуры тролля,
цветные эмалевые стершиеся от времени когти кокетливо поджаты, черные
глазки блестят и выглядят, как живые. Низкие облака проплывают над Прагой и
отражаются в этом волшебном зеркале, острые шпили соборов разрывают мягкую
плоть облаков.

Утопающий в стеклянном тумане безлюдный фантастический город смотрел на мир
снисходительной улыбкой мудрости и покоя. На шестьдесят пятом году жизни
Цимера волновал пейзаж города так же, как и много лет назад, когда он
двухлетним малышом первый раз выглянул в это окно. За четыре века дом, в
котором он жил многократно перестраивался внутри, однако готический фасад
здания не менялся. На первом этаже помещалась мастерская и часовой магазин.
Сквозь открытую форточку, до глуховатого Цимера доносилась отчетливая
немецкая речь. Спустившись вниз, он включил электрический чайник и свет над
конторкой. Первым в дверь постучался немецкий мотоциклист с месяцеобразной
бляхой на груди. Он протянул Цимеру дешевые часики, которые выпускались
миллионами, в этих часах даже не было рубиновых камней. Цимер без всякого
интереса сковырнул крышку и углубился в механизм, это были неинтересные
часы, примитивные, как будильник, он быстро справился с ними, и вскоре
солдат ушел. Но зато следующий посетитель поразил много повидавшего
часовщика. Широкополая шляпа, какие сто лет назад носили бродячие
музыканты, закрывала половину его лица. Странная одежда, толи фрак,
переходящий в пальто, то ли пальто, переходящее во фрак, была на нем и в
довершение облика старомодные черно-белые башмаки, один из которых был явно
больше другого. Этот худой и высокий господин, похожий на дирижера
симфонического оркестра, вынул из внутреннего кармана крупную золотую
луковицу на массивной золотой цепи. На эмалевом циферблате с затейливо
выписанными арабскими цифрами был нарисован Бафомет, древний символ темной
стихии. Цимер сразу понял, что часы эти старые, ценные и очень дорогие, и
сделаны не менее двух веков назад.

- Хочу располагать этим временем, - произнес человек в черном, и грустная,
едва уловимая улыбка пробежала по его тонким губам.

- Посмотрим, - сказал Цимер и открыл заднюю крышку, за которой находилась
ещђ одна, представляющая головоломку, в центре ее была расположена
маленькая пятиконечная звезда, и, как понял Цимер, золотой столбик с
рубином надо было перевести с края головоломки в центр. Механизм часов был
сломан, это был очень сложный механизм, раньше Цимер таких не встречал.

- Попробую что-нибудь сделать, - тихо сказал Цимер, погружаясь во
внутренности прибора.

- Пожалуйста, постарайтесь, мне необходимо получить это время, - промолвил
симфонический дирижер и вышел из мастерской на негнущихся ногах.

Днем Цимер принимал немногочисленных посетителей. Каждый раз, как
захлопывалась дверь и успокаивался колокольчик, он вынимал часы и через
лупу рассматривал их под сильной электрической лампой. С виду механизм был
абсолютно здоров и, казалось, часы вот-вот задвигают стрелками. Цимер
прогрел часы над лампой и провернул заводной ключ, и как будто маленькое
медное эхо зазвучало во внутренностях механизма, потом он тронул маятник,
но золотой полумесяц качнулся и замер. "Не понимаю", - пробурчал Цимер,

- "На взгляд механизм не имеет дефектов". Так размышляя, он стал рассеянно
передвигать столбик головоломки. Через некоторое время Цимер оказался в
середине звезды, столбик сложился и ушел внутрь, а маленькие золотые
пластинки, похожие на пластинки в фотографическом объективе, закрыли
отверстие в центре звезды. И часы пошли, застучал механизм и Цимеру
показалось, что все его тело наполнено разновеликими шестеренками, которые
вдруг ожили и завертелись, а на груди у него закружились огромные жирные
стрелки, это были руки Цимера привинченные к центру груди. Он почти
физически ощутил, как внутри его тела начинают движение раскаленные
металлические колеса. Тысячи шестеренок жили и двигались в теле его, но
стрелки-руки, прибитые к груди, двигались в обратном направлении. Это время
дьявола. Стрелка, бегущая в обратную сторону, слова читаемые наоборот,
мужские имена у женщин и женские имена у мужчин, инфернализация сознания,
все это он с разнообразными своими приемами, это был он в одежде
провинциального дирижера. И с каждой ускользающей в обратном направлении
секундой его сознание становилось все менее подвластным ему. Прожитые
когда-то минуты реанимировали мертвые клетки, время побежало вспять. И из
этого мертвого времени, которое вдруг стало как бы живым, стали появляться
давно исчезнувшие минуты и дни. Бежавшие в обратном направлении стрелки
воплощали в его сознании другой, исчезнувший мир. Сам Цимер, заключенный
как бы под стеклянный колпак, наблюдал за сменой лет и эпох. Одежда
проходящих по улице терпела изменения, она становилась все более затейливой
и не современной, изменялись модели автомашин и повозок, изменилась
противоположная сторона улицы. Находящийся напротив дом стали разбирать, и
за несколько оборотов стрелки вокруг циферблата он полностью исчез. Вместо
электрических фонарей появились газовые, а затем керосиновые. По улице
маршировали войска и двигались траурные катафалки, и смеющаяся публика
разных эпох появлялась на свет из могил, из того, что уже представляло
собой состояние небытия. Находящийся в неподвижности Цимер чувствовал
огромную усталость. В доме его поменялась конфигурация окон, они стали уже
и добавились дополнительные переплеты. Теперь по улице двигались рыцари и
повозки с осадными мортирами. Цимер сообразил, что стрелки довели его до
тридцатилетней войны. Но вот они замедлили бег и наконец остановились
совсем. По-прежнему вокруг были рыцари и бронированные лошади в шорах.
Цимер почувствовал, как тяжесть, как бы лежавшая на плечах, куда-то уходит.
Он оторвался от кресла и взял в руки золотую луковицу часов, ему
показалось, что в голове у него вспыхнула электрическая лампочка и осветила
часть текста, написанного мелом на темном стекле.

"Башня в старом городе перед мостом. Иди". Цимер покинул дом и пошел по
мощеным булыжником улицам Праги, они вели его через развязки разновеликих
мостов и тоннелей. Проделав путь, он понял, что жители города не видят его,
он проходил сквозь них, а они проходили через него. Тем не менее, что бы
убедиться, что он еще существует, Цимер подошел к кирпичной стене и ощупал
кладку, кирпичи были скользкими и холодными, с мягкими прожилками мха. Не
сам шел Цимер вперед, не была его воля. Пройдя несколько кварталов, он
понял, что сильно устал. Он сидел на чугунной скамейке и разглядывал
островерхие крыши соборов и облака, проплывающие над головой. Мимо него
проходили жители средневекового города. Цимер знал, что они давно уже
умерли, знал он, что нет их на свете, но смотрел на них, как на живых,
которым предстоит уже не существующее будущее. Цимер шел мимо торговых
рядов, мимо петляющих на разном уровне улочек, так что, оказываясь внизу,
он мог видеть сразу несколько улиц, распластавшихся ниже уровня глаз, а,
поднимаясь наверх, обозревать невысокие здания и вереницу движущихся
пражан. И дошел он до башни, которая была невысокой, приземистой и имела
отдельный подъем с моста. Когда-то весь город представлял из себя большую
крепость, он мог защищаться, превращая каждую улицу в бастион. На вершине
башни были расположены чугунные орудия, в случае опасности они легко могли
перекрыть мост. Оказавшись рядом с башней, Цимер услышал, как в его кармане
бьют часы, он вытащил их и посмотрел на циферблат. Минутная стрелка
медленно двинулась вперед. "Значит, это время уже существует. Тогда почему
они проходят через меня, почему реальные предметы этого мира не
преодолеваются мной?" Не находил Цимер ответов на этот вопрос. Так, не
находя ответов, он стал подниматься по лестнице, обвивающей башню, будто
змея. Цимер толкнул дверь, но она оказалась закрытой, тогда он обошел башню
вокруг, наверху площадки он увидел каменный люк, он был открыт, и Цимер
медленно стал спускаться вниз, застревая на каждой ступеньке. Посередине
круглой комнаты стояло деревянное кресло, на котором спиной к нему сидел
человек. Это был тот самый провинциальный дирижер, который принес ему
ремонтировать часы. Изменилась его одежда. Теперь он был в рясе монаха, в
руках он держал камень черного цвета, похожий на кусок угля. Подняв голову,
он посмотрел на Цимера, и тому показалось, что его протыкают шпагой.

- Семь колен миновало, - сказал странный посетитель, владелец часов, - да,
семь колен. Сейчас вы просто часовщик и ничего более, но если бы ваша
далекая родственница предпочла любовь, а не деньги, вы бы не стали
часовщиком, вы бы получили вот эту, вот эту душу. Душу, спрятанную в куске
антрацита. Несколько веков камень этот жжет мою руку. Семь поколений должно
было исчезнуть прежде, чем возможность рождения вновь обрела реальность
свою.

Было у Цимера чувство, что лжемонах говорит через силу.

- В ненаступивших часах и минутах заключено величие прошлого. Вы останетесь
таким же, но вы должны мне помочь. Освободите душу, заключенную в этом
кристалле.

- Каким образом? - спросил Цимер.

- Разбейте его. Лжемонах протянул часовщику кусок антрацита, и тот
почувствовал, как на ладонь его опустили кусок скалы.

- Разбейте, - просил демон, и вся его фигура выражала степень крайнего
беспокойства.

Цимер подбросил кристалл, камень упал и разлетелся на множество осколков.
После этого башня как будто бы наклонилась, по воздуху поплыли маленькие
лопающиеся пузырьки. Цимер инстинктивно вынул часы и посмотрел на
циферблат. Стрелки вертелись в правильном направлении, а на месте Бафомета
возникла башня с двенадцатью апостолами, которые в окошечке напротив
двенадцатичасовой отметки каждый час сменяли друг друга. Исчез сидящий на
кресле лжемонах, исчезли рассыпанные по полу осколки, и, выглянув в
амбразуру, наивный доверчивый Цимер, обольщенный сопричастностью к тайнам
вселенной, увидел как меняется ландшафт. С огромной скоростью дробились
перспективы в амбразуре башни, времена барокко и ренессанса, классицизма и
модерна сменяли друг друга, пока, наконец, не появились первые автомобили,
похожие на кареты, и стрелки часов не пошли медленнее, почти так, как им
было положено идти по законам часовой механики.

Душа великого и страшного демона несколько веков таившаяся в куске
антрацита была выпущена на волю. Часы набирали обычные присущие им обороты.
Цимер покинул башню и пошел по темному, плохо освещенному мосту.
Чехословакия была предана и растоптана немецкими армиями, но выпущенный на
волю демон уже покинул ее.


Глава тринадцатая.

Жена сотрудника швейцарского посольства в Москве Лина Винтермаер находилась
в роддоме, ребенок еђ был готов появиться на свет, но мысли, беспокойные
мысли мучили молодую женщину.

"Мое будущее, - размышляла Лина, - конечно же будет связано с мужем, семьей
и этим ребенком, - и пока Лина была сама собой, эти мысли казались ей
естественными, но как только менялось еђ состояние, еђ охватывала паника. -
Я должна попросить политического убежища". Лина вбивала себе в голову эту
непривычную, неизвестно откуда взявшуюся мысль. Однажды, когда за окном
собралась кромешная темнота, она вышла в коридор и подошла к дежурной.

- Я хочу сделать заявление, - сказала Лина.

- Вы чем-нибудь недовольны? - спросила дежурная.

- Нет, я всем довольна, но это будет заявление политического характера.

Дежурная на мгновение задумалась, затем вытащила из ящика чистый лист
бумаги и протянула его беременной женщине. Лина взяла бумагу, вернулась в
палату и легла на кровать, она включила настольную лампу, достала вечное
перо и написала заявление на немецком языке. Две недели путешествовала
бумага по советским правительственным каналам. Никто не мог понять, почему
женщина из благополучной страны просит политического убежища в стране,
ведущей такую изнурительную войну. Представитель МИДА кадровый сотрудник
МГБ так и не понял, какая причина подвигла благополучную швейцарку на такой
серьезный шаг.

- Муж Ваш знает о Вашем решении? - спрашивает сотрудник, и Лина качает
головой. - Но он - то наверняка не поддержит Вас.

- Ну и пусть не поддержит, мне все равно. Чувствую, что должна остаться
здесь. Эта страна станет моей новой родиной, за ней будущее, она сформирует
облик нового мира.

- Вы принадлежите к какой-нибудь партии? - спросил представитель советской
власти, голос его звучал неуверенно.

- Есть только одна партия, к которой с радостью примкнет каждый прозревший.
Это партия труда.

Слова сами собой срывались с Лининого языка, едва ли она понимала, что
говорит, в данную минуту звук еђ голоса отражался в еђ голове и исчезал, не
оставляя следа, разум еђ был пуст, как никелированный барабан.

"На шпионку она не похожа, значит, это сумасшедшая", - подумал
представитель режима, покидая здание родильного дома.


Глава четырнадцатая.

Спал окруженный колючей проволокой лагерь. Время от времени прожектора
пробегали по металлической сетке, тень от которой лежала на легком снегу.
Стыли на вышках тяжелые пулеметы, готовые в любую минуту разорвать на куски
черную усеянную звездами безотчетную пустоту ночи. Вдалеке за оградой лагеря
на железнодорожной развязке чавкали буферами сгоняемые в состав товарные
вагоны. Ещ„ дальше за железнодорожным перегоном начиналось асфальтированное
шоссе, ведущее к поселку, в котором жил обслуживающий персонал. В нескольких
П-образных аккуратных домах горели окна. Александр сидел за письменным столом,
на котором стояло шато двадцать восьмого года и лежали рассыпанные в
беспорядке игральные карты. Он стряхнул пепел и взял первую лежавшую с краю
карту, перевернув е„, он увидел, что это пиковый туз. Александр внимательно
посмотрел в центр карты и ему показалось, что черное сердце приобрело форму
глаза и подмигнуло ему.
"Я сравняю зависимость от них с зависимостью от себя и, таким образом, мы
никогда не будем неожиданностью друг для друга, а пока я только закрываю
шахматные клетки тенью своего тела" - подумал Александр. Через минуту он вышел
из дома.
Он шел по обочине асфальтированного шоссе и яркая, круглая, как сыр, луна
светила ему, и казалось, что вовсе это и не луна, а просто большой белый
фонарь из китайского балаганчика. Он миновал металлические ворота и теперь
находился на территории лагеря. Из трех труб крематория валил черный дым.
Александр вошел в низкое здание с металлическими дверями. Это был морг.
- Покажите свежих, - попросил он, и его подвели к штабелю, сложенному из
человеческих тел.
Тронув мыском сапога курчавую голову, он приказал вытащить труп и перевезти
его в прозекторскую.
- Снимите кожу с его спины и принесите мне, я буду на улице. Александр вышел,
и тяжелый запах ушел из легких.
На улице шел снег, ветер раскачивал фонарь. Александр прищурил глаза, и
золотые лезвия лучей метнулись от лампы во все четыре стороны света. Через
двадцать минут ему вынесли кусок кожи, завернутый в мешковину.
Вернувшись, Александр тщательно запер дверь и прошел в комнату. Он убрал со
стола вс„ лишние и положил на него огромный кусок темно-синей бумаги. На улице
кожа замерзла и съежилась и теперь, что бы отогреть е„, он наставил вокруг
зажженные свечи. Прикрепив кожу канцелярскими кнопками, он стал выставлять на
стол разные нужные ему предметы. Это были металлические кубики с замысловатыми
рисунками, похожими на хитросплетение миниатюрной чугунной ограды,
составленные друг в друга наподобие складного стаканчика, потом он выложил на
стол короткие тупые спицы с треугольным свечением серо-зеленого цвета. Посидев
немного, Александр подождал, когда материал прогреется, и намотал на палец
шелковый шнурок, на конце которого находился маленький треугольный отвес из
темного металла. Наклонившись над столом, он стал передвигать отвес над
поверхностью кожи. Над некоторыми местами отвес замирал, почти не
раскачиваясь, над иными он начинал вращаться и двигаться по всем направлениям.
В одном из таких активных мест Александр и нарисовал звезду, используя циркуль
и треугольник. Затем он взгромоздил друг на друга металлические кубики, а на
самую вершину поставил золотую четырехгранную пирамидку с перламутровым
глазом. Долго Александр рисовал значки и писал тарабарские слова с обратным
прочтением, но к первому часу ночи он закончил свои упражнения в рисунке и в
работе со шрифтом. Теперь все кожаное поле действия было сплошь покрыто густой
сетью символов, приводящих в действие энергию из страшного мира бесконечной
тьмы. Александр знал, что самые сильные демоны приходят из восточных пределов
земли, поэтому он развернул стол таким образом, что бы глаза его смотрели
прямо на восток. В комнате было тепло и уютно, теперь стол стоял напротив окна
и волнующиеся огоньки свечей отражались в покрытых морозным узором окнах. В
стакане вина он размешал порошок, чем-то похожий на порох, и выпил эту смесь с
закрытыми глазами.
- О, Великий зодчий подлунного мира! Мать и Отец, рожденный от звезды Астарот!
Перед твоим величием рушились царства, и потоки крови устремлялись в моря и
океаны вселенной. Ты могущественней творца людей, сильнее света, звезд и ярче
солнца - фальшивого знака бренных рождений. Ты отличаешь избранных, и слабый
умирает, освобождая путь понявшим тебя. Приди, могучий Вельзевул, приди,
заклинаю тебя символом и именем твоим.
И слова больше не похожи на слова, а похожие на точки и запятые со свистом и
шорохом слетали с горячих губ Александра. Перед ним прямо на столе вспыхнуло
яркое пламя. Горела кожа, испещренная символами и значками. И теперь под
магическим материалом, под его частью, когда-то представлявшей из себя часть
человеческого тела, прошло движение, похожее на ветер, крадущийся между двух
шелковых покрывал. И вот из-за завесы огня, из нестерпимого этого жара перед
глазами Александра стал возникать прекрасный, как сама сказка, город. На
минарете кричал муэдзин, и распластавшиеся в экстазе мусульмане стучали лбами
о тысячелетние камни. Протяжно и тупо ревели ослы, и важно ступающие по узким
улицам верблюды перешагивали через нищих, распластанных в дорожной пыли. На
базаре горластые торговцы обманывали горожан, а стража визиря плетками
разгоняла зевак, расчищая дорогу для важной персоны, которую несли на носилках
черно-синие, как ночное небо нубийцы. Постепенно воздух в комнате стал
наполняться запахами южных растений: шалфей, роза, мандарин и корица, и особое
теплое и зыбкое марево, плывущее над маленькими людьми и маленькими
постройками, обволакивало предметы и проникало глубоко в подсознание
Александра, туда, где реальное и нереальное сливалось в одну волнующую
бесконечность, манящую и мерцающую, как летучий голландец за острой волной.
Шум южного города и терпкие запахи вскружили голову Александра, так что он
почти забыл, зачем он сидит за этим столом и кто должен к нему явиться. Но вот
сильный ветер ударил в окно, и длинная трещина перебежала стекло от одного
угла до другого. И тогда в единое мгновение сорвалось и улетело в безотчетное
никуда волшебное это царство, а на стол и подоконник посыпались осколки
стекла, и облако образный пар ворвался в комнату, разрушая и благополучие
маленького восточного города, поднявшегося из человеческой кожи, и саму жизнь
Александра, которому до смерти оставались считанные мгновения. Песочные
постройки города поблекли и обесцветились. Маленькие люди с ужасом смотрели на
небо затянутое страшными холодными тучами. Смерч закружился над городом,
песочный столбик прошелся по улицам и площадям. Сначала он был маленьким, а
потом начал расти, и превратился в высокий, уходящий к самому небу столб. Но
смерч этот был смерчем только для маленьких человечков, копошащихся на улицах
города. Для Александра же это было почти живое существо, напоминающее иглу
рожденную из человеческой кожи. И вот по мере того, как смерч разрушал город,
само, неизвестно что, и почти живое существо стало на глазах Александра
превращаться в трость с острым концом и массивным набалдашником в виде руки,
лежащей на шаре. И вот, танцуя, замечательная трость перебралась сначала на
край стола, а затем и на колени Александра, так, вращаясь, слегка застревая в
тканях мундира, она донесла свое острое жало до подбородка и, задержавшись
немного на этом уровне, пошла дальше вверх. Александр сидел с прямой спиной,
положив пальцы на край озаренного свечами стола. Перед ним лежал почти начисто
разрушенный город. Мертвые животные и люди были похоронены под облаками
зданий. Трость замерла над теменем Александра. Рука на шаре ожила и задвигала
пальцами, а затем, захватив набалдашник покрепче, с силой опустила острый
конец на голову Александра. Пробив темечко, трость, оказавшаяся невероятно
длинной, пригвоздила мага к креслу прошла сквозь него и воткнулась в пол. Из
подъезда, в котором проживал Александр, вскоре вышла высокая, худая женщина в
траурной черной одежде. Сквозь редкую сетку вуали на белый снег глядело узкое,
как лезвие ножа, лицо и два горячих темных, как маслины, глаза. Энергии
Александра хватило на то, что бы материализовать демона и придать ему
целенаправленное движение.


Глава пятнадцатая.
Круглые сутки составы с техникой и продовольствием двигались на фронт. Глаза
охранников пронзали кромешную тьму, огни поселков и городов убегали за
горизонт. Вся страна работала с величайшим напряжением сил. В половине пятого
ночи вождь ещ„ не спал, перед ним были разложены карты, изображающие небесный
свод из двух полушарий.
- Продолжайте, товарищ Тур, - тихо проговорил вождь и углубился в чтение
каких-то пожелтевших, обкусанных огнем и временем листов, старая бумага
хрустела под руками. Вождь читает, беззвучно шевеля губами, один глаз
прищурен, рука плывет по воздуху, захватывает стакан в подстаканнике и
замирает.
Тур, бритый наголо, с длинным треугольным носом, коренастый, широкоплечий с
чрезвычайно узким тазом.
- Есть фотографии, - говорит Тур, сделавший паузу в монологе. Он подает
Сталину конверт, тот молча принимает его и опускает на стол.
- Продолжайте, пожалуйста, - едва слышно говорит он и смотрит на
замешкавшегося человека.
Откашлявшись, Тур продолжает.
- Время для исследования было крайне мало, но кое-что можно сказать вполне
определенно. Их клеточная структура не разлагается до конца даже под
воздействием сильных химических препаратов. Казалось бы, мертвая клетка
делится, параметры е„ изменяются, можно сказать, что клетка активно
сопротивляется, то есть мутирует, сохраняя жизненно важные для нее компоненты.
Мы воздействовали на тела электрическими разрядами. Реакция отсутствует. В
наших реальных условиях даже частичная регенерация в данный момент невозможна.
Мы столкнулись с совершенно новым небиологическим строением клетки. Вскрытие
показало, что в строении данных объектов отсутствует костное вещество, зато
много хрящеподобных конструкций различного профиля, напоминающее образцы
высококачественного пластика. Спектральный анализ так же невозможен по причине
неразложимости тканей. Трепанация черепа, проводимая военным хирургом
генералом Асатиани, показала наличие желеобразного зеленоватого вещества с
черными схематическими линиями, представляющими сложный геометрический
рисунок. Сквозь руки и ноги объекта проходит несколько крупных артерий, внутри
артерий голубовато зеленая жидкость. При вскрытии женской особи в брюшной
полости находился зародыш, представляющий из себя уменьшенный вариант
взрослого. Глазные яблоки объектов огромны и представляют из себя шары из
темно-зеленого вещества, диаметр глаза взрослого больше десяти сантиметров.
При легком нажиме на глазное яблоко внутри зрачков происходит перемещение
разноцветной радужной массы и возникает туман или дым, который оседает в
состоянии покоя. Ярко выраженная хрящевая борозда пересекает на две части
основание лба и, увеличиваясь на темени, спускается по затылочной части,
создавая на шее и спине подобие позвоночника, заканчивающегося маленьким
конусообразным хвостиком. Объекты шестипалы, между пальцами имеются небольшие
треугольные перепонки.
Тур закончил читать и посмотрел на вождя. Сталин следил за толстым пауком,
поднимавшимся вверх и не обращавшим никакого внимания на происходящее в этой
комнате.
- Результаты исследований засекретить. Для объектов соорудить бункер с
морозильными камерами, проводивших исследование ликвидировать, - тихим голосом
проговорил Сталин и взял со стола маленькие маникюрные ножницы.
- Слушаюсь, товарищ Сталин. Тур закашлялся, голос у него сорвался на фальцет,
он повернулся и, по военному щелкнув каблуками, вышел из кабинета.
А Сталин, мудрый, рябой человек, отвинтил колпачок золотого паркера и написал:
Ведь есть события, поступки,
И города и корабли.
Они к нам движутся навстречу
Под тайным градусом земли.
В молодости он писал неплохие стихи, и это четверостишие была дань времени,
которое уже невозможно вернуть.


Глава шестнадцатая.
Антон Иванович вывозил Милера на последнее место жительства. Ночью пришел
приказ о ликвидации группы, дело рушилось как карточный домик. Окинув опытным
взглядом свое беззаветное прошлое, Антон Иванович понял, что в новой системе
координат места ему не найти.
"Я строил то, что не понимал, и я был вежлив с теми, кто ненавидел меня,
теперь вс„ кончилось, теперь я, помимо воли привязавшийся к этим странным,
вероятно больным людям, должен их убить". Раскачиваясь в машине, он думал о
хрупкой девочке подростке, умевшей сгибать на расстоянии вилки и ложки. У не„
были большие коричневые глаза, острый, вытянутый, как хоботок, нос и очень
тонкие кисти рук. Когда он встречался с ней, то рассовывал по карманам конфеты
и печенюжки. Теперь он должен был е„ уничтожить, беззащитную, маленькую,
похожую на выпавшего из гнезда птенца. Помимо девчушки в обойме колдунов было
ещ„ несколько откровенно вызывающих жалость типов. Но были и другие,
надменные, страшные, со спутанными волосами и безумными пустыми лазами.
Трясущиеся руки, бесконечные, как пороги горной реки, подбородки, все это
"великолепие" проплывало перед глазами Антона Ивановича как в волшебном и
разноцветном тумане.
За окном автомобиля проносились безрадостные, угрюмые пейзажи, овраги,
смешанное редколесье, утыканное пугалами ворон, и бесконечные деревенские
тракты, прорезанные полу развалившимися заборами. Ветхие желто-серые старухи
стояли у дороги и провожали бесцветными глазами кувыркающийся в ямах
автомобиль. Те же, все простившиеся и ничего не понявшие глаза, смотрели на
веселую тьму татарских коней, на раскосые лица и железные шлемы завоевателей,
перед ними, все простившими и ничего не понявшими, рысью проносились опричники
Грозного, к седлам которых были прикручены отрезанные собачие головы. Лихие
красные комиссары расстреливали их из быстрых, как сама смерть, пулеметов. Но
ничего, кроме жалости, ничего кроме рабства, все простившие и ничего не
понявшие. Из дикой азиатской ярости под святым крестом Византии возникла эта
империя, обильно посыпавшая костями своих верных и неверных шестую часть
света.
- Любовь к Родине движет Вами. Вы хотите победить в этой войне любым способом?
- спросил Миллер.
- Да, любым. Цель оправдывает средства, - ответил Антон Иванович.
- Насколько я знаю, ваша организация вызвала к жизни несколько демонов -
болидов, доминирующих в активных полях. Так вот, эти существа должны
находиться под постоянным контролем адептов, давших им плоть, пусть даже как
бы и не реальную, но для них-то вполне ощутимую. Вся беда нынешних оккультных
практик состоит в том, что очень часто вызываемый к жизни демон по сумме
характеристик своих энергетических полей оказывается сильнее самого адепта. В
этом случае контроль над таким искусственно рожденным субъектом, пускай даже
пребывающим в мире сильфид и карлов, крайне затруднен. Если интеллектуальный
уровень посвященного перекрывает его энергетические параметры, тогда
совершенно точно можно сказать, что вы запустили слепую торпеду, которая будет
поражать цели, спонтанно выбранные из общего потока раздражающих субстанций.
Очень часто демоны убивают своих создателей. Долгое хранимое желание убийства
и разрушения обрушивается на голову слабого, не имеющего возможности удержать
их, и демон-болид выходит из-под контроля. Существа эти не могут испытывать
чувства благодарности и понимают только силу и страх. Демон-болид может быть
сателлитом только в случае жесткого контроля за его движением на
астрологическом плане. И потом, Антон Иванович, простейший вопрос. Где больше
крестов, протянутых вверх к так называемому лону создателя, здесь или в
Германии? Здесь их почти нет. Вон пожалуйте. - Артур Карлович кивнул на
завалившуюся на бок деревенскую колокольню. - А в Германии национал социализм
сохраняет к крестам так называемый осторожный нейтралитет. Вышедший из-под
контроля болид в случае неуспеха обязательно вернется сюда, здесь он рожден,
здесь он совершил первый после рождения грех, здесь ему понравиться больше.
Совокупность возможностей данного существа на этой почве возрастет
многократно, к тому же, откренившись, они любят служить противоположным
задачам.
Свернув с проселочной, эмка въехала в лес и понеслась по асфальтовой ленте,
петляющей среди сосен, стройных как шведские девушки. Через пару минут пути
показались деревянные ворота с красными фанерными звездами и будкой охраны.
Это была территория военной части, которую Антон Иванович использовал для
содержания своего необычайного питомника. В здании казармы располагались
разнообразные службы: повара, врачи, машинистки, тщательно документирующие
каждый эксперимент. Вся эта свора имела звания и льготы и кормилась вокруг
проекта. У всех была бронь, их не отправляли на фронт, раз в неделю они могли
ночевать дома, они имели американскую одежду и обувь, полученную по каналам
ленд-лиза, они ели масло, тушенку и сгущенное молоко. И вот Сталин,
посчитавший этот эксперимент дорогостоящим и бесперспективным, решил поставить
на нем жирную кровавую точку. И теперь Антон Иванович сам своими руками должен
был в прямом смысле похоронить то, что делало его ночи бессонными в течение
стольких лет, зачеркнуть жирной кровавой чертой огромный кусок своей жизни,
превратить живых людей в мертвых, уничтожить и засекретить материалы
экспериментов, разметать в пыль материально техническую базу, чуть ли не
стереть сами казармы с лица земли. Спустившийся с самого верха приказ оброс
дополнениями и рекомендациями. Проводя Артура Карловича по еще охраняемым
коридорам, он подумал о том, что в общем ничего бы не изменилось, если бы он и
вовсе не появлялся на свет. Но эта мысль Антона Ивановича была неверна.
Наверняка изменилось бы все: и пространство, и время, и перечень событий,
следующих друг за другом. А замечательные надежды, падающие друг на друга, как
капли расплавленного свинца. "Но в чем же дело? Почему я так мучаю себя?" -
думал Антон Иванович и не находил ответа на этот вопрос. "Я шагнул во вторую
половину жизни, но по-прежнему не раб чужой воли, и, вероятно, в последний
свой день я встречу темную ночь с широко открытыми глазами".
- Ведь вот, Артур Карлович, вы сейчас со мной опускаетесь туда, куда не могут
войти не только генералы, но даже и маршалы этой страны.
Артур Карлович внимательно посмотрел на спутника, двигающегося впереди, и
ухмыльнулся.
- И с чем же связано такое исключительное мое погружение?
- Ну, скажем так. Мне необходим Ваш совет или консультация, мне не легко
объяснить, о чем идет речь, но вы все увидите сами.
Коридор, по которому они двигались, сужался, как горло бутылки, пока не
превратился в узкую, длинную ленту, освещенную яркими лампами в металлических
сетках. Стены, потолок и пол были выкрашены в белый цвет, отчего у Артура
Карловича мелькнула мысль, что это вовсе и не подземные казематы НКВД, а
просто туннель, пробитый спелеологами внутри огромного айсберга. Но мелькнула
мысль и растворилась. Коридор закончился, и теперь перед ними была маленькая
полукруглая площадка с большой металлической дверью лифта. Рядом с площадкой
была выдолблена двухметровая ниша, в которой стоял стол с телефоном, а на
стуле сидел охранник, здоровенный детина с неглупым лицом и выпученными, как у
рака, глазами. Охранник надавил кнопку, расположенную у него на столе, и Артур
Карлович услышал глухое напряжение механизма где-то глубоко под землей. Через
некоторое время появился лифт, охранник поднялся и, открыв двери, вежливо
пропустил вперед обоих гостей. Закрылись двери, и лифт медленно пошел вниз.
Артур Карлович не чувствовал время, оно как бы совсем встало, и теперь,
опускаясь вниз в глухую глубокую шахту, он думал о солнечном свете, звездах и
млечном пути, по которому можно путешествовать, мысленно превращая звезды в
сверкающие камни на дне холодной горной реки. И каждый шаг Артура Карловича,
каждая клетка и вздох, увлекающий его в воображаемый мир, были последними
жердочками моста, уводящими в мир реальный, теперь уже точно оставленный за
спиной. Лифт остановился на неизвестном этаже, и услужливые руки, специально
обученные открыванию дверей, выпустили в подземный коридор Артура Карловича и
Антона Ивановича, двух невольных свидетелей трагедии, которая почему-то
называется жизнью.
Они шли по коридору, а за ними шли два человека. Эти двое были безмолвны, и
Артур Карлович понял, что за его спиной развернулось многозначительное
ожидание, похожее на смертный приговор. Это ожидание молчаливо следовало за
ними, рождая в каждой клетке Артура Карловича великое напряжение и
сопротивление желанию не обернуться и не смотреть на сопровождение. Они
остановились перед дверью со стеклянным окошечком. Антон Иванович нажал на
кнопку электрического звонка, и через мгновение дверь распахнулась. Они вошли
в полупустую комнату, в углу которой стоял маленький письменный стол на
дубовых ножках, на столе электрический рефлектор, пол и стены в комнате
металлические. Человек, открывший дверь, так же одет в военную форму. В
глубине комнаты при неверном свете электрической лампы видны металлические
шкафы. Человек в форме подходит к стене и включает фиолетовую лампу. Все
окунается в синее марево, при котором происходит рождение. Они подходят к
металлическому шкафу, на верхней панели которого горят два маленьких
электрических глаза, и открывают его. Служитель выдвигает металлические
носилки, на которых лежит тело, покрытое черной клеенкой, и отходит в сторону.
Антон Иванович медленно снимает клеенку, и видит Артур Карлович перед собой
существо, похожее на человека. Остатки летательного аппарата и тела были
обнаружены нами над зоной боевых действий. Мы не знаем причины катастрофы,
возможно их сбила зенитка, возможно какие-то неполадки в конструкции, когда их
подобрали, все они были мертвы. Широко открытыми глазами смотрел Артур
Карлович на беззащитное и жалкое тело пришельца. Линии широкой вверху головы,
сбегая вниз, формировали усеченный конус, закруглявшийся на подбородке. Два
застывших матовых глаза смотрели в фиолетовую муть, при которой происходит
рождение.
- Что вы можете сказать по этому поводу? - спросил Антон Иванович, как бы
оборвав ход собственных мыслей.
- Это существа не из нашей солнечной системы. У них нет защитных полей, я это
чувствую, - ответил Артур Карлович и продолжал:
- Дело в том, что солнечный свет, работающий на генерацию эманирует в
пространстве, энергетические фазы его постоянно меняются. Живая природа света
постоянно переливается из живого в живое и в искаженном, детерминированном
виде возвращается обратно на полюс источника. Любая физическая жизнь имеет
энергетическое поле. Заземленные и разлагаемые останки этих полей присутствуют
на низшем астральном плане в виде неадаптированных оболочек, имеющих мягкое
угасающее свечение. Над этими объектами таких оболочек нет. В книге Мардохая
Спонариуса упоминаются существа с планеты Отрон. Планета не видна даже в
сильный телескоп, но она существует, и это не вымысел. То, что мы видим перед
собой очень похоже на то, что он описал тогда давно в среднем четырнадцатом
веке. Когда-то еще до первой войны я учился в Пражском университете, и тогда
на Градчанах существовала так называемая библиотека ведьм, которую чешский
король Рудольф выкупил в Гольштинии у разоренного герцога. Там был огромный
каталог, содержащий в себе самые разнообразные сведения. Книги, протоколы
свидетелей на процессах ведьм, вообще масс разнообразной оккультной
литературы. Вот тогда то мне и попалась книга Мордрхия Спонариуса, ученого,
придворного нотариуса, крещеного еврея, умнейшего человека. Книга была
составлена для сугубо личного пользования и копирование е„ было запрещено
особой канцелярией герцога, да и вряд ли сейчас кого-то могли заинтересовать
те, прямо скажем, странные вещи, которые я в ней прочел. Ну вот, допустим,
глаза, обратите внимание на глаза. У Спонариуса написано, что при определенной
обработке… Да, при определенной обработке… - Артур Карлович сделал паузу, как
бы сосредотачиваясь на своих мыслях. На некоторое мгновение он замолчал и
обвел глазами пространство вокруг.
- Так что же при определенной обработке? - подтолкнул Антон Иванович затихшего
гостя.
Артур Карлович, смотревший в одну точку, вздрогнул и как бы очнулся. - Если
эти глаза подвергнуть воздействию определенных веществ, то можно увидеть
будущее. У Спонариуса сказано, что магический шар, изготавливаемый из
различных прозрачных камней и даже из стекла, в идеальном варианте
представляет из себя глаз пришельца, поучаствовавший в определенном процессе.
Стеклянные и каменные шары только приблизительная копия глаза. В книге описаны
несколько случаев и даны характеристики явного превращения глаза в так
называемое всевидящее око. Определенная сумма знаков и цифр, записанная в
повторяющемся порядке, плюс какие-то уже совсем нетрадиционные формы
воздействия.
- Вы напишете все, что знаете об этих глазах, - сказал Антон Иванович и отвел
подопечного в длинную, узкую комнату, напоминающую пенал для карандашей. Окон
в ней не было, горело яркое электричество. У стены стоял стол покрытый
клеенкой в крупную каштановую клетку с маленькой настольной лампочкой на углу.
Рядом с дверью стояла длинная металлическая кровать.
"Камера для особо опасных преступников", - мелькнуло в сознании Артура
Карловича. Он сел на кровать и ощутил под собой жестокий и непримиримый холод,
холод того учреждения, в котором он был вынужден пребывать. Через некоторое
время охранник вкатил в комнату маленький металлический столик, выкрашенный
масляной краской. Такой Артур Карлович видел в молодости, когда навещал жену в
родильном доме. На столике был обед. Борщ, котлеты с гречневой кашей, стакан
компота и пачка Беломорканала со спичечным коробком.
"Натуральная тюрьма", - подумал Артур Карлович, зачерпнув ложкой борщ, красный
как кровь. После обеда он заснул и ему приснился сон. Будто взбирается он
вместе с Антоном Ивановичем на вершину горы, по узкой, обледенелой тропе
движутся они к самой вершине, а вокруг бесконечные, отвесные скалы и страшные
пропасти без дна. И вот, замешкавшись на каком то отрезке пути, Артур Карлович
протягивает руку и просит Антона Ивановича помочь ему, но тот не обращает на
его слова никакого внимания и продолжает идти вперед. Скользит Артур Карлович,
вот-вот свалится в пропасть, цепляется за лед и ломает ногти. И ужас,
шевелящийся внутри, головкой змеи проникает в него сквозь легкие, забитые
холодным воздухом, сквозь почти невозможность дышать. Но не соскользнул Артур
Карлович в пропасть, заставил себя проснуться и увидел над головой тусклую
лампочку, горящую в четверть накала, как-то во время его сна подкрутил
реостат. Как следует разув глаза, он увидел, что металлический столик с
грязными тарелками исчез, а на столе лежит стопка бумаги и автоматическое
перо. Артур Карлович встал, походил по комнате и уселся за стол. За
какой-нибудь час он изложил все, что прочел в библиотеке ведьм на Градчанах.
Откинувшись на спинку стула, Артур Карлович немного пораскачивался на задних
ножках, погрыз колпачок авторучки и заметил, что свет в комнате прибавил в
накале. Буквально через несколько минут после того, как он закончил писать, в
замке задвигался ключ и дверь распахнулась. На пороге возник Антон Иванович,
он прошел в комнату, сделал несколько шагов, сел и закурил.
- Все написали, ничего не забыли? - спросил он с легкой иронией.
- Да, вроде бы, все.
- Ну и замечательно, идемте. Он подошел к столу и размял в пепельнице остаток
своей папиросы. Они шли по узкому, ярко освященному коридору. Антон Иванович
откашлялся и сказал:
- Я тут зайду на минутку по делу, а потом Вас догоню. Голос его два раза
свистнул на каких-то высоких гортанных нотках и переломился в конце фразы на
две половинки так, как будто его со всей силы ударили по шее ребром ладони.
- Идите вперед, - сказал охранник, и эта не грубая, а какая-то презрительная,
обреченная фраза вдруг в одну секунду разрушила все надежды.
Немного пропетляв по коридорам, охранник ввел Артура Карловича в ярко
освещенный каменный мешок, стены, пол и потолок которого были выкрашены густой
коричневой краской. Двигаться в таком помещении было нельзя, но в конце узкой
глухой стены стоял металлический стул, привинченный к полу. Артур Карлович сел
на него, а охранник сказал, что он должен подождать и что вскоре за ним
придут. Откинувшись на спинку, он прислонился головой к стене, и закрыл глаза.
Бесформенные пятна кирпичного цвета запрыгали перед закрытым взором. И вдруг
неожиданно для себя он вспомнил о маленьком мальчике в гольфах и пестрых
штанишках. Мальчик этот сидит на корточках на гранитной ступени канала, а
перед ним тихо дрожит черная петербургская вода, и мальчик этот он, Артур
Карлович, пожилой, подслеповатый человек, владеющий некоторыми секретами,
пытавшийся петь на оперной сцене, проработавший инженером в пароходной
компании и бухгалтером на Петроградском заводе Вульфа. И вот все события,
спрессованные в крайне короткий отрезок времени, промелькнули перед закрытым
взором за какую-то долю секунды, они промелькнули и растворились, ушли в это
волшебное никуда, туда - откуда приходит все и куда уходит это же все. Выстрел
в затылок из пистолета наган с близкого расстояния почти раскроил череп Артура
Карловича на две неравные половинки. Он медленно сполз со стула, и кривые
кровавые трещины расписали череп покойника подобно голубым рекам проходящих
линиями сквозь оба полушария земли.
Антон Иванович сидел за столом и читал страницы, последние страницы,
написанные покойником на этой земле. Прошло ещ„ несколько дней, и вот однажды
около трех часов утра топот солдатских сапог разрушил беспокойные сны
колдунов, заставив их приподняться с подушек, затем их собрали во дворе,
посадили в грузовики и повезли. Беспокойные, нервные люди, они чувствовали
приближающуюся развязку, но вдали от своих книг и атрибутики, сделать что-либо
были бессильны. Урчание и гортанные птичьи возгласы звучали под брезентовой
крышей грузовика. Несколько вооруженных людей блокировали борт автомашины,
отрезав колдунам дорогу к возможному бегству. Грузовик долго ехал по
асфальтированной ленте шоссе, затем свернул на проселочный тракт, наконец
машина остановилась. НКВДешник с добрым и открытым лицом выпрыгнул из кабины
грузовика и зажег электрический фонарь.
- Я отведу Вас в бункер, - громко сказал он, и цепочка озирающихся колдунов
пошла за ним так же, как в старой сказке вереница крыс пошла за юношей с
чудесной дудкой.
Бункер, в который спустились люди, представлял из себя заброшенный объект,
оставшийся от одного из бесконечных учений, которые красная армия регулярно
проводила на просторах бескрайней страны. На простом деревянном столе стояла
зажженная керосиновая лампа. Вокруг стола располагались сырые, серые от
времени лавки, на них и опустили колдуны свои беспокойные чуткие тела.
Опустили и принялись ждать. НКВДешник с добрым лицом ушел, предварительно
заперев дверь. Через несколько минут солдаты частей особого назначения тихо
окружили здание и, просунув стволы винтовок в узкие окна бункера, в
какие-нибудь несколько минут расстреляли несчастных. Когда процедура
закончилась, добрый НКВДешник, докурив папиросу до конца картонного мундштука,
поднял с земли два тонких провода и, посветив на них фонариком, снял с конца
одного намотанный кусочек изоляционной ленты и соединил оба контакта. Взрывная
волна подбросила вверх деревянные перекрытия, и трупы колдунов засыпало землею
и балками.


Глава семнадцатая.
Комната, в которой лежала Лина, была переделана в палату из узкого коридора.
Дверь на запасную лестницу была закрыта, а на ступеньках и лестничных
площадках лежали плотные брезентовые сумки с красными крестами и белые
маскировочные халаты. Ночью у Лины начались схватки и были они такими
сильными, что она несколько раз теряла сознание. Ребенок предчувствуя свое
великое предназначение с неистовой силой рвался вперед. Минутная стрелка
танковых часов с недельным заводом в приемном покое родильного дома
перевалилась за двенадцатичасовой рубикон. Дежурный врач, молодая,
кругленькая, темноволосая, с пучком редких волос стянутых сзади резинкой,
суетилась, расстилая салфетки, и раскладывая блестящие инструменты. На
электрической плитке в металлической ванночке кипела вода. Молодой муж Лины,
бесконечно влюбленный в не„, двигался по заснеженным московским улицам на
служебном хорьхе посольства. Редкие горящие окна глядели вслед уходящей машины
тускловатыми квадратными своими глазами. На коленях Линин супруг держал
тяжелый глиняный горшок с маленьким лимонным деревом. Иногда дерево
подпрыгивало у него в руках и пружинило слабой макушкой о мягкую обивку
салона, рядом лежала коробка швейцарских конфет "Монблан" с островерхими,
засыпанными снегом вершинами и выпуклыми голубыми облаками. Несколько дней
назад посол вызвал к себе Винтермаера и сообщил ему неприятную новость.
- Ваша жена обратилась в министерство иностранных дел Советского Союза с
просьбой о политическом убежище. Попробуйте повлиять на не„.
- Я ничего не знаю, - рассеянно проговорил Винтермаер.
- Он смотрел на маленького круглого посла в наглухо застегнутом двубортном
костюме. Посол стоял, повернувшись к нему спиной, стряхивал пепел в круглую
бронзовую пепельницу и смотрел в окно.
- Мы находимся между двух враждующих полюсов. Наша страна при любом исходе
войны вероятнее всего окажется катализатором нейтралитета, то есть той
неизменной константой, на которую уже несколько лет опирается воюющая Европа.
Подумайте, что произойдет с вашей женой и ребенком, если документы с просьбой
о политическом убежище попадут в руки германских властей. Нонсенс, это нонсенс
за всю историю швейцарской дипломатической службы не было случая, что бы
какой-то сотрудник или супруга сотрудника попросили в другой стране
политическое убежище.
Автомобиль остановился на противоположной от фасада родильного дома стороне
улицы. Много раз Винтермаер прокручивал в голове текст, который собирался
произнести для Лины, и теперь, открывая дверь автомобиля, вдруг почувствовал,
как много раз произнесенные внутри него слова убеждения отпечатываются в
сознании так, как будто сквозь его голову проносится лента телеграфного
аппарата. Воспоминание о несостоявшемся разговоре с женой в одно мгновение
пробежало перед ним в цветах и красках. Винтермаер переходил улицу в почти
полной темноте, было организовано затемнение, свойственное военному времени,
так что мостовую освещала только полная луна и звезды. Он дошел до половины
улицы, прижимая к груди цветочный горшок и коробку конфет, как вдруг из
переулка выпрыгнул грузовой автомобиль с погашенными фарами. Винтермайер
заметался. Он пробежал вперед, затем вернулся назад. Автомобиль, петляя, стал
тормозить, но было поздно. Тяжелый студебекер отбросил секретаря посольства на
каменный тротуарный бордюр, в полете с него слетела шапка, и от сильного удара
голова третьего секретаря треснула и образовала на снегу неравномерное красное
пятно, которое медленно увеличивалось. Рядом лежал разбитый горшок и нелепое
лимонное дерево трепала злая январская поземка. На груди трупа лежало
несколько конфет, выскочивших из коробки и расположившихся в абстрактном
порядке. Оба русских шофера после аварии вышли на большую дорогу, и подошли к
трупу. Взяв конфету с груди Винтермаера, шофер посольства отправил е„ к себе в
рот, водитель Студебекера так же поднял конфету и стал е„ есть. Они стояли на
холодной январской улице и пережевывали редкий в России швейцарский шоколад,
поднятый с мертвого тела.


Глава восемнадцатая.
Берия проснулся от громкого лая собак, которых охрана на ночь спускала с
цепей. Он посмотрел на черный циферблат с фосфорическими стрелками и тихонько
зевнул, прикрыв рот ладонью. Было начало седьмого утра. Берия выглянул в окно
и увидел собак, которые оперевшись на забор облаивали снегоуборочный
автомобиль, сгребавший огромными лапами большие сугробы. Ещ„ раз зевнув, он
отошел от окна, вышел из комнаты и прошел в кабинет, отделанный светлыми
дубовыми панелями с широким окном, завешанным бархатными шторами. Министр не
любил сидеть спиной к двери, не нравилось ему так же сидеть спиною к окну, и
поставил он стол таким образом, что с одной правой стороны у него было окно, а
с другой дверь. Берия бросил взгляд на телефон и левая его рука автоматически
двинулась к трубке, но на пол дороге остановилась и опустилась на край стола.
Звонить было поздно, поэтому он придвинул к себе настольную лампу и распахнул
папку с чистой бумагой, затем немного подумав, облизнул языком губы и начал
писать.
"Милый Коба.
Несмотря на то, что мы приняли решение ликвидировать эксперимент ЖХ, я прошу
твоего разрешения продлить одну ветвь проекта. Это связано с погибшими
инопланетянами, информация о которых у тебя есть. Заранее благодарен за
положительный ответ.
Твой Лаврентий".
Министр запечатал конверт и щелкнул кнопкой электрического выключателя,
который разогревал медный тигелек с сургучом, через пару минут сургуч
расплавился. Берия обмакнул в него тяжелую металлическую печать и трижды
опечатал конверт. Позвонив в колокольчик, он попросил принести чашку крепкого
кофе и ночные туфли, забытые у кровати. Потом он позвонил Туру, курировавшему
этот процесс со стороны высшего эшелона разведки. А Тур в свою очередь
телефонировал Антону Ивановичу и попросил подыскать кандидатуру для зарубежной
операции.


Глава девятнадцатая.
В двухкомнатной квартире капитана НКВД Николая Журавлева ранним январским
утром зазвонил телефон. Только неделю назад вернувшийся из заграничной
командировки Николай отдыхал на широкой кровати с законной супругой и был
удивлен таким ранним звонком, так как обычно агенту после успешной ликвидации
давали как минимум месячный отдых на общую коррекцию организма и на
восстановление морального облика. Николай работал на заказ и недавно с блеском
выполнил непростую работу, ликвидировав прославленного белогвардейского
генерала. Звонил его куратор, который, ничего не объясняя, попросил приехать
на Полянку по неизвестному адресу. Ранний этот звонок насторожил и озадачил
Колину голову. Он положил трубку и посмотрел на зашевелившуюся во сне супругу,
крупную, высокую блондинку, студентку медицинского института и умную бабу,
которая явно догадывалась о цели его заграничных поездок, и которой он через
свою контору устроил бронь, освобождающую от отправки на фронт. Квартира,
которую Николай получил перед самой войной, представляла из себя две смежные
небольшие комнаты, по габаритам немного превосходящее церковные кельи. Окна
одной выходили во двор, другой на улицу. В одной из комнат имелся маленький
железный балкон. Кухня имела площадь два с половиной метра и включала в себя
двух конфорочную плиту со странным названием "Газоаппарат", железную круглую
чашку, опрокидывающуюся в трубу мусоропровода и маленькое прямоугольное
засиженное мухами окно, в которое никогда не заглядывало солнце. Впрочем,
солнце не заглядывало и в комнаты, и если бы не электрический свет, постоянно
горевший днем, то квартиру вполне можно было бы назвать пещерой. Единственный
радующий глаз предмет располагался между узкой чугунной раковиной и прибором с
пугающим названием "Газоаппарат". Это был холодильник "Электролюкс". Маленький
ящик сливочного цвета на пухлых металлических ножках. Холодильник Коля вывез
из Швеции, где он побывал больше года назад так же по очень важному и
серьезному делу. Отдельное место в описании Колиной квартиры займет ванная
комната. В принципе как таковой ванной комнаты вовсе и не было, а был толчок с
железным бачком наверху и душ, находящийся в полуметре от самого толчка. Дверь
в туалет складывалась в гармошку из-за чрезвычайной узости коридора. Дом был
кооперативным и построился в 32 году для красной профессуры. Но так как
большая часть жильцов уже долбила кайлом магаданские земли, НКВД, в ведении
которого находились бывшие жильцы, решил передать свободные площади своей
ответственной агентуре, в среде которой и находился капитан Журавлев. Капитан
хорошо водил автомобиль и всегда возил себя сам, у него была служебная эмка.
По данному адресу Николай нашел низкорослое двухэтажное здание, расположенное
во дворе, типичный образец недорогих наемных домов середины девятнадцатого
века, переоборудованный под советскую контору. Фасад здания был недавно
отреставрирован, а убранное от снега крыльцо с мраморными ступенями, хорошая
дубовая дверь и фарфоровая кнопка электрического звонка - все это говорило о
том, что даже в воскресный день это здание не остается без присмотра, и что
внутри есть люди, и они явно ждут капитана НКВД Колю Журавлева. Он надавил
кнопку электрического звонка, и дверь почти сразу же отворилась. За порогом
стояло двое мужчин в штатских костюмах. Коля назвал фамилию, и его пропустили
в приемную, уставленную массивными кожаными креслами и карликовыми пальмами в
огромных горшках. Он опустился в кресло и осмотрелся. На стенах хорошие копии
русской классической школы, Суриков, Шишкин, Левитан. "Прямо какой-то филиал
Третьяковки", - подумал он, и тут же его окликнули. Наверху стоял Антон
Иванович, и вежливое подобие улыбки блуждало у него на лице.
- Проходите наверх, Журавлев, - сказал он и повернулся к нему спиной.
Поднявшись наверх, Николай попал в длинную прямоугольную комнату с П-образным
столом и жесткими стульями с высокими спинками. Над дверью - огромные оленьи
рога, на противоположной стене - портрет Дзержинского с напряженным взглядом.
В комнате - Антон Иванович и Тур, люди с явно высокими званиями в разведке, на
руке Тура золотые часы с эмалированным циферблатом.
- Садитесь, пожалуйста, - говорит Тур, имени и отчества которого Коля не
знает, и в ту же минуту в дверном проеме возникает куратор и он успокаивается,
понимая, что сейчас разговор войдет в понятное для него русло.
- Мы пригласили Вас, что бы объяснить суть вашей будущей поездки. Тур говорил,
но взгляд его скользил по паркету и по нижней части стены, не останавливаясь
на собеседнике.
- До первой мировой войны в Праге существовала библиотека Ведьм. Ваша задача
разыскать е„ и привести в Москву книгу Мордохая. Спонариуса "Источники жизни в
мертвых материях


Глава двадцатая.
". Через две недели капитан Николай Журавлев оказался в Швейцарии, где скорые
на руку сотрудники консульства вручили ему паспорт на имя болгарского
гражданина Владимира Стоичева, и это не удивило Колю, так как его главной
специализацией были балканские страны. Приехавший в Прагу вновь созданный
болгарин сначала решил осмотреться. ОН погулял по городу, на улицах и площадях
которого слышалась по большей части немецкая речь, и не узнавал его. Коля был
в Праге шесть лет назад, тогда его группа проводила эвакуацию перебежчика,
завербованного ГПУ, русского эмигранта, начавшего работать на английскую МИ.
Тогда, в начале мая это был утопавший в запахах распустившийся зелени и цветов
город. Работа была непыльной и сделалась быстро, поэтому у Коли была
возможность запомнить и дружелюбные улыбки пражан, и узкие улочки,
запутавшиеся в бесконечном кроссворде, и острые шпили соборов, которые словно
сложные инструменты пирожника рассекали белое тесто облаков, совершенно
сказочных и уж точно не настоящих. Капитан Журавлев был далеко не глупым
человеком и прежде, чем начать поиски он решил присмотреться к городу и его
внутреннему ритму, к биению сердца, спрятанному в каменных недрах, к самой
жизни пражан, потускневшей, растерянной и даже как бы не готовый на
продолжение. Коля медленно брел по улочкам, разглядывая витрины и верхние
этажи зданий, наползающих друг на друга и уходящих вдаль бесконечною
лестницей. Он задержался у витрины антикварного магазина, и какое-то время
разглядывал гравюры, эстампы и фамильные гербы чешской аристократии, внизу
располагались статуэтки и лежало старинное оружие, кинжалы, пистолеты и рожки
для пороха, инкрустированные перламутром и золотом. "Книга, которую я ищу -
это очень старая книга, возможно, что антиквар что-то знает про эту
библиотеку", - решил Коля и толкнул дверь магазина. Звякнул колокольчик.
- Просим, просим, - сказал женский голос из глубины, и навстречу ему вышла
миловидная рыженькая чешка лет двадцати пяти.
Она была в желто-коричневом платье с большими черными пуговицами на груди.
- Что желает господин? - спросила она по-немецки.
- Да я, собственно, зашел без всякой причины. Такие важные предметы … они
притягивают сами собой.
- Это Вы верно отметили. Вещи эти очень важные и часто играют большую роль в
судьбе человека. Если вы покупаете, получается одно, если продаете, другое. Но
всегда этот процесс-акт ритуальный.
- Вы, вероятно, в очень хороших отношениях со своими экспонатами. И эта
комплиментарная фраза зажгла в глазах девушки огоньки настоящей симпатии.
- Это старинные пражские гравюры, - сказала она, уловив взгляд Николая,
движущийся по стене.
- Вон там, в углу … Я сейчас зажгу свет. - Оборвав фразу, она двинулась к
стене и щелкнула выключателем. Полумрак исчез, яркий золотой свет хлынул на
небольшую прямоугольную гравюру.
- Это Шлимбах, придворный гравер, ювелир и художник. Молодая женщина так по
особенному произносила слова, что сохранялась дистанция даже между слогами, не
говоря уже о словах.
- И чем же знаменит этот Шлимбах? - поинтересовался Николай, переводя взгляд с
гравюры на девушкино лицо.
- Ну, помимо того, что он был замечательным мастером, он ещ„ был колдуном.
Предание рассказывает, что родился он крысой, а потом один юный чародей,
спавший со своей матерью и получивший от нее волшебное знание, превратил его в
человека. Но когда Шлимбах умер, тело его не нашли, а слуга, войдя в комнату,
увидел на полу огромную крысу. Это одна из его гравюр, - сказала девушка,
показав рукой на небольшую картинку в тонкой металлической рамке. - На ней
были изображены три ведьмы, кружащиеся над городом. Взгляды их устремлены на
маленький шар, он висит в воздухе, и каждая из ведьм будто бы делится взглядом
с подружкой радостью сопричастности к тайне.
- Как Ваше имя? - спросил Коля, дружелюбно посмотрев на девушку.
- А, имя? - она сначала как будто не поняла, о чем же он спрашивает е„.
- Меня зовут Божена.
- Так, вот Божена, я ищу книгу Мордохая