два часа Житков и Элли подходили к уединенной бухточке.
Волна, откатываясь, лизала камни. Вода быстро уходила из-под ботика, стоящего на якоре. Но Элли не спешила. Поглядев на часы, она сказала, что в их распоряжении есть еще с полчаса, чтобы добраться до бота и погрузить вещи. Позже это будет уже невозможно: вода начнет прибывать и поднимется между берегом и судном выше человеческого роста.
Следом за Элли Житков вошел в воду. Промокнув, добрались они до ботика. Житков заметил, что на борту припасено все, что нужно для длительного плавания.
Пользуясь последними валами отлива, они стравили бот на дреке, и Элли ловко вывела его из бухточки. Это было сделано как нельзя более своевременно: языки тумана поползли со склонов гор. Подобно водопадам, устремились они по расселинам, погребая, как в вате, голоса птиц. Туман сползал все ниже к морю. Сквозь его непроницаемый покров таинственно шумели волны.
Как ни мал был ход под парусом, приходилось пока удовлетвориться им: шум мотора мог привлечь внимание немецких сторожевых судов. Немцы не привыкли церемониться с нарушителями правил, а разрешение на выход в море осталось в кармане старого Глана.
Судно двигалось впереди стены тумана, гонимого к югу. Прошло немало времени, и Житков считал уже себя в безопасности. Он несколько раз просил Элли включить двигатель, но девушка неизменно отвечала, что еще рано.
Житков предложил сменить ее у руля, но она и слышать не хотела об этом.
Но вот она насторожилась, стала прикладывать руку к уху.
– Разогревайте мотор, – сказала она. – Скоро туман рассеется. Надо уходить.
И действительно туман стал быстро редеть. Он поднимался над водой, и вот уже открылась широкая поверхность волнующегося моря.
Житков ожидал, что остров Туманов будет маячить где-нибудь далеко-далеко, едва различимый простым глазом. Но его острые вершины оказались совсем близко! Освещаемые с запада слабым отсветом солнца, они казались теперь не серыми, а ярко-желтыми. Розовыми полосами горели между ними потоки глетчеров.
Элли коротко бросила:
– Пятнадцать миль,
– А словно рядом!
– Рефракция, – так же лаконически заявила девушка.
– Ты и это знаешь?
Элли пожала плечами и стала внимательно вглядываться в берег.
Внезапно она повелительно махнула рукой и крикнула:
– Стопорить мотор, парус долой!
Житков недоверчиво поглядел на нее.
– Отдай вантины, клади мачту! – еще повелительней крикнула она и, бросив шкот, кинулась к фалам.
– Может быть, так они нас и не заметят за волнами, – Элли указала на отделяющуюся от острова точку – это был сторожевой катер. Окруженный белой пеной буруна, он стремительно несся в море.
– Теперь за сети! Мы должны выглядеть, как обыкновенные рыбаки.
Элли взялась за тяжелые сети, и скоро гирлянда поплавков протянулась за кормою бота.
Сомнений быть не могло, катер мчался к боту. Струйка белой пены выдавала его путь.
– Идите в кокпит, – сказала Элли. – Не отзывайтесь, пока я сама не окликну. И помните: вы Карльсен, сеточный мастер с северного берега.
Житков едва успел скрыться в крошечном кокпите, как отчетливо послышался стук мотора. Хотя катер и нес национальные цвета острова, Элли отлично знала, что в нем сидят немцы.
В крошечный иллюминатор Житкову была видна как раз та часть моря, откуда подходил катер. Он уже различал стоящего на корме человека, видел торчащий на носу ствол пулемета.
Расстояние между судами быстро сокращалось. Катер описал размашистую дугу и исчез из поля зрения Житкова. Теперь слышался только стук мотора за кормою бота.
Раздались голоса. Слов нельзя было разобрать. Опытным ухом Житков определил момент, когда машинист катера включил реверс. Послышалось урчание воды под кормой и затем легкое воркование мотора на холостом ходу. Катер лег в дрейф совсем близко от бота.
Лишь только немцы остановились, Элли вскочила и, как бесноватая, замахала руками:
– Отруливайте живей! Вы спутаете мне сеть.
– Тише, щенок! – послышался с катера голос с немецким акцентом. – Поворачивай домой!
– У отца есть разрешение на дальний лов…
– Придержи язык и поворачивай к берегу.
– Я имею право на лов, – упрямо повторяла Элли, – у меня есть бумага.
– Давай сюда твою бумагу.
Катер подошел к самому боту.
Элли увидела, что под брезентовым колпаком, между немцем, сидящим у руля, и тем, что стоял около пулемета, есть еще кто-то. А когда этот третий неловко вылез из-под колпака, девушка едва не вскрикнула от удивления и страха. Перед нею был Мейнеш.
– А ну-ка, малыш, сматывай свои удочки и отправляйся домой, – прохрипел боцман и тут же обратился к немцу у пулемета: – Я ручаюсь за нее, вахмистр. Она повернет домой и не будет больше озорничать.
Немец сделал отрицательный жест:
– Прибереги ручательства для своей покойной бабушки. Я не намерен получать выговор. Пусть покажет бумагу.
И немец неуклюже спрыгнул на палубу ботика.
– Ну, давай бумагу!
Пока Элли делала вид, будто ищет бумагу, немец пытливо оглядывал суденышко, без церемонии щупал вещи. Он даже открыл пробку от бочонка с водой, заглянул в мешок с провиантом.
– Можно подумать, что ты собралась в Австралию, а?
Элли сумрачно молчала.
– Даже двумя шапками запаслась, – насмешливо проговорил немец, поднимая с палубы берет Житкова. При этом из берета выпало и покатилось по палубе что-то твердое. Немец поднял короткую трубку, подозрительно оглядел ее, понюхал.
– Чья трубка? – Он схватил Элли за воротник. – Я тебя спрашиваю: кто курил эту трубку?
– Отец, – решительно сказала Элли.
Колючие глаза вахмистра встретились со смелым взглядом больших голубых глаз девушки. Он выпустил ее и неопределенно буркнул:
– Ну, ну… Эй, Юстус, поди-ка сюда! – И когда боцман перелез на борт, сказал: – Ты ведь из старых друзей Глана?
– Какое тебе дело до моих друзей! – огрызнулся Мейнеш.
– Скажи: это действительно его трубка?
Он положил на жесткую ладонь боцмана коротенькую обгорелую трубочку. Мейнеш пожал плечами и протянул вахмистру монету:
– Вот тебе крона, скажи, у кого она побывала?
Перевернув трубку, немец показал на ее тыльной стороне серебряную монетку.
– Если бы на твоей кроне была такая отметина…
Мейнеш крякнул. Из-под полуопущенных век он метнул быстрый взгляд в сторону насторожившейся Элли, взял трубку и молча сунул ее себе в карман.

Неожиданная встреча

Вахмистр обернулся к своему катеру:
– Эй, Ганс, ты перейдешь на эту посудину и отведешь ее в порт, а мы с Мейнешем доставим эту особу в комендатуру.
Ганс подвел катер и перепрыгнул на палубу ботика.
– Ну, и натворила же ты дел! – проворчал Мейнеш. – Придется прогуляться с нами. В комендатуре спуску не дадут.
Вахмистр грубо схватил Элли за руку.
– Живо на катер!
Но Элли вырвала руку и отскочила к кокпиту. Житков в эту секунду был уже на палубе. Первым ударом он опрокинул в воду механика Ганса. Вахмистр, бросившийся было на помощь механику, вдруг как подрубленный упал на палубу. Это Элли что было сил ударила его свайкой по голове. В следующее мгновение она билась в медвежьих объятиях Мейнеша.
Старый боцман оказался на редкость сильным. Житкову с трудом удалось оторвать его от девушки, оглушив ударом по голове. Элли проворно выбрала из-за кормы часть сети и набросила ее на вахмистра, который уже приходил в себя.
Опутанный мокрой сетью, немец неуклюже катался по палубе. Слышался звон разбиваемых поплавков и злобное хрипение. Элли и Житков не заметили, как над бортом ботика появилась голова вынырнувшего механика Ганса. Он сделал один за другим три выстрела из пистолета. Но ни одна из пуль не достигла цели. Ударом багра по голове Житков заставил Ганса погрузиться в воду и на этот раз, по-видимому, навсегда. Тем временем Элли столкнула за борт вахмистра.
Теперь можно было покончить и с Мейнешем. Но старого боцмана на ботике уже не было. Его не оказалось ни в кокпите, ни под ворохом парусов.
– Скатился с палубы! – решила Элли. – Прими, бог, его душу. Разогревайте мотор. Парус поднять уже нельзя. На солнце его сразу заметят с берега.
Но как Житков ни старался, запустить мотор не удавалось. Двигатель сделал несколько оборотов и заглох. На поверку оказалось, что керосиновый резервуар пуст. В его нижней части зияли две дыры от пуль механика.
– Есть горючее в запасе? – спросил Житков.
Элли с грустью покачала головой.
– Придется идти под парусом!
– Нечего и думать. Любой сторожевой катер нас легко нагонит. Да и выходить в море без мотора глупо. Мы никогда не доберемся до цели.
– Но не возвращаться же нам! – воскликнул Житков.
– Именно так: возвращаться, – спокойно сказала Элли. – Починим бак, тогда снова пойдем в море.
– Но раз невозможно поднять парус, как же мы доберемся до берега?
– Дождемся ночи. Приливом нас подгонит к острову. А там мы, бог даст, незаметно вернемся в бухточку…
– Значит, снова потерянный день! – с досадой произнес Житков.
– День? Днем тут не отделаешься. Надо починить бак, да придется еще добывать керосин. Раньше, чем послезавтра ночью, нечего и думать выйти в море. Лучше потерять лишний день, чем всякую надежду вырваться отсюда.
Они без приключений достигли укромной бухточки, из которой сутки назад вышли в море.
Элли собиралась тайком отнести бак в починку к Нордалю. А Житкову снова предстояло сидеть в пещере.
Они вытащили бак и спрятали его между камнями. Элли шла, как всегда, впереди, чтобы показать Житкову дорогу к переправе через пропасть. Но еще задолго до того, как они подошли к трещине, девушка стала выказывать признаки беспокойства. Она остановилась и указала на снег. Житков увидел отпечаток широкой подошвы, за ним еще и еще…
– Туда ходили. – Морщинка прорезала лоб Элли. – Нам туда нельзя…
Житкову было решительно безразлично, где провести эти сутки. Он охотно согласился с предложением идти к Нордалю, а оттуда к пастору.
Прячась за скалами и домами, они добрались, наконец, до жилья слесаря. Прежде чем отвести Житкова к пастору, Нордаль заставил его переодеться в свою одежду и, главное, надеть свои сапоги. По словам Нордаля, «гвардейцы» нашли какую-то вещь, принадлежащую Житкову, и пустили по его следу собак. Ищеек нужно было сбить со следа. Нордаль предложил Элли надеть ботинки Житкова и, прежде чем идти к пастору, пробежаться куда-нибудь, – лишь бы следы увели собак от дома слесаря.
Сам же Йенсен повел Житкова к церкви, близ которой прилепился на скале домик священника.
На стук Нордаля отворил сам пастор.
– Я привел русского гостя, – негромко бросил слесарь.
– Проходите скорей.
При звуке этого голоса Житков вздрогнул и остановился у входа.
– Входите же! – раздраженно повторил пастор.
Житков одним прыжком преодолел все ступеньки крыльца, ворвался в прихожую и, захлопнув за собой дверь, бросился к пастору:
– Саша!
– Не может быть! – удивленно воскликнул пастор. – Паша, родной, неужели ты?
Житков порывисто заключил Найденова в свои объятия.
– Я вижу, что ко всем вашим достоинствам в моих глазах, дорогой пастор, я могу приписать еще одно, – сказал пораженный Нордаль. – Вы блестяще владеете русским языком.
– Да, могу похвастаться, его я знаю неплохо, – усмехнулся Найденов и тут же спросил: – Не думаете ли вы, Йенсен, что моего друга надежней спрятать в церкви?
– Ни одна душа не знает, что он здесь. Молодая Глан, надеюсь, хорошо заметет следы. Пусть наш друг отдохнет. А там мы подумаем, куда его спрятать. Покойной ночи, господа.
Слесарь крепко пожал руки друзей и оставил их наедине.
– Ну, как ты, Сашок?.. – заговорил было Житков, едва только Найденов запер за слесарем дверь. Но вдруг осекся и тревожно огляделся.
– Ты что? – удивленно произнес Найденов.
– Если бы ты знал, какое открытие! – Он понизил голос до шепота.
– Ну?
– Гляди! – Житков протянул другу записку Бураго.
– Так вот в чем дело! – воскликнул Найденов. Он задумался на минуту. – Однажды, во время прогулки, мне показалось, что я видел на далеком обрыве фигуру человека, очень похожего на нашего милого профессора. Он шел под охраной немцев…
– И ты не попытался… ничего предпринять? – с жаром воскликнул Житков.
– Твое присутствие – доказательство тому, что я сделал не так уж мало!
– Мое присутствие?.. Разве это твоих рук дело?
– До последней минуты я был убежден, что тот русский, которого мне приведут, чтобы спрятать перед отправкой в море, – и есть Бураго.
– Значит, он в руках Витемы?
– Витемы? Какого Витемы?
– Здесь его знают как Вольфа… Это опасный человек. Умный и хитрый враг…
– Откуда ты его знаешь?
Житков подробно рассказал Найденову о своих приключениях со времени приезда в Антвердам.
– Но хотел бы я знать, – сказал он в заключение, – каким образом оказался здесь ты, да еще в таком обличье?
Найденов в нескольких словах описал все, что произошло на «Клариссе»:
– …Ну, а когда Валя оказалась в безопасности, все стало проще. Во-первых, я не мог не выручить пастора, ведь у него в башмаке хранились бумаги огромной важности. Попади они в руки немцев, – солоно пришлось бы многим на этом острове… Во-вторых, – и это самое главное, – из бумаг, хранившихся у пастора, я узнал нечто такое, смысл чего оставался, вероятно, темным даже для него самого: немцы доставили на остров Туманов таинственного русского пленника – старого ученого. Это мог быть только наш Бураго. А так как Зуденшельд был совсем плох из-за пыток, которым его подверг Майерс, пришлось облачиться в его платье и дать тягу с «Клариссы». Вот и все. Они вовсе не так всеведущи, как хотят казаться, эти гестаповцы…
– Ты уверен, что профессор здесь?
– Говорю тебе…
– С тех пор ни одно судно не покидало острова?
– Кажется, ни одно…
– И значит мы должны его спасти?
– Может быть, но… мне кажется, наша первая задача – твой переезд на материк.
– Оставить старика в руках Витемы? Ни за что! – горячо воскликнул Житков.
– Ну, подумаем…
– Воображаю, как обрадуется Валя! Ведь она убеждена, что ее отец – самоубийца.
– Этой выдумке она не верила с самого начала, – возразил Найденов. – Она и меня убеждала в том, что Бураго не мог покончить с собой… Понимаешь: не мог!
– Молодец эта молодая Бураго!
– Не Бураго, а Найденова.
– Уже?.. Что ж, поздравляю! – Хотя в голосе Житкова и не звучало большого энтузиазма, он все же крепко пожал руку друга. – Поздравляю вас, пастор Зуденшельд.
– Не Зуденшельд, а… Сольнес, – поправил Найденов.
– Сольнес? Но ведь ты сказал, что того норвежца на «Клариссе» звали не Сольнес, а Зуденшельд.
– Да, мне пришлось пережить двойное превращение, чтобы попасть на этот остров. Оказалось, что сам Зуденшельд не смог бы проникнуть сюда, не приготовь ему его единомышленники документов на имя Сольнеса, – пастора, допущенного немцами на этот остров.
Друзья поговорили еще некоторое время и решили немного отдохнуть. Но их приготовления ко сну были прерваны стуком в дверь. Хуль пришел сообщить, что в поселке происходит облава. «Гражданская гвардия» арестовала уже нескольких наиболее уважаемых жителей. Говорят, что их будут держать как заложников за русского беглеца.
Как только причетник ушел, в дверь снова осторожно постучали. Найденов приготовился без стеснения выпроводить нового посетителя, но это оказалась Элли. Она взволнованно рассказала о виденных сейчас сценах арестов. «Гвардейцы», не стесняясь, говорили, что заложникам грозит верная смерть, если русский беглец не будет найден.
– Они говорят, что первым расстреляют отца! – дрогнувшим голосом оказала девушка.
Житков стал поспешно одеваться.
– Куда ты? – спросил Найденов.
– Не могу же я допустить, чтобы он погиб из-за меня!
– Что же ты намерен делать?
– Пойду к Вольфу.
– И?..
– Там будет видно. Сейчас важно спасти невинных людей.
Найденов покачал головой.
– Никуда это не годится, никуда… Пока ты на свободе, мы скорее сможем помочь своим друзьям.
– Что же делать?
– Сохранять спокойствие и ждать… Если уж дела принимают столь крутой оборот, то я, как пастор, отправлюсь к немецким властям и попробую все уладить. Они не захотят открыто ссориться с церковью. Я оттяну репрессии.
– Что же будет с отцом? – пролепетала Элли.
– Сейчас я пойду к коменданту и попробую… – начал было Найденов, надевая свой черный пасторский сюртук, но договорить ему не пришлось: тяжелые удары в дверь прервали его слова. У крыльца послышался вой собак-ищеек.
– Мой след! – тревожно проговорила Элли. – Неужели я что-нибудь не предусмотрела?
Стук повторился. Найденов быстро перешел в другую комнату, поманив за собой Житкова. Он приподнял край ткани, которой был накрыт домашний аналой, и Житков юркнул под него.
– Молчи, что бы ни случилось! – решительно приказал Найденов и отпер дверь.
Несколько «гвардейцев» вбежали в комнату. Другие остались за дверью, сдерживая воющих овчарок. У предводительствовавшего «гвардейцами» бакалейщика Торвальда был смущенный вид.
– Не сердитесь на меня, господин пастор… – пробормотал он. – Я не мог пройти мимо вашего дома!..
– Всегда рад видеть своих прихожан, милый Торвальд, – спокойно ответил Найденов.
– Дело несколько необычное, господин пастор. – Лавочник явно не знал, с чего начать.
– Говорите смелей, – ободрил его Найденов.
– Я должен вас арестовать…
– Вы имеете дело со священником, Торвальд.
– Знаю, знаю, господин пастор. Это-то меня и смущает. Мне приказано взять вас в качестве заложника за русского беглеца. Я бы предпочел родиться немым, чем говорить то, что сейчас говорю: они решили первыми расстрелять вас и старого Адмирала, если в течение суток наши дураки не выдадут русского.
Элли испуганно вскрикнула и закрыла лицо руками.
– Спокойствие! – повелительно произнес Найденов нарочито громко и отчетливо, так, чтобы слышал Житков. – Я требую спокойствия во что бы то ни стало. Никто не решится поднять руку на священника!
Если Житков не выскочил из своего тайника, то лишь потому, что понимал: этим только испортишь дело. Стоит «гвардейцам» увидеть его в доме священника, и все будет кончено. Ничто не спасет тогда Найденова от лап Вольфа.
«Гвардейцы» увели пастора.
В домике стало тихо. Житков осторожно выглянул из-под аналоя. У противоположной стены стояла Элли. Ее руки бессильно висели вдоль тела. Девушка казалась совсем слабой, беспомощной. Она сделала было шаг к Житкову, но потеряла силы и, падая, приникла к его груди, не стыдясь душивших ее рыданий…


Глава седьмая. «Белая смерть»

Избегнув наказания, барон получает свое

Неожиданное сообщение отвлекло барона от повседневных дел: Германия напала на Советский Союз. Двадцать пять лет барон ждал этого и желал так, как может желать самый злобный враг. И все-таки известие выбило его из колеи.
Два дня барон бегал от дома к дому, от сборища к сборищу. Всюду, где шли разговоры, где собирались люди, обсуждая происходящее, можно было видеть рыжую голову и внимательно прищуренные воспаленные глазки барона. За сходную цену он готов был донести на каждого, предать кого угодно, кроме… Нордаля.
Избави бог, тронуть Нордаля или кого-нибудь из группы объединенных им патриотов. Барон знал, что тут его ждет жестокая кара. Для рыжего Вилли не было секретом, что Нордаль – душа тайной патриотической организации, поставившей себе целью борьбу с немецкими пришельцами. Казалось бы, самой первой задачей немецкого шпиона должно было быть раскрытие именно этой организации, ее разгром и предание в руки Вольфа всех патриотов. И если бы барон не был уверен, что ему одному удалось проникнуть в тайну Йенсена, он, может быть, и вынужден был бы, несмотря на панический страх перед слесарем, предать его. Но пока никто из немцев, кроме него, не знал о существовании патриотической организации. Поэтому барон решил молчать. Нордаля он боялся не меньше, чем Вольфа.
Когда усердствующий Торвальд принялся за изъятие заложников, барон поспешил к Вольфу.
Он сказал:
– Если вы позволите арестовать Нордаля Йенсена, то я перестану вам служить. Случись с ним что-нибудь – расплачиваться придется мне.
– Иногда вы умеете быть логичным, – холодно сказал Вольф. – Дальше!
– У меня есть все основания предполагать, что не сегодня-завтра я буду знать, где скрывается русский.
На этот раз барон не лгал. Он был убежден, что рано или поздно Нордаль, если он останется на свободе, должен будет войти в соприкосновение с русским. А по его следам доберется до беглеца и сам барон.
– Я приведу его к вам, как бычка на веревочке.
– Тысяча крон? – усмехнулся Вольф.
– Ну, нет, – сказал барон, – тут тысячей не обойтись. Я больной человек, господин Вольф. Мне необходимо серьезное лечение. А лечение требует денег. Больших денег, господин Вольф!
Вольф с презрением пожал плечами.
– Кажется, я даром хлеба не ем, – обиженно проговорил барон. – То, что я собирался вам предложить… – Он умолк, ожидая, что Вольф задаст вопрос. Но тот продолжал равнодушно рассматривать свои ногти. Барону пришлось закончить: – У меня есть план насчет Адмирала и пастора. Кажется, они сидят у вас бельмом на глазу.
– Короче.
– Если мне удастся провести к вам русского так, что никто не будет об этом знать, сможете вы сделать вид, будто он не найден?
Вольф недоуменно поднял бровь.
– Зачем?
– Это даст вам возможность расстрелять заложников: пастора и старого Глана.
– Положительно, сегодня вы превзошли самого себя. Прикажите выдать вам… сто крон!
– Моя мысль вам нравится? О, очень скоро я предложу вам кое-что совсем интересное. Просто удивительно интересное.
– Здесь не театр…
– Но, увы, и не больница. А я уже сказал вам: мне нужно лечить мое бедное сердце. Врач сказал, что оно может остановиться в любой момент. От простого нервного шока…
– Испуг труса вы называете шоком? – усмехнулся Вольф.
– От испуга или даже от радости. От любого потрясения… – Барон сделал жалостливую мину. – Вы смеетесь надо мной, а если бы вы знали, что значит больное сердце… Когда-нибудь вам скажут: ваш лучший друг барон скоропостижно…
– Мой друг?.. – Вольф поморщился.
– Гордость погубит вас, господин Вольф… – Но, заметив, как хмурится его собеседник, барон поспешил перебить самого себя. – Еще что-нибудь?
– Пока все. Можете идти.
Выйдя от Вольфа, барон решил забежать в пивную. Первое лицо, которое он там увидел, был Оле Хуль. Причетник сидел, понурившись, у пустого столика в ожидании собутыльника. Ему было отчего приуныть: обескураживающую новость сообщил ему только что Свэн Торвальд: наци решили не пускать на остров другого пастора взамен нынешнего. Значит, напрасно Хуль надоумил арестовать Сольнеса. Вот глупо-то получилось! Он сам подставил под нож курицу, которая несла ему золотые яйца. Прощай, доходы! Что же остается? Попытаться заработать тысячу крон на голове русского?.. С тысячей крон старый бакалейщик возьмет его пайщиком в лавку. С Торвальдом не пропадешь: этот умеет ладить с гуннами. Что ж, дело, значит, за тысячею?
Оле оживился при виде входящего приятеля. На этот раз рыжий барон не только угощал, но и усиленно угощался сам. Прошло немного времени, и приятели оказались в одинаково приподнятом настроении. Может быть, поэтому обычная настороженность оставила барона. Он не заметил, как в пивную вошел Тэдди и уселся за соседний столик.
То, что Тэдди услышал, заставило его навострить уши. Рыжий говорил причетнику:
– Хочешь сделать у «капитана» настоящую карьеру, на всю жизнь? Приобрести его расположение и тысячу крон?
– Что ты сказал? – встрепенулся причетник. Как будто даже хмель мгновенно соскочил с него. – Тысячу крон?
– Наличными, без расписок и прочей волокиты.
– За это можно продать самого Саваофа!
– Иди к Вольфу и скажи ему про девчонку.
– Ты совсем зарапортовался, Вилли! Почем я знаю, где у тебя припрятана девчонка?
– Дочка старого Глана, Элли – красотка первый сорт. Вольф может увезти ее в Германию.
– Кто же пойдет на это? Мне вовсе не хочется, чтобы старый Глан свернул мне шею, когда выберется из тюрьмы.
– Фью! Старому Адмиралу крышка. Через сутки он пойдет на корм рыбам…
Если бы барон не был так пьян, он сразу заметил бы, как побледнел при этих словах юнга с «Марты», как судорожно сжались его кулаки и с каким трудом он сдерживал себя, чтобы не броситься на рыжего.
– Так, значит, ты боишься? Эх ты, трус! Ну и черт с тобой! Я сам получу эту тысячу… – сказал барон.
Оле не отвечал. Барон расплатился. Стараясь как можно тверже держаться на непослушных ногах, он вышел из трактира. Тэдди швырнул на стол деньги и последовал за бароном. Он нагнал его за первым же углом.
– Эй, Вилли!
Барон остановился.
– А, это ты, Тэдди? Здорово, сынок. Ну, что скажешь?
– Я должен поговорить с тобой наедине.
– Некогда мне, мальчик. Спешу по важному делу.
– У меня тоже важное дело. Кстати, ты можешь на нем хорошо заработать. Я хочу сказать тебе, где русский.
Барон испуганно огляделся.
– Тс-с-с… Этого не должен знать никто! Пойдем куда-нибудь в уголок…
– Я проведу тебя к русскому.
Барон схватился за сердце. Ему показалось, что оно сейчас выскочит из груди. Вот, вот она, эта опасная радость, которая может убить! Рыжий закрыл глаза, прислушиваясь к учащенным ударам своего сердца, и наконец проговорил:
– Тэдди, мальчик мой, ты даже не понимаешь, как радуешь своего старого друга Вилли. Если я о ком-нибудь и забочусь, то это только о нашем милом старом Адмирале. Говори же скорей, где русский!
– Пойдем к нему, – настойчиво повторял Тэдди. – Это в двух шагах.
– Ты не врешь? – Барон схватил Тэдди за плечо. От радости у него кружилась голова: русский у него в руках?! Вот это здорово! И, главное, ни одна живая душа не будет знать о том, что он отвел его к Вольфу. Этот мальчишка? Дело небольшое – его можно будет ликвидировать в тот самый час, когда русский окажется в руках Вилли. Один удар ножа в спину. И пикнуть не успеет щенок!..
Такие перспективы окончательно развеселили барона.
– Веди меня, показывай, где спрятался русский.
Тэдди молча пошел вперед. Так они вышли за границу поселка.
– Хорошее дело, в двух шагах! – рассердился барон. – У тебя длинные ноги, малыш. Далеко еще тащиться?
– О нет! – воскликнул Тэдди. – Мы пришли!
Барон удивленно огляделся. Вокруг не было никакого жилья, где мог бы прятаться русский.
– Ты смеешься надо мной, дрянной мальчишка! – крикнул рыжий. И тут же пожалел об этом крике: так больно стало сердцу. Положительно, такого с ним не бывало еще никогда.
– Смеюсь? Ну нет, мне не до смеха.
Он сунул руку в карман. Щелкнула пружина складного ножа. Широкое лезвие блеснуло перед глазами барона. Он с хрипением повалился наземь еще прежде, чем Тэдди нанес ему удар.
Несколько мгновений юноша в недоумении стоял над телом барона. Он не верил тому, что люди могут умирать от испуга. Но убедившись в том, что сердце барона действительно перестало биться, Тэдди спрятал нож и побежал прочь. Он еще не мог понять, рад ли тому, что все так случилось, или жалеет, что ему так и не удалось отомстить этой рыжей шкуре за сестру.

Зверь бежит на ловца

Хуль медленно брел по пустынной улице поселка. На всех столбах были расклеены объявления о премии за поимку русского. Над текстом поместили фотографию беглеца. То и дело она попадалась на глаза Хулю. Хуль остановился. Слово за словом прочел объявление. Тысяча крон! Пречистая дева, как здорово это звучит: тысяча крон за одну голову!
Хуль не заметил, как очутился перед лавкой Торвальда. Толкнул дверь. Боже правый! За какую-то тысячу крон он мог бы вот так же сидеть за прилавком в одном жилете и важно курить трубку с утра до вечера! Ловко это получается у Торвальда. Неужели Хуль никогда не добьется такого счастья?
Стараясь держаться как можно уверенней, он заговорил о покупке пая.
– Уж не разнюхал ли ты, где прячется этот русский? – подмигнул понятливый бакалейщик.
Но Хуля не так-то легко было поймать.
– Если бы так! – вздохнул он. – Без Вилли я, как без рук.
– Смерть рыжего – их работа, – уверенно сказал Торвальд, – тех, кто скрывает русского!.. – И хотя в лавке никого, кроме них, не было, он понизил голос: – Уж не повинен ли во всех этих делах Йенсен? А? Как ты думаешь, Оле?
Хуль испуганно замахал руками:
– Господь с тобой, Свэн! Я за Нордаля голову прозакладываю.
Торвальд рассмеялся, оскалив крупные, как у волка, желтые зубы.
– Дешевенько же ты ценишь свою голову, Оле! Возьмись-ка лучше за Нордаля. Вот кого я советую пощупать. А когда что-нибудь узнаешь, беги ко мне. Мы тут же совершим сделку на твой пай в моей лавке. – Он жестом обвел вокруг себя. – Дело на ходу, Оле. Стоит подумать, а?
– Да, стоит подумать, Свэн.
Торвальд открыл конторку и вынул листок объявления.
– Возьми-ка, пусть карточка всегда будет с тобой. Это бесплатно, – заключил он и рассмеялся, снова обнажив свои крепкие зубы.
Оле еще раз вгляделся в лицо на листке. Да, овчинка стоит выделки!.. Может быть, действительно наведаться к Нордалю? Боже правый, до чего запутано все на свете!..
Оле со вздохом спрятал листок в карман и устало побрел прочь.
Где можно в этот час застать Нордаля? Негде ему быть, кроме как в тайном штабе союза патриотов – в овощной лавке тетушки Вики.
Но, наверное, Нордаль в овощной не один. С ним его молодцы. Они давно уже косятся на Хуля. Не дай бог, если кто-нибудь из них пронюхает об истинных намерениях причетника. Ребята в штабе один к одному…
Хуль провел рукой по лицу, нервно передернул плечами и решительно направился к лавке тетушки Вики.
Нордаль был там, и действительно оказался не один. Его окружало несколько здоровенных парней – члены боевого отряда.
– Здравствуй, Оле! – крикнул Нордаль, как только Хуль появился на пороге.
– Храни тебя бог, Нордаль! – смущенно ответил Хуль, поеживаясь под пристальными взглядами боевиков. – Нужно потолковать с тобой один на один.
– Выйдите, ребята, – без стеснения приказал Нордаль своим товарищам.
Парни один за другим не спеша поднимались и покидали комнату.
– Завтра гунны объявят, что дают сутки на отыскание русского, – сказал Хуль.
– Им не получить его! – воскликнул Нордаль.
– Через день они расстреляют заложников…
Нордаль вскочил и гневно уставился на Хуля, словно тот сам собирался расстреливать заложников.
– Не посмеют!
Хуль покачал головой.
– Как будто ты их еще мало узнал.
– Против них поднимутся камни – не только люди! – Тяжелый кулак Нордаля с треском опустился на стол. – Ладно! Расскажи подробней: что ты знаешь о намерениях гуннов?
Хуль принялся врать первое, что приходило в голову, лишь бы выглядело пострашней. Он надеялся, что удастся напугать Нордаля кровожадностью гитлеровцев.
Но, к удивлению Хуля, его усилия привели к совершенно обратному результату.
– Ну что ж, – сдвинув брови, сказал Нордаль, – придется нам вступиться за своих, несмотря на неравенство сил. Нужно выручить пастора, Адмирала и других заложников. А русского мы запрячем так, что ни одному гунну и в голову не придет.
Хуль замер от радости: Нордаль впервые открыто признался в том, что принимает участие в судьбе русского. Еще одно усилие и…
– Думаешь, на острове есть такие уголки, куда гунны еще не совали нос? – осторожно спросил он.
– Мы спрячем его там, куда дверь открыта всякому желающему. И знаешь кто поможет нам в этом? – Нордаль на мгновение умолк, испытующе глядя в глаза Хулю. Тот старался, не моргнув, выдержать взгляд. – Знаешь, кто спрячет русского?.. Ты, Оле.
– Я?!
– Да, да. Через час я приведу его в церковь. Ты оставишь дверь отпертой. Сделай вид, будто занят уборкой. Чтобы никому и в голову не могло прийти, что там кого-то прячут… Понял?
Оле не мог произнести ни слова. Горло его пересохло от волнения. Как сквозь сон, слышал он слова Нордаля.
– А утром я приду чинить замки и скажу тебе, что делать дальше.
– Понял, – едва слышно прошептал Хуль.
– Иди же, приготовь все.
С трудом заставляя ноги повиноваться, Хуль встал и побрел к двери. По-видимому, Торвальд заметил его волнение.
– Ты что, боишься, что ли? – спросил он.
Щелкнув зубами, как испуганный пес, причетник визгливо крикнул:
– Боюсь?! С чего ты взял?
Он поспешно выскочил из комнаты и побежал прочь от овощной лавки.

Смерть предателю!

Пока Житков сидел в домике пастора, Элли то и дело убегала. То нужно было наладить ремонт бака, то пополнить запас горючего. Наконец, она появилась – усталая, но со сверкающими торжеством глазами.
– Все готово! – воскликнула она. – Сегодня ночью мы снова выйдем в море!
– Увы, я не могу этого сделать!
Элли с удивлением посмотрела на него. Житков объяснил: он не считает себя вправе бежать с острова, пока жизнь заложников, взятых за него немцами, в опасности. Ведь в числе заложников и старый Глан!
При упоминании об отце лицо девушки омрачилось, на глазах показались слезы. Но она мужественно преодолела волнение.
– Вам пора в церковь, но… Но мне не хотелось бы вести вас туда. Лучше поискать другое убежище.
– Нет, Мы так условились с Нордалем. Он пришлет мне надежную охрану.
Когда они подошли к церкви, тяжелая дубовая дверь была приотворена. Внутри царила полутьма. Причетник возился с уборкой.
– Не лучше ли запереть дверь? – спросила Элли, когда они отвели Житкова в укромный уголок за органом.
Хуль испуганно пробормотал:
– Нет, нет!.. Нордаль велел держать ее отворенной, чтобы никому и в голову не пришло, будто здесь что-то неладно.
– Я боюсь, – тихо сказала девушка.
На колокольне глухо прозвенели удары часов. Их звон целый день преследовал причетника. Он с досадой сказал Элли:
– Уходи же!
Житков прислушивался из своего угла, как замирают на каменных плитах ее шаги. Хуль прекратил работу. Житкову казалось, что он слышит тяжелое дыхание причетника. Беспокойные мысли настойчиво лезли в голову. Осторожно выглянув из-за органа, Житков увидел то, что показалось ему странным: опасливо оглядываясь, причетник вытащил из-под алтаря связку веревок, оттуда же извлек большой мешок…
Житков снял ботинки и, неслышно ступая, юркнул в боковой притвор. Он видел, как Хуль осторожно выглянул из церкви и тихонько свистнул. Снаружи ему ответил такой же свист. В дверях появилось несколько крадущихся фигур. В одной из них Житков узнал лавочника Торвальда. Как только они вошли в церковь и направились к органу, Житков бросился к двери. Ему оставалось сделать всего несколько шагов, когда за спиной раздался выстрел, гулко прокатившийся под церковными сводами. В то же мгновение еще два или три человека показались на паперти. Они преградили Житкову путь. Завязалась борьба. Но силы были слишком неравны. Житков упал и тотчас почувствовал на себе петли веревки. Он успел еще заметить, как из-за угла церкви показалась худенькая фигурка Элли. Выстрел «гвардейца» повалил девушку на землю…
Больше Житков ничего не видел. На голову ему накинули мешок. Его подняли и понесли. Потом снова загремели выстрелы. Послышались крики, брань, топот тяжелых сапог.
Когда шум свалки затих в отдалении, Житкова унесли.

* * *

При появлении патриотов «синие куртки» без большого сопротивления уступили поле боя. Они заботились лишь о том, чтобы прикрыть отступление тех, кто уносил связанного Житкова. Приверженцы Нордаля, ворвавшись в церковь, нашли Хуля на каменном полу. Он скорчился от страха. Будь у парней больше опыта в такого рода делах, им ничего не стоило бы добиться от Хуля признания. Но при всей своей силе и отваге эти люди были простодушными рыбаками. Зато Оле знал, с кем имеет дело. Поняв, что рыбаки не убьют его в порыве первого гнева, Хуль стал искать выхода. Взгляд его упал на распростертое у церкви тело Элли.
– Проклятая девка! – стуча зубами, пробормотал Хуль. – Это она во всем виновата!
Великан Ульсен, один из парней Нордаля, бросился к Хулю, схватил его за воротник и поднял, как щенка.
– Не ври, Оле! – прорычал он.
– Я видел, как она привела их… – бормотал Хуль. – Разве я мог не пустить их?..
Хуль замолчал.
Послышался стон. Ульсен бросил причетника и склонился над Элли, которую все считали мертвой. Когда девушке смочили лицо, она открыла глаза и снова жалобно застонала. Едва шевеля губами, останавливаясь после каждого слова, она пролепетала:
– Русского… предал… Оле…
– Причетник?! – вырвалось у Ульсена.
– Оле Хуль… – едва слышно повторила она и в бессилии опустила веки.
Рыбаки хотели взять раненую, но Ульсен отстранил их. Он сам поднял Элли на руки и бережно понес.
– Придержите-ка Хуля, ребята.
Но причетника уже не было в церкви.

* * *

Стрельба переполошила поселок. Со всех сторон сбегались люди.
Народ плотным кольцом окружил церковь. Вдруг толпа дрогнула и расступилась. В образовавшийся проход вбежали плечом к плечу несколько человек из отрядов сопротивления во главе с Нордалем. Это был первый случай за время пребывания немцев на острове, когда патриоты держались так открыто.
Нордаль взбежал на паперть навстречу Ульсену. Великан-рыбак в нескольких словах рассказал о случившемся.
– Слушайте меня, друзья. Тот, кому мы верили, как брату, кого считали своим, кого принимали за норвежца, оказался предателем. Оле Хуль, причетник, продал гуннам русского. Из-за Оле Хуля, может быть, умрет Элли.
Толпа заволновалась. В задних рядах послышались крики. Перед папертью оказался Хуль, вытолкнутый сотнями кулаков. Толпа дрогнула, подалась вперед, готовая наброситься на предателя. Нордаль повелительным жестом остановил рыбаков.
– Вы будете его судить.
Он не мог продолжать. Крики заглушили даже его сильный голос.
– Смерть, смерть! – неслось из рядов рыбаков.
Сжавшись в комок, обхватив голову руками, Хуль лежал у ног Ульсена.
Несколько мгновений Нордаль глядел на предателя. Потом сделал знак Ульсену. Тот схватил причетника в охапку и последовал за слесарем. Они шли среди расступающихся рыбаков.
Нордаль подошел к краю скалы, на вершине которой стояла церковь, сделал шаг в сторону и указал Ульсену на море, глухо гудевшее внизу. Ульсен шагнул к пропасти и разжал объятия. Отчаянный вопль Хуля пронесся над толпой и потонул в оглушительном гомоне птиц, черной тучей взмывших над пропастью.

«Флойен»

После жизни на берегу Вольф с удовольствием вернулся на «Марту». С чисто немецкой педантичностью и беспощадностью, привитой годами секретной работы, проводил он в жизнь все, чего требовала быстрая, тайная и надежная организация базы – убежища для немецких рейдеров. Но душой и сердцем Вольф всегда оставался на борту своего судна. Нужно было приготовить судно к рейдерству. Предстояло на многие недели, может быть, даже на месяцы, оторваться от базы, уйти в море, чтобы, скрываясь под флагом какого-нибудь нейтрального купца, нападать на торговые суда англичан, американцев, нейтралов, – на все вообще корабли, пытающиеся поддерживать сношения с союзниками.
Щурясь от дыма сигары, он стоял, опершись на поручни, и взвешивал все «за» и «против» в выборе корабля, имя которого примет «Марта». Имперским адмиралтейством ему были предоставлены на выбор названия: аргентинского хлебовоза и австралийского барка, потопленных при перевозке мяса, и норвежского парусника «Флойен», вышедшего из Южной Америки и потопленного немецкой подлодкой. Любое из этих названий могло быть присвоено Вольфом-Витемой его «Марте», так как их настоящие обладатели отправились на дно морское, не успев оповестить об этом мир, и имена их, таким образом, были как бы свободны.
Шаги на палубе прервали размышления Вольфа.
– Прошу извинить…
Вахтенный офицер доложил, что комендант острова желает видеть капитана.
Комендант с волнением сообщил Вольфу, что толпа жителей требует освобождения заложников, так как все уже знают об аресте русского беглеца.
Пока комендант говорил, Вольф внимательно следил за его лицом. Не дав ему кончить, перебил:
– Что же вы намерены делать?
– Вдвое крепче держать заложников, – без колебаний ответил комендант. – Они могут нам очень пригодиться в случае, если жители предпримут что-либо серьезное.
Вольф пренебрежительно скривил губы.
– Ничего другого и не ждал от вас. Так вот… – Он на мгновение умолк, глядя на палубу. – Сейчас же освободите заложников, и первым – пастора. Чем скорее он окажется на свободе, тем скорее мы придем по его следам к зачинщикам волнений. Думаю, что русский не случайно оказался в церкви.
– Может быть, вы и правы, – согласился комендант, – и все-таки… как бы нам не пожалеть о такой поспешности.
– Когда доставят сюда русского?
– Катер должен быть с минуты на минуту.
И действительно, вскоре под левым бортом «Марты» послышался стук мотора. К трапу подошел катер. Двое гитлеровцев внесли связанного по рукам и ногам человека. Голова его была спрятана в мешок. Когда пленнику развязали ноги и поставили его перед Вольфом, тот крикнул коменданту:
– Сейчас же снимите этот капюшон!
Конвоиры поспешно сорвали с пленника мешок, и Вольф очутился лицом к лицу… с юнгой Тэдди.
Вольф удивленно взглянул на коменданта. Тот стоял ни жив ни мертв. Но охранники, доставившие пленника, не понимая причины замешательства, доложили, что как было велено, привезли убийцу рыжего барона.
Услышав это, Вольф быстро обернулся к Тэдди и с интересом посмотрел ему в лицо.
– Ты? – спросил он негромко, и одна бровь его удивленно поднялась.
Тэдди смотрел прямо в глаза капитану. Губы юноши оставались плотно сжатыми.
– Ты убил? – переспросил Вольф.
– Я… Я мог убить его, капитан, но…
Вольф перебил:
– Ты знаешь, чем кончается жизнь матроса, если он ослушался меня?
– Знаю, капитан, – твердо ответил юноша. – Колосниками…
– Верно, – ответил Вольф. – Ты знал, что барон мне служит, и все-таки поднял на него руку без моего приказа?
Тэдди поднял на капитана глаза.
– Я хотел его убить, но…
Не слушая, Вольф сделал знак. Двое матросов взяли юнгу за локти.
– Постойте! – крикнул Вольф и, обернувшись к коменданту, негромко сказал:
– Замените ему колосники пулей.
Юнгу увели. Комендант хотел что-то сказать капитану, но тот повернулся на шум, раздавшийся за его спиной: между двумя охранниками стоял новый пленник – в таком же мешке, какой был на юнге. Движением руки Вольф приказал снять мешок.
Перед ним был Житков.
– Развяжите, – быстро проговорил Вольф и обратился к пленнику: – Рад снова видеть вас своим гостем.
Их взгляды встретились. Несколько мгновений длилось напряженное молчание. Вольф обернулся к присутствующим:
– Немедленно освободить всех заложников и… – он покосился на Житкова, – в первую очередь, достопочтенного пастора Сольнеса.
Житков с трудом сдержал вздох облегчения: Найденов будет свободен!
Комендант снова подошел к Витеме-Вольфу:
– Я хотел вам сказать насчет этого вашего юнги…
С бака послышался треск револьверного выстрела и короткий всплеск воды. Целая туча глупышей и бакланов устремилась туда, где расходились круги от упавшего в море Тэдди…
Витема-Вольф обернулся к коменданту:
– Вы что-то говорили о юнге?
– Боюсь, что теперь это уже не имеет значения: он не убивал барона… Я полагал, что вы намерены просто попугать малого…
Капитан посмотрел на него так, что комендант предпочел поскорее откланяться. А Витема-Вольф, круто повернувшись на каблуках, медленно пошел к себе в каюту. Голова его была опущена, что не так-то часто доводилось видеть его подчиненным.
Первый же день пребывания на «Марте» убедил Житкова в том, что о повторном бегстве с корабля пока нечего и думать. Помимо того, что несколько часовых день и ночь расхаживали вдоль бортов, Вольфом была придумана мера, более действенная, чем часовые и замки. Он объявил, что в тот же час, когда обнаружится исчезновение русского, будут расстреляны пять наиболее уважаемых жителей острова, и первым из них – пастор. Говоря о пасторе, Вольф особенно внимательно следил за выражением лица Житкова.
– А чтобы вы не скучали, – сказал Вольф Житкову, – я приставлю к вам человека, хорошо вам знакомого. Позови боцмана! – приказал он матросу.
– Я здесь, капитан, – послышался за спиной Житкова хриплый бас Мейнеша.
Боцман стоял, широкоплечий и крепкий, как прежде. Старая трубочка с серебряным донышком торчала у него в зубах.
– Мне не нужно вас представлять друг другу, – с улыбкой проговорил Вольф. – Вы думали, старика давно нет в живых? Но стукнуть Юстуса по голове – еще не значит от него отделаться. Не правда ли, боцман?
– Да, капитан.
– Мейнеш будет вашей тенью. Тем более неразлучной, что твердо знает: если вам удастся ускользнуть, то он отправится к праотцам раньше пастора. Слышишь, боцман?
– Да, капитан.
С этой минуты, где бы Житков ни был, что бы он ни делал, рядом с ним был Мейнеш. На ночь боцман запирал каюту и ложился у двери. Днем он ходил за моряком, едва не наступая ему на пятки. И при этом за несколько дней Житкову не удалось обменяться с ним ни единым словом.
Между тем на корабле происходила оживленная, хотя и малозаметная извне, работа. Шли приготовления к предстоящим рейдерским операциям.
Выбор Вольфа остановился на названии норвежского парусника «Флойен». Приняв его обличье, можно пойти даже на встречу с английским или американским дозором. Нужно только позаботиться, чтобы придирчивый глаз самого знающего офицера не нашел ничего подозрительного в маскировке «Марты». Кроме того, нужно обеспечить себе то, что можно было бы назвать прочным тылом: ни одна живая душа на острове Туманов не должна подозревать назначения судна.
В порту был пущен слух, что «Марта» переоборудуется под учебное судно. Это объяснило и доставку на борт нескольких орудий различных калибров. Но не эти работы были самым трудным. Неизмеримо больше внимания требовала состоявшая из тысячи мелочей маскировка экипажа и внутренних помещений.
Выйдя однажды на палубу, Житков увидел, как у всех на глазах матросы выводили на корме название нового «учебного» судна: «Принц Генрих».
И только внутри судна, в запертой каюте, мастеровые усердно работали над нанесением на предметы инвентаря слова «Флойен». Как-то раз Житков случайно увидел, как из этой каюты вынесли стопку тарелок со словом «Флойен». Он сначала не придал этому особенного значения, но, поразмыслив, понял, что, видимо, надпись «Принц Генрих» недолго будет красоваться на носу «Марты».
Для того чтобы островитяне могли убедиться в учебном назначении корабля, Вольф ослабил строгости, ограждавшие доступ на «Марту» посторонних. На борту то и дело появлялись торговцы, доставлявшие молочные продукты, овощи, рыбу. С большой партией рыбы прибыл на судно и старый знакомый Житкова, недавно освобожденный в числе других заложников рыбак Глан. Житков решил передать через него кое-что Найденову. Улучив момент, когда Мейнеш отлучился по своей нужде, а занятый разгрузкой рыбы Глан оказался поблизости, Житков быстро проговорил:
– Не оборачивайтесь, Адмирал. Здесь русский – Житков. Передайте пастору, что «Марта», может быть, будет плавать под норвежским флагом. Вероятное название – «Флойен»…
Хотелось сказать еще несколько слов, но Мейнеш был уже тут как тут.
Житков не видел, как к борту «Марты» пристал ялик с посыльным береговой радиостанции, не видел, как мрачнело лицо Вольфа по мере чтения поданной ему радиограммы. Морское министерство сообщало, что с «Флойена» спасся один офицер, опубликовавший обстоятельства гибели судна. Все старания Вольфа, вложенные в маскировку «Марты», сводились на нет. Нужно было все начинать сначала. И прежде всего – решить, под какое же судно маскировать теперь «Марту», как ее назвать?

Неожиданное открытие

Дни становились короче. Торопливо прочертив по серому небу короткую дугу, солнце скатывалось в море и исчезало в его неприветливой, кипящей пенистыми барашками поверхности. Звезды, несколько месяцев тому назад простившиеся с жителями острова Туманов, снова робко проглянули сквозь серую пелену, задернувшую небо. Из ночи в ночь пелена эта делалась все темней, а звезды ярче. Впрочем, светили они недолго. Тяжелые темные тучи плотным строем наступали с севера. И вот, возвещая осень, первые капли дождя забарабанили по крышам поселка.
Ливень не стихал ни днем, ни ночью. Пенистые потоки с клокотаньем бежали по крутым улицам, стекали в овраги, стремительно неслись по склонам гор, с грохотом низвергались с крутых скал в море. К неумолчному грому прибоя прибавился рев бесчисленных водопадов. Беснование воды объяло остров. Люди выходили из домов, закутанные в плащи, в сапогах до бедер, в кожаных шляпах с полями, свисающими до плеч.
В тот вечер, о котором идет речь, два таких плаща и две шляпы висели в прихожей домика доцента Фалька. Плащи блестели от воды. Капли с них падали на пол. Мокрые следы ног вели в кухню, где пастор и Нордаль в одних жилетах трудились над починкой небольшого автоклава. Сам Фальк, стуча протезом, ходил из комнаты в кухню и обратно. Клубы дыма поднимались от его трубки и синей вуалью тянулись за ним по комнате.
– Можно подумать, будто вы не знаете нашего народа, – сердито сказал Фальк, останавливаясь позади работающих. – Да, да! – Он выхватил изо рта трубку и сердито взмахнул ею. – Кто смеет сомневаться в Глане?
Оба оторвались от работы и, обернувшись к доценту, в один голос удивленно спросили:
– О чем вы?
Фальк ткнул трубкой в сторону пастора.
– Это относится к вам! Как можно даже на миг допустить, что посланный не исполнил поручения?! Да вы знаете, сударь мой, что… – Не договорив, он сделал неопределенное движение рукой. По-видимому, оно должно было пояснить, на что способен житель острова Туманов, взявшийся выполнить поручение пастора.
– Могу вас уверить, дорогой доцент, – успокоил его пастор, – даже короткого времени, что я знаком с Гланом, достаточно, чтобы дать за него голову на отсечение.
– Верно! – подтвердил Нордаль.
– Я убежден, – продолжал пастор, – что те, кому следует, будут знать, на какую удочку Вольф собирается ловить доверчивых моряков. Если бы не Житков, сколько судов пустил бы ко дну мнимый «Флойен»!
С этими словами он поднялся с пола.
– Автоклав готов. Я уже убедился в том, на что способен Глан.
Пастор и Нордаль надели белые халаты, засучили рукава. Все трое перешли в лабораторию и принялись за работу. Сыворотка, предотвращающая «белую смерть», должна была быть изготовлена в количестве, достаточном для всего населения острова. Пастор и слесарь послушно выполняли распоряжения доцента. Работу прерывали лишь для того, чтобы заново набить непрерывно дымящиеся трубки. Никто не обращал внимания на то, как в соседней комнате тоненьким голоском отбивали время старинные часы. Напрасно со скрипом растворялись крошечные воротца маленького замка. Напрасно выходила на балкон маленькая деревянная принцесса и посылала в темную пустоту комнаты поцелуи по числу ударов колокольчика. Никто не обращал внимания ни на принцессу, ни на звон колокольчика. И может быть, ему предстояло звонить понапрасну до самого рассвета, если бы вдруг к постукиванию ставни за окном не присоединился другой отчетливый стук. Услышав его, мужчины переглянулись. Пастор и Нордаль сунули руки в карманы. Стук повторился. Нордаль успокоенно произнес: «Свой» – и пошел отворять.
Вместе с порывом холодного ветра, брызгами дождя и шумом непогоды в домик вошел человек. С его одежды обильно текла вода. Он скинул шляпу и, старательно выпростав из-под воротника золотистую бороду, оглядел присутствующих. Фальк молча пошел в кухню и принялся за приготовление грога.
– Я к тебе, Нордаль, – сказал прибывший, с сомнением поглядев на пастора.
– Пастор не помешает, – сказал Нордаль. – Говори.
– Поручение… от Адмирала.
Нордаль нахмурился.
– Почему не он сам?
Рыбак на мгновение замялся.
– Я вернулся один…
И коротко рассказал о том, что произошло.
Чтобы наверняка проскользнуть сквозь немецкое охранение и доставить англичанам сообщение о предстоящем выходе в море «Марты» под именем «Флойен», Глан, которому это было поручено, посадил своих спутников-рыбаков на отдельный ботик.
К удивлению Глана и сопровождавших его трех рыбаков, членов Патриотического союза, они, едва только выйдя из территориальных вод острова Туманов, заметили в море необычайное оживление. Там патрулировали сторожевые катера гуннов. Их было больше, чем обычно. Кроме этих катеров, рыбаки заметили и более крупные немецкие суда: несколько миноносцев и даже два крейсера.
Между рыбаками и Гланом было условлено, что в случае, если фашисты заметят их, ботик, сопровождавший суденышко Адмирала, постарается отвлечь на себя погоню, чтобы дать возможность улизнуть Глану. Рыбаки не ожидали, что немцы без предупреждения откроют по ним огонь. Как назло, гунны стреляли именно по суденышку Глана, и – что говорить! – стреляли превосходно. Третьим выстрелом из легкой пушки немцы угодили в корму глановского судна и вдребезги разнесли мотор. Волнение не позволило второму боту сблизиться с Гланом настолько, чтобы принять Адмирала к себе на борт. Впрочем, тогда им и вовсе не удалось бы выполнить возложенное на них поручение – предупредить английские корабли о выходе в море «Флойена». Поэтому рыбаки, шедшие на втором боте, переговорив со стариком по мегафону, поспешили скрыться на своем ботике из поля зрения немецкого катера, мчавшегося к подбитому суденышку Адмирала.
Скоро рыбакам, покинувшим Глана, стала ясна причина необычайного оживления немецкой флотилии: они наскочили на британский эсминец.
Ничего другого им и не нужно было для выполнения поручения Нордаля. Но…
– …но будь я трижды проклят, Нордаль, – сказал рыбак, – если твое поручение не показалось нам чертовски простым по сравнению с тем, что мы узнали на эсминце: английская эскадра идет к нашему острову. Слушай, Нордаль, – голос рыбака стал торжественным. – В составе британской эскадры есть два норвежских миноносца. Они идут сюда вместе с англичанами, чтобы освободить нас, чтобы поднять на острове норвежский флаг, сделать наш остров базой союзников для операций против гуннов. Ты понимаешь это, Нордаль?
– Ты сам видел норвежские корабли?
– Да; Нордаль, я видел их! Клянусь тебе, я их видел. Это были наши славные миноносцы! Мне ли не знать их? Ах, если бы ты видел, Нордаль! Англичане встретили нас, как почетных гостей. Они просигналили на норвежские корабли о нашем прибытии, и те ответили приветствием. А потом с одного из этих миноносцев прибыл офицер-норвежец. Он сказал, что на борту их кораблей находятся норвежские солдаты, которые высадятся на остров вместе с англичанами. Они будут драться за его освобождение от гуннов. Офицер привез нам несколько тюков вот таких листовок и предложил доставить их на остров.
Рыбак достал из-за пазухи листовку, призывающую население острова всеми средствами мешать операциям гитлеровцев и способствовать высадке союзников.
Слесарь молча передал листок Фальку и крепко пожал руку рыбаку.
– Мне жаль Глана, – произнес Нордаль.
– Он был ранен, – сказал рыбак.
– Ты это видел?
Рыбак молча кивнул головой.
После некоторого размышления слесарь сказал:
– Мы позаботимся о том, чтобы в любом месте, где высадятся англичане, их встретили, как друзей.
Громыхнув протезом, Фальк вышел на середину комнаты.
Он вытянулся по-солдатски, руки по швам:
– Дайте и мне ружье, Нордаль.
Лицо старика выражало решимость. Его сухие черты сделались еще строже. Но пастор решительно заявил:
– Вы не имеете права брать в руки винтовку.
– Я норвежец, – гордо сказал старик.
– Пастор прав, – заявил Нордаль. – Ваше место в лаборатории, Фальк… Кстати, доцент, опухоль в том месте, куда вы впрыснули мне вчера ваш фагофаг, совершенно прошла.
– У меня тоже, – сказал пастор. – Теперь нам не страшна «белая смерть».
– Вы от нее застрахованы, – заверил Фальк.

Ночной праздник

Такой бурной деятельности, как в эти дни, Патриотический союз не знал со дня своего основания. Осенние дожди, в былые годы служившие рыболовам досадной помехой, благословлялись ими теперь, как лучшее прикрытие таинственных приготовлений. Нордалю удалось вовлечь в эту деятельность почти все взрослое население острова, за исключением той кучки бродяг, что под главенством Свэна Торвальда образовала отряд «Гражданской гвардии».
Если дождь прекращался, густые туманы накатывались на остров. В такие ночи подходы к острову делались непроницаемыми для самых мощных прожекторов немецкой обороны. По всему побережью острова трещали пулеметы – немцы нервничали. Союзнические десанты чудились им в шуме каждой волны. Избранная союзниками тактика делала свое дело. Плотно блокировав остров, они держали гарнизон в непрерывном напряжении.
Бывали случаи, когда по какой-либо ложной тревоге гитлеровские форты разражались ливнем огня. Но не было еще ни одного случая, чтобы в просветах тумана или дождя им удалось в действительности увидеть противника. Ни корабля, ни шлюпки, ни единого солдата.
А между тем союзники почти каждую ночь просачивались на остров. Десанты высаживались маленькими группами. В часы наиболее плотного тумана или сильного дождя, глубокой ночью, когда, казалось, только безумец может отважиться подойти с моря к рифам острова Туманов, к берегу бесшумно приближались десантные баржи. Они высаживали солдат прямо в волны прибоя. По грудь, по шею в воде, а иногда накрываемые волнами и с головой, «коммандос» добирались до первых камней. Там их поджидали норвежцы.
Нечего и говорить, с каким энтузиазмом островитяне встретили своих соотечественников – норвежских солдат. Тропами, известными не всякому местному жителю, солдат отводили в горные пещеры. Здесь они обсыхали, отдыхали и ждали сигнала к общему наступлению.
Союзники накапливали силы на берегу, тщательно подготовляя удар по нацистским укреплениям с тыла. Этот удар должен был состояться в тот самый момент, когда корабли блокирующей эскадры обрушат на форты огневой шквал с моря и когда транспортные суда приступят к высадке главных сил десанта.
Однажды коменданту острова доложили, что его желает видеть пастор Сольнес. Священник ходатайствовал о разрешении прихожанам отпраздновать окончание осеннего лова, как это принято по обычаям страны.
– Лов кончился не меньше двух недель назад, – сказал комендант. – Кой черт вы вспомнили об этом?
– Совершенно верно, господин комендант. Но, как вы, наверное, помните, с тех пор не было ни одного дня без проливного дождя или сплошного тумана.
– А ваши прихожане любят ясную погоду?
– Вот именно, господин комендант, этот праздник они привыкли справлять на воде.
– То есть как это на воде?
– Население острова садится в лодки и всю ночь с песнями катается по бухте.
– Ввиду военного времени я должен запретить это. – Комендант сдвинул брови. – Впрочем, я подумаю. Обещаю завтра дать ответ.
На следующий день рыбакам было позволено справить праздник, но не разводя костров и каждому поселку в своей бухте. Собираться всем вместе в главном фиорде острова запрещалось. В каждой бухте будут дежурить вооруженные катера оккупантов.
И вот настал долгожданный ясный день. Правда, ветер был довольно силен, но это не смутило опытных моряков. Перед заходом солнца несколько десятков лодок отплыли от берега. Вооруженные катера комендатуры курсировали у входов в бухты.
Гитлеровцы посмеивались, глядя, как под порывами ветра рыбаки, громко распевая, упрямо водят свои лодки от края к краю бухты. Стало совсем темно. Было трудно поверить, что у рыбаков хватит терпения тянуть это странное развлечение. И действительно, задолго до двенадцати пение стало затихать. Одна за другой лодки возвращались к берегу. Ровно в одиннадцать часов на катерах провыли сирены, извещая об окончании праздника. Прошло еще немного времени, и вдруг в разных бухтах вспыхнули яркие огни. То были костры, разложенные на корме каждой лодки. Они казались особенно яркими на фоне полностью затемненного острова. Несколько очередей из пулеметов и автоматов, посланных без предупреждения с катеров по лодкам, прострочили тишину бухты. Костры разгорались. Трещала смола, которой были политы сучья в кострах и смазаны доски лодок. Языки пламени, раздуваемые порывистым ветром, поднимались все выше, становились все ярче. Лодки были пусты, их владельцы перебрались на берег, а деревянные суденышки, разбитые в щепы пулеметными очередями немцев, продолжали гореть. Случайно или нет, но они пылали именно там, где были расположены замаскированные немецкие форты. Немцы были бессильны прекратить эту неожиданную иллюминацию. Да и поздно! В воздухе послышался мощный гул союзных самолетов. Через несколько минут, ориентируясь по бухтам, отмеченным огнями, они начали бомбардировку.
Гитлеровское командование поняло, что наступил момент решительной атаки. Разрывы заполняли черноту неба там, где слышался гул бомбардировщиков. Вспышки выстрелов опоясали остров огненным кольцом. Мощная огневая завеса должна была преградить путь плавучим средствам десанта.
Сосредоточивая всю мощь своего огня по фронту, оккупанты не подозревали, что опасность надвигается на их укрепления с тыла. Горными тропами, по скалам и ледникам, к фортам пробирались отряды союзных солдат. В их ряды вливались патриоты. Женщины, подростки, старики, – все приняли участие в ночном наступлении. Нападение с тыла было столь неожиданным, что часть укреплений быстро перешла в руки наступающих.
За несколько минут до этого комендант, взбешенный иллюминацией в бухтах, вызвал к себе пастора. Спокойствие священника привело немца в еще большую ярость. Стуча по столу кулаком, он хрипло кричал:
– Вы ответите головой за преступление ваших чертовых рыбаков!
– Не понимаю, о каком преступлении вы говорите?
– Кто разрешил вам устраивать иллюминацию в бухтах?
– Обычай требует костров.
– Я знаю, зачем вам это понадобилось! Я прикажу повесить вас первым.
– Вам пришлось бы отвечать перед господом и моей родиной.
– Мне наплевать на вашу родину!.. И…
Пастор сделал шаг вперед и нанес немцу такой удар в подбородок, что тот, пролетев метра два и стукнувшись о письменный стол, упал без сознания. И в ту же минуту раздались взрывы, потрясшие дом комендатуры. Пастор быстро шагнул к двери. Но резкий голос за его спиной произнес:
– Господин Найденов!
Перед ним стоял незнакомый худой человек с жестким бледным лицом. В его прищуренных зеленовато-серых глазах сквозила нескрываемая насмешка.
– Вы должны знать меня со слов вашего друга Житкова. Он называл меня, вероятно, Витемой. Но я бы просил вас звать меня Вольфом.
Найденов вгляделся в черты Вольфа.
– Знать противника в лицо полезно, – сказал он наконец.
Его слова потонули в грохоте нового взрыва.
– Эта музыка – результат вашей иллюминации! – крикнул Вольф.
Найденов не ответил. Он прислушивался. На улице нарастал гул толпы. Щелкнуло несколько разрозненных выстрелов. Им ответила короткая очередь автомата. Крик… Взрыв ручной гранаты…
– Думаю, что вам доставит удовольствие повидаться с вашим другом, – сказал Вольф.
– Именно это я и намерен сегодня проделать.
– Тем лучше!
Найденов увидел направленное на него дуло пистолета.
– Я помогу вам в этом… – начал было Вольф, но удар ногой в солнечное сплетение заставил его неподвижно растянуться на полу.
Найденов распахнул окно и взглядом охватил происходящее на улице. Жестокая схватка вооруженных рыбаков с охраной комендатуры наполнила окрестность трескотней выстрелов. Сверкающие в темноте вспышки автоматов ярко отражались в стеклах окон, бросали трепещущие блики на лица сражающихся, на белые стены домов. Найденов видел, как немцы, строча из автоматов, отходили к дому комендатуры. Он видел, как из рядов наступающих рыбаков вырвался Нордаль, схватил одного из немцев поперек туловища и, прикрываясь им, как щитом, устремился к дому. Залегшие на улице рыбаки вскочили и бросились следом за предводителем. Из окон комендатуры залаяли немецкие пулеметы.
Найденов вскочил на подоконник, но кто-то схватил его за ноги и отбросил обратно в комнату. Комендант всей тяжестью своего тела прижал его к полу. Горло Найденова сжала жесткая рука.
От грохота разорвавшейся ручной гранаты дрогнула комната. Найденов потерял сознание.
Он пришел в себя от одуряющей боли в голове.
– Дорого вы мне достались, – раздался над ним голос Нордаля. Слесарь склонился над Найденовым. – Ворваться сюда стоило труда и крови. Но зато мы захватили всех, кто был в комендатуре.
– А Вольф?
– Вольф? – удивился Нордаль. – Тут не было Вольфа.
– Он был в той же комнате, что и я.
– Ну, ну, – успокаивающе произнес Нордаль. – Видно вас здорово хватили по голове, Вольф давно ушел в море на своей «Марте».

«Белая смерть»

На следующий день самолеты, обычно подходившие к острову с юго-запада, где крейсировал союзный авианосец, появились с севера, с северо-запада и северо-востока. Их было больше, чем обычно, и они принялись бомбардировать не береговую полосу с немецкими укреплениями, а центральное плато, ущелья и бухты, где сосредоточились союзники и находились рыбачьи поселки.
– Какая-то страшная ошибка! – крикнул Нордаль, наблюдавший за самолетами вместе с Найденовым. – Необходимо сейчас же связаться с союзным штабом, чтобы летчикам радировали об их просчете.
Но слова замерли на его устах. Появившиеся над островом истребители – их легко можно было опознать по ярким кругам на крыльях – уже вступили в бой с бомбардировщиками, которые Нордаль принял было за союзные. В действительности это были немцы. Прикрываемые своими истребителями, они с большой точностью пикировали на пункты, где засел союзный десант. Немецкие бомбы непрестанно выли в воздухе. Разрывы, сливаясь в один общий раскат грома, покрывали едва ли не все пространство острова.
– Эй, Нордаль! – крикнул подъехавший в джипе офицер. – Садитесь скорей ко мне. Спектакль только начинается. Эти черти джерри знают, чего хотят! – Заметив пастора, он крикнул: – Садитесь и вы! Придется на время залезть в нору.
Найденов сказал, что должен зайти в церковь. Офицер увез Нордаля, а Найденов побежал к поселку. Визжащие в воздухе осколки заставляли его то и дело бросаться на землю. Поравнявшись с поселком, он увидел, что нацистские самолеты снижаются и на бреющем полете поливают пулеметным огнем выбежавших из домиков, ищущих убежища жителей. Трупы женщин и детей лежали на улицах.
Продвигаться вперед делалось все трудней. Бомбардировка становилась с каждой минутой интенсивнее. Корабельная авиация союзников не в состоянии была отогнать непрерывно появлявшиеся с севера эскадрильи фашистских пикирующих бомбардировщиков.
Когда Найденов добрался, наконец, до церкви, то нашел на ее месте лишь груду развалин. Над ними стояли клубы дыма и едкой известковой пыли.
Такую же картину представлял собою и ближайший поселок. Несколько одиноких домиков высилось еще в отдалении, где жил Фальк. Найденов хотел пройти туда, но новые взрывы заставили его опять броситься ничком на землю.
Больше двух часов длился этот обстрел. Бомбардировщики перенесли огонь на корабли атакующей эскадры. Тем временем над центральным плато острова появились неторопливые «Юнкерсы-52». От каждого из них отделялись точки, быстро выраставшие в фигуры парашютистов – нацистский воздушный десант. Видно, в расчеты гитлеровского командования вовсе не входило уступать союзникам важную северную базу своего флота.
Приземлившись, нацистские парашютисты соединялись в отряды и вступали в бой с остатками союзной пехоты. Они дрались с тем большим мужеством, что пехоте некуда было отступать. Но храбрость солдат не могла уже спасти положение. Весь берег представлял собою сплошной вулкан песка и камней. Как только часть плато была захвачена гитлеровцами, на него стали садиться «пятьдесят вторые». Они высаживали пехоту с пушками, танкетками, броневиками. Остатки союзников были зажаты между этими отрядами и вышедшими из фортов гарнизонами. На стороне нацистов оказался теперь численный перевес и преимущество массированного огня всей подвижной техники, которую они выкатили из своих долговременных укреплений.
Плечом к плечу с союзными солдатами сражались отряды Нордаля. Но они не могли решить исход боя. Проигрыш союзников стал ясен еще прежде, чем тьма окутала остров.
Под вечер Найденову удалось отыскать Нордаля. В его штабе он нашел и Фалька. Старик был в смятении: клетки его кроличьего питомника развалились под осколками бомб, и кролики разбежались по острову.
– Крольчатник с больными животными еще цел, – произнес Фальк. – Но подумайте, что будет, если и зараженные зверьки окажутся на свободе? Всему живому на острове грозит гибель. Их нужно уничтожить. Не поможете ли вы мне в этом? – обратился Фальк к Найденову.
Они отправились в трудный путь.
Большая часть острова уже находилась в руках оккупантов. Их солдаты не щадили никого. Женщины и старики, даже не пытавшиеся сопротивляться, погибали под выстрелами, под ударами штыков.
Только темнота ночи помогла Найденову и Фальку избежать встреч с вражескими солдатами, хозяйничавшими в поселке. Когда они подошли к домику Фалька, Найденову показалось, что там кто-то есть. Он велел доценту оставаться на месте, а сам ползком приблизился к дому. В домике оказались немцы. Из их разговоров Найденов понял, чем они были заняты: убивали кроликов. Фельдфебель распоряжался операцией, которую называл «заготовкой мяса для бульона». Найденов уже хотел было ползти обратно, когда услышал приказ фельдфебеля:
– А все, что есть в доме, ломай, ребята! Чтобы ничего не осталось после этих норвежских свиней.
Из домика послышался треск уничтожаемой мебели, звон посуды.
– Эй, господин фельдфебель, – раздался чей-то голос, – тут настоящая кухня ведьмы. По крайней мере, сотня банок. Что с ними делать?
– Бей все, что не годится для выпивки! – крикнул фельдфебель.
Зазвенели разбиваемые банки.
Найденов почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев: разбивали посуду со смертоносным микробом.
Он бросился к Фальку.
Фальк понял все с первого слова.
Громыхая протезом, он ворвался в штаб Нордаля.
– Все, кто не покинет остров в течение двух часов, погибнут! – крикнул он еще с порога.
Вскоре, втайне от немцев, шли приготовления к тому, чтобы все уцелевшие жители были под покровом ночи посажены на рыболовные суда и покинули родной остров. Берег разбили на участки, прилегающие к бухтам. Руководство одним из них досталось Найденову.
Женщины и подростки работали наравне с рыбаками. Кое-где тонкий ледок успел прихватить суда. Лед был слишком слаб, чтобы выдержать даже детей, но достаточно крепок, чтобы спаять суда с берегом… Людям пришлось рубить его, стоя по грудь в воде. Но Найденов не слышал ни одной жалобы. Его приказания выполнялись быстро и точно. Промокший до нитки, в обледеневшей одежде, он стоял на берегу, провожая отходящие утлые суденышки.
У берега оставался один маленький моторный катерок, на котором должен был уйти с двумя рыбаками, своими помощниками, и сам Найденов. Видя, что последнее рыбачье судно готовится отплыть, он сказал рыбакам:
– Вы должны уйти с этим судном.
– О нет, господин пастор! – старый рыбак покачал головой. – Мы должны сопровождать вас на катере, – так сказал Нордаль.
Найденов нахмурился.
– Готовы ли вы исполнить любое мое распоряжение?
– Приказывайте, господин пастор.
– Приказываю уходить с последним ботом. Я остаюсь тут.
– Это невозможно! – воскликнул рыбак.
– Скажите Нордалю, что у меня тут есть дело. Как только я его улажу, нагоню вас в море.
Рыбаки помялись, но судно уже отходило. Они нехотя вошли в воду и взобрались на борт.
Найденов вынул из катера автомат, набил карманы патронами и пошел прочь от берега. По мере того как он удалялся в