моего сообщения. А продиктовано оно стремлением укрепить наши дружеские связи. Чеков у него не беру, но дружбу закрепляю. Он, зная мою аполитичность, подумает, что я не прочь сблизиться с ассоциацией, которая может получить несколько мест в сенате. Предполагает он это? Предполагает. А вот получит ли? Этого, Дон, я пока тебе не скажу.
– Из того, что я от тебя услышал, – задумчиво рассуждает Мартин, – делаю нехитрый вывод: Уэнделл и Бойль что-то замышляют против Мердока. И до выборов.
– Вероятно, скоро нам с тобой придется официально вспомнить о повязках из галуна на рукавах «пистолетников», спускавших нам лодку с палубы «Гека Финна».
– Вспомним, если понадобится. Только не поторопились ли мы с Пасквой? Может, целесообразнее было бы оставить его в тюрьме до суда?
– В Городе нет смертной казни, а на суде он все равно не выдал бы Мердока. Да и у других «пистолетников» на «Геке Финне» были повязки из галуна. Стил тоже вспомнит, если ему подскажут.
Вопрос решен, и я звоню от портье Мердоку.
– Говорит Ано, – произношу я шепотком, чтобы за стойкой не слышали. – Укажите место, где мы с вами могли бы встретиться. – Имени Мердока я при этом не называю.
– Когда? – спрашивает он.
– Немедленно.
– Так важно?
– Да.
– Приезжайте в кафе «Жюн» на улице Старых вязов. Это недалеко от театра.
Я надеваю парадный сюртук, лиловый цилиндр.
Мердок уже ждет в полутемном зале за столиком.
– Что случилось, Ано?
– Вы же читали газеты.
– При чем здесь я? – Тон его холодеет.
– Во-первых, серебро было спрятано в вашей хижине.
– Хижина не моя, я в тот раз воспользовался ею случайно.
– Известно, что хижина принадлежит Паскве, хотя он и отрицал это на допросе.
– Пасква назвал меня?
– Нет, не назвал.
– Тогда пусть в полиции проверяют, кем и у кого она куплена.
– Я полагаю, уже проверили. Но не в этом главное.
– В чем?
– В том, что рассказал мне за завтраком в сенатском клубе комиссар Бойль, – сочиняю я. – В том, что он не поведал газетчикам.
– А именно? – Тон Мердока совсем ледяной.
– Что Пасква купил себе свободу за две тонны серебряных слитков. – Я внутренне торжествую, видя, как мертвенно бледнеет Мердок.
– Бойль так и сказал?
– Не совсем. Но я так понял. Пасква, мол, бежал прошлой ночью, когда его отправляли в вудвилльскую тюрьму в обычной тюремной карете под охраной всего двух полицейских, причем без кандалов и наручников. Бежал где-то за Городом на лесной дороге, воспользовавшись случайной остановкой. Удивленный, я спросил Бойля, почему была проявлена такая беззаботность по отношению к опасному преступнику. Бойль как-то странно усмехнулся и ответил: «Теперь он никому не опасен. Главное, что благодаря ему мы нашли серебро». Ну, я сделал свой вывод и, вернувшись в отель, тут же позвонил вам.
– Бегство Пасквы и дальнейшая судьба его меня не интересуют, но за любопытную информацию спасибо, – медленно, очень медленно, как бы нехотя замечает Мердок, и мне кажется, думает он примерно о том, о чем предупреждал меня Мартин: взвешивает все «про» и «контра» вероятности нашего участия в удаче полиции. Но говорит Мердок о другом: – Мне очень жаль, что вы не взяли моего чека, Ано.
– Я работаю на Стила, дружище, – напоминаю я.
– Меня не интересует личность Стила, – сердито перебивает Мердок, – меня интересует личность Уэнделла. Сейчас, во время предвыборной кампании, возможны всякие маневры конкурирующих партий. Любопытно, например, собираются ли ущемить меня популисты в связи с делом таинственно бежавшего Пасквы?
– Я не выдаю партийных секретов, Мердок.
– Вы же не популист.
– Тем более. Меня к секретам и не подпускают.
– Но с вами достаточно откровенны.
– Поверхностно, Мердок. По касательной. Но то, что мог рассказать, рассказал. Из чистой взаимоприязни. Пока, конечно.
– Пока?
– Разве можно заглянуть в будущее? Мало ли куда и когда разбросает нас жизнь. Обойдемся без чеков.
Мердок встает. Мы прощаемся. Похоже, он мне поверил. Тогда все идет как надо. Мат в два хода, и оба сделаны. Остается ждать конца Пасквы.
Я узнаю о нем от Мартина в баре «Омона» через два дня.
– Отойдем от стойки, – шепчет он, – есть новости.
Мы отходим с пивными кружками к столику.
– Сейчас встретил инспектора привокзального района. Сегодня утром Паскву нашли мертвым у бильярдной, с тремя пулевыми ранениями, в грудь и живот. Инспектор предполагает конкурентные счеты. Месть за Бидо. Но мы-то знаем.
– Угадали, – говорю я.
– Ты угадал и отомстил за Луи.
– Это не месть, а возмездие.
– Может, и так, – соглашается Мартин и почему-то спрашивает: – А что делает Пит?
– Собирает материалы, теперь уже против Мердока.
– У Жанвье?
– Не только. В бильярдных и барах.
– Рискуем и его жизнью, Юри.
– Пит сам вызвался. А он человек осторожный. Ни во что не вмешивается. Лишь угощает и слушает.
– Кажется, скоро Мердоку будет жарко.
Я соглашаюсь с Мартином, не вдаваясь в подробности, – тороплюсь. Нужно повидаться с Бойлем, Уэнделлом и Стилом. Первых двух рассчитываю найти на бирже. О том, что Уэнделл поехал туда, сообщила мне его секретарша в управлении заводов. Бойль, надо думать, воспользовался тем же источником информации. Доложить Уэнделлу о Паскве он должен до выпуска вечерних газет.
В шестом кабинете фондовой биржи я вижу сразу троих – Уэнделла, его маклера Кингстона и Бойля, несколько смущенного моим появлением. Но Уэнделл как будто даже обрадован.
– Привет человеку, который всегда появляется вовремя. Мы только что о вас вспоминали, – улыбается он и обращается к маклеру: – Проверьте ваших брокеров, Кингстон, а мы тут обсудим одно дело.
Кингстон, почтительно поклонившись, уходит в биржевой зал, а Уэнделл продолжает:
– Конечно, вы уже знаете, мсье Ано.
«Мсье» он добавляет для Бойля.
– Знаю, мистер Уэнделл.
– От кого, не секрет?
– Не секрет. От репортера «Брэд энд баттер».
– И в каком же духе будет сообщение в газете?
– Полиция предполагает конкурентные счеты, – повторяю я слова Мартина. – Привокзальный район – я имею в виду ночные бары, закусочные и бильярдные – это район «пистолетников», услугами которых пользуются и наши конкуренты на выборах, в частности «джентльмены». Убийство Пасквы рассматривается как месть за Бидо. В том же духе будет подана заметка в газете.
– А что вы скажете, Бойль? – спрашивает Уэнделл.
– Не возражу, когда ко мне обратятся.
– Правильно, Бойль. Пока эта версия устраивает нас. Мы так и сообщим в «Сити ньюс», только не на первой полосе и как можно сдержаннее. В свое время мы к этому вернемся – в прямой связи с серебром. Вы меня понимаете, Ано?
Он забывает о «мсье», Бойль тотчас это замечает.
– У меня есть предложение, мистер Уэнделл. – Я продолжаю держаться официально. – Хорошо, если бы статья о похитителях серебра была написана не рядовым сотрудником газеты и даже не ее редактором. Автором, мне кажется, должен быть человек более влиятельный и, главное, более авторитетный для всех избирателей.
– Кто же, по-вашему?
– Скажем, сенатор Стил.
Уэнделл долго молчит, он очень серьезен.
– Ценное предложение, – откликается наконец он, – весьма ценное. Статья сенатора Стила – это бомба. Она сметет и самого Мердока, и его кандидатов. Но достаточно ли обвинительных материалов будет у Стила? И достаточно ли они будут убедительны?
– А мы ему поможем.
– Вы – первый, – говорит Бойль. – Вспомните, что вы рассказывали мне о галунщиках.
– Многие вспомнят, когда это потребуется, – отвечаю я. – Бойль же соберет все сведения о лице, внесшем тридцать тысяч франков на текущий счет комиссионной конторы, подытожит показания мердоковских «пистолетников», потревожит жертв их предвыборного шантажа – Стилу никто не откажет, – вот вам и тезисы для обвиняющего удара сенатора. Подготовит его профессиональный журналист, сохранив речевую манеру Стила. А сенатора уговаривать не придется. Он сделает это с полной убежденностью в собственной правоте.
Не знаю, почему я с такой категоричностью предложил кандидатуру Стила. Лучшей, правда, не найти для задуманного Уэнделлом выступления. Но Стил упрям и по-своему капризен. Нелегко убедить его, если упрется. Сколько раз спорили с ним о Доноване – все бесплодно. Однако о Мердоке он спорить не будет. Нужно только вовремя и решительно подсказать.
Стил еще хворает и, несмотря на теплый вечер, сидит у камина, вытянув ноги к огню. Он внимательно и не без удовольствия выслушивает сплетни и новости, но мне кажется, что на уме у него другое.
– Вас что-то беспокоит, Стил? – спрашиваю я.
– Минни задерживается. Уехала кататься с Мартином и до сих пор не вернулась.
– И вас это тревожит?
– Откровенно говоря, да. Боюсь, как бы дружба не перешла в увлечение.
– Забудьте об этом. Джемс. – Я впервые после давнего обещания называю его по имени. – Мартин не соблазнитель и на роль жениха тоже не претендует. Он человек из иного мира и скоро, вероятно, исчезнет отсюда, как и я. А пока поговорим лучше о делах…
Я рассказываю ему о встречах с Мердоком и о его попытках сделать меня своим агентом в лагере Стила, о шантаже избирателей, о преступлении в «Аполло» с целью скомпрометировать партию популистов и о моих ответных действиях, закончившихся казнью Пасквы. Последнее почему-то больше всего заинтересовывает сенатора.
– А вы, оказывается, умный и хитрый политик, Ано, – говорит он. – Перехитрили Мердока. Хотите, я отдам вам все свои голоса, которые получу на выборах? Это разрешается по конституции, если я тут же подам в отставку.
– Не надо, Стил. Отдайте их кому-нибудь. Я только гость здесь. А если судьба забросила меня к вам надолго, то я просто перейду в другой лагерь.
– К Доновану?
– Конечно. Он наиболее прогрессивен.
– Жаль, – вздыхает Стил, – спорить не буду. Я давно знаю ваши политические симпатии. Но пока вы работаете у меня и предлагаете покончить с Мердоком. Как? У нас нет главного – доказательства его вины в ограблении казначейства.
– Может быть, и не личной вины, ее приходится только предполагать, но вина его ассистентов бесспорна. Вы помните повязки на рукавах у парней, спускавших нам лодку с остановленного на Реке парохода?
Стил морщится.
– Кажется, помню. У одного, во всяком случае. Но это еще не доказательство.
– А кто задержал пароход? Кто перестрелял охрану? Кто знал о нападении? Я вам скажу: Мердок. Он сам предупредил меня и Мартина, чтобы мы не покидали ночью каюту, когда начнется перестрелка на палубе. Далее, на чьи средства и кем была построена пристань на лесистом берегу, куда выгрузили серебро из пароходного люка, и кому принадлежала лесная хижина, где нашли ящики со слитками? Бойль уже выяснил – Паскве.
Стил молчит, о чем-то сосредоточенно думая.
– Все эти доказательства – косвенные. Иначе Бойль давно бы арестовал Мердока, – наконец произносит он.
– Мердока и не требуется арестовывать. Прямых улик нет. Но скомпрометировать его шайку можно и должно. Так считают и Бойль, и Уэнделл. А сделаете это вы, выступив против реставраторов с обвинением их в грабеже, шантаже и мошенничестве. Именно вы, сенатор, как самый решительный противник закона об ассоциациях. Все дополнительные сведения предоставит вам Бойль. Статью подготовит Мартин. Вам останется только подписать ее. Как сказал Уэнделл, она станет бомбой, которая сметет на выборах и Мердока, и его шайку.
– Хорошо, – говорит Стил, – я это сделаю.

18. Пресс-конференция

Сегодня в девять – полдень по-здешнему – в Главном полицейском управлении состоится пресс-конференция по делу о похищении серебра с «Гекльберри Финна». Бойль уже объявил, что следствие закончено и он может назвать ожидающих суда виновников преступления.
Сейчас семь утра – у меня еще два часа свободного времени. На улице дождь и слякоть; можно, конечно, побродить по бесконечным коридорам Леймонт-пассажа, но почему-то не хочется, и я – от нечего делать – отсиживаюсь у себя в гостиничном номере.
Что я узнал о Городе в его нынешнем состоянии? Пожалуй, все, чтобы возвратиться на Землю, домой.
Я бродил по его улицам, бывал в общественных местах, учреждениях, сенатских залах и на «дне» Города, в его ночных клубах, барах, бильярдных и простых забегаловках, где можно перекусить и выпить за несколько медных монет, в смраде требухи, поджариваемой на горячей плите, в копоти и вони от газовых ламп и дешевых сигар. Я видел, как изменился внешне Город за пятьдесят лет, как постарел. Я слышал обрывки разговоров в ресторанах, магазинах и за стойками баров вроде «Аполло», вопли на бирже, шепоток в кулуарах сената. Но, находясь рядом с людьми, я никогда не чувствовал себя одним из них, не знал ни их дум, ни тревог, ни радостей.
У меня почти не было здесь друзей, приятелей, даже просто знакомых, за исключением лиц, с которыми общался по службе. Я ни у кого не бывал запросто, ограничивался чисто деловыми встречами, как с Мердоком и Уэнделлом. О многом я только догадывался, читая газеты, раздумывая об увиденном и услышанном. Минни, например, рассказывала о монастырском пансионе, вероятно типичном женском учебном заведении в Городе, где пуританское воспитание вполне соответствовало представлениям Стила и Уэнделла о нравственном облике порядочной девушки. Минни говорила мне и о том, что девушке или даже замужней даме неприлично показываться в общественных местах без спутника – отца, брата, мужа, предполагаемого жениха. Действительно, ни в ресторанах, ни в кафе я не встречал одиноких женщин, женских студенческих стаек, кроме девиц городского «дна».
Однажды я увидел в руках Уэнделла книжку с яркой обложкой. Уэнделл, заметив мое внимание, спросил: «Не читали? Ну и не читайте. Чтиво для клерков и продавцов, но развлекать – развлекает». Я перелистал книжку: старомодный цветистый язык, смесь сантиментов и жаргона.
Была в городе опера, давались концерты, но к музыке я не проявлял интереса и на Земле. Театральные афиши пестрели незнакомыми мне именами авторов – должно быть, современных и популярных. Попав как-то на представление одной из таких пьес в драматическом театре, я так и не досидел до конца. Сентиментальная мелодрама о девушке, пренебрегшей богатым женихом и влюбившейся в клерка своего отца-банкира. Но зрителям нравилось – они аплодировали и утирали слезы. В кинотеатры я вообще не ходил. Трудно смотреть сейчас старинные немые фильмы с Полонским и Холодной или Глупышкиным и Монти Бенксом. А фильмы такого типа, с молча бегущими фигурками и огромными, заменяющими диалог титрами, наводняли городские экраны.
Я втянулся в политику. Именно она давала мне возможность верно понять законы исторического развития Города. Ведь для того, мне казалось, и позвали нас хозяева этого мира. Я уже понимал, что экономика Города мало чем отличалась от экономики наиболее отсталых капиталистических стран Европы лет восемьдесят назад. Правда, безработицы тут не было из-за острой нужды в рабочих руках. Это же являлось и одним из факторов, противодействующих повышению эксплуатации трудящихся на фабриках и в мастерских, но полное отсутствие техники безопасности и длинный рабочий день не могли не вызывать протеста у нарождающегося рабочего класса. Не сладко жилось мелким фермерам и батракам или арендаторам у крупных фермеров вроде Веррье и Стила. Здесь тоже возникало движение, свидетельствующее о росте политической сознательности масс, что отмечалось и поддерживалось ассоциацией Донована. Трудовиков нельзя еще было назвать коммунистами, но я понимал: создавалась и крепла марксистски мыслящая партия. Пока слабая, численно небольшая, она со временем, в случае победы на выборах, могла бы повести страну к социализму.
Я мысленно как бы видел дальнейший путь исторического развития Города, умеющего сдерживать наскоки реакционеров и реваншистов типа Мердока, – Города, который не скоро, может быть, но обязательно признает ведущую политическую роль Донована или его преемников. Теперь, казалось мне, галактисты «прочли» мои соображения и выводы, они могут объяснить себе все происходящее здесь и отпустить нас с Мартином домой, не задерживая больше в чужом пространстве и времени.
А пока мы остаемся в нем, надо делать то, что и делали, или, вернее, доделывать то, что начали. Надо ехать на пресс-конференцию в Главное полицейское управление.
Проводится она в большом зале с чисто вымытыми окнами и натертым до блеска дубовым паркетом – Бойль во всем любит порядок. Присутствуют корреспонденты «Брэд энд баттер», «Джентльмена», популистской «Сити ньюс», французской католической «Суар» и биржевого «Бюллетеня», фоторепортеры, кинооператоры и просто любопытные, получившие пропуска в канцелярии полицейского управления.
Бойль. Леди и джентльмены, мадам и месье! Итак, следствие закончено. Как было похищено серебро и как оно было найдено, вам уже известно. Сейчас я расскажу о том, чего не знала общественность, пока велось следствие. Нам удалось установить, что похищение готовилось заранее – была построена новая пристань на лесистом берегу, организована шайка головорезов, которых у нас зовут «пистолетниками», куплена у Вудвилльского охотничьего общества лесная хижина, куда затем преступники и доставили серебро с парохода. Приобрел эту хижину некий Чек Пасква за тридцать тысяч франков через комиссионную контору «Гопкинс и сын». Пасква, хорошо известный полиции уголовник, был арестован нами за убийство в ресторане «Аполло». Он находился в тюрьме, когда мы нашли серебро и узнали имя владельца хижины. В покупке хижины Пасква сознался, но свое участие в похищении серебра отрицал, уверяя нас, что и понятия не имел о таком богатстве. Тридцать тысяч франков он якобы выиграл в карты и совершил сделку с представителем комиссионной конторы в состоянии полного опьянения. Прекрасно понимая, что он лжет, и выяснив, что покупка хижины производилась подставным лицом лишь от имени Пасквы, мы решили проследить его связи. Был инсценирован побег, который Пасква совершил, не подозревая о слежке. К сожалению, наши люди допустили оплошность: у привокзальной бильярдной, в момент смены наблюдавших за ним агентов, Паскву застрелили из проезжавшего мимо фиакра. Ни фиакр, ни убийцу обнаружить не удалось. Хозяин бильярдной признал, что за Пасквой уже охотились подозрительные личности, угрожавшие отомстить ему за Бидо. Итак, главаря банды мы потеряли, но сумели задержать его ближайших сообщников. В своем прошлом интервью о найденном серебре я не сказал вам – не имел права сказать, пока не закончится следствие, – что в лесной хижине, где было спрятано серебро, мы арестовали четырех уголовников. Их клички – «Жаба», «Хлыщ», «Теленок» и «Одноглазый». Подлинные имена устанавливаются. В похищении серебра они сознались и назвали других членов банды, которые в настоящее время разыскиваются. Троих мы уже взяли: бывший ранчмен из Сильвервилля Биг Дро и два его конюха, Уилки и Формасьон. Нашли и рабочих, строивших пристань (список их можете получить у меня после пресс-конференции). В упомянутом интервью я не рассказал вам и о том, кто навел нас на мысль искать серебро в лесной хижине. Теперь, по окончании следствия, могу это сделать. Охотник и землепроходец Фернан Марти. Он сейчас находится где-то в приречных лесах на юго-западе, но обещал вернуться к первому же судебному заседанию и подтвердить свои показания, если потребуется.
«Сити ньюс». Как вы нашли охотника, и почему он предположил, что серебро спрятано именно в этой хижине?
Бойль. Вы меня не поняли. Охотник только заявил вудвилльской полиции, что обнаружил в лесу необитаемую хижину. В полицию он пришел, когда до него дошли слухи о наших поисках. Мы вели розыск открыто, обыскали все побережье до Сильвервилля, расспрашивали повсюду – в городках и поселках, в кабачках и на рынках – об укромных местах, где можно спрятать две тонны серебра в слитках. И мысль поискать их в лесной хижине возникла не у охотника, а у нас.
«Суар». Много ли французов-«пистолетников» в шайке?
Бойль. Вывод об этом можете сделать, прочитав список привлекающихся к суду.
«Пиплс войс». У бандитов вроде Пасквы нет текущих счетов в банках. Откуда у него оказались тридцать тысяч франков для покупки хижины? Выиграл в карты? Но вы могли бы проверить, был ли такой крупный выигрыш в каком-либо из игорных домов незадолго до покупки дома. Или, может быть, крупное ограбление?
Бойль. Мы и проверили. Ни ограбления, ни крупного выигрыша нигде не отмечено. И столь крупных сумм у Пасквы никогда не было.
«Пиплс войс». Что вам сказали в комиссионной конторе? Они же должны помнить покупателя.
Бойль. Увы – не помнят. По-видимому, там действовало подставное лицо.
«Сити ньюс». А что предпринято для поисков этого подставного лица?
Бойль. О нем мог знать только Пасква. Но он уже не сможет дать показаний.
«Джентльмен». Кто финансировал строительство лесной пристани?
Бойль. По словам рабочих-строителей, нанял их тот же Пасква. Обошлось это строительство, по приблизительным подсчетам, в три-четыре тысячи франков.
«Пиплс войс». Опять выигрыш?
Бойль. К сожалению, мы нашли рабочих лишь после смерти Пасквы.
«Пиплс войс». Вам не кажется, что за спиной Пасквы стоял кто-то с весьма солидным банковским счетом?
Бойль. Предположение – еще не доказательство.
«Пиплс войс». Месть за Бидо тоже только предположение. Убийство Пасквы загадочно. Он явно кому-о мешал.
Бойль. Таких сведений мы не имеем. Следствие закончено, и дело передается в суд. Все дополнительные соображения могут быть проверены уже в процессе судебного разбирательства.
«Сити ньюс». Кто будет защищать обвиняемых?
Бойль. Та же адвокатская контора, которая взяла на себя защиту Пасквы после его ареста за убийство в «Аполло».
«Сити ньюс». Берне и Тардье?
Бойль. Вы не ошиблись.
«Пиплс войс». Но это одна из самых дорогих адвокатских фирм. Кто будет оплачивать ее услуги?
Бойль. Адвокатские конторы могут не оглашать имена своих клиентов.
«Пиплс войс». А что предполагает полиция?
Бойль. Полиция ничего не предполагает. Полиция расследует. Клиентура адвокатских контор не является в данном случае предметом расследования.
На этом и закончилась пресс-конференция. Ничего нового она мне не дала, но прессу, по-видимому, удовлетворила. Некоторые корреспонденты вообще не задавали вопросов. Только доновановский газетчик пытался добраться до истины. Бойль выдержал натиск. Он ждал своего часа.
Что ж, тактически он действовал верно. Теперь все зависело от Стила и его статьи.

19. Бомба

Статью для Стила мы писали вместе с Мартином, вернее, я уточнял тезисы и корректировал язык – все-таки я лучше Мартина знаю речевую манеру сенатора. Спорить приходилось чуть ли не по каждому абзацу. Как журналист-профессионал, Мартин, конечно, опытнее меня в таких делах, но я тщательно очищал статью от присущих ему выспренности и цветистости: Стилу они совершенно чужды.
– Опять «Мердок»! Убери.
– Можно ведь, не обвиняя Мердока, называть его главой партии.
– Во-первых, это не партия. И кроме того, ты знаешь, что имя Мердока в статье упоминать нельзя.
– Но здесь же нет повода для обвинения в клевете!
– Стил не должен давать ему даже лазейки. А это что?
– «Гангстеры». Нормальный термин.
– Стил не знает этого слова. Скажи еще: хунта. Не дури. Пиши просто: «убийцы», «грабители» – все, что здесь подойдет.
– А мошенники? Скажем, для усиления к «убийцам».
– Тут речь не о мошенничестве. О нем дальше. В случае с документом, подсунутым в карман убитого Ренье.
– Кромсаешь статью. Фразы как рубленые. Ни одного периода.
– Стил так говорит, а не я.
– Ну, оставь хоть метафору.
– Ни к чему. Во-первых, Стил не любит метафор, он лаконичен и прост. А во-вторых, слово «нео» ему не свойственно. Пиши прямо: «галунщиков».
– Так и писал бы сам.
– Ты лучше напишешь, если вообразишь себя Стилом. Не Мартином из «Брэд энд баттер», а именно Стилом, сенатором, разоблачающим шайку грабителей, претендующих на кресла в сенате.
Сенатор ничего не слыхал о Золя и тем более о его выступлении по делу Дрейфуса, и потому я, не боясь плагиата, предложил назвать статью «Я обвиняю». Но он предпочел свой заголовок.
– А ведь точно: Стил! – сказал Уэнделл, прочитав рукопись статьи. – Неужели это он писал?
– Какая разница, – пожал я плечами, – если есть его подпись?
Уэнделл хитровато подмигнул мне, еще раз пробежав глазами последние строчки.
– Вы правы, Ано. Техника изготовления бомбы меня не интересует. Важен взрыв.
Наконец передо мной лежит номер «Сити ньюс» со статьей Стила.
КТО БУДЕТ ГОЛОСОВАТЬ ЗА ГРАБИТЕЛЕЙ И УБИЙЦ?
«Я выступал против закона о политических ассоциациях, однако закон этот принят сенатом, и потому возвращаться к нему не буду. Но когда под флагом политической ассоциации рвутся к власти грабители и убийцы, я молчать не могу.
Кто такие «реставраторы»?
Те, кто зовет назад к зачеркнутому революцией прошлому.
Те, кто хочет вернуть полицейскую диктатуру галунщиков, запрещавшую все, что поддерживает ныне жизнь человека.
Старики помнят: запрещалось есть взращенные на собственной земле хлеб и фрукты, разводить скот, пить вино со своих виноградников, охотиться и ловить рыбу. Даже прогулки за Город требовали специального полицейского разрешения. Впрочем, ныне это известно каждому по школьным учебникам.
И вот теперь реставраторы открыто носят повязки или значки из галуна, который украшал когда-то мундиры полицейских рабовладельцев. Вы можете увидеть такие повязки у встречных на улицах, у посетителей трактиров и постоялых дворов, у бандитов, вооруженных полицейскими автоматами.
Того, кто убил сразу четырех человек в баре «Аполло» – его звали Чек Пасква, – тоже не раз встречали с повязкой из галуна на рукаве. Когда молодой человек, вошедший в бар вслед за убийцей, попытался остановить преступление, Пасква застрелил и его. А уходя, сунул ему в карман документ, украденный у меня в канцелярии. И документ, и показания свидетелей находятся сейчас в распоряжении Главного комиссара полиции. Вы спрашиваете, зачем это понадобилось убийце? Я вам отвечу. Чтобы скомпрометировать партию ненавистных им популистов. Чтобы скомпрометировать меня, известного как непримиримого противника реставраторов.
Убийства и мошенничество – вот характерные методы их борьбы. Прибавим еще и шантаж. Чек Пасква угрожал вудвилльской землевладелице Евгении Ланфиер, что сожжет весь ее урожай, если она со своими слугами и арендаторами не будет голосовать за реставраторов на ближайших выборах. Вдова Ланфиер готова подтвердить это под присягой. Но она не единственная жертва реставраторской шайки. Фермеров Монса, Люнэ, Шобера и Стиннеса также шантажировали нынешние галунщики: «Не проголосуете за нас – спалим урожай, сожжем фермы».
А кто оказался виновником самого крупного преступления века – похищения казначейского серебра? Я был с племянницей в каюте «Гекльберри Финна», когда началась перестрелка на палубе. Кто нас предупредил не выходить из каюты? Матрос из команды? Нет, человек с пистолетом и галунной повязкой на рукаве. Кто нам позволил не возвращаться в Сильвервилль, а добраться на лодке до моего поместья близ Реки? Владелец парохода? Капитан? Нет, опять же люди с повязками из галуна на рукавах. Не я один видел эти повязки, у меня есть свидетели.
И наконец, кто был владельцем лесной хижины, где обнаружили украденное с парохода серебро? Тот же Пасква, убийца из «Аполло». Кто были люди, арестованные во время полицейского налета на хижину? Его сообщники, участники бандитского нападения на пароход. Все они принадлежат к реставраторам. Ленты из галуна нашли и у них.
Итак, я спрашиваю у тех, кто прочтет эту статью, и у тех, кому расскажут о ней: если они еще носят повязку реставраторов, не стыдно ли им будет показаться на людях со знаком, поощряющим мошенничество, шантаж, грабеж и убийство?
И самое главное, я спрашиваю у них: кто же теперь будет голосовать на выборах за грабителей и убийц?»
Чтобы узнать результаты «взрыва», я поехал завтракать в сенатский клуб. В первую очередь меня интересовала реакция Донована.
– Прицельный удар, – сказал он. – Верный и неожиданный. Группа Мердока сразу теряет шансы. И мы рады, конечно: она ведь страшнее самых правых на правом крыле. Думаю перепечатать статью целиком. Разумеется, с согласия Уэнделла.
– Он не откажет, – заверил я. – Чем больше кругов по воде, тем лучше.
Во время завтрака официант передал мне конверт с запиской Мартина.
«Завтра ответа в газете не будет. В редакции не знают, что делать. Вся головка уехала к Мердоку. Совещаются. Вероятно, решат подождать, пока стихнет шумиха».
В дверях появился Уэнделл. Он оглядел зал и направился прямо ко мне.
– Что слышно, Ано?
– Потрясены. Сколько Мердок потеряет голосов – сказать трудно, но потеряет много. Донован хочет перепечатать статью. Позволите?
– Конечно. Я уже разрешил и французской «Суар». Взрывная волна растет.
– Удар столь силен, что «Брэд энд баттер» не дает завтра никакого ответа. Собираются ждать, пока утихнет шумиха, – повторил я Мартина.
– Она не утихнет, Ано. Мы будем продолжать кампанию. А кто рискнет возражать? Банкиры из «Джентльмена»? Едва ли. Слишком грязно для них, привыкших работать в перчатках. Да и на Мердока ставить уже невыгодно. Акции падают – я говорю о бирже… Акции всех компаний, на поддержку которых он мог рассчитывать.
Два дня подряд все газеты, даже биржевой «Бюллетень», гигантскими заголовками били по реставраторам, вспоминали преступления последних лет, приписывая их неогалунщикам. На улицах и в общественных местах повязки из галуна открыто уже никто не носил. Газете Мердока неудобно было молчать, и она заговорила.
«Мы не думали отвечать потерявшему разум сенатору Стилу, но явно провокационная кампания, развернувшаяся в печати под влиянием его статьи, заставляет нас высказаться.
Повязка из галуна – не членский билет политической ассоциации реставраторов. Ее может нацепить каждый, если это почему-либо ему выгодно. Полиция, арестовав похитителей серебра и убийцу, не обнаружила никаких серьезных доказательств их принадлежности к реставраторам, не говоря уже о членских билетах. Свидетельские показания, на которые ссылается в статье Стил и в которых упоминаются повязки из галуна у преступников, никого и ничего не разоблачают. Нами установлено, что главарь арестованной полицией шайки Чек Пасква не был реставратором. В списках членов ассоциации такого имени нет. Не признались в своих политических симпатиях и сообщники убитого главаря, ныне ожидающие суда.
Все это позволяет предположить, что повязки из галуна были надеты специально: либо для того, чтобы придать явной уголовщине политический оттенок, либо с целью скомпрометировать реставраторов перед выборами. Разве не могли надеть эти повязки единомышленники сенатора Стила? С таким же пафосом, с каким он обвиняет нас, мы можем переадресовать его обвинения по любому другому адресу.
Сомневаемся мы и в криминалистическом даровании Главного комиссара полиции. Два с половиной месяца он искал серебро и не нашел, пока не попался Пасква. Кстати, арестован тот был не за вооруженный налет на пароход, а за убийство таких же уголовников, как и он. И вдруг нам говорят: Пасква бежал по разработанному полицией плану, полиции якобы понадобилось проследить его связи. А не купил ли Пасква себе свободу, вернув казначейству украденное им серебро? Правда, он вскоре после этого был убит. Но кем убит и почему убит, комиссар Бойль со всем его криминалистическим талантом установить так и не сумел. А может быть, кто-то хотел спрятать концы в воду? Была ведь инсценировка побега. Не исключено, что и убийство произошло по замыслу того же режиссера.
Что же получается, уважаемые читатели? Старый сенатор витийствует, мстя за провал на голосовании билля о политических ассоциациях, его приятель – Главный комиссар полиции – зарабатывает политический капитал на подтасованном следствии, а популистская газета бесстыдно и мошеннически компрометирует своих политических конкурентов за несколько дней до выборов».
Уэнделл ответил коротко и резко:
«Мы не будем полемизировать с газетой галунщиков. Суд подтвердит все данные следствия, с которыми был ознакомлен сенатор Стил. Общественность Города узнает правду. А пока мы еще раз спросим читателей: кто же теперь будет голосовать на выборах за грабителей и убийц?»

20. Новый противник

Прошло несколько дней. Сколько событий, тревожных и настораживающих!
Все началось с утра, когда «Сити ньюс» объявила о своем отказе полемизировать с реставраторами. Я вышел из отеля и позвал стоявший поблизости фиакр. Он медленно подъехал, но почему-то не остановился, а рванул вперед по улице. В ту же секунду из окна кареты раздался выстрел, и я услышал в двух сантиметрах от уха свист пули, скользнувшей по гранитному пилону у входа в отель. Выскочил швейцар, подбежал дежуривший полицейский.
– Кто стрелял?
Я пожал плечами:
– Лица не видел, а номера экипажа не запомнил.
– Стреляли в вас?
– Не знаю. Вот след пули, – и я указал на щербинку в граните.
– По-моему, возница совсем не походил на кучера?
– Не обратил внимания, – сказал я.
Швейцар посмотрел на меня с любопытством и ушел. Полицейский бросился докладывать о происшедшем начальству. Я оглянулся. Улица была пуста – ни прохожих, ни экипажей.
«Совсем как с Пасквой, – подумал я, – та же направляющая рука». Почему стреляли не в Стила? Во-первых, потому, что убийство сенатора после его выступления сразу разоблачило бы виновников, а во-вторых, роль моя в последних событиях была разгадана – холодная война подходила к точке кипения. Ликвидировать меня было проще и безопаснее – невелика птица, советник сенатора. И хотя стреляли не из полицейского автомата, но стреляли метко – только рывок экипажа чуточку изменил направление пули.
Я вернулся в отель и позвонил в редакцию Мартину. Тот немедленно приехал, и, присев подальше от стойки бара, мы подробно обсудили случившееся.
– Думаешь, Мердок? – спросил Мартин.
– Не сам, конечно, но кто-нибудь вроде покойного Пасквы.
– Ну вот что, – решительно сказал Мартин после минутной паузы, – я ухожу из газеты и буду сопровождать тебя, куда бы ты ни поехал. И номер в отеле возьмем двухместный.
– Две мишени вместо одной, – усмехнулся я. – У тебя есть оружие? У меня нет.
– Оружие надо добыть.
Я задумался, потом сообразил, что оружие можно достать у Главного комиссара полиции. Времени терять не будем. Нельзя.
– Скажи портье, чтобы послал за фиакром, – попросил я Мартина.
– Куда собираемся?
– К Бойлю.
Мартин замялся:
– Бойль не очень меня любит, Юри.
– Полюбит, когда узнает, почему ты работаешь у Мердока. Когда война объявлена, твоя маскировка уже не требуется.
Бойль принял нас любезно, хотя и не без удивления: увидел входящего со мной Мартина.
– Что-нибудь срочное, мсье Ано?
– Первое: Дональд Мартин – наш человек. Он работал, – я подчеркнул это слово в прошедшем времени, – у Мердока по нашему заданию. Был связным, а сейчас срочно переквалифицируется в моего телохранителя. Отсюда и второе: нам необходимо оружие. Не полицейские автоматы – они слишком громоздки, их не спрячешь, – а обычные многозарядные пистолеты, такие, как у вас, например.
– Значит, что-то случилось? – подумав, спросил Бойль.
– Случилось.
Я кратко рассказал ему о нападении у входа в отель.
– Но почему стреляли именно в вас?
Пришлось объяснить, почему, по моему мнению, они решили не трогать сенатора.
– Мердок человек сообразительный и умеет делать правильные выводы. В кого бы вы стреляли, если бы хотели ответить по-мердоковски на выступление Стила? И меня, конечно, не устраивает участь Пасквы, сами понимаете.
Не задавая больше вопросов, Бойль вызвал дежурного адъютанта.
– Принесите два пистолета карманного образца и соответствующего калибра, – распорядился он. – Разрешение выпишите на этих двух джентльменов. Имена свои они вам сообщат. Кроме того, пошлите полицейского для дежурства у отеля «Омон». Пусть осматривает все фиакры и ландо, останавливающиеся поблизости.
– Привлечет внимание ваш полицейский, – сказал я Бойлю, когда адъютант вышел из кабинета.
– Лишний глаз не помешает.
– Убийце-профессионалу он не страшен. Меня могут обстрелять и на перекрестке, где скапливаются экипажи. Может это сделать и верховой с конной дорожки. Годится и автомобиль – грохот только заглушит звук выстрела. Главное, суметь вовремя ответить тем же.
Пистолеты нам выдали, но относительно полицейского я оказался прав. Его застрелили на другой день, к вечеру, когда редкие газовые фонари в переулке позволяли стрелять из любого темного уголка – или из соседнего с отелем подъезда, или из окон жилого дома напротив.
Об этом мне сообщил по телефону Бойль, когда убитого уже увезли.
– Кто убил – неизвестно. Зачем – непонятно. Ведь нападения на вас не последовало.
– Нам просто хотят напомнить, что они сильны и располагают для достижения цели любыми средствами. И все-таки я почему-то не подозреваю Мердока, Бойль. Может быть, Фревилл или какая-нибудь другая шушера. Может быть даже, на свой риск и страх, без приказа шефа. Мне до сих пор казалось, что я ему нужен живой, а не мертвый. Во всяком случае, не посылайте больше людей к отелю, Бойль. Сами справимся…
Обычно поутру после душа я завтракаю у себя в номере или в баре внизу. Но на этот раз до завтрака мне захотелось поразмяться, побродить по тихой улочке со странным названием «Только для пешеходов». В утренние часы пешеходов здесь почти не бывало: кафе, конторы и мастерские предпочитали более людные улицы.
Слежку за собой я заметил не сразу. Правда, еще в вестибюле отеля, у газетного киоска, мне попался на глаза парень небольшого роста, в сером укороченном сюртуке и модных узких клетчатых брюках. С какой-то непонятной рассеянностью листал он на прилавке одну из газет, словно ему было нечего делать.
Я не спеша прошел мимо него, лишь скользнув взглядом по его нестерпимо клетчатым панталонам, и, выйдя из отеля, свернул на пешеходную улочку. Оглянулся. Так и есть: мой клетчатый молодчик следует за мной, как будто у него тот же путь и те же намерения. Я остановился, якобы для того, чтобы поправить брючную штрипку. Он тоже остановился: достает из портсигара свернутую из табачного листа сигарку. Пока он ее раскурил, я быстро двинулся вперед и, срезав путь, очутился в другом переулке. Все ясно: «клетчатый» не отпускает меня, строго соблюдая дистанцию. Следовало вернуться в отель и поразмыслить о том, что предпринимать дальше.
Позавтракав сыром и копченой свининой, выпив две чашки кофе, я успел просмотреть газеты. Я твердо знал, что преследователя своего здесь не увижу. У зала один выход, и «клетчатый» ждал либо в вестибюле отеля, либо на прилегающей к нему улице.
Все правильно. Он действительно дежурил на посту у фонарного столба. Я нанял кеб. К счастью для «клетчатого», свободных экипажей возле отеля было много, и я смог легко убедиться, что «ищейка» взяла след.
Добравшись до биржи, я нырнул в толпу гомонящих брокеров. Но «клетчатый» оказался рядом, с биржевым бюллетенем в руках.
Проверять больше незачем. Я возвратился в отель, зашел к Мартину.
Он был дома, лежал, постанывал.
– Что стряслось? – спросил я у него.
– Зуб заболел. Нестерпимо. Пришлось по рекомендации портье пойти к их зубному врачу.
– Ну и как?
– Знаешь, как лечили зубы в девятнадцатом веке? Ни бормашины, ни анестезии. Зубы рвут без наркоза клещами, будто гвозди из доски. От страха у меня даже боль прошла. Теперь долечиваюсь старым «Эдемом», без разбавки. А ты почему такой взмыленный?
Я рассказал Мартину о своей вынужденной прогулке по Городу. Дон сразу же отставил недопитый «Эдем» в сторону.
– Сначала пытались подстрелить тебя у входа в отель, потом убили полицейского. Теперь почему-то слежка. Кто следит и зачем?
– Если б я знал!
– Может быть, полицейское наблюдение?
– За какие проступки?
– Для охраны.
– Ее же сняли по договоренности с Бойлем.
– Мердок?
– Вряд ли. Ему не обязательно знать, куда я хожу, где ночую или в каком баре ем мороженое и пью пиво. Его интересуют мои замыслы. Но никакая, тем более столь примитивная, слежка ему этих замыслов не откроет.
– А если ты Мердоку очень мешаешь?
– Безусловно. Он мне сам сказал. Но зачем посылать филеров? Есть другие способы устранять помехи.
– Эти способы уже применялись.
– Не Мердоком.
– Тогда тобой заинтересовался еще кто-то.
– Вот и я думаю. Не надо уходить от тени, лучше идти за ней. Куда-нибудь да придем.
– Значит, подключаешь меня? Спасибо, – обрадовался Мартин.
Мы пообедали с завидным аппетитом. Из-за чего паника? Нас двое, оружие есть. Страшно, конечно. – Столкнуться с неведомой опасностью всегда страшно. Но выхода у нас не было. С Бойлем советоваться излишне: я сам предложил ему снять полицейское прикрытие. С Мердоком тоже: ему плевать, что за мной кто-то следит. Да и слежка эта настолько непрофессиональна, что смешно обращаться за советами к специалистам. Тут надо решать самостоятельно.
Для предстоящего маневра мы переоделись. Я надел сапоги с короткими и мягкими голенищами, куда можно было засунуть пистолет без риска, что его найдут при наружном, поверхностном осмотре, а Мартин облачился в свой сильвервилльский, видавший виды костюм, позволяющий пистолет не прятать, а держать под рукой – ведь следили-то не за ним и непосредственно ему ничего не угрожало.
– Поедем раздельно. Куда, не важно. Хотя бы по кругу Больших бульваров. Я сяду в первый попавшийся экипаж, ты – в следующий, и постараемся обнаружить, кто именно за мной следит, с кем связывается в пути и кому передает наблюдение. Может быть, что-то и выясним.
Нам повезло. Кеб стоял в двух шагах от подъезда. Возница в нахлобученном на глаза цилиндре словно дремал и не обернулся, когда я, открывая дверцу кареты, сказал ему: «От поворота с улицы Дормуа по кругу Больших бульваров». Не все ли равно, смотрел он на меня или не смотрел, – я плюхнулся на сиденье, поначалу не заметив, что рядом кто-то есть. И тут же мгновенно сообразил, что попал в капкан, который ставили мои преследователи. Он щелкнул наконец, я даже пошевелиться не успел.
Сидевший рядом ткнул меня пистолетом в бок.
– Не двигаться. Пуля не подарок, советник.
Голос этот я где-то уже слышал. Значит, знали, кто я такой. Я скосил глаза, сколько мог, и узнал в соседе парня в клетчатых брюках. Но что-то подсказывало мне, что я его еще раньше видел.
– Запамятовал, советник? А жаль. Тогда бы не мучился над тем, что тебя ожидает. Даже сам главный не спасет, как спас когда-то на дороге в Вудвилль. Зачем это понадобилось ему, не пойму. Но сейчас мы докладывать ему не будем. Наше свиданьице запланировано без его благословения.
Теперь я, конечно, вспомнил его. Он вышел к нашему костру в лесу, когда мы с Мартином остановились передохнуть по дороге из поместья Стила в Вудвилль. Маленький юркий крепыш с толстым, как у мясника, лицом. Тогда я мысленно назвал его коротышкой. Вышел он вместе с Пасквой. Итак, ясно, что и слежка и «капкан» придуманы не Мердоком. Это месть за Паскву, инициатива его дружков, явно не знавших, кто приказал застрелить Паскву и кто этот приказ выполнил. Видимо, Мердок не счел нужным посвящать их в свои планы. Но у захвативших меня молодчиков была своя логика: они знали, кто выдал Паскву на очной ставке в полиции.
Дуло пистолета вдавливалось в меня, и беседовать спокойно было трудно. Но я пытался.
– Мердок вам не простит.
– Откуда он узнает? Свидетелей нет.
– Так ты же не один, вас по меньшей мере двое. Кстати, где вы собираетесь рассчитываться за Паскву?
– За Паскву? – захохотал коротышка. – Нет, советник, у тебя еще должники есть.
– Кто?
– Увидишь.
– Когда?
– Любопытен ты, советник. Тебе бы не спрашивать, а пощады просить. Только хозяин не помилует.
– А где твой хозяин?
– На козлах. Ему лишние свидетели не нужны.
Интересно, следует ли за нами Мартин? Собственно, сомнений на этот счет у меня нет. Но сообразил ли он, что я попал в капкан? Мы, как мне кажется, петляем по улицам. Наверное, для расправы со мной выбран какой-нибудь притон на окраине. Если до этого Мартин не выпустит нас из виду, то, увидев меня выходящим из кеба в сопровождении коротышки, тотчас примет надлежащие меры. Только бы не оторваться от Мартина! У нас хороший рысак, а частые и резкие повороты экипажа помогают замести след.
Мы поехали медленнее, кузов затрясся: значит, свернули с дороги. С трудом, но все же мне удалось выглянуть в запыленное стекло дверцы. Кругом был туман, в тумане – смутные очертания кустарника. Похоже, начался лес. Так и есть: ни одного дома не видно, ни одного забора. Должно быть, мы уже за городом.
Наконец кеб остановился. Коротышка, ткнув меня пистолетом, прошипел:
– Сползай! Приехали.
Я вылез, готовый прыгнуть в сумеречную муть. В тумане коротышка мог и промахнуться. Но прыгнуть я не успел. Толчком в грудь меня остановил сошедший с козел человек в темной крылатке и совсем не кучерском цилиндре. Как я не обратил внимания на это, когда нанимал экипаж? Я вгляделся и узнал «кучера», несмотря на туман.
– Освальд Ринки! – вскрикнул я, даже не пытаясь скрыть удивления.
– А вы думали, советник, – ухмыльнулся он, – я прощу вам издевательства в «Гэмблинг-Хаус»?
– Придется простить. Ринки. – Я старался говорить твердо, без дрожи в голосе. – Я ничего не предпринимаю без предварительного контакта с вашим хозяином.
– На этот раз контактов не будет. Ни у меня, ни у вас. Медвежонок, скрути-ка ему руки проволокой.
Только полметра отделяло меня от пистолета в сапоге, но достать его я уже не мог. Медвежонок-коротышка почти мгновенно скрутил мне за спиной руки, обмотав кисти проволокой настолько тонкой, что она врезалась в кожу.
– Я давно задумал покончить с вами, советник, – сказал Ринки. – Это я стрелял тогда у входа в отель.
– Очень метко стреляли.
– Полицейского тоже я убил: рассчитывал, что снимут охрану, и не просчитался. Но потом мне захотелось посмотреть вам в глаза с той же усмешкой, с какой вы смотрели тогда на меня у бассейна.
– Вам бы в театре работать. Ринки. Такой талант пропадает.
Я сказал это, чтобы выиграть время. Мартин должен был бы уже догнать нас и догадаться, что происходит. Но лес молчал. Ни шороха кустов, ни треска попавшей под ногу сухой ветки – никаких надежд на появление Мартина. Где он мог потерять нас? Вероятно, еще в Городе, где-то на уличном перекрестке. Если бы туман стал плотнее, я бы отважился на побег. Но передо мной стоял Освальд Ринки, а позади – коротышка, оба с пистолетами. Чья-то пуля обязательно достала бы меня даже в тумане. В общем, влип – не уйти.
– Молчите, советник? – засмеялся Ринки. – Кисло, не правда ли? А для меня большая радость видеть вас связанным и беспомощным. Это интересней, чем угаданный номер в рулетке. После вас отправим к Господу Богу и вашего тихоню Пита. Возиться с ним не будем – достаточно пули в затылок.
Если Мартин не появится вовремя, то и Пита не спасти; его пристрелят, как полицейского у отеля. И убережется ли сам Мартин? Ведь наших противников не обременяет жалость или сочувствие к людям, вдруг ставшим помехой в их грязной игре. А почему, собственно, мы должны друг друга оберегать? Почему вызвавшие нас сюда создатели этого мира не могут позаботиться о том, чтобы мы с Мартином благополучно вернулись домой? Ведь и в первое наше посещение этой маленькой дубль-Земли нам угрожало немало напастей. Выстояли. И наверняка не без помощи неведомых «облаков» и «двойников». Может быть, и сейчас они подумают, как избавить меня от Освальда Ринки. Держись, Анохин! Тяни время, растягивай его, пока этот подонок радуется твоей беде.
– А вы трус. Ринки. Пасква хоть стрелял в открытую, не связывая предварительно рук своим жертвам. Вы боитесь даже безоружного. Стрельба по такой мишени, конечно, безопаснее.
Ринки не обиделся.
– А я и не собираюсь тратить на вас патрон. У меня другие планы. Возьми-ка ведро. Медвежонок, и поставь его вверх дном под этим вязом.
Я задрал голову и сквозь туман увидел в трех метрах над собой огромный обломанный сук. Коротышка в это время принес обыкновенное жестяное ведро, из которого поят лошадей, и поставил его, как сказал Ринки. Затем с неожиданной ловкостью влез на дерево и спустил над опрокинутым ведром петлю из такой же медной проволоки, какой были связаны мои руки.
Ринки, несомненно, доволен.
– Не беспокойтесь, советник, долго мучиться не придется. Под тяжестью вашего тела петля эта еще до того, как вы задохнетесь, перережет вам горло. Но спешить мы не будем. Постоим, потолкуем. Жизнь, советник, самая драгоценная штука, ее жальче всего потерять.
Коротышка уже спрыгнул вниз и показал мне, куда надо встать.
– А если не встану? – спросил я.
– Не ждите пули. Вдвоем мы вас все равно повесим. Сначала поставим на ведро, накинем петлю, а потом выбьем ведро из-под ног.
Я услышал в кустах какой-то шорох. Где именно, уточнить не смог. Но шорох был. И самое неприятное, что коротышка его тоже услышал.
– Посмотреть бы кругом. Оси, – сказал он настороженно, – вдруг кто-нибудь…
– Кто? – отмахнулся Ринки. – От «хвоста» еще в Городе оторвались. Да и «хвост» ли это был?
– Тогда начинаем. – Коротышка расшаркался перед ведром. – Приглашаем к трону, советник.
В глубине души все же на что-то надеясь (а вдруг шорох – предвестник появления Мартина, вдруг Мартин догнал нас и вот-вот вмешается в этот фатальный для меня спектакль), я медленно-медленно встал на опрокинутое ведро.
– Ай да советник, ай да умница, – юродствовал Ринки. – Сейчас схлопочем вам и петельку.
Пока коротышка держал меня за ноги, Ринки надел петлю. Она свободно легла мне на шею, но из нее не выскочишь.
Я замер, прислушался: может, шелохнется что-то вблизи. Если это Мартин, то почему он медлит?
– Когда узнает Мердок, не ждите награды, – сказал я.
– От кого он узнает? – засмеялся Ринки.
– Один свидетель у вас уже есть. И вы так в нем уверены?
– А его уже нет, – проговорил Ринки и выстрелил коротышке в спину. – Ну, теперь ваша очередь, советник. Умирать надо с достоинством.
Он неторопливо подошел ко мне, не опасаясь, что я ударю его ногой, – любое мое резкое движение тотчас затянуло бы петлю, – и примерился, чтобы выбить у меня из-под ног ведро.
Неожиданный выстрел из тумана свалил его на землю. Пистолет, прикончивший коротышку, отлетел в сторону. А из-за кустов появился Мартин.
– Посмотри, убит или нет? – попросил я.
– Жив, – нагнувшись к Ринки, ответил Мартин. – Я по ногам стрелял. Давай я тебя развяжу.
Освобожденный от пут, я растер себе шею и кисти рук.
– Еще бы немного – и снимал бы труп с виселицы. Я слышал шорох в кустах минуты три назад. Это ты был? Так почему не стрелял?
– Туман. Боялся промахнуться. Пока они тут все налаживали, подполз вплотную. А ты уже в петле…
– Сообразил, что в экипаже был капкан?
– Не сразу. Но старался не упустить ваш кеб. А они, должно быть, заметили. Начали петлять.
– Не думал, что ты нас потеряешь. Кстати, где?
– Уже за Городом, вероятно, на развилке, у колодца с распятием. Ехали минут двадцать по дороге – никого. Спрашиваем встречного: не проезжал ли кто? Не проезжал, говорит. Пришлось возвращаться и сворачивать на проселок к лесу. Тут и нащупали ваш след. Фиакр я оставил на дороге, а сам пешком прямо сюда: голоса послышались. Подошел ближе – все ясно. Из банды Мердока.
– Ошиблись мы с тобой, Дон. Ринки от себя работал. Мстил мне за «Гэмблинг-Хаус». Это он стрелял в меня тогда у отеля, он и полицейского убил. Сам признался и подтвердил, что Мердок об этом ничего не знает и не узнает. Потому и с напарником расправился, чтоб свидетелей не было.
Мартин наклонился над убитым коротышкой.
– Кажется, в лесной «берлоге» встречались?
– Там и Ринки был.
– Ну, всю шваль не запомнишь. А почему он от Мердока таился?
– Из страха, наверно… Поехали в город. Мертвеца здесь оставим, а Ринки сдадим в полицейский госпиталь вместе с моим рапортом Бойлю.

21. Шантаж

Неожиданное вмешательство Ринки не внесло никаких изменений в нашу игру с Мердоком. Бойль лишь потребовал обстоятельного рассказа о случившемся в «Гэмблинг-Хаус» и на лесной дороге за Городом.
– Везет вам, Ано, – сказал он, – умеете вы убирать противников, и, главное, не своими, а чужими руками.
– Гибнут не только противники, Бойль, – ответил я, – гибнут и друзья. Вспомните хотя бы Луи Ренье. А кто убил его? И долго ли осталось бы жить Питу Селби, если б Ринки ушел от пули Мартина?
Но история с Ринки уже позади. А сейчас я сижу у дверей больничной палаты, куда час назад привезли Стила. К сенатору меня не пустили: у постели больного идет консилиум.
Я был у него дома. Перепуганная горничная сообщила, что сенатор очень беспокоился о Минни: барышня уехала за покупками, но так и не вернулась до вечера, а потом вдруг принесли письмо. Кто принес, она не знает. Вроде обыкновенный посыльный, с бородой и шрамом под глазом. Только это она и заметила. Сенатор вскрыл письмо, прочитал – и упал. Горничная бросилась за врачом – он живет напротив, и тот сразу же привез Стила в больницу святой Магдалины.
– А где письмо? – спросил я.
– Сенатор спрятал его в карман.
Я уже успел поговорить с личным врачом сенатора, когда он на минуту покинул палату, чтобы дать указания дежурившей сестре милосердия.
– Не волнуйтесь, – успокоил он меня, – ничего страшного. Сердечный приступ. Как только закончится консилиум, вас к нему пустят. Ему уже легче. Он в полном сознании, но чем-то крайне расстроен. Я думаю, вы будете ему полезнее нас.
Наконец в дверях появляются участники консилиума. Личный врач Стила шепчет мне на ухо:
– Все в порядке, сердце выдержало. Постарайтесь не тревожить сенатора.
И я вхожу в палату.
Сенатор лежит под белым одеялом, обросший седой щетиной, – видимо, с утра не побрился. Он выглядит постаревшим лет на десять. Но не это меня встревожило, а растерянность, почти страх в его мутных, слезящихся глазах – вот-вот не выдержит и закричит не от физической, а от скрытой душевной боли.
– Хорошо, что вы пришли, Ано, – говорит он и дрожащей рукой вынимает из кармана больничной пижамы письмо в зеленом конверте с краткой надписью: «Джемсу Стилу, сенатору».
«Уважаемый мистер Стил, – читаю я, – ваша племянница жива, здорова и пока находится у нас, в надежном и недоступном для полиции месте. Кормят и обслуживают ее отлично, но увидеться с вами – иначе говоря, вернуться домой – она сможет лишь послезавтра, по окончании выборов, когда будут подсчитаны все голоса, в том числе и поданные за вас лично. Согласно конституции вы можете подать в отставку и отдать свои голоса любому избранному вами политическому деятелю. Вот мы и предлагаем вам сделку: мы отдаем вам Минни, вы нам – свои голоса, точнее, избранному не вами, а нами политическому деятелю. Имя его Тур Мердок, имя вам известное и отнюдь не ласкающее ваше ухо, но таковы уж условия сделки. И мы требуем этого не по его инициативе, а потому, что ему сочувствуем и за него голосуем. Сделать придется так: вы тотчас же вызываете вашего личного адвоката и диктуете ему надлежащее заявление в двух экземплярах. Один из них адвокат предъявит избирательной комиссии, другой экземпляр ваш представитель передаст нашему в кафе „Жюн“ завтра в полдень, как раз накануне выборов. Поэтому советуем поторопиться. Сообщаем, что у нашего в петлице черного сюртука будет расшитая галуном ленточка. Ваш спросит: „За кого вы голосуете?“ Наш ответит: „Только не за популистов“. Тогда и должен быть передан ему из рук в руки требуемый документ. На другой день ваша племянница будет доставлена домой.
Обращаться к полиции или к прессе не рекомендуем. Девушка исчезнет навсегда где-нибудь на дне Реки, мистер Мердок не понесет никакой ответственности, как ничего не знающий об этом деле, полиция никого не найдет, и в лучшем случае наш человек в кафе «Жюн» будет арестован и обвинен в соучастии в похищении и убийстве племянницы. Но этот «лучший случай» едва ли вас устроит.
Оглашение письма постфактум может, конечно, изменить положение. Ваши голоса и ваш пост останутся при вас, но и мистер Мердок не потеряет своего кресла в сенате. А уж за жизнь племянницы никто не поручится. Мы найдем ее всюду, где бы вы ее ни спрятали, и достойно отплатим за предательство. Даже ваша смерть ее не спасет: мы отправим ее в рай вслед за вами».
Письмо не было подписано. Пока я читал его, Стил лежал с закрытыми глазами, как мертвец.
– Когда ее похитили? – спрашиваю я.
– Думаю, после полудня.
– Значит, она еще в Городе. Шантажистам нет смысла увозить Минни далеко, если придется возвращать ее сразу после выборов.
– Я уже все решил, – не открывая глаз, произносит Стил.
– Что именно?
– Сделать все, что они требуют.
Я склоняюсь над его постелью.
– Откройте глаза, Джемс! Вы еще не умираете, и Минни пока жива. Вы имеете право жертвовать многим ради ее спасения, но не имеете права предавать партию. Не имеете права предавать Город. Если вы так поступите, Мердок станет его хозяином.
– Я не могу пожертвовать девочкой, – шепчет Стил. – Даже моя смерть не спасет ее.
– Кто говорит о вашей смерти?! У нас ночь и день впереди. Мы с Мартином сделаем все, что сможем. Утрите слезы, сенатор. Мердок не Корсон Бойл. И не вызывайте никаких адвокатов, пока не получите от меня вестей.
С этими словами я покидаю палату.
На улице меня поджидает встревоженный Мартин. Из дома сенатора я позвонил в «Омон» и, не вдаваясь в подробности, попросил его срочно приехать к больнице.
– Что? Плохо со Стилом?
– Минни украли, – говорю я. – Чистый киднэппинг, как у вас в Штатах.
– А выкуп?
– Голоса Стила, полученные на выборах.
Мартин не понимает. Я объясняю ему, как можно распорядиться полученными голосами, если подаешь в отставку тотчас после выборов. Короче – пересказываю суть письма.
– Подлец, – возмущается Мартин.
– Хуже.
– А если все-таки рискнуть?
– Как?
– Без полиции.
– Об этом я и думаю. Надо только найти его.
– Ты же знаешь адрес.
– А если Мердока нет дома?
– Скоро ночь. Подождем.
– Наверняка дом охраняется.
– Сколько их? Двое, трое… не больше.
– Значит, поехали.
Мы с Мартином понимаем друг друга. Чтобы спасти Минни, нужно испугать Мердока. А это не просто. В деле, видимо, участвуют трое или четверо дружков Пасквы, да и сам Мердок – бывший шериф. Стрелять они умеют.
Оставляем экипаж недалеко от коттеджа Мердока, просим кучера подождать нашего возвращения, обещая работу на всю ночь. До коттеджа идем пешком, не скрываясь, благо это квартал богачей и ночью на улице здесь никого не встретишь. За решетчатой оградой смутно вырисовываются темные бугры подстриженных кустов и погруженный в ночную тьму дом. Тускло светятся два окна на втором этаже (должно быть, горит керосиновая лампа: ночью электроэнергия не подается даже в этом квартале) и небольшое окошко внизу, рядом с подъездом. Присмотревшись, замечаю сидящего на крыльце человека.
Я подхожу к калитке так, чтобы с крыльца был виден мой силуэт. Мартин, мгновенно поняв меня, осторожно взбирается на ограду. Я издаю тихий свист. Человек на крыльце встает и шагает по утрамбованной дорожке к калитке.
– За кого голосуешь, парень? – спрашиваю я, когда он приблизился.
– Только не за популистов, – отвечает он и, опустив пистолет, подходит вплотную к калитке.
Так и есть. Это их пароль. «Пистолетник» из одной шайки с Пасквой.
– Кто? – хрипит он из темноты.
– Свой, – говорю я.
Парень плотно приникает к чугунной решетке, силясь разглядеть, свой ли. В ту же секунду Мартин кошкой прыгает на него сверху. Не успев даже вскрикнуть, тот валится на траву.
– Готов, теперь не скоро очнется, – еле слышно сообщает Мартин, открывая засов калитки.
– Видишь слабый свет в окнах наверху? – шепчу я. – Там кабинет и спальня Мердока. Наверное, он дома. Внизу охранники. Сколько их, неизвестно. Рискнем?
– Рискнем.
Мы подымаемся по ступенькам к двери. Она чуть приоткрыта: похоже, охранники не боятся вторжения. Пол крепкий, не скрипит, дверь тоже – петли заботливо смазаны. Сразу из темной передней идет наверх неосвещенная лестница. В комнате справа за столом – два небритых охранника играют в карты. На табуретке рядом лежит полицейский автомат. Нас картежники не замечают и не слышат.
– Может, обезоружим сначала? – шепчу я на ухо Мартину. – Свяжем. Быстро, бесшумно…
– Нашел кого жалеть! – яростно шипит Мартин. – Да бесшумно и не выйдет. У них автоматы. Лучше шумно, но наверняка. И не обязательно убивать, можно только ранить.



Несколько часов спустя, когда все уже кончилось, я спрашивал себя: а имел ли я право, без всяких ссылок на чужое пространство и время, – имел ли я моральное право стрелять? Что ответил бы я судье? Да, имел. Я стрелял в убийц, спасая жизнь похищенной ими девушки, я защищал свободу Города – ведь голоса Стила, отданные Мердоку, сделали бы того подобием чилийского диктатора Пиночета. Здесь не знают, что такое Чили и кто такой генерал Пиночет. Но здесь хорошо помнят прошлое.
А в ту минуту, когда мы с Мартином стояли с пистолетами в передней Мердока, ни он, ни я не раздумывали о моральном праве.
…Два выстрела взрывают тишину дома. Оба охранника оседают на пол. Мартин, не нагибаясь к раненым, подхватывает лежащий на табуретке автомат. Оружие в полном порядке и готово к бою.
– Подходящая штука для встречи с теми, кто сейчас спустится с лестницы.
– А если это Мердок?
– Вступим в переговоры.
На лестнице наверху показывается человек с фонарем. В руке у него пистолет. Это не Мердок. Нас в темноте холла он не видит.
– Погоди. Может, теперь обойдемся без выстрелов, – шепчет Мартин.
Человек с фонарем приближается, не опуская пистолета.
– Стоп, – говорю я из темноты. – Поставьте фонарь и бросьте пистолет. Руки вверх!
В ответ гремит выстрел. Я успеваю брякнуться на пол – пуля надо мной разбивает стекло входной двери.
Мартин не остается в долгу. Подкравшись к лестнице сбоку, он хватает стрелявшего за ноги. Тот падает навзничь. Фонарь гаснет, но загорается струйка вытекшего керосина. Мы наспех связываем руки лежащему – он молчит, видимо понимая, что кричать бессмысленно: Мартин уже направил на него свой автомат. Из предосторожности мы все-таки затыкаем бандиту рот носовым платком. Струйки горящего керосина затаптываем, чтобы не загорелась деревянная лестница. Остается визит к хозяину.
Кабинет заперт. Я стреляю чуть правее замочной скважины. Удар ноги – и дверь открывается настежь. Тут же из освещенного кабинета слышится выстрел, но Мердок не видит цели: Мартин и я притаились за косяком двери.
– Не двигаться, Мердок! Нас двое, а ваших телохранителей уже нет. Бросьте пистолет и поднимите руки. Мы сможем спокойно поговорить с вами, если нам никто не помешает.
– Верю, – говорит Мердок и кидает пистолет на пол. – Входите, Ано, не стесняйтесь.
Мы входим, Мердок встречает нас с улыбкой.
– Обыщи его, Мартин, – командую я.
Мартин ощупывает карманы Мердока, подбирает пистолет и передает его мне.
– Ничего нет, Юри.
– Тогда садитесь, Мердок. – Я указываю пистолетом на диван. – Руки можете опустить.
В кабинет вбегает горничная с перекошенным от страха лицом, без халата, только в ночной рубашке.
– Что случилось, мистер Мердок? Меня разбудили выстрелы.
– Идите к себе, Джесси, – спокойно произносит Мердок, – закройте дверь, запритесь и не выходите до утра, пока не прибудет полиция. Никто вас не тронет.
Горничная исчезает, и мы остаемся втроем. Мердок сидит на диване, а мы – напротив, у письменного стола.
– Вы опять переиграли меня, Ано, – кривится в улыбке Мердок.
– Переиграл, – соглашаюсь я, – хотя, скажем мягко, вы и пытались мне помешать.
– Возможно. Вы, кстати, отвечали тем же. Судя по тому, что вы угробили моих парней, вам что-то от меня нужно?
– Многое.
– А именно?
– Во-первых, вы немедленно освободите Минни Стил.
– Ее здесь нет.
– А где она? Глупо скрывать…
– Согласен. В кафе «Жюн». Под надежной охраной.
– Жива?
– Пока.
– Вот мы с вами и отправимся сейчас в кафе «Жюн», и вы сами позаботитесь о ее благополучном возвращении домой.
– А если я этого не сделаю?
– Мы тут же вас убьем, Мердок, не пощадив, как не пощадили ваших охранников. У нас нет выбора.
– Так ведь и девчонку убьют…
– …а сенатор Стил умрет от второго сердечного приступа. Допускаю и это. Но зато вас не будет, Мердок, и Город вздохнет свободно.
– Неужели я так опасен для Города?! – Усмешка напоминает мне прежнего, уверенного в себе Мердока.
– Не кривляйтесь, – обрываю я его. – Я смотрю дальше Стила и предвижу ваши замыслы. Итак, согласны?
– У меня тоже нет выбора, – пожимает плечами Мердок, – разрешите переодеться.
– Последи за ним, Мартин.
Пока Мартин ощупывает сюртук Мердока, я подымаю телефонную трубку.
– Соедините меня с больницей святой Магдалины, не знаю ее номера, – прошу я телефонистку.
– Дежурный врач у телефона, – отвечает больница.
– Говорит советник сенатора Стила. Он спит, наверно?
– К сожалению, нет, советник. Не спит даже со снотворным. А мы не рискуем увеличить дозу.
– И не надо. Сообщите ему немедленно, что звонил я, и скажите, что племянница его через час, а может быть, и раньше, благополучно вернется домой. Это будет для него лучшим лекарством.
Мердок в сюртуке и цилиндре ждет у двери.
– Я готов, джентльмены.
– Идем к экипажу, – говорю я. – Мы по бокам. Пистолеты у нас в карманах, пальцы на спуске. Никакие парни из кафе «Жюн» вам не помогут. Девушку вы отправите самолично в нашем же экипаже, парней отпустите, а мы втроем поговорим о дальнейшем. Ясно?
– Ясней быть не может.
На связанного охранника он даже не обращает внимания и уверенно шагает в ночную темь, разбавленную тусклыми бликами газовых фонарей.

22. Решающий шаг

Кафе «Жюн» было закрыто. Пришлось стучать. Дверь приоткрылась, закрепленная изнутри на цепочке, и кто-то хриплым голосом сказал сквозь щель:
– Навынос не продаем.
Мы ждем ответа Мердока. Он говорит тихо и властно:
– Открой, Слим. Свои.
В распахнутую настежь дверь мы все входим в том же порядке: чуть впереди Мердок, за ним вплотную я и Мартин.
В зале пусто. Столы поставлены один на другой, стулья отодвинуты в сторону, на стойке горит единственная свеча, освещающая не больше пяти квадратных метров погруженного в темноту зала.
– Где девочка, Слим? – спрашивает Мердок.
– Наверху, и угловой комнате. Наверное, уже спит. От ужина отказалась.
– Разбуди ее повежливее. Пусть спускается вниз. Здесь ждут ее друзья. Кто рядом?
– Крук и Тони. Играют в кости. Проглотили целый бидон абрикосовой.
– Будет оплачено, Слим. Кстати, скажи им по пути, чтобы убирались отсюда немедленно.
Слим мгновенно исчезает за дверью у стойки, смутно различимой в темноте. Мердок садится, мы устраиваемся возле него, контролируя каждое его движение.
– Не напрягайтесь, ребята, – ухмыляется он. – Я работаю честно.
Из двери у стойки появляются двое. Тусклый свет свечи не позволяет рассмотреть их лица.
– Вызывали, хозяин? – спрашивает один, не подходя близко.
– Вы оба свободны, Тони. Девчонкой займется Слим. А вы по домам. Живо!
Парни почтительно ретируются, не обращая на нас никакого внимания, – приказа хозяина не было, а самодеятельность, должно быть, не поощряется.
Минуты две-три спустя в зал входит Минни в светлом платье с жирными пятнами на рукавах: вероятно, ее тащили за руки. Я делаю знак Мартину, чтобы он держал под прицелом Мердока, поднимаюсь ей навстречу.
– Мсье Ано! – радостно восклицает она и бросается мне на шею, не замечая ни Мердока, ни Мартина.
– Вы сейчас поедете домой, Минни, – говорю я. – Вас отвезут. И не пугайтесь, если не застанете там дядю. Он в больнице святой Магдалины. Легкий сердечный приступ после вашего исчезновения. Сразу позвоните ему.
– Слим, – подает голос Мердок, – доставишь девушку домой. Головой ответишь за любую задержку.
– А кто же здесь останется, хозяин? – медлит Слим. Ехать ему явно не хочется.
– Мы подождем твоего возвращения.
– Идите, Минни. – Я подталкиваю ее к выходу. – Экипаж у подъезда.
Минни и Слим уходят. Я закрываю дверь на цепочку.
– Первое ваше требование выполнено, Ано. – Мердок разговаривает спокойно, но с какой-то внутренней настороженностью. Вероятно, он понимает, что его ожидает еще более неприятное испытание.
Я сажусь напротив Мердока. Мартин по-прежнему не спускает с него глаз.
– Здесь есть телефон? – спрашиваю я.
– Вон там, за стойкой, – кивает Мердок.
– Через полчаса я позвоню Минни домой, и тогда будет видно, как выполнили вы наше первое требование. Надеюсь, телефон работает?
– Проверьте.
– Проверим. А пока проверим другое.
– Что?
– Ваш здравый смысл.
– Не понимаю.
– Сейчас объясню. Вы проиграли, Мердок.
– А что я проиграл, кроме голосов Стила?
– Вашу ассоциацию, Мердок, в перспективе – партию и все ожидающие вас кресла в сенате.
Мердок долго молчит. Выражения его лица я не вижу, но знаю, что он меня понял и подсчитывает свои возможности.
– А если подробнее? – наконец спрашивает он. Голос его чуть-чуть дрожит.
– Сейчас вы напишете под мою диктовку заявление в избирательную комиссию. Вы «признаетесь», что лично проверили обвинения сенатора Стила и убедились в их справедливости. Как честного политического деятеля вас глубоко возмутило сотрудничество ассоциации реставраторов с шайкой грабителей и убийц. Ассоциация скомпрометирована, и вы ее распускаете, одновременно требуя изъятия из всех избирательных списков ее кандидатов, в том числе и своей кандидатуры. А избирательные бюллетени с именами кандидатов вашей, теперь уже бывшей ассоциации предлагаете считать недействительными.
– Что же вы оставляете мне? – произносит Мердок.
– Не так уж мало. Во-первых, достоинство и незапачканную репутацию, во-вторых, возможность играть дальше, причем не только проигрывать. У вас еще остаются все игорные дома и ночные клубы, организация букмекеров на городском ипподроме и контрольный пакет акций страховой компании «Эврика». А самое главное, у вас в руках газета, которая может поддерживать и другие движения: если не «джентльменов» – они, пожалуй, слишком аристократичны для вас, – то, скажем, церковников-католиков или евангелистов. Ведь и с их помощью можно добиться сенатского кресла.
Мердок молча встает и проходит за стойку бара. Мартин с пистолетом следует за ним.
– Я не оружие ищу, а перо и бумагу, – огрызается Мердок.
Отыскав их под прилавком, он, стоя, записывает: «В сенатскую избирательную комиссию…»
– Диктуйте, – обращается он ко мне.
Со своего места я диктую ему примерно то, что уже высказал.
– А теперь позвоните в редакцию «Брэд энд баттер» и продиктуйте написанное, – продолжаю я. – Там знают ваш голос и не заподозрят мистификацию. Лучше всего, если вы доберетесь до редактора. Утром это заявление должно быть в газете. И на первой полосе. А затем отдадите бумагу мне. Об избирательной комиссии и о «Сити ньюс» я сам позабочусь.
Мердок довольно быстро находит по телефону ночного редактора.
– Стенографистки не надо. Записывайте сами.
Торопливо, но отчетливо диктует. Слышатся перебивающие текст реплики:
– Что? Я же сказал. Пишите слово в слово. Да, так. Не вы мне, а я вам плачу за работу. Понятно? Пишите дальше…
Потом опять текст, и снова раздраженная реплика:
– Если хотите сохранить редакторское место, все это должно быть в завтрашнем номере. Заеду