застыла.
Некоторое время оба стояли неподвижно и было слышно только
потрескивание разрядов на экране дисплея.
Враг. Тот, кто уничтожил Килуву, и Талос, и Асгард. Дункан ни разу не
видел его так близко. У него были открыты только руки и глаза. Высокая
фигура оставалась совершенно неподвижной, но, казалось, излучала ярость и
угрозу.
- Я Стэн Дункан, - собрав мужество и сомневаясь, что мри поймет его,
сказал Дункан. Он решил, что его слова не позволят заговорить оружию. - Я
помощник представителя Федерации.
- Я кел Медай, - ответила фигура на великолепном базовом. - И нам не
следует встречаться.
С этими словами мри повернулся и пошел обратно. Черная фигура
скрылась за поворотом коридора. Дункан почувствовал, что у него дрожит
каждая мышца. Так отчетливо он видел мри только на фотографиях, и
большинство из них были мертвы.
"Красив", - он наконец смог собраться с мыслями и оценить воина мри,
и тут же поймал себя на том, что думает о нем как о животном, красивом,
породистом и смертельно опасном.
Дункан повернулся, и кровь, которая только что вернулась к нормальной
циркуляции, застыла снова. На пороге стоял молодой регул. Его ноздри
раздувались от гнева и возбуждения. Он даже дрожал и сделался
пепельно-бледным.
- Иди к себе! - приказал он. - Время кончилось. Иди к себе! Быстро!
Дункан обошел регула и, не оглядываясь, торопливо пошел к себе. Когда
он добрался до своей комнаты, у него тряслись руки; в дверь он буквально
ввалился. Затем он сразу запер ее и не успокоился, пока не щелкнул замок.
Обессиленный, он опустился на постель, понимая, что должен немедленно идти
к Ставросу и доложить обо всем случившемся. Бумаги вывалились у него из
рук, и несколько листов упало на пол. Он наклонился и собрал их
одеревеневшими пальцами.
Он совершил ужасную оплошность и был уверен, что этим дело не
кончится.
Они летели на планету Кесрит звезды Арайн, планету, где жили мри.
Регулы назвали эту планету той, которую решили передать
победителям-землянам.
Они предали мри, и, тем не менее, на их корабле, который везет приказ
о передаче Кесрит землянам, находится кел'ен.
Нам не следует встречаться, - сказал мри.
Было очевидно, что ни мри, ни, тем более, регулы не подстраивали этой
встречи. Значит, здесь чья-то интрига.
Дункан собрался с силами, сделал несколько глубоких вдохов, постучал
в дверь комнаты Ставроса и вошел - на этот раз не дождавшись разрешения.



4

Еще один корабль покинул планету этим вечером - один из многих, что
увозили грузы и пассажиров с поверхности Кесрит на спутник, в большой
космопорт, где все перегружалось на большие корабли, которые уносили
перепуганных регулов, оставляя планету землянам.
Ньюн наблюдал со своего привычного места - с высокой скалы, которая
возвышалась над всем - над морем, над башнями мри, над городом регулов.
Свершилось. Ньюн наконец-то признал факт окончания войны, хотя чувство
реальности по-прежнему ускользало от него. Он смотрел, как взлетали
корабли. Ньюн не мог припомнить, чтобы они когда-нибудь взлетали так
часто. Значит, город регулов умирал. Каждый улетающий корабль уносил
частицу жизни города. Ньюн повиновался приказу госпожи и не приближался ни
к космопорту, ни к городу. Но он знал, что если бы он оказался в городе,
то увидел бы, что многие дома пусты и из них вывезено все ценное. День за
днем на дороге, которая вилась вдоль побережья моря, Ньюн видел поток
машин, направляющихся в город. Они везли регулов из дальних городов и
точек. В город летели самолеты, и их становилось все меньше и меньше. Ньюн
видел возле города и космопорта груды машин, брошенных регулами за
ненадобностью. Теперь они будут ржаветь и разваливаться на части.
Говорили, что цена, которую регулы заплатили за мир - это передача
землянам всех колоний в зоне Кесрит.
Экономика ци'мри оказалась более могущественной, чем оружие Келов,
более важной, чем честь и собственное достоинство мри. Конечно, потеря
Кесрит была довольно чувствительной для регулов. Это был и центр добычи
минералов, и мощный перевалочный пункт, оснащенный огромным количеством
автоматов. Несомненно, потеря такой колонии для регулов наносила огромный
урон их производству и торговле. Улетающие отсюда корабли были верным
признаком трагедии. Регулы ценили собственность. Качество и количество
вещей, принадлежавших регулу, придавали ему цену в глазах остальных. И
потеря домов, и того, что нельзя было увезти отсюда, было настоящим горем
для них. Но у них не было Священных предметов, утрата которых
подействовала бы на них так же, как и на Народ. Все, что они потеряли
сейчас, они обретут снова на других планетах, если им повезет. Но мри в
этой войне потеряли свою честь, обрести которую снова невозможно.
И поэтому Ньюн нисколько не жалел бегущих регулов. Сам он потерял
неизмеримо больше. Всю жизнь он мечтал улететь от обыденной жизни на этих
кораблях, в огне и грохоте устремлявшихся в просторы звездного неба. Они
теперь взлетали днем и ночью, и стало совершенно ясно, что все личные
планы Ньюна с'Интеля Зайн-Абрина - ничто по сравнению с могучими силами,
двигающими миры. Но угроза Дому - этого он был не в силах представить; и
то, что могучие силы, двигающие миры, не думают о судьбе его народа, - это
тоже не укладывалось у него в голове.
Он попытался переключить свой разум на оценку новой ситуации.
- Где мы теперь будем защищаться? - спросил он как-то у Эддана,
предполагая, что у Народа остался разум и они будут защищать свой Эдун.
Но Эддан только отвернулся и махнул рукой, отказываясь от ответа.
После этого Ньюн не рискнул задать подобный вопрос госпоже. А Интель
смотрела на него с каким-то странным сожалением - словно ее последний сын
не может понять чего-то очень важного - и лишь ласково говорила ему о
необходимости мужества и терпения, старательно избегая прямого ответа на
мучивший Ньюна вопрос.
И день за днем улетали корабли регулов. Без единого кела'ейна на
борту. Госпожа запретила.
Он наблюдал угасание. Наконец он понял это. Но угасание чего - он не
знал. Он просто ощущал угасание, чувствовал, что от всех его желаний
осталось ничто. Регулы улетали, а им на смену придут земляне.
Теперь он жалел, что так невнимательно и небрежно изучал землян, их
образ жизни. Теперь бы он понимал, кто они. Возможно, старший кел'ен, у
которого имелся большой опыт борьбы с землянами, знал их. И возможно, он
считал, что и Ньюн тоже знает, и поэтому не тратил время на объяснения и
разговоры о людях. А может, старшие также беспомощны, как и он, юноша, и
просто не хотят уронить свой авторитет в его глазах, признав свою
несостоятельность. За это он не мог ругать их. Но он не мог поверить, что
ничего нельзя предпринять, подготовиться, пока эти трусливые регулы бегут,
как крысы. Он знал, какая судьба ждет его, он знал, что Келы будут
сопротивляться до конца, но им всем суждено погибнуть. Они искусные воины,
самые великие из всех ныне живущих воинов, он был уверен в этом. Но их
было всего девять и они были слишком стары, чтобы долго сопротивляться
массированным атакам землян.
Видения приходили к нему снова и снова, такие же невероятные и
нереальные, как и уход регулов из его жизни, как приход землян, странные
звуки их языка, их голоса, звучащие в святилище эдуна. Он видел огонь,
кровь и десять кел'ейнов, безнадежно пытающихся защитить свою госпожу от
нахлынувших орд землян.
"Братья, сестры! - звучал в его душе страстный призыв к кел'ейнам. -
Может быть, есть что-то такое, чего я не вижу? Какая-то надежда? Или... о,
Боги, может наша госпожа лишилась разума? Братья, сестры, смотрите,
корабли! Это наш путь с Кесрит! Вразумите нашу госпожу! Она забыла, что
еще остались те, кто хочет жить!" - Но ничего этого он не говорил старшим.
Ему хотелось бросить эти слова в лицо самой Интель, но он не осмеливался.
Он не смел настаивать на своем, не смел спорить с ними, не смел обсуждать
то, что они обсуждали между собой. Они все, за исключением его и Мелеин,
помнили дни Нисрена и жизнь до войны. Однажды они приняли помощь регулов,
покидая руины Нисрена, но теперь отказались от нее, решив это совместно на
совете, из которого он, Ньюн, как не принадлежащий к Мужьям, был исключен.
Ему очень хотелось верить, что решение Совета правильно. Они были слишком
верны себе, слишком спокойны, чтобы быть сумасшедшими.
Сорок три года назад подобная трагедия обрушилась на Нисрен. Корабль
регулов, спасая госпожу Интель, увез Пана и всех уцелевших в эдун Кесрит.
Об этом страшном дне не говорили, о нем не было сложено песен и сказаний:
лишь письмена жутких шрамов уцелевших и бездонные глубины их молчания
напоминали об этом.
"Позор?" - спрашивал он себя, ощущая острые иглы жалости, вонзающиеся
в его сердце.
Эдун, где хранились Пана, Священные предметы, Предметы поклонения,
честь мри и история мри. Хранение их было доверено только Сенам;
притронуться к ним означало смерть; потерять их...
Потерять реликвии Народа...
Это означало смерть, но не только эдуна, но и Народа, как расы. Ньюн
позволил себе задуматься об этом, а затем поспешно выкинул эти мысли из
головы. Но он не мог полностью забыть об этом.
"О, боги", - в отчаянии подумал он. Взлетел еще один корабль. Он
видел его, видел движущуюся сверкающую звезду.
"О, боги, боги!"
Это было похоже на шон'ай, на игру. Сверкающие во мраке клинки,
смертельно опасная игра ритма, игра смертельного риска.
Игра Народа.
Клинки свистели в воздухе. Жизнь игравшего зависела от быстроты
реакции, хладнокровия, и ничто другое не могло дать шанс выжить в этой
Игре.
Он почувствовал, как отхлынула от лица кровь. Он понял, почему они с
таким сожалением смотрят на него, когда он задает свои глупые вопросы.
Подхвати новый ритм, дитя Народа: стань одним из нас, прими новые
условия жизни, прими, прими.
Шон'ай!
Душа его исторгла вопль; Ньюн все понял. Все из живущих во Вселенной
мри узнают, в каком положении находится их госпожа. Они придут, они придут
отовсюду, чтобы бороться, чтобы сражаться.
Пана хранятся в Эдуне Кесритун.
Круг игроков широк, и смертоносные клинки летают не так уж часто. Но
в каждой игре формируется свой ритмический рисунок, и только лучшие игроки
не поддаются его гипнотизму.
Интель бросила лезвие. И теперь наступила очередь других.
Первая из двух лун Кесрит показалась над горизонтом. Звезды туманным
поясом пересекли небосвод. Стало холодно, но Ньюну не хотелось
возвращаться в эдун, возвращаться к ежедневной рутине. Только не сегодня
вечером. Только не после этих мыслей. Старший из кел'ейнов, конечно,
заметит его отсутствие, будет искать и найдет его здесь. Он, конечно,
позволит ему остаться. Ведь теперь в эдуне по вечерам делать нечего - ешь
и ложись спать. С тех пор, как стало ясно, что войне конец, там больше не
пели песен. Они теперь подолгу сидели вместе и говорили между собой, не
принимая его в беседы. Может быть, подумал он, они даже рады, что его нет.
Гейзер, который назывался Сочай, выпустил облако пара, похожее на
огромный букет белых перьев. По его выбросам можно было проверять часы
регулов. Подчиняясь ритму этих выбросов, жила планета, и теперь эти
выбросы отмеряли время, которое остается до прихода землян.
Но впервые с того дня, как он услышал об окончании войны, Ньюн
испытал какую-то зловещую радость, чувство того, что его Народ еще может
кое-что сделать, что победа землян в войне еще не окончательна.
На небе взошла новая звезда, затмившая светом все остальные. То было
какое-то предзнаменование. Ньюн с любопытством смотрел на нее. Все в нем
оживилось - происходило что-то новое, необычное. На Кесрит корабли обычно
не спускались ночью, они дожидались утра на орбите.
Он смотрел, как разгорается новая звезда, и в нем вырастал страх - и
надежда. Он не знал, что несет Народу эта звезда, и ему не хотелось
верить, что это лишь всего-навсего какая-то часть плана регулов,
направленного на уничтожение Кесрит.
Он смотрел, как опускается звезда, и внезапно увидел, что в дальнем
космопорте вспыхнули огни. Этот порт был предназначен для приема огромных
военных кораблей, а не для обычных торговцев, пассажирских лайнеров или
грузовозов. Значит, этот корабль был огромным. Такие корабли уже много лет
не садились на Кесрит.
На таком расстоянии в темном небе корабль казался озером света.
Невозможно было определить его форму и размеры. Ньюн внезапно понял, что
его соплеменники могли бы узнать корабль, и, несомненно, им уже было
известно о его прибытии и только Ньюн, как обычно, пребывал в неведении.
Он спрыгнул с камня и бросился вниз. Быстрые ноги несли его,
моментально меняя курс, когда впереди возникали какие-либо препятствия. Он
бежал не по дороге, а прямо по камням, по старой тропе мри, и не
останавливался, пока не добежал до ворот эдуна. Грудь его высоко
вздымалась.
Внутри царила тишина. Он подождал, прислушиваясь, затем бросился
бегом по ступеням, ведущим в башню госпожи.
И сразу за поворотом его встретила тень. Старый Дахача спускался вниз
со своим огромным дусом. Зверь встал боком, загородив путь, и
предупредительно зарычал.
- Ньюн, - сказал старик. - Я иду искать тебя.
- Там корабль... - начал Ньюн.
- Это не новость, - сказал Дахача. - Возвращается "Хазан". Иди
наверх, юноша. Тебя ждут.
Ньюн последовал за ним, душа его ликовала. "Хазан" - это корабль
правителя зоны. Прибыл правитель, который возьмет всю ситуацию под
контроль, наведет порядок среди обратившихся в паническое бегство регулов.
"Хазан"! Если прилетел "Хазан", значит, прилетел Медай - кузен,
кел'ен. Прилетел домой с войны и привез с собой опыт и здравый смысл,
присущий всем воевавшим Келам.
Ньюн припомнил и кое-что неприятное в Медае, но все это после
шестилетней разлуки не имело значения, особенно теперь, когда мир ввергнут
в хаос. Ньюн шел за Дахачей по винтовой лестнице и какое-то радостное
предчувствие зрело в нем.
Еще один кел'ен.
Воин, которого не покидавшие этот мир будут слушать так, как никогда
не слушали Ньюна.
Медай, который служил вождям регулов, - и кто же еще, как не кел'ен с
корабля бая зоны Кесрит, - знал все помыслы регулов.



5

Дверь была заперта, как всегда в часы их заточения. Дункан снова
попытался открыть ее, заранее зная о тщетности попытки. Затем стукнул
кулаком по двери и повернулся к старику.
- Они не желают отвечать, - сказал Ставрос. Он сидел в своем кресле.
По левую руку от него был погасший экран. Старик выглядел несколько
обеспокоенным - довольно необычное зрелище. Даже в худшие времена его лицо
всегда оставалось бесстрастным.
Они уже были на планете. Новый мир. Сомнений быть не могло.
- Мы на грунте, - сказал наконец Дункан, выразив этими простыми
словами все, что кипело в его душе, переполняя ее.
Ставрос только бесстрастно взглянул на него. Дункан в этом взгляде
прочел неодобрение.
- Может, что-то произошло при посадке, или на самой планете, - сказал
Дункан, пытаясь вызвать хоть какую-нибудь реакцию Ставроса, услышать
заверения старика: мол, все идет как надо... или пусть даже гнев. Дункан
был согласен и на это.
И когда Ставрос ничего не ответил, Дункан опустил голову на руки -
его измучило ожидание. На Земле сейчас была полночь.
- Может, они спят, - неожиданно сказал Ставрос. И в голосе его не
было слышно ни гнева, ни затаенной вражды. - Если сейчас на планете ночь,
бай Хулаг, возможно, спит, и его помощники не смеют ответить нам без его
разрешения. Регулы очень боятся разгневать старших.
Дункан скептически посмотрел на Ставроса, радуясь, правда, тому, что
старик хоть что-то сказал - пусть даже в глубине души у того имеется
другое мнение, которое он не желает высказывать. Дункана совсем не
успокоило то, что Ставрос не расспрашивал его о случайной встрече с мри.
Старик только спокойно поинтересовался причиной его задержки. Ставрос
ничего не сказал и тогда, когда время их свободы урезали вполовину, а у
дверей стал постоянно дежурить регул, который теперь, словно тень,
следовал за Дунканом по кораблю.
Эти новые ограничения в основном касались только его, Дункана, сделав
заключение еще более строгим, но для будущего сотрудничества землян и
регулов подобные ужесточения не обещали ничего хорошего. Регулы оставались
с ними по-прежнему вежливыми. Никаких укоров в посланиях по поводу
инцидента. Только сообщение об изменении режима без всякого объяснения.
- Мне очень жаль, сэр, - смог наконец выдавить Дункан.
Ставрос удивленно посмотрел на него, затем нахмурился и пожал
плечами.
- Возможно, планы регулов несколько изменились. Не стоит об этом
волноваться. - И затем, снова пожав плечами: - Иди спать, Дункан. Ты
свободен.
- Слушаюсь, сэр, - Стэн вышел в свою комнату, сел на постель, уперся
локтями в колени и принялся растирать ноющие виски.
Пленники благодаря ему.
Ставрос был встревожен. Он, несомненно, понимал, что причины для
беспокойства есть. Возможно, если бы регулы согласились, он устроил бы для
них публичное наказание молодого помощника, допустившего оплошность.
Скорее всего, Ставрос не делал этого потому, что оба они были землянами, и
старик, хотя и ничего не говорил об этом, неплохо к нему относился.
Но они вызвали недовольство регулов, которое неизвестно как отразится
на их будущем - это было совершенно очевидно.
Вдруг он услышал донесшийся из коридора звук проехавшей тележки. Как
показалось Дункану, она остановилась неподалеку, и он страстно надеялся,
что теперь хоть что-то прояснится.
Дверь открылась. Дункан мгновенно вскочил. Тележка действительно
стояла перед дверью и в ней сидел регул, самый старый и самый огромный из
всех, кого довелось видеть Дункану. Складки покрытой шершавой кожей
сморщенной плоти накатывались друг на друга, скрывая форму этого огромного
тела. На плоском лице в кольцах морщин выделялись черные блестящие глаза,
приплюснутый нос и похожий на щель рот. Все вместе создавало впечатление
человеческого лица.
Лицо разумного существа, тело животного. Это тело пряталось в
коричневой мантии. Сквозь тонкую ткань просвечивала коричневая,
испещренная морщинами кожа. Ноздри были скошены, и их щели могли
закрываться и открываться. Дункан знал, что по движению ноздрей регулов
можно понять, какие эмоции владеют ими в настоящий момент. Наблюдая за
молодыми регулами, Дункан знал и другие способы выражения чувств:
закатывание и вращение глаз, открывание и закрывание рта, трепетание
ноздрей. Но он не был уверен, что старые регулы во всем подобны молодым.
Чудовищный регул с трудом поднялся, наклонив тело вперед, затем
выпрямился на почти невидимых внутри тележки ногах.
- Ставрос, - прогромыхал он густым басом.
Землянам недоступна мимика регулов, но Дункан знал, что должен во
всем следовать этикету. Он поклонился и сказал на языке регулов:
- Я молодой помощник Стэн Дункан.
- Позови Ставроса.
Дверь была открыта. Дункан повернулся, чтобы позвать старика и увидел
его в дверях.
Старики заговорили. Дункан прижался к стене в комнате. Его привел в
смятение поток речи регулов. Он понял то, о чем прежде только догадывался.
К ним пожаловал сам бай Хулаг Алань-ни, командир корабля "Хазан",
временный губернатор зоны Кесрит, которую регулы должны были передать
землянам.
Дункан изо всех сил старался остаться незамеченным. Он не хотел
больше нарушать обычаи регулов, усложнять отношения землян с регулами.
Разговор был коротким. После обмена поклонами бай поудобнее устроился
в тележке и был таков. И прежде, чем Дункан успел оправиться от своего
смятения и спросить Ставроса, в чем дело, тот уже закрыл за собой дверь.
Затем он осмелел и просунул голову в дверь, вопросительно глядя на
Ставроса.
Ставрос помолчал. Затем с угрюмым беспокойством посмотрел на Дункана.
- Мы на Кесрит, - сказал он. - Бай заверил меня, что для такого
корабля посадка в порту - самое обычное дело. Это решение было принято в
последний момент, и причин для беспокойства нет. Но, мне кажется, на
планете что-то происходит. Что именно, я не понял. Бай просит нас
оставаться на корабле. Временно, конечно.
- Это имеет какое-то отношение к мри? - спросил Дункан.
Ставрос покачал головой.
- Я не знаю. Я полагаю, что вся команда будет оставаться на корабле,
пока положение не прояснится. По крайней мере... - глаза Ставроса
поднялись к потолку, к вентиляционным отверстиям, лампам и каким-то
загадочным устройствам, назначения которых земляне не понимали и потому не
доверяли им. Взгляд был предупреждающим: Ставрос хотел бы сказать больше,
но не может в данной ситуации.
- Бай сказал, что утром нас переправят в штаб-квартиру. Сейчас на
планете ночь, и он советует нам хорошо выспаться и отдохнуть, чтобы завтра
встать пораньше и насладиться приятным путешествием по Кесрит.
Бай был почтителен и вежлив. Это сквозило в словах Ставроса. В этом
не было ничего необычного, и Дункан понимающе кивнул.
- Тогда доброй ночи, - сказал Ставрос. - Полагаю, что наша задержка
здесь будет достаточно долгой, так что есть время поспать.
- Доброй ночи, сэр, - ответил Дункан, взглянул на старика и аккуратно
закрыл за собой дверь. Ему уже в который раз хотелось спросить Ставроса,
каково же истинное положение вещей и насколько он сам верит в то, что ему
сказал Хулаг.
В последнее время, когда регулы сделали их заключение более строгим,
Дункан начал изучать язык регулов. Он делал это с тем же рвением, с каким
изучал в свое время воинское искусство офицера планетарной разведки и
искусство выживания. Он начал с простейших фраз и достиг уже таких
успехов, о каких не мог и мечтать. Он не был ученым. Он был просто
напуганным человеком. Его по-прежнему мучили ночные кошмары, страх
одиночества становился все сильнее и сильнее. Ставрос старик, - думал он
теперь, - а время, которое пройдет, пока прибудут земляне, довольно
значительно. И регулы, которые совершенно не ценили жизнь своих молодых,
могли спокойно убить его, молодого помощника, пережившего своего старшего.
Ведь жизнь юноши для них ничего не значит.
Основной причиной назначения Ставроса на его должность был возраст,
но теперь от возраста зависел еще и успех миссии. И если что-нибудь
случится с Ставросом, Дункан останется совершенно беспомощным, неспособным
связаться ни с кем из старших, так как молодые регулы не допустят его к
баю Хулагу - единственному, кто более или менее сносно говорил на языке
землян.
Дункан боялся даже подумать о том дне, когда ему придется остаться
один на один с регулами.
До высадки на Кесрит предстояли долгие часы. Нервы Дункана были
слишком напряжены для того, чтобы он мог уснуть. Поэтому он собрал все
свои записи и начал изучать язык с таким рвением, словно от этого зависела
его жизнь.
Он сидел до тех пор, пока листы бумаги не выпали у него из рук, и он
не забылся в коротком сне. Его разбудил регул, который распахнул дверь и
принялся бесцеремонно собирать вещи Дункана и командовать.
Пришли еще несколько регулов и стали грузить багаж на тележку. Дункан
пытался протестовать против подобного обращения, но те хранили молчание,
лишь изредка обмениваясь между собой короткими фразами. Грузовая тележка
укатила, показалась вторая - для пассажиров.
- Быстрее, быстрее, - подгонял один. Видимо, это было единственное
слово из словаря землян, которое он соблаговолил выучить. И только когда
из своей комнаты показался Ставрос, молодые регулы стали проявлять
некоторое почтение и уважение.
Пожилой человек вызвал у них боязливое почтение, даже страх.
Но Дункан, взглянув прямо в лицо одного из регулов, который
наклонился, помогая Ставросу сесть, увидел крепко сжатые щели ноздрей и
губ, что означало неприкрытую ненависть.
Они прибыли на Кесрит, где будут жить среди регулов - своих будущих
компаньонов и советчиков, уже многие века живущих здесь. И в течение
тридцати дней, а может и больше, землян будет всего двое - без какой бы то
ни было защиты и средств к обороне. Они прибыли на планету, которая
принадлежала регулам и мри, планету, которую команда "Хазана" называла
своим домом.
Дункану было ясно, что ненависть, которую регулы испытывали к ним,
прибывшим на Кесрит завоевателям, была обусловлена не только расовыми и
политическими мотивами.
И возможно, на Кесрит есть регулы, которые не согласны с договором,
передающим их планету землянам.
Небольшие неприятности, как сказал бай Ставросу. Может, для бая эти
неприятности и были небольшими - ведь регулы неспособны лгать. Но в глазах
молодых регулов лжи не было вовсе, и в них Дункан прочел больше, чем
услышал от Хулага.
После прибытия на Кесрит они будут жить в здании, именуемом Ном, в
центре главного города планеты. Там они будут защищены от раздражающего
действия атмосферы Кесрит в первые, особо критические дни. Там им
предстоит приспособиться к местному климату.
Дункан увидел лицо Ставроса, впервые вышедшего из теплого чрева
корабля в широкий мир, впервые взглянувшего на холмы, горы, широкие
белоснежные долины, освещенные странным призрачным светом розового солнца.
Для Ставроса этот новый мир должен был стать родным домом. Его миссия
заключалась в том, чтобы все подготовить к прибытию землян и затем
немедленно начать строить новую земную колонию. Дункан понял, что
предстоящие пять лет будут для него чрезвычайно долгим сроком.
Регулы и соленые озера, гейзеры, пыль, шахты; солнце, казавшееся
большим воспаленным пятном на небе. Дункан бывал на многих планетах, видел
и голые камни, и утопавшие в роскошных цветах равнины. Но он никогда
прежде не видел планет, которые были бы настолько враждебны к человеку,
как Кесрит.
Все здесь противилось присутствию землян - даже воздух был ядовит,
наполнен какими-то раздражающими веществами.
Если Ставрос почувствовал что-либо, то не подал вида. Он позволил
регулам обращаться с собой как со старшим регулом, и в совершенстве сыграл
свою роль, когда те почтительно подняли его и опустили на тележку,
ожидавшую внизу.
Было уже позднее утро. Солнце прошло четверть пути по небосклону.
Вместо бурной и шумной встречи в порту их ждала какая-то зловещая тишина.
Казалось, что они, да молодые регулы - единственные живые существа в
порту.
И вдалеке в горах виднелось нечто, заставившее сердце Дункана
учащенно забиться. Безотчетный страх стиснул его желудок. Он увидел
зловещие силуэты четырех конических башен, образующих приземистую
неправильную пирамиду.
Эдун мри. Дункан знал, что на Кесрит есть эдун. Он видел фотографии
развалин эдуна на Нисрене. И все же он не был готов к тому, чтобы увидеть
эдун так близко здесь.
Эдун возвышался над городом. И казалось, ничто не могло спрятаться от
внимательных глаз, наблюдающих сквозь узкие окна башен.
Башни возвышались, мрачные, темные, зловещие, чужие, враждебные. Они
напоминали, что здесь, на Кесрит, существует и третья сторона, с которой
придется считаться во время переговоров.
- Быстрее, быстрее, - повторил регул, то ли раздраженный задержкой,
то ли проследивший взгляд Дункана. Но Дункан не захотел обострять
отношений. Он опустил голову и вошел в закрытую тележку, где
отфильтрованный воздух был очищен от кислого жгучего запаха, раздражавшего
человеческое горло.
Тележка помчалась к городу по дороге, выложенной плитами из грубого
песчаника. Скорее всего, она везла их в новую тюрьму, ну разве что более
просторную, чем та, из которой они вышли.



6

Ньюн обычно проводил все дни в горах. Там он бегал, охотился,
упражнялся с оружием - в общем, старался заполнить пустоту дней.
Но сегодня ничто не могло заставить его удалиться от эдуна. Он
подошел к башне Сенов, на вершине которой был пункт передачи и приема
сообщений, постоял в нерешительности у главного входа, а затем, уступив
грызущему душу нетерпению, повернулся и побежал на свой наблюдательный
пункт на дамбе. Он забрался на белый камень и стал до рези в глазах
всматриваться в направлении порта, стараясь уловить малейшее движение.
Он уже очень давно не ждал ничего хорошего, и теперь наслаждался
ожиданием. Им владели противоречивые чувства, и все же он не мог забыть
постоянного соперничества с Медаем и теперь, по прошествии стольких лет,
признавался себе, что во многом завидовал кузену. Сейчас Ньюн старался
забыть все враждебные чувства, ему хотелось увидеть Медая, он хотел этого
страстно, отчаянно - пусть будет все, что угодно, только не одиночество,
только не постоянное ощущение того, что эдун медленно, неотвратимо
погибает.
И в глубине души у него шевелилась маленькая надежда, что когда
вернется Медай, первый из многих ушедших, он подтолкнет госпожу к
действиям и тогда будут предприняты меры, направленные на спасение Народа.
Он сидел сейчас, как сидел уже тысячи дней до этого дня, стараясь
найти хоть что-нибудь, что привлекло бы его внимание, отогнало печальные
мысли. Ползающие насекомые, загадочно покачивающиеся па ветру цветы,
посадки и старты кораблей в порту. Каждый прилет мог означать появление
чего-то нового, что изменит всю ситуацию на планете. Все было, как обычно.
Даже воздух казался живым. Сердце Ньюна бешено билось, мышцы были
напряжены так, что ломило спину и грудь. Вдруг он замер, затаив дыхание.
Он заметил внизу движение и молил богов, чтобы это не оказался обман
зрения.
В ярком дневном свете над дорогой всплыло облако белой пыли. Ньюн
различил темные пятна, движущиеся вверх по дороге. Он сел на камень и,
прищурившись от яркого света, стал всматриваться, стараясь различить
отдельные фигуры.
Судя по размерам пятен и количеству пыли, можно было предположить,
что это машины, которые он не раз видел раньше на дороге.
У него появилось предчувствие, что произошло что-то неладное. Тяжесть
сдавила его бешено колотящееся сердце. Он сидел, обхватив колени длинными
руками, и смотрел вниз. Ему не хотелось бежать в эдун. Регулы.
Приближаются регулы.
В другое время он был бы вне себя от радости при виде приближающихся
регулов. Но только не в это утро. Не теперь. Теперь у мри свои дела, более
важные, чем общение с регулами.
Внезапно он понял, что госпожа должна узнать о приближающихся
регулах. Он видел их уже совершенно ясно - шесть машин и какая-то черная
точка за ними. Расстояние было слишком велико и глаз не мог различить
очертаний, но скорее всего это была седьмая машина.
Еще никогда столько регулов не приближалось к эдуну мри.
Ньюн соскользнул с камня и огромными прыжками пустился вниз. Его
длинные ноги несли его с такой скоростью, что бег его сделался почти
неуправляемым. Но Ньюн был слишком встревожен, чтобы думать об опасности.
Он бежал к эдуну, не переводя дыхания.
Еще до того, как он прибежал со своим предупреждением, мри уже
выстроились у входа. Черные мантии Келов и ни одной золотой мантии. Ньюн
перешел на шаг и, тяжело дыша, приблизился к ним. Он с трудом сдерживал
боль. Сухой воздух Кесрит мгновенно слизал выступивший было пот. Здесь
нельзя было много бегать, сотни раз он убеждался в этом на собственном
опыте - и сотни раз повторял свою оплошность. Легкие его горели, изо рта
вырывались капельки крови. Но никто из келов не отругал его. Ньюн
почувствовал их настороженность, увидел смотрителя дусов, который вышел из
эдуна с животными. Один из дусов поднялся на задние лапы, нюхая ветер.
Затем он тяжело плюхнулся на ноги, подняв облако белой пыли, и грозно
зарычал.
- Яй, яй, - успокаивал дусов кел Дахача. Это ничего не значащее слово
имело тысячи смысловых оттенков в общении дусов и кел'ейнов. Дусы отошли
прочь и собрались кружком за эдуном, навострив уши. Некоторые сели. Время
от времени один из дусов поднимался и обходил круг, посматривая на
вереницу машин; затем он возвращался обратно, предупредительно рыча.
Готовясь к встрече с чужими, келы закрыли лица. Ньюн поправил мэз и
занял место в черном ряду. Но кел'ант Эддан взял его за локоть и поставил
впереди.
- Здесь, - сказал Эддан и ничего больше не добавил. В минуты
опасности и ожидания Кел не должен задавать вопросов. Ньюн промолчал, но
сердце его сжалось. Ведь он был новичок, несмотря на возраст, он не
принадлежал к тем, кто может задавать вопросы и отвечать регулам, и все же
он стоял между Эдданом и Пасевой - старейшими Келами.
Может, дело касается лично его?
Или его родственника?
И внезапно он понял, что на башне Сенов в эдуне уже приняли какое-то
сообщение, что-то произошло, а он все пропустил, в одиночестве сидя на
камне и тщетно ожидая прибытия Медая.
С кем-то из мри произошло нечто ужасное - визит регулов не случаен.
Вереница машин медленно приближалась. Уже слышен был шум моторов.
Кроваво-красные лучи солнца пронзали воздух. В долине взметнулась вверх
струя гейзера: Элу, один из наиболее опасных, поведение которого было
невозможно предсказать. Фонтан взвился в небо на десять ростов мри и
рассыпался на мелкие брызги. По фонтану можно было легко распознать
гейзер. Ньюн знал, что если проснулся Элу, то скоро ударит и Учан. Вскоре
машины можно было отчетливо рассмотреть.
Одна... две... три... четыре... пять... шесть.
Шесть машин. Никогда к эдуну не подъезжало больше двух машин за раз.
Но Ньюн сдержал свои чувства. Возле него неподвижно, словно каменные
изваяния, стояли келы. Ветер рвал их черные мантии. Правые руки кел'ейнов
замерли у поясов, где в ножнах покоились ас'сеи. Пальцы всунуты за пояс.
Это был призыв к бдительности, предупреждение для остальных келов. Регулы,
как и большинство ци'мри, не знали, что это - предупреждение. Но это был и
церемониальный жест, означающий, что мри не желают видеть чужаков.
Машины повернули в последний раз и в облаке пыли остановились у входа
в эдун, перед строем келов. Двигатели умолкли, наступила тишина. Двери
открылись и из машин появились десять молодых регулов - угрюмых, хмурых;
на их лицах даже не было обычного надменного выражения. Один из них был
Хада Сураг-ги, охранник из Нома: Ньюн узнал его по медалям и одежде - это
был лучший способ узнавать регулов. Было похоже, что и Хада узнал Ньюна,
но узнал именно по отсутствию наград, с горечью отметил про себя юноша. Но
Хада ничем не показал, что знает Ньюна. Он прошел прямо к Эддану. Глаза
Хады были широко раскрыты - ни следа презрения. Хада Сураг-ги вдохнул
воздух и поклонился - по этикету регулов это означало, что он пришел с
добрыми намерениями.
Теперь по обычаю мри должны были сделать ответный жест. Эддан остался
неподвижен, и ни один мри не шелохнулся. Руки замерли у ножен с ас'сеями.
- Мы принесли печальные вести, - сказал Хада.
- Мы готовы выслушать ваши слова, - ответил Эддан.
- Наши старшие уже сообщили вам...
- Вы привезли Медая? - хрипло спросил Эддан.
Хада повернулся, пожалуй, слишком резко для регула. Он хлопнул в
ладоши, что означало приказ его помощникам исполнять свои обязанности. Они
зашаркали ногами ко второму автомобилю и, открыв багажник, достали оттуда
носилки из белого пластика. Они аккуратно поставили носилки у ног Хада
Сураг-ги перед Келами.
- Мы привезли останки Медая, - сказал Хада.
С первых слов Хады Ньюн уже все понял. Он не двинулся с места, даже
не приподнял вуаль. Его неподвижность могла быть принята келами за
самообладание. Но он просто остолбенел. Он не мог шевельнуть ни рукой, ни
ногой. Он слышал, что происходит вокруг него, чувствовал движение, но его
не покидало чувство, будто он смотрит на все это со стороны, как будто
Ньюн с'Интель покинул свое тело, и оно осталось здесь, как и тело Медая
с'Интель, бесчувственное и ко всему безучастное.
- Значит, земляне уже здесь? - спросил Эддан, - ведь по обычаю келов,
погибших на войне, отдавали холодному космосу или сжигали в пламени солнца
- родины Народа. Никогда тела келов не привозились на планету с войны.
Если бы они могли выбирать, то никогда бы не согласились на погребение в
земле. И было очень страшно, что регулы, знающие обычаи мри, совершили
такую оплошность, привезя сюда, в эдун, тело мертвого мри.
Молодые регулы всем своим видом показывали, что выполняют крайне
неприятную для себя миссию.
Виновны, - с горечью подумал Ньюн, глядя на регулов. Он уже овладел
собой, и глаза его пристально смотрели в глаза Хада Сураг-ги. Он очень
хотел встретиться с ним взглядом. На мгновение это ему удалось, но Хада
отвел взгляд.
Виновны и всячески стараются скрыть еще что-то, известное им. Ньюн
дрожал от ярости. Дышать стало трудно. Келы не двигались. Они стояли
абсолютно неподвижно. Они составляли единое целое с Эдданом, одного слова
которого было достаточно, чтобы они сделали свое дело.
Хада Сураг-ги переступил на полусогнутых ногах и немного отодвинулся
от трупа, лежащего между ними.
- Кел'ант Эддан, - сказал Хада. - Будь благоразумен. Этот кел'ен сам
нанес себе рану и отказался от нашей медицинской помощи, хотя мы могли бы
спасти его. Мы очень сожалеем об этом, но мы всегда старались чтить ваши
обычаи. Сам бай Хулаг, которому верой и правдой служил этот кел'ен,
скорбит вместе с вами. Бай Хулаг очень сожалеет, что его встреча с Народом
омрачена таким грустным событием. Он посылает свои самые глубокие
соболезнования по поводу этого происшествия и...
- Бай Хулаг - новый правитель этой зоны? А что с Солгах? Где Хольн?
- Их нет, - ответ был коротким и резким. - И бай желает заверить
вас...
- Я полагаю, что Медай умер недавно, - сказал Эддан.
- Да, - сказал Хада, который никак не мог закончить приготовленную
речь. Губы его шевелились, подыскивая слова.
- Самоубийство. - Эддан воспользовался вульгарным словом регулов,
хотя регулы знали слово мри ик'аль, которое означало ритуальную смерть
кел'ена.
- Мы протестуем... - не в силах отвести взгляд от кел'анта, молодой
регул, казалось, потерял нить разговора, - нечто невероятное для ничего не
забывающих регулов. - Мы решительно протестуем, кел'ант: смерть этого
кел'ена никоим образом не зависит от перехода власти к баю Хулагу и
свержению Хольнов. Кажется, у вас сложилось неправильное впечатление. Если
вы предполагаете...
- Я ничего не говорил о моем впечатлении, - сказал Эддан. - Или ты
считаешь, что для подобных предположений есть основания?
Регул, которого непрерывно обрывали нелогичными аргументами,
сконфузился и постарался взять себя в руки. Он быстро заморгал глазами,
что означало крайнюю степень замешательства.
- Кел'ант, будьте благоразумным. Мы утверждаем лишь, что Медай в
приступе меланхолии сам заперся в своей каюте, отказываясь от всех наших
попыток помочь ему. Это не имеет никакого отношения к назначению бая
Хулага. Подобные допущения просто неразумны. Бай Хулаг нанял этого
кел'ена, и этот кел'ен много раз помогал баю, чем и заслужил уважение бая.
Здесь нет ничего враждебного вам. После того, как было объявлено о
заключении мира, кел Медай просто не находил себе места...
- Ты из Нома, - прервал его Ньюн, не в силах больше терпеть. Хада
Сураг-ги посмотрел на него. Черные глаза расширились и от изумления стали
совсем светлыми. - Как ты можешь судить о состоянии рассудка кел'ена,
который был на корабле очень далеко от тебя?
Он не имел права говорить здесь. Со стороны молодого кел'ена, да еще
перед чужими - это недопустимое поведение. Но кел стоял твердо, и
распахнутый рот Хада Сураг-ги стянулся в тонкую линию.
- Старший... - протестующе обратился он к Эддану.
- Может, посланник бая ответить на вопрос? - спросил Эддан. Это было
прощение Ньюна, и эти слова вызвали в Ньюне теплую волну благодарности.
- Разумеется, - сказал Хада. - Я все это знаю, потому что получил
информацию от самого бая. Мы и понятия не имели, что кел'ен решится на
такое. Его действия ничем не были спровоцированы.
- И все же совершенно ясно, - сказал Эддан, - что у кела Медая
имелись достаточно серьезные причины оставить службу, причем настолько
серьезные, что он решил прибегнуть к ик'аль, чтобы избавиться от вас.
- Несомненно, причиной было окончание войны, которого кел'ен не
хотел.
- Очень любопытно, - продолжал Эддан, - что он прибегнул к ик'аль,
хотя знал, что возвращается домой.
- У него был упадок духа, - ляпнул Хада Сураг-ги, хотя регулы не
знали, что такое нелогичность. - Он был просто не в себе.
- Ты говоришь перед его родственником, - резко сказал Эддан. - Он был
кел'еном, не дусом, не сумасшедшим. Его ждали на родной планете. Всего, о
чем ты рассказал, не могло быть, если, конечно, бай не оскорбил его честь.
Может, так оно и было?
Регулы под гипнозом повелительного голоса Эддана начали пятиться.
- Мы не удовлетворены ответами, - сказал Эддан, взглядом приказывая
Хаде Сураг-ги остановиться. - Скажи, где и когда умер Медай.
Регул не хотел отвечать на этот вопрос. Он вздохнул и сменил окраску.
- Он умер вчера на корабле бая.
- На корабле бая Хулага.
- Кел'ант, бай протестует...
- Были ли споры между баем и кел'еном?
- Будьте благоразумным. Кел'ен был не в себе. Конец войны...
- Бай довел его до этого, - сказал Эддан, бесцеремонно обрывая
регула.
- Бай, - забормотал Хада, часто дыша; ноздри его расширялись и
сжимались, - бай попросил этого мри остаться на корабле и продолжить
службу. Кел'ен отказался, желая покинуть корабль тотчас же, чего бай не
мог позволить никому. Впереди были важные дела. Возможно... - кожа регула
становилась все бледнее, по мере того, как он говорил. - Кел'ант, я
понимаю, вы можете счесть это за оскорбление, но мы не можем понять
поступка кел'ена. Бай приказал ему задержаться. И кел'ен решил, что теперь
ему следует покончить с собой. Мы не знаем, почему. Мы заверяем вас, что
глубоко опечалены этим трагическим событием. Кесрит переживает плохие
времена, и этот кел'ен служил баю и, конечно же, вам. Бай высоко ценил
службу кела Медая. Мы снова заявляем, что не понимаем причины его
поступка.
- Может, вы не хотели понять или выслушать его, - сказал Эддан.
- Будьте благоразумным. Кесрит передан землянам. Сейчас идет
эвакуация всех живущих на планете. Сделаны распоряжения относительно
эвакуации мри. Бай хотел, чтобы его корабль находился в постоянной
готовности и чтобы вся команда, само собой... - регул беспокойно заерзал,
глядя на неподвижно стоящего Эддана. - Есть вещи, которые не поддаются
нашему контролю. Если бы кел'ен сообщил баю, что непременно хочет покинуть
корабль...
- Кел Медай предпочел оставить службу у вас, - сказал Эддан. - Он все
сделал как надо. Больше мы не хотим обсуждать этот вопрос с молодыми
регулами. Идите прочь.
Тон, которым это было сказано, не предвещал ничего хорошего, и
регулы, вначале потихоньку пятясь, по мере приближения к машинам бросились
бежать. Хада бежал в середине, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство.
Двери захлопнулись, моторы взревели, машины развернулись, поднимая пыль, и
понеслись вниз по склону.
Никто не пошевелился. Как будто все вокруг замерло после того, как
регулы исчезли, оставив их наедине с мертвым.
И вдруг на пороге порыв ветра подхватил золотые и белую мантии -
появились сен'ант и Мелеин, и сама госпожа.
- Медай мертв, - сказал Эддан. - И наша планета скоро перейдет к
землянам, как мы и предполагали. - Он воздел укутанные мантией руки, чтобы
оградить госпожу от ужасного зрелища. Мелеин сделала шаг вперед, всего
один шаг: больше она не имела права. Она закрыла лицо и отвернулась,
склонив голову. Госпожа и сен'ант тоже опустили вуали, чего они никогда не
делали при живых. Но здесь был мертвый.
Они удалились в эдун. Смерть была уделом келов; они несли ее, они
оплакивали мертвых, им предстояло совершить ритуал погребения. И сделать
это должен был родственник убитого Кела.
Ньюн знал, чего ждут от него, и видел, что все готовы помочь ему. И
он раскинул руки, позволив всем помочь. Он только слышал о ритуале и не
хотел позорить себя или Медая своим незнанием. Они собрались у носилок -
он и те, кто мог найти место, чтобы взяться за них. Они пошли к двери
эдуна и направились в Пана'дрин, Святилище, туда, куда Медай должен был бы
явиться в первую очередь, вернись он домой живым.
Руки Ньюна ощущали теплый металл носилок. Он смотрел на то, что было
когда-то его кузеном, и постепенно шок, сковывавший его, начал вытесняться
другими чувствами: юношу охватывал глубокий и беспомощный гнев.
То, что произошло, было неправильно. Если это случилось, значит,
справедливости не существует. Он почти дрожал от гнева, он был в ярости, и
в этом состоянии мог бы убить, если бы здесь был кто-нибудь, на кого он
мог направить свой гнев.
Но здесь не было никого. Он попытался отключить свои чувства. Это
было легче, чем искать выход ярости, клокотавшей в нем. Он жил надеждой,
но теперь надо было заставить себя забыть ее. Мир сошел с ума, и Медай пал
жертвой этого сумасшествия.
"Мой последний сын", - назвала Ньюна как-то госпожа. Теперь это стало
правдой.



7

В Святилище Эдуна Народа стоял металлический экран, украшенный
драгоценными камнями и покрытый древними символами. Этот экран был
невообразимо стар. Он стоял в каждом Святилище всех эдунов, которые
когда-либо существовали. И рядом с ним висели бронзовые лампы, такие же
старые, как и экран. Это была граница, разделяющая Келов и Сенов, граница,
которую не мог переступить ни один кел, даже после смерти.
Перед самым экраном они положили тело Медая, завернутое в белую
ткань. Медай с'Интель Сов-Нелан лежал рядом с той границей, которую не мог
перейти кел'ен. По обе стороны экрана стояли курильницы, источая густой
ароматный дым. Он заполнял помещение и скапливался вверху, превращая
потолок в какой-то нереальный зыбкий полог.
Этот запах вернул Ньюна в те времена, когда он был еще в касте Катов
и смотрел на церемонии из соседней комнаты, не имея права войти в комнату
воинов, комнату Келов. Тогда он был еще ребенком, как и Медай, и Мелеин, и
многие другие, которых уже не было, которые погибли. Из соседней комнаты
помещение Келов казалось торжественным, загадочным, сверхъестественным.
Ньюн вспомнил, как они втроем в черных мантиях впервые стояли здесь,
среди келов, и от Пана, Священных предметов, их отделял только этот экран.
А еще позже они уже молились, провожая в дальний путь Медая, который
покидал эдун для почетной службы. Ньюн тогда чуть не умер от зависти и
горечи. Его молитвы были не искренни, в них жила ненависть. И эти молитвы
снова возвращались к нему сегодня, словно жуткие призраки.
Сейчас он ощущал то же самое. Мед снова ушел от них, оставив Ньюна в
жутком одиночестве на Кесрит.
Медаю не пришлось испытать того, что испытал Ньюн, оставаясь здесь,
на Кесрит, последним защитником Дома, слугой для всех.
Медай теперь считался великим кел'еном за то, что он совершил.
В невидимом пространстве за экраном слышался шорох одежды. Там Сены
охраняли Священные предметы. Там были Мелеин и Сатель.
Снова трое малышей-катов, что когда-то давным-давно подсматривали из
соседней комнаты, собрались через много лет, вознося свои молитвы. Ньюн в
Святилище Келов, оставшийся ни с чем; Медай, который вкусил всю славу
великого воина и находился на пути в вечный Мрак; и Мелеин, которая
покинула Святилище Келов и теперь находилась там, за запретной чертой,
около священных Тайн.
Ньюн склонил голову, страдая от гнева и бессилия. Он глубоко дышал,
пытаясь взять себя в руки.
Чья-то рука коснулась его плеча. Мелькнула темная мантия, и рядом с
ним опустился Эддан.
- Ньюн, - мягко сказал он. - Госпожа зовет тебя. Она не хочет, чтобы
ты сидел тут. Она сказала, что этой ночью желает видеть тебя рядом с
собой. Она не хочет, чтобы ты присутствовал на похоронах.
Ньюну понадобилось некоторое время, чтобы овладеть собой.
- Неужели она хочет лишить меня даже этого? - спросил он. - Что она
сказала? Она что-нибудь объяснила?
- Она хочет, чтобы ты сейчас явился к ней.
Он был поражен таким решением госпожи. Они с Медаем не любили друг
друга. И госпожа это хорошо знала. Но совсем ни к чему было подчеркивать
это публично. - Нет, - сказал он. - Я не пойду к ней.
Пальцы стиснули его плечо. Он ожидал сурового выговора. Но старик
открыл лицо, на котором не было гнева.
- Я так и думал, - сказал Эддан. Это были чудовищные слова. Ньюн не
верил своим ушам, как не мог поверить в то, что он сам сказал. Но старик
хорошо знал его. - Делай то, что ты считаешь верным, - продолжал он. -
Оставайся. Я не запрещаю тебе.
И старик поднялся, отдавая распоряжения остальным, которые принялись
готовиться к церемонии очищения. Один из них принес священные ритуалы,
сосуды, которые следовало при погребении положить в ноги Медаю. Пасева
принесла воду, Дахача - полотенца, Палази наполнил маслом лампады для
бдения, а Дебас тихим свистом подозвал дусов и вывел их из башни Келов,
чтобы они не нарушали торжественности церемонии. И посреди этой суеты
сидел Ньюн. Он наконец понял, что во время быстрого торопливого бега
порвал мантию, а руки запачканы грязью. Ноги его дрожали. Подошел Сайрен,
полуслепой Сайрен, и принес ему смоченное полотенце. Ньюн откинул вуаль и
протер лицо, очень благодарный старику. Затем он снова опустил вуаль.
Лирен принес ему новую чистую мантию, и Ньюн тут же переоделся, так как в
Святилище не подобало находиться в пыльной рваной сайг. Он снова сел,
пытаясь сосредоточиться на благочестивых мыслях и успокоиться.
По приказу Эддана остальные начали разматывать белую ткань с тела
Медая. Терпеливо чуткие пальцы снимали плотно смятую белую паутину,
которая, словно кокон, опутывала тело. Она плохо поддавалась их усилиям, и
Пасева поднесла к паутине раскаленный прут. Странный материал мгновенно
вспыхнул и сгорел без остатка, распространяя вокруг себя своеобразный
запах, смешавшийся с густым ароматом ладана.
Все молчаливо согласились с тем, что невозможно хоронить кел'ена
завернутым в саван регулов, и они осторожно освободили тело Медая от
остатков нитей. Обнажилось такое знакомое лицо - спокойное и бледное, на
котором голубели ритуальные сет'ал. Тело было совсем худым и казалось
совсем невесомым, хотя Медай при жизни отличался немалой силой. На ремнях
висели награды, полученные им за службу. Он был очень красив, Медай
с'Интель. Он всегда был полон жизни и в эдуне возлагали на него большие
надежды. И даже теперь он был красив. Лишь пятна крови на груди в том
месте, куда он нанес себе смертельный удар, напоминали о том, что он
мертв.
Самоубийство.
Ньюн работал, не глядя в лицо Медая, стараясь не думать о том, что
делают его руки - они могли задрожать и выдать его чувства. Он пытался
припомнить счастливые дни, и не мог. Он слишком хорошо знал Медая. Его
кузен даже в смерти был таким же, как при жизни - эгоистичным, надменным и
упрямым во всем. Конечно, нельзя думать плохо о мертвых. Но в конце концов
Медай оказался бесполезным для них - как и всегда. Медай жил для себя и
покончил с собой, не считаясь ни с кем. Он не думал о том, что его ждут,
что в его смерти мало пользы для Народа, пускай даже смерть его отвечала
самым высшим канонам Келов.
Ньюн расстался с Медаем в ссоре. Он ничего не забыл и знал, почему
госпожа хотела, чтобы он поднялся к ней; знал, что думают его братья
кел'ейны, сидящие рядом с ним сейчас. В той ссоре, когда они обнажили
длинные мечи, Ньюн выхватил меч первым, прямо в зале Святилища. Это был
день, когда Медай посмел коснуться Мелеин.
И Мелеин не протестовала.
Сама госпожа положила конец ссоре - она сбежала по ступеням лестницы
с башни - тогда она была еще способна на это - и вмешалась. Она обозвала
Ньюна обидными словами - и это поразило его, ведь он был уверен, что
госпожа любит его.
Медай не услышал от нее ни одного обидного слова.
Прошло совсем немного времени - и Медай получил почетную службу на
корабле бая регулов, службу, достойную одного из Мужей. А Мелеин перешла в
касту Сенов.
А для Ньюна с'Интель не изменилось ничего. Он вернулся к своим
занятиям, находясь рядом с матерью и постепенно теряя последние надежды
покинуть Кесрит.
Все оставалось по-прежнему до этого злосчастного дня. Он хотел
помириться с Медаем, когда тот вернется, и сделать вместе что-нибудь для
пользы Народа.
Но Медай обокрал его и здесь. В Доме Ньюн был мальчиком на
побегушках, им он и остался. И это было несправедливо.
"Когда ты осознаешь, какова твоя миссия, зачем ты нужен Народу, -
говорил Эддан, - приди и скажи мне."
И затем все келы заговорили о Медае, восхваляя его. То был древний
ритуал лидж'эйя. Голоса старых кел'ейнов звучали над телом Медая.
- Это очень плохо, - сказал Лирен, - что старики хоронят молодых.
Следом заговорила Пасева:
- Что ж, - сказала она, прикасаясь к сверкающим в золотом свете ламп
джи'тэй, полученным им за службу регулам, - что ж, хоть он и молод, он
немало странствовал и много воевал. Я вижу здесь награды за Шоа, Элаг,
Согрун, Гезен, Сегур, Хэдре - и везде он служил своему Народу. Да, он
много сделал, этот наш брат, дитя нашего дома. Я думаю, что он очень
устал. Я думаю, что служба у регулов стала ему в тягость, и он сделал это,
чтобы вернуться домой. Я тоже устала, служа регулам, и, узнай я, что
окончание службы отодвигается, я сделала бы то же, что и он.
Потом пришел черед Ньюна воздать хвалу своему кузену. Злые слова
вертелись на языке у юноши, но он не мог произнести их, не мог перечить
Пасеве, которую любил. Он опустился на пол и закрыл голову руками,
содрогаясь всем телом.
И келы позволили ему это, решив, что он страдает от горя. Но их горе
было искренним, они скорбели по тому, кого любили. Ньюн же страдал от
жалости к самому себе.
Теперь он оценил себя и обнаружил, что даже сейчас он не может
сравниться с Медаем.
Ожидая, пока Ньюн совладает с собой, остальные шепотом
переговаривались, но постепенно всем стало ясно, что Ньюн не может
отыскать слов для ритуальной речи. Тогда они заговорили о горах, о
погребении, которое им предстоит совершить. В их словах, в их планах
чувствовалось такое отчаяние, что путь до гор неблизок, подъем крут, ноша
будет тяжела - ведь они стары, дряхлы. Они говорили о том, что регулы,
конечно, не дадут транспорт. Но Келы и не станут обращаться с такой
просьбой, ведь она оскорбит память Медая. И старики начали обсуждать, как
же они понесут его в горы.
- Не беспокойтесь, - сказал Ньюн, нарушая долгую тишину. - Я сделаю
все сам.
И увидев сомнение на их лицах, он подумал о трудном долгом пути и сам
засомневался.
- Госпожа не позволит, - сказал Эддан. - Ньюн, мы похороним его
поблизости.
- Нет, - сказал Ньюн. И повторил снова, думая о госпоже. - Нет. - И
после этого никто не возражал. Эддан решил, что все должно идти своим
чередом.
И затем, после того, как он спокойно и с достоинством попросил
оставить его одного, они ушли, тихо шурша мантиями. Этот звук отозвался
эхом в сердце Ньюна. Он думал о своем эгоизме, о мужестве стариков, так
много сделавших в жизни, и ему было нестерпимо стыдно.
Наступила долгая ночь его бдения. В тишине эдуна остальные скорбели в
своих комнатах. Он начал думать и понял, что не хотел бы умереть
добровольно, несмотря на традиции своей касты. Он не хотел умереть, как
умер Медай, и это было ему неприятно, так как противоречило тому, к чему
он готовил себя всю жизнь.
Медай смог это сделать, и госпожа приняла Медая. И именно в этом
Медай оказался выше его.
Конечно, подобные мысли здесь, в Святилище, в присутствии богов и
мертвого, были святотатством. Ему стало очень стыдно, и он захотел убежать
далеко в горы, как делал это раньше, когда был ребенком. Там он быстро
забывал свои огорчения, все свои обиды, забывал о себе.
Но теперь он был взрослым.
Он должен был исполнить свой долг перед народом. Медай жил и умер,
подчиняясь законам Народа. И пусть Ньюн не был согласен с мотивами этой
смерти, он был вынужден признать, что все произошло в соответствии с
законами мри. Медай исполнил свой долг, сделал все, что от него зависело в
создавшемся положении.
Несмотря на то, что это была заведомая ложь.
- Ньюн...
В шуме ветра, который все время был в святилище, Ньюн различил легкий
шорох и шепот. Он поднял глаза и увидел в отдалении золотую фигуру. Он
узнал голос сестры. Она подошла к самому экрану, разделяющему их, хотя они
могли встретиться лицом к лицу где-нибудь в эдуне или за его пределами.
- Вернись, - сказал он. Ведь находясь рядом с мертвым, пусть даже
родственником, девушка нарушала закон своей касты. Для Сенов не
существовало родственных отношений, они были в родстве со всем миром.
Но Мелеин не ушла. Ньюн поднялся. Все тело его онемело от долгого
стояния на коленях на холодном каменном полу. Он подошел к решетке. Мелеин
нельзя было отчетливо рассмотреть. Он видел только маленькую руку,
опирающуюся на экран, и с нежностью сравнил ее со своей большой рукой. Но
Ньюн боялся прикоснуться к девушке. Ведь согласно верованиям мри, к нему
нельзя было приближаться, пока он не похоронит родственника.
- Мне разрешили придти, - сказала Мелеин. - Госпожа послала меня.
- Мы все сделаем, - заверил он ее. И сердце его забилось, когда он
вспомнил, что отношения между Медаем и Мелеин были больше, чем
родственные. - Мы отнесем его в Сил'атен... и сделаем все, что нужно.
- Мне кажется, тебе не следует оставаться здесь всю ночь, - сказала
она. И затем, с внезапной горечью: - Или ты здесь только потому, что не
получил прямого приказа уйти?
Ее внезапный выпад привел Ньюна в смятение. Он задержался с ответом,
пытаясь найти нужные слова и соображая, почему она говорит так.
- Он мой родственник, - сказал наконец он. - Все остальное теперь не
имеет значения.
- Однажды ты чуть сам не убил его.
Это была правда. Он пытался рассмотреть через решетку лицо Мелеин. Но
видел только смутные золотые контуры фигуры за металлом решетки.
- Это было давно, - сказал он. - И я думаю, что, будь он жив, мы
помирились бы с ним. Я хотел этого. Я очень хотел.
- Я верю, - сказала она после долгого молчания.
Она снова надолго замолчала, и эта тишина тяжким грузом придавила
Ньюна.
- Это все ревность, - признался он.
Наконец все его душевные терзания приобрели форму, вылились в четкие
слова. Признание было мучительным, но все же муки были куда слабее, чем он
ожидал. Мелеин была его вторым "я". Когда-то они были с ней очень близки,
и Ньюн думал, что эта близость все еще сохранилась.
- Мелеин, когда нас, молодых воинов, всего было двое в эдуне, ясно,
что между нами должно было возникнуть соперничество. Он был первым во
многом, в чем мне хотелось превосходить его. А я был ревнив и обидчив. И
встал между вами. Я напрасно сделал это, но через шесть лет я заплатил за
свою оплошность.
Она молчала. Ньюн был уверен, что она любит Медая - единственная дочь
эдуна, умирающего от старости. Было очевидно, что она и Медай были бы
прекрасной парой - кел'ен и кел'е'ен, еще тогда, когда она была в касте
Келов.
Возможно - и эта мысль постоянно мучила его - Мелеин была бы
счастливее, останься она келом.
- Меня послала госпожа, - сказала наконец она, никак не реагируя на
его слова. - Она слышала о решении келов. Она не хочет, чтобы шел ты. В
городе волнения. Такова ее воля, Ньюн: останься. Его похоронят другие.
- Нет.
- Я не могу принести ей этот ответ.
- Скажи ей, что я не стал слушать. Скажи ей, что придется сделать
куда больше, чем просто яму в песке. Скажи ей, что если эти старики
потащат его в горы, они умрут по дороге.
- Я не могу сказать ей этого! - прошептала Мелеин со страхом в
голосе. Этот страх окончательно укрепил Ньюна в его решении.
В этом требовании Интель было не больше смысла, чем в остальных ее
желаниях. Она могла играть жизнями мри, могла сокрушить их надежды и
мечты. "Ее любовь ко мне слишком эгоистична. Она считает, что я принадлежу
только ей. И не только я, но и Мелеин - мы оба дети Зайна! Она перевела
Мелеин в касту сенов, а Медая отправила служить регулам, когда увидела,
что их тянет друг к другу. Она сломала нам жизнь. Великая госпожа - она
душит нас, прижимая к себе, ломая наши кости в своих объятиях, вдыхая свое
дыхание в нас."
"И так будет, пока мы живы."
- Делай то, что тебе положено, - сказал он. - Что касается меня, то я
сделаю для своего кузена то, что должен сделать. А ты - сен'е'ен, и у тебя
нет больше родственников. Иди к госпоже и скажи ей что хочешь.
Он страстно хотел разозлить ее, заставить пойти наперекор Интель. Ему
очень хотелось этого. Но рука ее исчезла, и она пошла прочь. Ее золотая
тень растворилась в золотом свете по ту сторону решетки.
- Мелеин, - прошептал он. И повторил громко: - Мелеин!
- Не приближайся ко _м_н_е_, - донесся до него далекий, бестелесный
голос. - Когда он был жив, я была его родственницей, и ты завидовал всему,
что у него было. Теперь у меня другой путь. Скажи над его телом, что
госпожа гордится его смертью. А я не хочу указывать тебе, что делать.
Похорони его. Делай, что хочешь.
- Мелеин, - позвал он. - Мелеин, вернись.
Но в ответ он услышал удаляющиеся шаги и стук закрываемых одна за
другой дверей. Он остался стоять, держась одной рукой за экран. Он желал,
чтобы она изменила свое решение и вернулась, и сказала то, что он желал
услышать. Но она ушла. Он не мог даже сердиться на нее, ведь он сам
толкнул ее на это.
Творение Интель. Как и он.
Ему хотелось верить, что где-нибудь в укромном уголке башни Сенов
Мелеин отбросит свою гордость и заплачет по Медаю. Но он сомневался в
этом. Холодность, рассчитанная холодность была в ее голосе - то была школа
Сенов.
Лампы мигнули, пламя задрожало. Двери эдуна оставались на ночь
открытыми - то была древняя традиция, выражающая почтение к мертвым.
Скачущие извивающиеся тени плясали по стенам, покрытым загадочными
знаками. Эти знаки, казалось, жили своей собственной жизнью. Госпожа
говорила, что в них содержится вся история и мудрость Народа. Всю жизнь он
был окружен этими знаками. Они были нарисованы на стенах Святилища, стенах
главного холла, стенах башни госпожи, и Келов, и башни Катов. Точно такие
же знаки, говорила госпожа, изображены в каждом эдуне, который когда-либо
существовал. По этим знакам сен'ейны учились, постигали мудрость.
Кел'ейнам они были недоступны. Ньюн знал лишь то, что происходило с ним,
на его глазах, или то, что рассказывали старики.
Но Мелеин понимала эти знаки, она познала мудрость, и это знание
сделало ее холодной и непонятной. Он как-то спросил госпожу, когда Мелеин
перешла в касту Сенов, нельзя ли и ему тоже стать сеном, ведь они с Мелеин
никогда не расставались. Но госпожа взяла его руки, повернула ладонями
вверх, посмотрела, улыбнулась и сказала, что это не руки ученого, - и
отклонила его просьбу.
Что-то зашевелилось в холле. Медленная переваливающаяся походка,
постукивание когтей по каменному полу - это один из дусов покинул башню
Келов. Обычно они ходили совершенно свободно, никто им ничего не запрещал,
даже когда они мешали или ломали что-нибудь. К тому же было смешно
подумать, что им можно что-то запретить: они отличались немалой силой и не
терпели принуждения. Какой-то инстинкт подсказывал им, когда их
присутствие необходимо, а когда - нет.
Они без труда понимали кел'ейнов - те были слишком на них похожи -
они не знали страха, сомнений, и совсем не имели комплексов. Поэтому
каждый дус выбирал себе кел'ена или кел'е'ен и оставался с ним навсегда.
Но никто из них не выбрал Ньюна с'Интеля, хотя однажды он пытался и, к
своему стыду, безуспешно, привязать к себе молодого дуса. Тот быстро
разгадал его детские уловки, сломал западню и ударом лапы избавился от
своего преследователя, оставив его лежащим без сознания.
Ньюн решил, что неправильно подошел к этому, но, поразмыслив, решил,
что зверь почувствовал в нем какое-то недовольство, разочарование, и
отверг его.
Он надеялся, что ему удастся избавиться от внутреннего недовольства,
но в глубине души знал, что все это потому, что он не настоящий кел'ен.
Для женщин Народа были доступны все касты, но для мужчин только две - Келы
и Сены. Но Ньюн отрицал обе касты, а в другие путь ему был закрыт, ведь он
был последним сыном и защитником Дома. Лучшие учителя занимались с ним и
довели его искусство до вполне приемлемой степени. Но он знал, что будь в
эдуне больше его ровесников, он бы не выжил - его упрямство и строптивость
привели бы его к поединку, и Народ быстро бы избавился от него. Ньюн
подумал, что он был бы неплохим кел'еном, если бы не постоянное
вмешательство Матери, но тогда многое было бы другим, ведь в этом случае
он не был бы последним.
Мать гордилась Медаем, но Медай мертв, а Ньюн, живой, сидит у его
тела, - самый упрямый и строптивый сын. Она, наверное, что-нибудь скажет
ему после того, как он похоронит Медая в горах и вернется в эдун. Это
будут горькие, очень горькие слова, а ему нечего будет ответить. И Мелеин
будет на стороне госпожи. Он поежился при мысли о том, что предстоит
услышать ему.
Но она скажет ему все.
Снова стук когтей. Дус. По отрывистому дыханию и тяжелой походке Ньюн
понял, что зверь подошел совсем близко. Ньюн мысленно приказал ему выйти
из Святилища, так как здесь ему не место. Однако тот не шелохнулся. Ньюн
повернулся и увидел огромный темный силуэт зверя с покатыми плечами. Дус
снова издал странный звук и подошел еще ближе.
- Яй, - сказал Ньюн, поворачиваясь на колене и мысленно приказывая
идти вон.
И вдруг он увидел, что дус покрыт пылью и грязью, на теле его были
видны едва зажившие старые раны. Сердце остановилось в груди Ньюна,
дыхание перехватило. Он понял, что это не их прирученный дус, а дикий,
чужой.
Иногда дикие дусы спускались с гор и бродили вокруг эдуна, сея
смятение среди домашних дусов. Ньюн помнил, как один из кел'ейнов погиб,
пытаясь прогнать такого дуса. Эти звери чувствовали намерения мри, их было
невозможно обмануть. Они считались одними из самых опасных зверей Кесрит.
Дус стоял, опустив голову. Массивное туловище загораживало весь
дверной проем. Он покачивался взад-вперед, издавая леденящий кровь звук.
Затем он протиснулся через дверь, отчего та затрещала. Двери специально
были сделаны небольшими, чтобы сюда не могли пройти дусы - следовало
защитить священные Тайны от зверей.
Он вошел в Святилище, так как был меньше, чем хорошо откормленные
домашние дусы. Ньюн отпрянул в сторону. Одна из ламп покатилась по полу,
когда дус задел ее плечом. К счастью, огонь сразу погас, хотя горячее
масло обожгло зверю задние лапы. Дус приблизился к телу Медая и тронул его
когтями