приобретено архивом уже в архиве полиции. Заметив изменения
в фигуре гувернантки, галантерейщик выпер лапульку с треском. Какими-то
крохами сбережений она еще сумела дотянуть до родов, сумела родить, а,
оклемавшись едва, не придумала ничего лучше, как идти на панель. Опыта у
двадцативосьмилетней русской идеалистки не было никакого по этой части. По
простоте она влезла на чужой пятачок, и ее зарезал сутенер державших эту
территорию дам. Что стало с ребенком, выяснить не удалось.

Буквально раздавленный, я сидел, тупо глядя на ломкие мелкие странички,
покрытые бледной вязью выцветших чернил и, забыв всю арифметику, считал на
пальцах. если в конце августа - пять, значит, в конце сентября - шесть...
значит, девять - в конце декабря. К началу декабря я должен все закончить.
Сдохнуть, но закончить. И вернуться. Пусть поссорились, пусть видеть не
хочет, пусть ненавидит уже, пусть у нее кто-нибудь другой и всегда был
кто-нибудь другой - надо находиться поближе. На всякий случай. Вдруг
понадобится помощь.

Рашке. Рашке, Рашке, Рашке...

Вновь, в который уже раз, я на какое-то время сменил ветхие бумаги на
терминал. Я так и не мог до сих пор уразуметь, что ищет Ступак, но, когда
ответ высветился у меня на дисплее, я даже не удивился, подумал только с
хищным удовлетворением: ага. Похоже, подсознательно я этого ждал.

Отто Дитрих Рашке, молодой, из ряда вон талантливый химик-органик, в конце
пятидесятых был восходящей звездой, ему прочили блестящую будущность.
Однако года с шестьдесят второго его активность сходит на нет. Он не
публикуется, не участвует в ученых съездах и собраниях, не поддерживает и,
подчас, даже резко рвет все контакты с коллегами. Коллеги злословят и
ехидно подмигивают друг другу: тема Рашке, которая выглядела очень
заманчиво, видно, оказалась блефом. Ему стыдно смотреть нам в глаза! А
Рашке безвыездно живет в дешевенькой мюнхенской гостиничек, с национальной
пунктуальностью прогуливается в любую погоду с десяти до одиннадцати утра и
с пяти до семи вечера по живописным набережным Изара - ясные глаза, юная
мечтательная улыбка - и все чаще наезжает, оставаясь там погостить на день,
на два, а потом и на неделю - на две, в имение Альвиц, принадлежащее его
меценату Клаусу Хаусхофферу. Во время одной из вечерних прогулок, в апреле
семидесятого года, он погибает при не вполне ясных - а, попросту говоря,
вполне не ясных - обстоятельствах, не исключающих чьего-то злого умысла.

Семидесятого.

У покровителя наук Хаусхоффера на лице с детства не было мечтательной
улыбки. Возможно, она и в детстве туда не забредала. Этот отпрыск
благородного древнего рода, влиятельный магнат, жесткий прагматик, один из
лидеров военной партии при дворе баварских Виттельсбахов. После того, как в
шестьдесят шестом году Бавария выступили на стороне Австрии в ее
безнадежном конфликте с Пруссией и вместе с нею потерпела поражение,
Хаусхоффер утратил было позиции и даже впал в немилость - но через полгода
он уже обнаруживается в Берлине, доверительно беседует с Бисмарком и
стремительно трансформируется в горячего поборника германского объединения.
С тех пор, поскольку росло влияние Гогенцоллернов в Баварии, постольку
росло и влияние Хаусхоффера.

Если бы Рашке оставил больше печатных работ, если бы заявил официально о
каком-то своем состоявшемся открытии, он бы, вероятно, вошел в историю
науки как один из зачинателей биохимии. С младых ногтей его интересовало
влияние органических реагентов различного свойства на состояние
человеческой психики.

Ага.

Впору было дрожать от нетерпения, впору было замереть с поднятой верхней
лапой, как Тимотеус под сиренью в день моего отплытия. Но броска не
получилось. От Рашке почти не осталось следа - только замыслы, только
наметки...

Но.

Вот что он пишет моему Ступаку - видимо, в ответ на какое-то письмо,
которое либо не сохранилось, либо не нашлось. "Действительно, не так давно
я занимался выделением токсинов мухомора, обеспечивающих, по всей
видимости, известное нам с древности явление берсеркеризма. Мне казалось
очень заманчивым создать препарат, который на какое-то время, а быть может,
и навсегда, притуплял бы у человека чувство страха. Как облегчил бы он,
например, труды пожарных, или спасателей на водах, или бьющихся за правое
дело воинов. Однако, по независящим от меня обстоятельствам работу мне
пришлось прервать и покинуть Геттинген... По тону письма чувствуется, что
молодого химика буквально распирает от гордости за свой ум и свои
достижения, но чья-то сильная рука зажимает ему рот.

Вот что он пишет дальше: "Идея угнетения сдерживающих стимулов в
человеческой душе и, так сказать, медикаментозного усиления героического
начала натуры человека тоже, в принципе, не представляет собою ничего
невозможного. По-видимому, древним народам такие естественные медикаменты
были известны. Уже сейчас можно было бы очертить круг встречающихся в
природе предметов, среди которых следовало бы попытаться отыскать подобный
препарат. Главная трудность заключалась бы в том, как выделить его, как
сделать устойчивым, как добиться усиления его воздействия с тем, чтобы
совладать с искусственно вызываемым изменением системы ценностей не могла
бы ни единая душа, пусть бы даже была б о душа, подобная ангелу Божию..."

Ага.

Так вот как собирался Ступак вдунуть "в спящих людей благостный огонь
неприятия".

А идея, согласно которой революция давно бы произошла, если бы люди не были
бы так привязаны к своим обывательским радостям, к женкам-буренкам, и не
боялись бы кинуть в пламя все это, а потом и самих себя, гвоздем застряла у
Ступака в голове. Вот что он пишет Бакунину, другану еще по балтийскому
вояжу: "Михаил Александрович, голубчик! Вот вы говорите, что организовали
"Интернациональное братство", тайную боевую организацию анархистов, и
радуетесь, как дитя малое, надеясь, что послужит оно спичкой, коей суждено
поджечь старый мир. Не послужит, не подожжет. Покуда человеки у нас вялы и
благодушны, покуда не способен всякий мужчина и всякая женщина, не памятуя
ни о чем, опричь нанесенных им обид, отринуть в единое мгновение то, чем
живо простацкое сердце, и на самомалейшую потугу любого деспотизма угнесть
их отвечать сокрушительной местию, дело революции безнадежно. Не помогут
братства, не помогут речи. Поможет, голубчик мой, великая наука, коя
наконец-то начнет служить истинному делу..."

Это он пишет летом шестьдесят четвертого, уже из Мюнхена, уже повидавшись с
Рашке. А вскоре их водой не разлить, они иногда даже гуляют вместе, и
молодой химик ради нового, по-русски безалаберного друга, даже как-то раз
начинает прогулку не в десять, а аж в три четверти одиннадцатого, ибо друг
проспал и не заехал за ним вовремя. Этот потрясающий факт отметила в своем
дневнике юная Герта Бюхнер, жившая напротив гостиницы Рашке, и наблюдавшая
его ежеутренние выходы, сидя у своего окошка.

А в сентябре шестьдесят четвертого Рашке берет Ступака с собою в Альвиц.

А годом позже Хаусхоффер, агитируя правительство Баварии за активную,
силовую политику и, в частности, за участие в неминуемом, по его мнению,
столкновении Австрии и Пруссии, делает в кабинете министров, в присутствии
короля, многозначительную оговорку: 2Да, это будет еще старая война. Но
ведь это не последняя война. И даю вам слово, в новых войнах у нас будут
новые солдаты. Солдаты врага станут нашими солдатами".

А Рашкин сидит в Альвице почти безвылазно. А в Альвиц со всей Германии
прибывают какие-то странные грузы: тяжелые металлоконструкции, мощные
помпы, паросиловые установки и динамо-машины, бесчисленные химикаты...

А Ступак то неделями не вылезает из Альвица, то вырывается вдруг и, явно не
ведая былого недостатка в средствах, колесит по коммунистическим адресам
Европы. Пытается договориться с Энгельсом, но терпит неудачу; в его бумагах
обнаруживается отрывок черновика письма неизвестно кому: "Фридрих туп и
пассивен. Человек, собирающийся писать "Диалектику природы", ничего в
природе не смыслит. Человек, призывающий к насильственному ниспровержению
реакционного строя, ничего не смыслит в насилии. С "Интернационалкой" нам
не по дороге".

Зато, когда в семидесятом году в Европе появляется Нечаев, они встречаются
и мгновенно становятся лучшими друзьями. Нечаев неделями позже пишет
Бакунину: "Петенька меня просто очаровал. Какая воля, какой ум, какой
размах! Он рассказывал мне много такого, что я принял бы за прекрасную
сказку, если бы он не привел доказательств. Скоро, скоро по всему миру,
неожиданно-негаданно для врагов наших то тут, то там, ровно грибочки после
дождя, начнут прорастать бесстрашные, неумолимые, беспощадные и не
сдерживаемые никаким Христом воители! Петенька обещал мне большую статью
для "Народной расправы", где, ничего, разумеется, определенного не говоря,
постарается вдохновить этой перспективою слабеющие ряды нашего воинства".
Вот этого-то, похоже, Петеньке не следовало обещать. Когда писалось это
письмо, Петенька уже исчез бесследно по дороге из Лозанны в Мюнхен.

В семидесятом.

И в том же семидесятом, на торжественном праздновании дня рождения сына и
наследника, Карла Хаусхоффера, счастливый отец на глазах у двух десятков
ничего не понимающих гостей вложил в ладошки годовалого малышатика,
спокойно таращившего глазенки на праздничный стол, благосклонно гукавшего и
пускавшего пузырики на радость роившимся вокруг него дамам, нелепый, ни на
какую игрушку-то не похожий железный ящичек. И малышатик сжал его пухлыми
ангельскими пальчиками, и потащил в рот, но ящичек не пролезал, пришлось
ограничиться угрызением углов. С бокалом шампанского стоя над отпрыском,
гордый и сияющий магнат, так ничего и не пояснив гостям ни тогда, ни в
последствии, заявил: "Сын мой! Ты младенец, и ты неоспоримый властелин
этого сундучка. Ты подрастешь, и станешь неоспоримым властелином сундучка
побольше и посложнее. А когда ты станешь совсем взрослым, ты, я вверю,
будешь неоспоримым властелином всего мира. Пью за это!"

И, что называется, немедленно выпил.

Сундучок.

Деньги? Сокровища? Если бы он сказал "побольше и поценнее", я бы так и
понял. Слово "поценнее" здесь просто напрашивалось. Но в письме одной из
присутствовавших на церемонии дам, отправленном ею в Вену, сестре, было
написанно именно "посложнее". Так не перепутаешь и не придумаешь. Даму это
выражение, судя по письму, удивило не меньше, чем меня.

Клаус Хаусхоффер прожил еще почти двадцать лет, и все это время не покидал
Альвиц ни на день. Гости, бывавшие у него в поместье - с годами их
становилось все меньше и меньше - в один голос утверждали, что у пожилого
политика усталый, издерганный вид, и он как бы все время ждет чего-то.

5

Мы сидели на скамье летней эстрады Рыцарского острова, и ночное озеро
Меларен играло каучуковыми отражениями огней. По ту сторону темной,
блестящей глади, на самом берегу Кунгсхольмена, темной тяжелой тенью
громоздился бастион ратуши, вытянувшей к небу мощный стебель главной башни.
Казалось, мимо вот-вот должен, потешно тарахтя, проковылять "Соларис Рекс".
Казалось, я пока не знаком со Стасей, и сидящий рядом еще только должен
меня познакомить с нею через целых тринадцать лет; и даже с Лизою мы
только-только начали обниматься-целоваться, и все чудесное еще предстоит.
Казалось, разговор должен идти о российской словесности, о том, что она
неизмеримо духовнее любой иной, поэтому европейский рынок и принимает ее в
час по чайной ложке. "Ты посмотри,- должен был говорить молодой и глупый
я,- они даже не знают, что такое, например, любовь. Есть секс и есть брак.
В первом главное размеры гениталий, объем бюста, техничность исполнения и
все такое. Во втором главное - урегулирование имущественных отношений,
особенно на случай смерти или развода. И так постоянно! Вы пишете о
неизвестных им вещах!

- Все уже решено,- устало говорил я на самом деле, и говорил уже не в
первый раз.- Билет у меня в кармане, утром я вылетаю в Мюнхен. Не нужно мне
подстраховки, не нужно прикрытия. Я прошу вас лишь передать эти материалы
Ламсдорфу.

- Риск неоправданный, Алексей Никодимович,- в который раз, и тоже устало,
возражал атташе.- Безо всякой подготовки и проработки - в пекло...

- То, что Альвиц - пекло, никто мне не доказал. Риск будет куда большим,
если мы без согласования с германским правительством затеем какую-то
серьезную операцию на германской земле. Это варварство, и я этого не
допущу. А начни согласовывать - сколько времени уйдет! Даже если мне
удастся уговорить государя по-родственному снестись с кайзером - все равно
не менее недели потеряем. Это в идеальном варианте. Многое может случиться
за это время - от утечки информации до новых убийств. К тому же при
совместных действиях придется со всем этим,- я поболтал в воздухе гибкой
дискетой,- знакомить германских коллег. А я пока не знаю, насколько Альвиц
может скомпрометировать учение, которое распространяет моя газета - на
такое ознакомление я не могу пойти. Нет, все решено.

- И с какой легендой вы намерены...

- Безо всякой легенды. Туповатый, но въедливый журналист героем одного из
исторических очерков выбрал анархиста Ступака. Выяснилось, что в последние
годы жизни Ступак много бывал в Альвице. Не осталось ли у вас писем,
воспоминаний, фотографий...

- Да за один вопрос о Ступаке, ежели Хаусхоффер его действительно убрал,
вас там...

- Не каркайте. Как сказала бы сейчас одна моя знакомая, вы создаете
устойчивую вибрацию между нынешним словом и грядущим событием и, таким
образом, резко увеличиваете вероятность нежелательного исхода. Надо
говорить: все будет хорошо, все будет хорошо - и тогда все будет хорошо,- я
промолчал.- На этот случай, собственно, я и прошу вас передать всю
собранную мной информацию в центр.

- Извините, Алексей Никодимович, но... если вы все-таки не вернетесь?

- Если я не вернусь, думать о том, что делать с Альвицем, уже не мне,-
помолчал.- Вернусь. Вы не представляете, сколько у меня еще долгов по
отношению к двум очень хорошим взрослым и двум совершенно замечательным
маленьким людям!

В слабом свете далеких городских огней я увидел, как атташе неуверенно
улыбается мне в ответ.

Со стороны устья Барнус-викен, там, где она впадает в Меларен, донеслось
приближающееся, натужно покряхтывающее тарахтение. Я оглянулся. Между нами
и ратушей, мерцая тусклыми огнями, медленно смещался кургузый катерок. Я
присмотрелся - и глазам не поверил. Демонстративно не скрывая ни радости,
ни национальности, по-мальчишески подпрыгнул и заорал на пол-острова:

- Все будет хорошо!

Это плыл "Соларис Рекс".

Альвиц

1

У развилки, там где автострада Мюнхен - аэропорт отстреливает короткий
аппендикс к загородной резиденции Виттельсбахов, я почувствовал "хвост".
Поглядывая в зеркальце заднего вида, я мягко притормозил свою взятую в
порту на прокат "бээмвэшку" - местные патриоты вот уже третий год покупали
исключительно продукцию "Баварских машиностроительных", и приезжим сдавали
исключительно ее же; шедший за мной "опель" приблизился было, затем тоже
стал сбрасывать скорость. Я съехал на обочину и, чуть накренившись,
заскрипев правыми протекторами по песку, остановился. Вышел из авто, шевеля
плечами и локтями, будто разминаясь после долгого сидения за рулем, и встал
столбом в трех шагах от "БМВ", с блаженно туристическим видом любуясь
пожухлым ноябрьским ландшафтом Баварского плоскогорья, окаймленным с юга
дальними стогами Альп, накрытым холодной синевой небес и слепящими,
расплывчато-волокнистыми полосами перистых облаков. "Опель" нерешительно
протащился мимо; в нем сидели двое, и в мою сторону они с очевидной
старательностью даже не взглянули, хотя что может быть естественнее -
скользнуть безразлично-любопытным взглядом по ехавшему впереди и вдруг
очутившемуся сзади. Ребята, похоже, были дюжие. Началось. Они остановились
впереди, не удалившись и на сотню метров. Ну, и дальше что? Мимо с коротким
шипением то и дело проносились взад-вперед разноцветные автомобили;
преобладали, разумеется, "БМВ". Странно, что они не взяли эту марку.

Сознательно ставя своих пастухов в неловкое положение, я нахально сел прямо
на сухую траву у обочины и, не торопясь, с удовольствием закурил, продолжая
медленно водить взглядом вправо-влево. Действительно было красиво, что и
говорить. Передние дверцы "опеля", как крылья бабочки, открылись
одновременно, и пастухи, о чем-то беседуя, вышли на свет божий. За рулем -
тот вообще громила. У меня как-то сразу заныл раненный в Симбирске бок.
Давненько не давал о себе знать. Осень, что ли чувствует, или перемену
погоды, пошутил я сам с собой, досадливо прикидывая габариты и возможности
шофера. А пассажир - явный интеллектуал, "генератор идей". Одет строго,
даже немного чопорно, черепаховые очки. Уроженец Кениксберга, не иначе. Или
какое-нибудь поместье неподалеку. Шофер несколько раз ударил носком ботинка
по левому заднему протектору, указывая на него обеими руками и что-то
втолковывая пассажиру; пассажир с неудовольствием кивал. Бедняжки. Какие-то
у них, видите ли, неполадки. Ваньку валяют. Или у меня мания преследования?
Такой поводок достоверно расшифровывается в тридцать секунд. Ладно,
поиграем. Я докурил, кинул окурок в кювет, вернулся в авто и покатил
дальше. Со свистом пронесся мимо них - шофер, полезший было, пока я
докуривал, в багажник, тут же его захлопнул, не глядя на меня с прежней
старательностью, а интеллектуал безразлично взглянул. Праздные, находящиеся
в хорошем настроении люди нередко склонны беззлобно поерничать над ближними
своими, у которых имеют место маленькие, не представляющие никакой
опасности, но досадные неприятности - это я и изобразил: с веселой улыбкой
помахал интеллектуалу рукой и громко крикнул по-русски в полуоткрытое окно:
"Не горюйте, ребята!" Вздернул скорость до ста семидесяти. "Опель",
подрагивая быстро съеживался в зеркальце. Все-таки мания преследования.

Нет. Пропустили расфуфыренный "ниссан", поставив его перед собою, и тоже
двинулись. Детские штучки. Даже не очень скрываются. Так, разыгрывают
элементарную маскировку для порядка, чтобы не выглядеть совсем уж
по-дурацки, или даже чтобы я вернее их заметил. И чего они хотят? На нервы
жмут? Дураки вы, ребята. После сменного дежурства жен нервов у меня нет
вообще.

Ладно, играем дальше.

Въехал в Швабинг. Улицы были полны авто, отслеживать поводок стало труднее
- но нет-нет, да и мелькала позади покатая зеленая спинка, уже знакомая до
тошноты. Принял восточнее и шустро перескочил в Богенхаузен. И мой сурок со
мною. Остановился на округлой площади перед собором Фрауэнкирхе -
великолепный образчик, что и говорить, просто-таки поет всеми линиями; но,
сказать по совести, мне было не до него. Вовремя вспомнил, что я
корреспондент и, цапнув с заднего сиденья "Канон", вылез из авто. Дружок -
милый пастушок тормознул на той стороне площади. Ну, ребята, такая ваша
планида - терпеть. Минут двадцать я суетился вокруг собора, прикладываясь к
видоискателю и сокрушенно поматывая головой - нет, дескать, ракурс не тот;
нет, режется... Щелкнул раза четыре и так, и этак. Зеленая спинка покорно и
безмолвно, как восточная женщина, тосковала в жидкой, дырявой тени под
почти облезшими вязами.

Я увлекся, хоть какая-то польза от этой игры. Нырнул в "БМВ" и медленно
покатил к Изару, выпрыгивая, едва лишь в глаза бросалось что-либо
живописное - и ну вертеть фотоаппаратом, припадать на колено, щелкать...
Чувствуя на затылке тяжелые, ни на миг не отлипающие присоски взглядов. И
еще успевал развлекать себя - да и, что греха таить, успокаивать, это
наглое и неприкрытое преследование все ж таки давило на отсутствующие у
меня нервы - рисуя сладкую грезу: сижу это я в затемненной гостиной со
Стаськиным короедом на колене, сестренки двумя уютными хохлатками
устроились на диванчике, Полушка, как она это любит, сама вставляет в
проектор слайды, а я приговариваю, слегка покачивая теплого малышатика
ногой: "Ну-ка, Поленька, теперь эту... Вот, лапульки мои, Фрауэнкирхе,
пятнадцатый век, елы-палы, готика. Вот, пышечки, Театинская церковь,
семнадцатый век. Вот Глиптотека, это классицизм. Вот отель "Оттон", назван
так в честь императора Оттона Виттельсбаха, тут я жил... Что, интересно?
Интересный я у вас мужикашка?

Действительно интересно - которая первая даст мне по морде?

Надеюсь, что хоть не Поля.

Я припарковался на полупустой стоянке у "Оттона", в котором еще с аэродрома
заказал номер. Отель стоял в великолепном месте, на самом берегу Азара, у
излучины, и я опять щелкнул пару кадров. Летом "Оттон", вероятно, утопал в
зелени, но сейчас листья на дубах были даже не золотыми, а по-ноябрьски
мертвенно-коричневыми, и от порывов ветра скреблись друг о друга, как
жестяные. Багаж мой, вероятно, уже в номере - если только его не исследуют
где-нибудь; все может быть, ежели так началось. Вон они, мои лапульки, куда
ж я без них - остановились в пятнадцати шагах от меня, у газетного
автомата; газеточку им приспичило купить, моим пухленьким...

Я опять пошевелил плечами, разминаясь, и огляделся. Забавно. Почти на этом
месте сто тридцать лет назад горбился отелишко, где прожил последний
десяток лет своей короткой жизни бедняга Рашке. А, собственно, почему
бедняга? Токсин мухомора, видите ли, ему подавай. Заглушить чувство страха
у сражающихся за правое дело воинов... Полагаю, тот воин, который
уконтрапупил химика по затылку, взял за штаны и перекинул через парапет
набережной в ледяной Изар был абсолютно убежден в правоте своего дела.

И все ж таки - не Лапинский, не Ткачев, не император Николай Павлович.
Бедняга, одно слово.

И дома, где жила и писала свой дневник, так мне помогший, Герта Бюхнер,
тоже нет в помине. снесли давно. Под сквер перед "Оттоном". И дубы вон как
уже выросли.

Я пошел к отелю, почти машинально бросив очередной взгляд на пастухов - и
едва не сбился с шага; и деланный зевок, который я начал было изображать
для вящей конспирации, прямо-таки защелкнулся у меня сам собой.

Интеллектуал сосредоточенно вынимал из автомата "Правду". И на его
уставленной в мою сторону прямой спине буквально неоновая реклама полыхала:
"Видишь? Я покупаю "Правду"!" Дальше - больше. Он тут же развернул газету,
и, как бы увлеченный чтением донельзя, ничего окрест не замечая, медленно
двинулся в мою сторону. Зрелище было просто гротескное: широкие, как
паруса, родные листы с за версту узнаваемым шрифтом названия обзавелись
вдруг тощими прусскими ногами и шли на меня. Интеллектуал едва не коснулся
моего плеча бумажным краем - я оторопело посторонился; а он, так и
продолжая завороженно глядеть на вторую полосу, куда-то между статейными
заголовками "Гримасы рынка" и "Гидропонике да Таймыре - быть!", медленно,
напряженно прошел мимо и удалился в одну из аллей сквера. Он явно давал мне
какой-то знак - но какой? Что я дешифрован? Но зачем? или это очередной
этап психологического прессинга? Как бы следя в туристической
расслабленности за полетом сороки, я провел взглядом влево, к округлой
спинке "опеля" - громила, скрестив руки на баранке и уложив на них голову
ко мне затылком, показательно дремал. Я решился.

Интеллектуал, упорно продолжая делать вид, что от таймырской гидропоники
зависит вся его будущность, успел уйти шагов на семьдесят вперед и почти
миновал сквер на пути к проезжей аллее по ту сторону окружавшей "Оттон"
зеленой зоны. В сквере было безлюдно; перистые облака, которые я с таким
удовольствием созерцал двумя часами раньше, превратились в сплошную
комковатую массу, забившую небосвод - от этого стало сумеречно и как-то
зябко... Ах, боже ж ты мой, да не от облаков тебе зябко, сказал я себе, и
эта догадка меня взбодрила. Я пошел за интеллектуалом. А когда он, не
доходя десятка шагов до Тирпиц-аллее, остановился, опустил газету и
обернулся, глядя сквозь черепаховые очки прямо на меня, я огладил себя
ладонями - невиннейший жест, я как бы проверяю, не помялся ли костюм, нет
ли где неожиданных складок, но профессиональный глаз сразу поймет, что я
демонстрирую отсутствие оружия и в карманах, и под мышками, и где угодно.
Он, явно спеша, сложил "Правду" - почти скомкал, чтобы успеть, пока я иду -
и повторил мое движение. С души у меня чуть отлегло. А то я уж готов был к
чему угодно - хоть в кусты нырять, хоть маятник качать на мирной дорожке,
заваленной сухой листвой... С другой стороны, что ему, он на своей земле, и
он не один - шарахнут сейчас в спину, или из тех же кустов выскочат и
брызнут в морду гадостью; или вообще... вдунут как-нибудь благородный огонь
неприятия простацких радостей и презрение к женкам-буренкам...

Наверное, поразительное чувство свободы и независимости должен испытывать
человек, для которого все это действительно ничего не значит по сравнению с
собственной персоной и тщательно взлелеянной манией непримиримой борьбы за
какой-нибудь живорезный идеал. Похоже, именно такое состояние свободы в
старину именовали мужественностью. Не представить...

И как, наверное, муторно и тоскливо становится этому свободному, живущему
лишь собой да борьбой, ежели хоть один день у него пройдет без того, чтобы
не четвертовать, не изнасиловать, не предать кого-нибудь нормального во имя
идеала... Ведь эти четвертования и предательства - единственное, чем
утверждает он себя в мире. Иного следа нет.

Я подошел к интеллектуалу вплотную и остановился. Отчетливо спросил
по-русски:

- Вы, похоже, хотите мне что-то сказать?

Он кивнул.

- Да,- тоже по-русски ответил он.- Я рад, что вы так быстро и так правильно
меня поняли.

Языком он владел прекрасно. Акцент - не сильнее, чем, скажем, у Крууса.

- Слушаю вас,- проговорил я.

Он помедлил.

- Я имею честь говорить с корреспондентом газеты "Правда" Алексеем
Никодимовичем Чернышовым?

- Истинно так.

Он снова помедлил.

- А может быть, с полковником Александром Львовичем Трубецким?

- Может быть,- равнодушно ответил я, а у самого буквально сердце упало. Где
ж это я так прокололся?

Он протянул руку и утешительно тронул меня за локоть.

И вдруг улыбнулся мне. На костистом узком лице, почти наполовину спрятанном
под очками, улыбка оказалась неожиданно мягкой и светлой.

- Не расстраивайтесь, полковник. Вы не допускали профессиональных ошибок. В
том, что мы расшифровали вас, нет ни грана вашей вины,- он вздохнул.- Вы
никак не могли знать, как не могли этого знать и те, кто вас послал, что
вилла альвиц давно вызывает у нас пристальный интерес, и мюнхенский узел
ЕСИ много лет назад оборудован небольшой автоматической приставкой.

Он опять вздохнул, и в этом вздохе явно скользило облегчение. Похоже,
подзывая и поджидая меня, он тоже перенервничал, и теперь помаленьку
распускался. Видимо, рад, что все кончилось без недоразумений.

- Как только откуда бы то ни было поступает запрос, в котором фигурируют
"Альвиц" или "Хаусхоффер", на соответствующий терминал в Берлине сразу
уходит информация о том, какой запрос поступил, откуда, что передано в
ответ. Первый сигнал мы получили более месяца назад. Пяти недель было
достаточно, чтобы разобраться, кто такой этот Чернышов, столь
интересующийся Альвицем. Тем более, что характер ваших запросов не оставлял
практически никаких сомнений в том, в связи с каким расследованием они
поступают. Интересоваться сектами коммунистов-ассассинов мог, скорее всего,
человек, занимающийся каким-то актом террора в сфере современного
коммунизма.

Ловко, черт. Действительно, предположить, что у них тут зуб на Хаусхоффера
нынешнего, было невозможно.

А у кого, собственно, у них?

- Коль скоро вы хотели только побеседовать, зачем была эта слежка? -
осторожно спросил я.- Я вам нервы мотал, вы мне...

Он чуть поджал губы, потом ответил:

- Да, видимо я виноват перед вами. Но я просто не нашел другого способа
дать вам понять, что я знаю, кто вы, и хочу встретиться с вами, но на
встрече отнюдь не настаиваю. Сочти вы для себя более целесообразным
уклониться от этого разговора - я не стал бы его навязывать. Клянусь
честью, у нас нет никакого желания вмешиваться вашу работу, или, тем более,
препятствовать ей. Если мои действия показались вам бестактными - душевно
прошу простить.

Он чуть склонил голову, потом снова поднял. Почти без колебаний я протянул
ему руку.

Потом он показал мне удостоверение с имперским орлом на корочке, и, уже не
так напряженно, проговорил:

- Я сотрудник четвертого отдела Управления имперской безопасности Хайнрих
фон Крейвиц. По чину равен вам. По титулу несколько ниже, барон.

- Восточная Пруссия? - спросил я.

- Заметно? - ответил он вопросом на вопрос, и в его голосе прозвучала
спокойная гордость.- Да, вы угадали. Так... Может быть, выпьем по кружке
пива? Здесь совсем рядом...

- Простите, барон, но я так долго не высыпался в Стокгольме, и совсем сник
в дороге. Боюсь, мне сейчас даже пиво противопоказано. Не сочтите, бога
ради, мой отказ за демонстративный.

- В таком случае, это я еще раз прошу у вас прощения, князь. Та неприличная
поспешность, с которой я спровоцировал нашу встречу, объясняется лишь
опасением, что вы уже сегодня попробуете посетить Альвиц, а я никак не
хотел упустить возможность побеседовать с вами предварительно. Против
прогулки по парку вы не возражаете?

- Никоим образом.

- Я отниму у вас не более получаса.

- Я к вашим услугам, барон.

Мы медленно пошли по одной из боковых дорожек.

- Вы, безусловно, больше меня знаете о том, что происходило и происходит в
Альвице,- начал барон. Я прервал его:

- Даю вам слово коммуниста... слово дворянина, если вам угодно - я ничего
об этом не знаю!

Он чуть пожевал узкими губами. Внезапный порыв ветра с его стороны вдруг
донес до меня тонкий запах хорошего одеколона.

- Воля ваша, но тогда я сформулирую так: вы догадываетесь о большем. В моем
распоряжении лишь та информация, которую вы получили по ЕСИ - но в вашем
распоряжении и та, которую вы получили в архиве Социнтерна, и та, которая,
неведомо каким образом, вообще повела ваше расследование путем исторических
изысканий. Я ведь совершенно не представляю, что за странные мотивы вас к
этому подвигли. и не спрашиваю вас ни о чем. Когда и чем поделиться со
мною, и поделиться ли вообще - зависит только от вас.

- Боюсь, я не смогу этого решить, пока не доведу расследование до конца.

- Я был уверен, что вы ответите именно так. Для нас, однако, представляется
бесспорным, что на вилле Альвиц сто тридцать лет назад было совершено некое
открытие. Для нас представляется почти бесспорным, что оно было воплощено в
жизнь. В свое время я тщательнейшим образом анализировал все счета Клауса
Хаусхоффера, все заказы, размещенные им на различных заводах тогдашней
Германии, но ни к какому выводу не пришел. То ли он строил какой-то
герметичный бункер, скорее всего, подземный. То ли он строил лабораторию,
где смог бы синтезировать боевые отравляющие вещества - уже в этом случае
он значительно обогнал свое время, хотя, видит бог, далеко не в том деле,
каким я мог бы восхищаться. То ли... но не буду утомлять вас, эти
предположения гроша ломанного не стоят, как говорят в вашей стране. Так или
иначе, некий черезвычайно существенный результат был достигнут, ибо, если
бы он достигнут не был, Хаусхоффер не избавился бы от своих ученых... Вы
ведь тоже убеждены, князь, что и Рашке, и Ступак были ликвидированы по
распоряжению Хаусхоффера, когда они дали ему все, что могли?

- Да,- признался я,- убежден.

- Роль Ступака, между тем, для меня совершенно не ясна,- сказал фон
Крейвиц.- Рашке, судя по всему, уже с конца пятидесятых пользовался
благосклонностью Хаусхоффера, целиком зависел от его финансовой поддержки и
работал на него.

- А между тем именно Ступак был вдохновителем того проекта, который
оказался настолько серьезен по своим результатам, что вынудил Хаусхоффера
убить ученых. Простите, барон, но мне несимпатичны эти эфемизмы:
"избавиться", "ликвидировать"... Убийца - убивает, и все.

- Вы правы.

- Хронология событий выглядит так. вначале Хаусхоффер находит Рашке, берет
его под свое крыло и изолирует от научного мира. Что дает Рашке
Хаусхофферу? Пытается, похоже, синтезировать препарат, который лишал бы
человека страха.

- Да-да, именно эта тема и привлекла внимание Хаусхоффера к Рашке.

- И она же привлекла к нему Ступака. Ступак, обуреваемый маниакальной идеей
вызвать революцию путем повышения агрессивности у человека...

- Ах, вот как? - не удержался фон Крейвиц.

- Вы не знали этого?

Он коротко улыбнулся:

- Откуда? Будьте осторожны, князь. Если вы не хотите мне рассказывать
чего-то, лучше не рассказывайте ничего. Я очень мало знаю.

- Вздор, барон, вздор. Мы коллеги. И, как я понимаю, опасаемся одного и
того же. Ступак рассчитывал на то, что Рашке снабдит его необходимым
препаратом, но у Ступака какой-то свой план, химия Рашке входит в него лишь
как составная часть. ведь именно встреча Ступака с Рашке высекла искру!
Именно после того, как они оба стали бывать у Хаусхоффера, в Альвиц пошли
заказы, о которых вы говорили!

- Да, пожалуй, что так,- задумчиво согласился фон Крейвиц.- И именно после
убийства обоих ученых Хаусхоффер с полной серьезностью начинает говорить о
власти над миром.

- Ах, вас тоже насторожила эта фраза?

- Еще бы!

- Что это за сундучок, по вашему, барон?

- Не имею ни малейшего понятия.

Мы помолчали. Ветер усиливался; листья скреблись на деревьях и с крысиным
шуршанием ползали по земле.

Одним словом,- вернулся к прерванной линии разговора барон,- хотя у
Хаусхоффера, по всей видимости, что-то не получилось, или получилось не
так, как он рассчитывал, мы опасаемся, что созданное Рашке и Ступаком, чем
бы оно ни было, представляют собой угрозу для современного мира.

- Собранные мною факты,- ответил я,- хотя я и не могу, к сожалению,
сказать, какого они характера, подтверждают ваши опасения.

- Вот оно что,- чуть помедлив, проговорил фон Крейвиц.- Тем более. В таком
случае, мы действительно делаем одно и то же дело, князь. Но, при всех этих
абстрактных - во всяком случае, при моем объеме сведений - опасениях, мы не
имеем никакого предлога, чтобы тщательно обыскать Альвиц или допросить
живущего там безвыездно Альберта Хаусхоффера, который, безусловно, является
больным... во всяком случае, очень странным человеком.

- Это правнук?

- Представьте - внук... Пару лет назад мы, в полном отчаянии, дошли до
такой низости, как тайная засылка на виллу наших людей под видом
электромонтеров, менявших в усадьбе проводку.

- Ничего?

- Ничего. Усадьба как усадьба. Ветшает.

- Подземный бункер?

- Никаких следов. Это не значит, конечно, что его там нет. Значит лишь, что
не нашли никаких его следов. У агентов было очень мало времени... Но порой
мне кажется, что я, много лет занимающийся этой проблемой, просто маньяк.
Параноик.

- Я не могу нынче же рассеять эти ваши сомнения, барон, но, повторяю,
материал, который нами собран, ваши давние опасения скорее подтверждает,
нежели опровергает.

- Благодарю. Так вот... Я шел на встречу с вами с одним предложением,
теперь у меня их два. Начну с первого. Как я понимаю, у вас есть
необходимый предлог, чтобы проникнуть в Альвиц?

- Не лучший, но за неимением гербовой пишут на простой.

- Простите... а, это поговорка. Понял. При благоприятном течении событий
вы, будем надеяться, выйдете из ворот Альвица гораздо более
информированным, чем вошли туда.

- Хочется верить.

- Смею ли я просить вас о любезности познакомить меня с тем, что вам
удастся узнать?

- Барон, я прекрасно понимаю ваши чувства. Но сейчас я не могу сказать вам
ни да, ни нет. Все будет зависеть от того, что именно я там узнаю.

Фон Крейвиц, глядя себе под ноги, тихонько посвистел сквозь зубы. Поддал
ногой какую-то веточку.

- Кажется, я сообразил. В Альвиц вас привело расследование одного убийства
и одного покушения на убийство. И то, и другое выглядят, как политические
акции. Пришли вы сюда через биографию члена раннекоммунистической секты
ассосинов. Сами вы коммунист. Вы опасаетесь, что полученная в Альвице
информация нанесет удар по вашей религии.

- Не только опасаюсь - сильнейшим образом переживаю такую возможность.

- Что ж. Это свято... Тут нечего сказать. Кроме того, что, если по
возвращении вы сочтете возможным поделиться с имперской безопасностью
полученными сведениями, или хотя бы какой-то частью их, мы будем вам крайне
признательны.

- Я даю вам слово учитывать интересы имперской безопасности по мере сил,
барон.

- Благодарю. Теперь второе. Признаюсь, пока я не познакомился с вами,
князь, этот вариант мне даже в голову не приходило рассматривать, он меня
не волновал. Предположим, вы не выйдете из ворот Альвица.

Ему я не мог сказать: "Не каркайте, не создавайте устойчивую вибрацию..." Я
лишь кивнул:

- Предположим.

- Какие инструкции даны вашим людям на этот случай?

- У меня нет здесь никаких людей.

Что-то дрогнуло в лице фон Крейвица.

- Вы идете без подстраховки? - осторожно спросил он.

- Журналист Чернышов, как частное лицо, в поисках материала для своих
очерков вполне мог посетить Альвиц на свой страх и риск,- я пожал плечами.-
Предпринимать что-то более масштабное без тщательной дипломатической
подготовки было бы в высшей степени неэтично по отношению к Германии и
германской короне. Через своего атташе в Стокгольме я это категорически
запретил. Официальное согласование заняло бы слишком много времени, тогда
как каждый день, возможно, чреват новым преступлением.

Фон Крейвиц скользнул по мне быстрым испытующим взглядом и бесстрастно
уронил:

- Вы дворянин.

- Полно.

- Но, в таком случае, мое второе предложение приобретает еще больший смысл.
Мы могли бы считать вас одновременно как бы и нашим посланцем. В таком
случае, если вы не дадите о себе знать в течение, скажем, пяти...

- Десяти.

- Не долговато ли?

- Мне кажется, это не тот случай, где стоит дергаться, считая часы.

- Воля ваша. В течении десяти дней, мы, во первых, получили бы желанный
предлог как следует перетряхнуть Альвиц - шутка ли сказать, исчез человек,
да к тому же иностранец, да к тому же журналист; а-вторых... или... - и он
неожиданно смутился, даже порозовел чуток,- вернее, во-первых... возможно,
успели бы вам помочь в затруднительном положении.

Я невольно улыбнулся - и он улыбнулся своей неяркой светлой улыбкой мне в
ответ.

- Благодарю и польщен,- сказал я.- Если ваших полномочий достает для
заключения подобных соглашений, давайте считать, что это наша совместная
операция.

На лице его отразилось облегченное удовлетворение.

- В таком случае, у меня все,- сказал он.- Я очень рад встрече.

- Я тоже. И крайне признателен вам.

- Десять дней мы будем отсчитывать...

- От сегодняшнего вечера.

- Хорошо. Найти меня вам будет легко и лично, и по телефону. Отель "Оттон",
номер 236.

- А у меня 235! - вырвалось у меня.

С абсолютно невозмутимым видом фон Крейвиц сказал:

- Какое неожиданное совпадение.

Я, усмехнувшись, только головой покачал.

- А сейчас, князь, имею честь откланяться. Вы, вероятно, давно уже хотите
отдохнуть. А мне нужно немедленно доложить Берлину о результатах встречи,
там ждут с нетерпением. Душевно желаю удачи.

- Постараюсь оправдать доверие, барон.

Мы обменялись крепким рукопожатием; потом фон Крейвиц повернулся и, прямой
как гвоздь, пошел к своей зеленой спинке с неловко скомканной "Правдой" в
левой руке. Мы несколько раз проходили мимо урн, но ему, видимо, совестно
показалось выбрасывать газету при мне. Сухие коричневые листья, усыпающие
дорожку, разлетались из-под его ног. Я пожалел, что у меня нет с собой
фотоаппарата.

А вот, пышечки мои, контрразведчик германского рейха, очень порядочный и
милый человек. Правда, интересно?

2

Усадьба Альвиц располагалась верстах в тридцати пяти от Мюнхена, в уютной,
уединенной долине. Когда я подъехал, уже почти стемнело. Ветер несся в
долине, словно в трубе; мял и тряс сухие метелочки трав, шумел, прорываясь
сквозь почти уже голые кроны деревьев старого запущенного парка. и само
здание усадьбы даже в густых сумерках ноябрьского вечера не умело спрятать
своей ветхости, старческой обвислости и, казалось, какой-то небритости.
Хотя когда-то оно было, по видимому, великолепным.

Старый пес, припадая на заднюю левую ногу, облысевший и грустный, вышел из
темноты на свет фар и молча понюхал переднее колесо. Я осторожно, чтобы
ненароком не ушибить его, открыл дверцу и вышел. Ноги чуть затекли.
Все-таки устал я за эти месяцы. Полчаса за рулем, и уже сводит мышцы.
Отдохнуть бы пора. Жаль, лето кончилось, а на море так и не попали. А
куда-нибудь в то полушарие махнуть нам, пожалуй, не по деньгам. Тьфу, какое
там море - ведь рожать скоро! Только бы все обошлось... Пес, топорща голые
уши, блестя мокрыми глазами, понюхал мою ногу и заворчал. Шумел ветер.

- Ну не ругайся, не ругайся,- сказал я примирительно.

Пес поднял голову и хрипло рявкнул один раз. Безо всякой злобы - просто,
видимо, сообщил хозяину о моем появлении.

На втором этаже осветилось окно. Я стоял неподвижно, и пес стоял
неподвижно. Совсем стемнело, и тьма упруго давила в лицо ветром; то и дело
слышался костяной перестук невидимых ветвей. Светлое окно открылось, и на
ветхий балкон - нипочем бы не решился на него встать, рухнуть может в любую
минуту - выступил длинный черный силуэт.

- Кто здесь? - крикнул он. Я знал немецкий хуже, чем фон Крейвиц - русский,
но делать было нечего.

- Я хотел бы увидеть господина Альберта Хаусхоффера! - громко ответил я,
задрав лицо и поднеся одну ладонь полурупором ко рту.- Я приехал их Швеции,
чтобы увидеться с ним. В усадьбе нет телефона, и поэтому я...

- Нет и не будет,- ответил силуэт с балкона.- Подождите, я сейчас спущусь.
Гимлер, это свои.

Последняя фраза явно была предназначена псу. Странная кличка, подумал я,
пряча руки в карманы куртки. Ладони мерзли на ветру.

Зажглась лампа над входом, осветив потрескавшиеся резные двери и ведущие к
ним щербатые ступени, огороженные покосившимися металлическими перилами.
Заскрежетал внутри засов, и одна створка натужно отворилась. Пес
неторопливо поднялся по ступенькам и, остановившись, обернулся на меня. В
белом, мертвенном свете обвисшего плафона было видно, как порывы ветра
треплют остатки выцветшей шерсти на его спине. В проплешинах неприятно,
по-нутряному, розовела кожа.

Человек выступил из двери.

- Что вы стоите? - спросил он.- Поднимайтесь сюда. Я мерзну.

Я поспешно пошел вслед за псом.

Человек был высок, худ и сутул. И очень стар. И очень похож на кого-то я
никак не мог вспомнить, на кого. Пропуская меня в дом, он чуть
посторонился, он чуть посторонился. За что-то зацепился ногой, или просто
оступился неловко, и едва не потерял равновесия. Я успел поддержать его за
локоть.

- Благодарю,- сухо сказал он. Пес искательно смотрел на хозяина снаружи,
вываленный язык чуть подрагивал.- Хочешь послушать, о чем мы будем
говорить? - спросил старик пса.- Застарелая привычка?

Пес коротко, моляще проскулил.

- Идем,- решил старик, и пес тут же переступил через порог.- Я Альберт
Хаусхоффер. Чем могу служить?

В более мягком свете прихожей я вдруг понял, на кого похож владелец
Альвица, и от этого открытия мурашки поползли у меня на спине.

У старика было лицо Кисленко.

Нет, не в том смысле, что они были похожи. Совсем не похожи. Но я не мог
отделаться от ощущения, что та же самая жестокая и долгая беда, ожог
которой почудился мне на опрокинутом лице умирающего техника в далекой,
оставшейся в июне тюратамской больнице, оставила свои следы и на длинном
лице Хаусхоффера. Только старик сумел пройти через нее, сохранив рассудок.

Или хотя бы его часть. Я вспомнил слова фон Крейвица. Да, владелец усадьбы
действительно был странный человек, видно с первого взгляда. Но черный
пепел страдания, въевшийся во все его поры, заставил мое сердце сжаться.

Этому человеку я не мог лгать.

- У вас не шведский акцент,- сказал Хаусхоффер.

- Русский,- ответил я.

- Это уже интересно.

- Пес стоял у ноги хозяина и пытливо смотрел на меня. И старик смотрел.
Каждый с высоты своего роста: пес снизу, старик сверху.

- Я полковник МГБ России Трубецкой,- спокойно проговорил я, почему-то точно
зная, что от того, скажу я сейчас правдой или нет, будет зависеть все. В
том числе и моя жизнь. И, возможно, не только моя.- Я расследую ряд
загадочных преступлений. В Связи с этим у меня есть к вам, господин
Хаусхоффер, несколько вопросов. Германское правительство о моем визите к
вам осведомлено.

Пес опять открыл пасть, вывалил язык и шумно, часто задышал. Старик очень
долго смотрел на меня молча, и я никак не мог понять, что означает его
взгляд, и был готов ко всему.

Сможет ли он здесь, в родных стенах, убить меня так, что я не успею ничего
понять?

Вероятнее всего, да.

Заболел бок.

- Идемте,- сказал старик.

Мы прошли вглубь дома через четыре комнаты, расположенные анфиладой, и в
каждой из них старик на мгновение останавливался у двери, гася свет. Пес,
цокая когтями по паркету и время от времени чуть оскальзываясь, трусил
рядом. В которой из этих комнат покойник Клаус дарил годовалому отцу этого
старика загадочный скипетр несостоявшегося царствования? Роскошная
ветхость... ветхая роскошь...

По отчаянно визжащей, трясущейся винтовой лестнице мы поднялись на второй
этаж.

- Вы не боитесь здесь ходить? - спросил я.

- Я уже ничего не боюсь.

- А если упадете не вы, а кто-либо из тех, кто здесь бывает?

- Здесь никто не бывает.

- А если упадет ваша собака?

Старик остановился. Эта мысль, видимо, не приходила ему в голову. Он
оглянулся на пса: бедняга Гимлер, прискуливая от напряжения, с трудом
выдавливал старческое тело со ступеньки на ступеньку и смотрел на владельца
умоляюще и укоризненно.

- Вам было бы жаль мою собаку?

- Конечно.

- Какое вам дело до нее?

Я пожал плечами.

- Никакого. Жаль, и все.

Старик двинулся дальше, проворчав:

- Он идет здесь впервые за три года.

Мы пришли в ту комнату с балконом, из которой он показался вначале. Догорал
камин. У большого овального стола тяжко раскорячились протертые плюшевые
кресла, им было лет сто. Старик повел рукой:

- Располагайтесь в любом. Портвейн, коньяк? Водка?

- Рюмку коньяку, если можно.

Старик обернулся ко мне от темного, с открытой створкой казавшегося
бездонным шкапа и вдруг лукаво, молодо прищурился.

- Для хорошего человека ничего не жалко,- произнес он на ужасающем, но
вполне понимаемом русском. Вероятно, так я говорил Ираклию "дидад
гмадлобт".

Рюмка коньяку мне действительно была нужна. Я устал и отчего-то продрог. И
очень нервничал. Этот старик был похож на главаря подпольной банды
террористов, как я - на императора ацтеков.

Мы пригубили. Мягкий, розовый свет стоящей на краю стола старомодной лампы
перемешивался и не мог перемешаться с дерганым оранжевым светом камина.
Двойные тени лежали на стенах, одна была неподвижной, другая неприятно
пульсировала и плясала.

- Я буду с вами абсолютно откровенен, и если что-то упущу, то лишь для
краткости,- сказал я.- Преступления, которые я расследую, имеют ряд
отличительных признаков. Это, во-первых, немотивированность или
псевдомотивированность. Во вторых, они всегда связаны с резким, ничем не
объяснимым повышением агрессивности у преступника, оно буквально сходно с
помешательством. В третьих...

Очень сжато, не называя никаких имен и не приводя никаких фактов, я изложил
старику причины, по которым приехал. Он долго молчал, вертя в пальцах давно
опустошенную рюмку. Потом пробормотал, глядя в пустоту:

- Значит, они все-таки выходят... Как глупо!

Я смолчал, но внутри у меня будто мясорубка провернулась. Хаусхоффер взял
бутылку и наполнил свою рюмку до краев.

- За вас, господин Трубецкой.

- И за вас, господин Ха...

- Нет-нет! Я здесь ни при чем. За вас,- он выпил залпом.- Вы первый честный
работник спецслужбы, которого я встречаю в своей жизни,- протер уголки
заслезившихся глаз мизинцем.- А то наезжают тут время от времени провода
чинить. Или, вместо старика, который привозит продукты, явится бравый
офицер, одежду возчика-то увидевший первый раз за пять минут до того, как
ехать ко мне на маскарад... "Ваш возчик заболел, прислал меня"... А сам,
пока я разбираю пакеты, шасть-шасть по пристройкам. Смешно и противно. И
обидно. Для человека, который девять лет общался с гестапо, эти ужимки
райской полиции...

- Что? - не понял я.

Он помедлил, набычась.

- Простите. Я привык разговаривать сам с собой. Употребляя мне одному
известные слова.

- Почему райской?

Он налил себе еще. Я сделал глоток. Держа рюмку у самого лица, он сказал:

- Конечно, райской. Вы ведь и не знаете, что живете в раю. У вас свои
трудности, свои неурядицы, свои болячки, свои преступники даже - и вы
понятия не имеете, что все это... рай.

- Пока не понимаю вас, господин Хаусхоффер,- осторожно сказал я.

- Разумеется. И тем не менее вы своего, кажется, добились. Отец много раз
предупреждал: если Иван начнет что-то делать, по настоящему очертя голову -
вот как вы представились мне - он всегда добьется успеха. Всегда. Но
фюррер... - он не договорил, и лишь пренебрежительно, презрительно даже,
поболтал в воздухе ладонью. Помолчал.- в конце концов, мне скоро умирать, и
детей у меня нет. А если эта штука,- задумчиво добавил он,- действительно
представляет такую опасность... Ее судьбу решать вам. Я уже пас.

Я молчал. Мне просто нечего было сказать, я не понимал его, даже когда
понимал все слова. А он вдруг распрямился в кресле и бесстрастно спросил:

- Вы любите свою страну?

- Тут уж распрямился я.

- Я русский офицер! - боюсь, голос мой был излишне резок. С больным
человеком нельзя разговаривать так. Но Хаусхоффер лишь горько рассмеялся.

- Браво! - пригубил.- Таких вот офицериков Бела Кун сотнями топил в Крыму,
живьем...

В Крыму? Русских?

Он явно бредил.

- Вам неприятно будет увидеть свое отечество в, мягко говоря, неприглядном
свете?

Я сдержался. Сказал:

- Разумеется, неприятно.

- Утешу вас: мы тоже по уши в дерьме. Но нам повезло больше, вы нас
разгромили. Впрочем, если бы вы разгромили нас в одиночку, это бы был
конец. К счастью, существовали еще и союзники... А впрочем, в чистилище все
хороши.

- Я вас не понимаю,- тихо напомнил я. Он очнулся - и сразу пригубил. Я
отставил наполовину пустую рюмку. Он сказал:

- Да, в двух словах тут не расскажешь,- помедлил, как бы что-то припоминая,
а затем произнес на ужасающем русском: - Лучше один раз увидеть, чем семь
раз услышать,- и, взяв за горлышко бутылку, поднялся.

Пес, лежавший у его ног, вскочил. Отчетливо цокнули когти.

- Лежать, Гиммлер! - прикрикнул старик. Пес коротко проскулил, а потом
послушно лег. И вновь - только стонали стекла от ветра, да по временам
подвывала где-то, надрывая душу, труба дымохода. Старик жалко улыбнулся.

- Бедная псина. И ведать не ведает, как паскудно ее зовут. Но мне приятно.
Как будто наконец я распоряжаюсь этим упырем, а не он мной... Идемте,
Трубецкой,- и сразу пошел обратно к лестнице. Гимлер негромко гавкнул, в
последний раз пытаясь напомнить о себе, но старик даже не обернулся.-
Идемте! - повторил он.

Тою же ветхой лестницей мы спустились ниже первого этажа, в подвал. Старик
отпер одну из тяжелых дверей, тронул выключатель, и цепочка тускло-желтых
ламп вспыхнула, уводя взгляд вдаль, на всем протяжении нескончаемого,
загроможденного дряхлой мебелью коридора. Порой приходилось даже
протискиваться, идти боком, чтобы не зацепить торчащие ножки кресла,
опрокинутого на истертую тахту, или ржавый ключ, бессильно свисающий из
замочной скважины ящика громадного комода, под который, вместо одной из
ножек, были подложены книги возрастом не менее полутораста лет... Дошли до
конца, до глухой стены. Старик постоял неподвижно; похоже, он еще
колебался. Потом встряхнул головой - и я внезапно понял, что именно сейчас
он окончательно решил оставить меня в живых.

- Я тоже умею быть благородным и честным,- проговорил он.- К тому же,
полагаю, именно вас я ждал все эти годы.

Он странно, как бы пританцовывая на месте, несколько раз аритмично нажал на
большой темный овал - след сучка - красовавшийся на краю одной из половиц,
примыкавших к глухой стене. Раз-раз... раз-раз-раз-раз... раз...
раз-раз-раз... Глухая стена с неожиданной легкостью шевельнулась и уползла
вправо. Открылось небольшое кубическое помещение, в потолке которого чуть
теплился полусферический матовый плафон. Стены были, похоже, чугунными;
доисторически дико тянулись вертикальными вереницами вздутия заклепок.

- В прошлом веке не умели многого, что умеют сейчас, но одного у них не
отнимешь. То, что они умели, они делали добротно, на века. Прошу,- и старик
сделал рукою жест, пропускающий меня вперед.

Я вошел в железный куб.

Старик последовал за мною и снова станцевал одной ногой. Стена почти
беззвучно встала на место, а наша тяжелая чугунная клеть медленно, чуть
подрагивая, в сопровождении вдруг донесшегося снаружи приглушенного гула,
поплыла вниз.

Мы опустились, пожалуй, метров на семнадцать-восемнадцать. Клеть рывком
остановилась. Секунду ничего не происходило, а затем одна из ее стен
широкой лопастью отворилась, с отвратительным металлическим скрипом
повернувшись на угловой оси.

И снаружи уже горел свет. Просторный подземный зал открылся моим глазам;
вслед за усмехающимся стариком я шагнул вперед и оказался на узком
металлическом карнизе, обегавшем зал по периметру на половине высоты от
пола до потолка.

Почти весь объем зала занимал стоящий посредине чугунный монстр - нелепо и
неуклюже огромный, тоже простроченный вертикальными строчками заклепок,
окруженный раскоряченными переплетениями толстых и тонких, прямых и
коленчатых труб.

Больше всего он походил на невероятных размеров паровой котел. От него за
версту веяло чудесами науки Жюль-Верновских времен. Здесь, у лифтовой
стены, карниз проходил от него метрах в десяти, но с остальных трех сторон
примыкал вплотную, становясь более широким, и там его загромождали какие-то
невероятные, допотопные средства управления: манометры, рычаги, маховики,
рукоятки, призматические перископы, еще более придавая гиганту вид какой-то
чудовищной парасиловой установки. И я как-то сразу понял, что - вот он, тот
самый "сундучок побольше и посложнее", о котором упомянул распираемый
тщеславием и гордостью Клаус Хаусхоффер перед гостями.

Старик с доброжелательным любопытством посмотрел на меня.

- Вы хорошо держитесь, Трубецкой,- сказал он.- Но, бьюсь об заклад, вы даже
не догадываетесь, что это такое.

- Меня вдруг ошпарила догадка.

- В этой штуке делают людей агрессивными.

- Черт возьми, вы почти угадали. Но даже вы не представляете их размаха. В
этой штуке сделали людей агрессивными. Навсегда. Идемте,- и он двинулся по
чуть раскачивающемуся, чуть гудящему от шагов карнизу. Я пошел следом.

"Найди их и убей". Кого? Вот этого перемолотого жизнью полусумашедшего
старика? Кого?

Мы подошли к толстой короткой трубе первого перископа. Хаусхоффер с
заметным усилием сдвинул с нарамника железную заслонку, и на кирпичную
стенку напротив выхлестнул ослепительный световой блик; в пробившем
сумеречный воздух луче плыли, как звезды, пылинки. На изглоданном лице
Хаусхоффера резче прорисовались морщины, белые отсветы легли на древние
приборы. Щурясь, Хаусхоффер потянул на себя висящую на решетчатом
раздвижном кронштейне дисковую кассету со сменными светофильтрами; чуть
прокрутил ее, выбирая, и ладонью с силой нашлепнул один из фильтров на
перископ. Свирепый луч, бивший из адской топки "котла", померк.

- Извольте,- сказал Хаусхоффер, чуть отступив в сторону от перископа,
поднес ко рту бутылку и сделал глоток.

В черном бездонном провале висел круглый, немного взлохмаченный сгусток
огня. Несколько секунд я ошеломленно моргал - глаз привыкал к режущему
свету медленно - и память бестолково металась от одной ассоциации к другой,
пытаясь сообразить, на что это похоже...

- А если пошире - то вот так,- сказал Хаусхоффер и, неловко зажав коньяк
подмышкой, обеими ладонями немного прокрутил широкое рубчатое кольцо,
охлеснувшее тубус перископа.

Сгусток стремительно съежился, превратился в каплю. А далеко по сторонам от
него, в густой, невероятно густой и, казалось, не имевшей пределов тьме
глазу вдруг померещились едва неуловимые искры. Две... три...

В полной прострации я глянул на Хаусхоффера.

- Это.. Это...

- Солнечная система, малый кристалл,- хрипло сказал Хаусхоффер и снова
отхлебнул из горлышка.

Внутри у меня все оборвалось. Секунду спустя, словно парализующий яд потек
у меня по жилам, одна моя рука, лежавшая на трубе перископа, бессильно
съехала с него и повисла. Еще мгновением позже за нею последовала и другая.
Мне дико захотелось сесть.

- Так ему все-таки удалось?..

- Да. Ступак растил это с шестьдесят шестого по шестьдесят девятый. А
дальше все было совсем просто. Вообще идея проста, как а-бэ-ц. Чтобы
изготовить необходимое для отравления хотя бы одного миллиона людей
количество препарата Рашке, вся химическая промышленность тогдашней
Германии должна была работать семьсот с лишним лет. А если планета земля
имеет радиус восемнадцать миллиметров,- Хаусхоффер качнул булькнувшей
бутылкой в сторону котла, а потом, чтобы уж движение не пропало даром, в
обратном качке поднес бутылку ко рту и сделал глоток,- достаточно обычным
парихмахерским пульверизатором распылить в атмосфере одну-единственную
лабораторную капельку, и дело в шляпе. Поскольку Ступак более всего радел о
свержении российского самодержавия, то, естественно, и фукнул он
непосредственно над европейской Россией. Ну, а потом ветры, дожди и приливы
разнесли по всей планете, конечно, по Европе - в первую очередь...
Начальным мощным результатом впрыскивания, отчленившим их историю от нашей,
были франко-прусская война и парижская коммуна, они-то и дали исходный
всплеск вашей статистики... Ах, да, ведь все эти названия для вас - пустой
звук. Ну, ничего, я вас познакомлю с их историей.

Он умолк, как-то очень понимающе и очень грустно глядя мне в лицо. Я
пытался собраться с мыслями. Вот тебе и тайная секта. Но все же...

- И все же я не понимаю.

- Сейчас, Трубецкой, сейчас. Я просто не знаю, как вам рассказать попроще и
покороче. Хотите? - он вдруг протянул мне бутылку. Я чуть не отказался, но
неожиданно понял, что зверски хочу. Молча взял у него коньяк и отхлебнул
как следует. Мгновение спустя горячая волна ударила мне в желудок, как
девятый вал в прибрежный камень, и ноги почти сразу перестали дрожать.

- Это было не просто создание альтернативного мира. Ради такой цели они не
стали бы тратить силы и деньги. Они создавали станок, на котором собирались
переделывать наш мир. Только, как это обычно бывает, после создания станка
каждый захотел точить на нем что-то свое.

Он требовательно протянул руку; я отдал ему бутылку, и он сделал глоток. А
я, начав после первого ошеломления замечать детали, увидел вдруг под
пультом буквально гору пустых.

- Так что, когда Горбигер в Германии начал в двадцатых годах учить, что
Земля и Солнце расположены внутри ледяной сферы, а никакого космоса нет, и
звезды с галактиками выдуманы еврейскими астрономами с целью обмануть народ
и обогатиться, он был не так уж не прав. Видимо, какие-то крохи информации
он выжал из отца... Для них,- он опять качнул бутылкой в сторону котла, и
бутылка опять призывно булькнула; он задумался на миг, но потом решил в
этот раз не пить,- космоса действительно нет. Просто эта адова штука
пересылает им в соответствующем масштабе картину того, что окружает нас
здесь. Ох, Трубецкой, как я хохотал, когда американский "Пайонир" - эти
дурачки запустили его в глубокий космос с посланием, понимаете ли, к иным
цивилизациям! - начал, точно муха об стекло, биться о стенку котла. Только
что не жужал... Пришлось взять на себя все заботы о том, что он передает в
Хьюстон... - Хаусхоффер, вспомнив, и на этот раз засмеялся; но выпуклые
старческие глаза его рыдали.

- Землю можно увидеть крупно? - спросил я.

- Разумеется. Только фильтр сменить. Перископы подвижны... но потом, потом!
- нетерпеливо выкрикнул он, увидев, что я пытаюсь пошевелить толстый
массивный тубус. Еще насмотритесь. Слушайте, Трубецкой, я ведь умру скоро.
Давайте, я завещаю вам Альвиц? Захотите - отдадите России, или подарите
ООН, или сами будете здесь играть, как я играю уже полвека. Это увлекает...
- задумчиво прибавил он.

Я не ответил. Он пошевелил кожей лба, собирая его морщинами и распуская;
брови дергались, как на резиночках. Видно он слегка уже опьянел.

- У них даже техническая ментальность другая,- пожаловался он.- Например,
гравитаторы они могли открыть тогда же, когда и мы - после работ Энштейна
по полю. Но им и в голову не пришло копать в этом направлении. И я вам
скажу, почему. Потому что тогда все страны при полетах должны пользоваться
общей сетью, она одна на всех. Даже при конфликтах никому в голову не
придет нанести ей ущерб - сам пострадаешь ровно в той же степени, что и
противник. А там строят громадные ревущие крылатые чушки, одна другой
тяжелее и страшнее, они жгут прорву топлива, то и дело падают и гробят
массу невинных людей, прожигают каждым рейсом во-от такие,- он развел
длинные руки, и едва не выронил бутылку,- мертвые коридоры в кислородной
составляющей атмосферы, не выжимают, за редкими исключениями, и тысячи
километров в час - но зато каждая из них летит сама! Не завися ни от кого!
Суверенно!!

Он протянул мне бутылку; я отрицательно качнул головой. Он тут же хлебнул
сам.

- Я могу много выпить,- сообщил он и оперся свободной рукой на пульт, прямо
на какие-то циферблаты музейного вида - ни дать, не взять часы эпохи
Людовика XIY.- Не волнуйтесь за меня.

Мы помолчали. Краем глаза я заглянул в перископ. Капля пылала. Хаусхоффер
чуть повернул голову и долго смотрел остановившимися глазами в
блестяще-черную, клепаную стену котла. Я не понимал его взгляда.

Казалось, на какое-то время он забыл обо мне.

- А ваши преступления... Боюсь, Трубецкой, здесь ничего нельзя сделать,-
тихо проговорил он вдруг, продолжая глядеть на котел. Наполовину опустевшая
бутылка косо висела в его бессильно опущенной руке.- Разве что выжечь этот
клоповник к дьяволу, во-он он, вентиль продувки, как это я еще не
крутнул...

Я промолчал. Я не хотел прерывать ход его мыслей, сколь бы он не был
беспорядочен. Он знал ответы на все мои вопросы, но я не знал, какие
вопросы задавать.

- Человек - лишь часть кристаллической структуры. Относительно небольшая и
наиболее динамичная. Когда такой кристаллик начинает особенно сильно
вибрировать, почти наверняка он вызовет резонансную вибрацию в изоморфном
ему кристалле. Ступак это теоретически предсказал, на этом и строился
расчет. В предельно стрессовом состоянии - главным образом имеется ввиду
стрессовая гибель - если вибрирующему кристаллику находится близкий по ряду
базисных параметров психики аналог, инициировавший вибрацию кристаллик
перебрасывает все свои свойства на тот, м которым вошел в резонанс.
Поскольку впрыскивание препарата Рашке обеспечило человеку в котле почти
постоянное существование на грани стресса, переброс индивидуальностей
должен был идти практически исключительно от них к нам. Гениальный план.

Он вдруг вспомнил о бутылке. Тактично, но очень ненавязчиво протянул ее
мне. Я отрицательно мотнул головой. И он тут-же как следует отхлебнул.

- Принципиальная схема такова! - возгласил он и чуть покачнулся.- В
инкубаторе выращивается человечество, находящееся, в результате тотальной
псохохимической обработки, в состоянии непрерывной борьбы каждого с каждым
и всех со всеми. Под любым предлогом, на любом уровне! Никакие, самые
логичные и убедительные, призывы к миру и сотрудничеству, которые
высказывают отдельные не восприимчивые к обработке личности - всегда есть
процент людей, не поддающихся действию какого-то препарата - остаются
втуне, ибо медикаментозное вмешательство парализовало определенные центры в
мозгах большинства. Наиболее удачные из этих призывов, напротив, сразу
используются для провоцирования новых конфликтов. Например: давайте жить
дружно. Давайте! Всех, кто мешает нам жить дружно - на виселицу! Ты, я
вижу, не хочешь жить дружно? И ты? На виселицу! - Он умолк, тяжело дыша. На
лбу его выступили бисеринки пота. Он явно отвык много говорить. И - явно
хотел.

- В таких условиях стрессовая вибрация гибнущих кристаллов становится все
более частой, а, следовательно, все более частым становится переброс
исковерканных индивидуальностей к нам, сюда. И здесь они, естественно,
продолжают свою борьбу, ибо сознание их уже сформировано. Борьбу уже совсем
непонятно с кем. Хоть с кем-нибудь, кто напоминает тамошнего противника,-
он торопливо отхлебнул.- Правда, возможен и обратный эффект. Ступак о нем
не догадывался. Я обнаружил его лишь недавно, читая их статьи... С легкой
руки тамошнего американца Моуди стало модным опрашивать людей, переживших
клиническую смерть, об их ощущениях. И, представьте, многие припомнили
состояние резонанса со своим здешним психодвойником. Самое смешное... - он
хихикнул и тут же пригубил,- самое смешное, они думают, что встречаются с
богом! Они называют его "светоносным существом", "лучезарным сгустком
доброты", и так далее. Мы настолько отличаемся от них, представьте! Они
даже вообразить не могут, что всего лишь на какие-то мгновения сливаются с
собой, обретают самих себя, только нормальных, не отравленных! Вот вы -
обычный... русский офицер,- патетически произнес он, с явной иронией
передразнивая меня,- со своими заботами, хлопотами и недугами. Но если бы
ваш тамошний двойник, умирая, срезонировал с вами, а врачи ухитрились бы
вернуть его к жизни, он был бы уверен, что здесь виделся чуть ли не с самим
Христом! В бледном венчике из роз... - с ужасающим сарказмом добавил он на
ужасающем русском, и я снова, в который уже раз, не понял, на что он
намекает.- Говорят, после таких встреч люди там становятся добрее... уносят
что-то отсюда,- он вздохнул.- Все вообще оказалось много сложнее, чем
полагали отцы-основатели. А судя по вашим словам, Трубецкой, по вашей же
статистике, может происходить не полное подавление, и нестыковка, и,
главное, вытеснение нормальным кристаллом системы ценностей ненормального в
подсознание... Тут я мало что могу сказать. До сегодняшнего вечера я был
уверен, что я - единственный, кто вышел оттуда.

Он грустно и как-то смущенно улыбнулся.

- Меня казнили в Моабите в сорок четвертом,- признался он. Так застенчивая
девушка могла бы признаться в любви. Я не перебивал. Он помедлил.- Гимлер
решил, что отец слишком независим, слишком влияет на фюрера... На отца он
руки поднять не решился, но взяли меня, чтобы обуздать отца, если возникнет
необходимость... А потом машина заработала сама собой. Отец даже не знал,
узнал только в сорок шестом! И покончил с собой... Но здесь - не появился.
Видимо, не нашлось аналога. Забавно, ведь он же был и здесь, он сам еще был
в Альвице, рожденный в восемьсот шестьдесят девятом Карл Хаусхоффер, здесь
он умер тремя годами позже, чем там - но не оказался аналогом самому себе.
И даже смерти своего малого кристалла не ощутил. Возможно, кончая с собой,
отец был слишком спокоен. Все уже давно пережил.

Я молчал.

- Они не поделили станка, Трубецкой! - выкрикнул он и, оторвав руку от
пульта, ухватил меня за плечо. - Так всегда у бандитов! Какие бы высокие
слова они не говорили! Это критерий! - он, спеша, клюнул из бутылки.- Когда
два человека отстаивают высокие цели, и цели эти различны... если цели
действительно направлены к благу, эти люди всегда найдут компромисс.
Желание не навредить - заставит! Если же они начинают резать друг друга,
потому что каждый именно свою цель считает единственно высокой - значит,
цель их ложь, обман людей, а истинная цель, как у троглодитов: отнять чужую
жратву и запихнуть себе в брюхо,- он перевел дух,-Рашке решил, что получил
идеальный испытательный стенд. Он так и не уразумел, что эти пылинки внизу
- люди, что они мечтают и страдают, как мы. Хотел попробовать на целой
планете то один препарат, то другой... Ступак решил, что получил племенную
ферму для выращивания несгибаемых революционеров, в грош не ставящих ни
жизнь врагов, ни жизнь друзей. Он был уверен, что, погибая там на
баррикадах, они попрут сюда и уж тут дадут чертей эксплуататорам. Ну а
дед... Он решил, что судьба кинула ему шанс стать королем мира. Нужно лишь
устроить бойню. Нужно лишь, чтобы как можно больше людей там,- он ткнул в
сторону котла и, потеряв равновесие, снова ухватился за мое плечо; нас
обоих слегка качнуло,- умирали с тем же криком "Хайль Хаусхоффер!" Тогда
они они очнутся здесь с тем же криком. Чего проще - имея на контакте
двойника за этим вот пультом! Еще в четырнадцатом году молодой генерал,
получивший когда-то маленький ящичек в подарок от отца, прославился своими
военными и политическими предсказаниями. Германия проиграла. Но Хаусхоффер
уже прослыл великим магом. Он нашел и натаскал Гитлера. Он придумал ему
свастику, кстати... А, вы же не знаете, что такое свастика...

- Буддийский символ,- осторожно сказал я.- Насколько мне известно, даже
буддийские монастыри на картах обозначаются свастикой.

- Да,- задумчиво сказал Хаусхоффер.- Отец дурил их Тибетом, Шамбалой...
Ведь он не мог сказать, откуда на самом деле получает информацию! Это
казалось даже более удобным - до поры до времени подвергать превратностям
политической игры пешку Адольфа, а самому держать все нити. Но опять не
получилось. Информация была, а реальная власть ускользала...

Он наконец оторвался от моего плеча и, нетвердо крутнувшись на каблуках,
повернулся лицом к котлу и вновь оперся на пульт. Он опьянел. Но я уже знал
главное: он не бредил.

- И ведь не только информация,- пробубнил он, и тут я с ужасом и жалостью
понял, что