Нет.
Но отрицание Стойкого последовало не сразу, и, почувствовав или, вернее, заподозрив в этом какую-то неуверенность, Капитан задал еще один лукавый вопрос:
– Кто же сильнее, вы или сирги?
Стойкий опять ответил не сразу, да и ответ его не был ответом. Посланная им мысль сформулировалась лаконично и повелительно:
– Мы теряем время. Сирги ждут.
Они и вправду ждали – может быть, сверхлюдей, а может, еще кого-нибудь, откуда узнаешь? Их было четверо – все в одинаковых белых хитонах, с одинаковыми повязками на лбу, в тонкую линию сжатые губы – братья-близнецы, не различишь. Они сидели внизу на квадратной плоскости, распределяясь по углам, сидели на корточках, касаясь руками земли. Может быть, кто-то из четырех был тем первым, кто встретил землян в Аоре.
Никого не было вокруг – ни любопытных зрителей, ни случайных прохожих. Страх разогнал всех, запрятал в норы. Страх стер со стен туннелей даже цветные бегущие рисунки – некому было их создавать в погоне за инединицами.
И только посреди площадки, по углам которой застыли, как надгробия, сирги, стояла группа женщин – небольшая, человек пять-шесть, не больше. Капитан не мог сосчитать точно: что-то мешало ему, видимо то же, что удерживало женщин на месте, не позволяло им разбежаться, спрятаться, укрыться от непонятной опасности. Гипноз? Нет, нечто материальное – колеблющаяся дымка, разреженный туман, завернувший женщин в прозрачный кокон. Да они и не пытались вырваться, примирившись с неизбежным или просто потому, что сознание и воля были подавлены чем-то парализующим, как наркоз.
Стойкий и его спутник уселись прямо на крышу, по которой пришли к загадочной площадке, не то к судилищу, испугавшему всех в округе, не то к месту ритуального обряда, который не предусматривал зрителей. Тем не менее сверхлюди явились, презрев опасность, о которой, видимо, знали и с которой считались. Что их привело сюда? Законы гостеприимства по отношению к землянам, желание показать им все любопытное в городе? Вряд ли, решил Капитан. Космонавты еще не видели здесь альтруистов, да и земляне для высших кланов Аоры – только вольные, необученные человечки с ничтожным запасом драгоценной здесь информации. Нет, скорее именно страх и был той веревочкой, которая тянула сюда сверхлюдей. Волевой человек всегда стремится побороть свою слабость, и спутники землян не были исключением.
Итак, все ждали чего-то; женщины – безвольно; зрители – настороженно; сирги – уверенно. Даже позы их не изменились: те же застывшие жрецы перед богослужением. А то, что подразумевалось под ним, уже началось.
Дымка вокруг женщин стала более определенной – стеклянная колба или пластмассовый мешок. Он медленно рос, раздувался, стенки его поползли в стороны, и женщины потянулись за ними, скорее поплыли, лишенные всякой опоры. «Цирк!» – шепнул Малыш, подтолкнув Капитана. Но тот строго взглянул на него: не болтай глупостей, если не понимаешь. А понять происходившее было трудно. Женщины, прекратив полет, замерли, остановленные чем-то у барьера невидимой арены, и вдруг словно сломалось что-то в окружающем их пространстве, а может быть, и само пространство переломилось надвое: стеклянный цилиндр, разрезанный по диагонали. Зрелище было настолько страшным и неправдоподобным, что Капитан на секунду закрыл глаза – бред или галлюцинация? Но то был не бред. Вместе с пространством «сломались» и женщины: нечто невидимое срезало их снизу, оставив только верхнюю половину тела, повисшую в воздухе. Нижняя бесследно испарилась, исчезла. Может быть, оптический эффект? Капитан взглянул на сидевших рядом сверхлюдей: в их завороженных глазах нельзя было прочесть ни одной мысли. Но безмолвный вопрос Капитана был «услышан».
– Они уже не живут, эти женщины. Отсюда прямо в регенерационные залы.
– Почему?
– Никто не может выдержать искривления пространства в малом объеме.
Капитан даже присвистнул от удивления:
– Искривление пространства! Без гипергенераторов? Бред собачий!
Собак на Гедоне не было, и термин «собачий» гедониец не понял. Он даже поморгал глазами, задумавшись, но мысль не заблокировал.
– Бред – это понятно. Но не верно. Спустись вниз и проверь, если не боишься.
– А чего ж тут бояться? Я с краешка.
И шагнул к ребру крыши. Малыш рванулся было за ним, но Капитан остановил его:
– Останься, герой. Поможешь, если понадобится.
Он уже был внизу и шел по краю, стараясь держаться поближе к стенке туннеля и подальше от прозрачной пленки гиперполя, в которой виднелись теперь только женские головы. Никакой жалости к обреченным он не чувствовал. Если бы его спросили: почему такая жестокость? – он бы удивился вопросу. Бессознательно, но твердо он уже давно пришел к выводу, что не считает гедонийцев людьми. Людьми не в биологическом, а в нравственном аспекте. Но мысль эта еще не оформилась, не обрела желанную плоть, и пока оставалось лишь странное безразличие, словно заимствованное у Стойкого и его соплеменников.
Сейчас его скорее занимала техническая сторона проблемы: гиперполе, созданное сиргами неизвестно как, неизвестно чем. Ясно было немногое: искривление пространства в малом объеме требовало колоссального количества энергии. Какой и откуда, тоже неизвестно. Может быть, ее получали откуда-то извне, из управляемого источника? Сиргов четверо; значит, у гиперполя четыре опоры. Интересно, что будет, если одну убрать?
Капитан неслышно подошел сзади к одному из сиргов и присел тоже на корточки. «Почему их считают неуловимыми? – подумал он. – Подходи и бери голыми руками».
И вдруг «услышал» чужую беззвучную мысль:
– Не советую. Можешь сидеть сзади, но не мешай.
Капитана даже шатнуло от неожиданности: он же блокировал мысль.
– Блокировка для меня не преграда, – вновь «услышал» он, – еще раз предупреждаю: не мешай, а то будет плохо. Кончится опыт – отвечу на все вопросы.
– Это опыт?
– Конечно.
– Люди в роли подопытных кроликов.
– Я не знаю, что значит «кролик», но это не люди.
– А кто?
– Ведьмы. Смертницы. Их все равно ждут в регенерационных залах.
– Почему?
– Они не набрали необходимой информационной нормы.
– Но почему «ведьмы»?
– Не мешай.
Капитан думал: откуда здесь ведьмы? Почему смысл, который вкладывают в это понятие гедонийцы, приобретает в земном сознании именно такое звучание? Ведьма – образ нечистой силы в христианской религии, может быть просто образ злой, недостойной человеческого общества женщины. Может быть, именно так и понимают его гедонийцы? «Смешно. Мы хотим за сутки узнать этот мир, а его и за год не узнаешь, не откроешь всех тайн, на которых он выстроен. Даже не технических – они либо постигаются, либо нет, в зависимости от уровня земных знаний, а тайн социальных, которые мы самодовольно и за тайны-то не считаем: мол, все на ладони, бери, узнавай. А тут ладонь в кулак сжимается, не разогнешь пальцы, даже если хозяева сами руки протягивают».
Пока Капитан раздумывал, случилось нечто непредвиденное. Спутник Стойкого прыгнул вниз. Сделал это он отнюдь не из жалости и сочувствия к обреченным и не из страха перед происходившим перед ними на площади. Таких эмоций, как жалость или сочувствие, гедонийцы вообще не знали, а боялись только за себя, за свою свободу потреблять неограниченно и без помех. Но сирги не угрожали зрителям – ни сверхлюдям, ни их гостям. Так почему же товарищ Стойкого схватился за электронный нож? Взыграла самоуверенность или просто появилось желание испытать свою силу в схватке с достойным соперником?
Метко брошенный нож даже не успел долететь до сирга. Прозрачная пленка гиперполя растянулась, молниеносно рванулась вверх, прогнулась, как батут под ударом тела, вытянулась, изогнулась, завернув его словно в кокон, и вернулась назад – к «опоре»-сиргу, но уже пустая. Тело гедонийца бесследно исчезло.
– Где он? – Капитан схватил сирга за плечо.
– Убери руку, не торопись: опыт сейчас закончится. А где тот, не знаю. Где-нибудь далеко.
– Жив?
– Нет, конечно. Человек не может вынести ударов гиперполя.
Капитан взглянул наверх. Стойкого уже не было, а Малыш сидел на крыше свесив ноги, как мальчишка на мосту через реку, только удочки в руках не хватало.
– Где Стойкий? – крикнул Капитан.
– Ушел. Даже адресок не оставил.
«Адреса здесь не оставляют, – скривился Капитан, – в гости не ходят – не принято. Встретились, разошлись и – вся любовь. С кем мы здесь познакомились, даже имен не знаем. Случайные попутчики в случайном мире. Ни жалости друг к другу, ни желания помочь. Старая, обветшалая догма – „каждый умирает в одиночку“. И никому нет дела до этих „одиночек“. Одним больше, одним меньше – кто считает».
Он не успел додумать: сирги кончили опыт. Гиперполе исчезло. Исчезли и женщины, переброшенные через нуль-проход в залы регенерации. Сирг поднялся и жестом подозвал своих сообщников. Те подошли и уставились на Капитана неподвижными ледышками глаз.
«Рыбы, – подумал Капитан, – холоднокровные, хищные. Акулы Аоры».
– Что смотрите? – грубо спросил он. – Не видали таких?
– Не видали, – послал ответ сирг. – Только слыхали.
– А что именно? – поинтересовался спустившийся вниз Малыш.
– Вы чужие в Аоре, но вас нельзя трогать. Это приказ Учителя.
– Кто знает о приказе?
– Только мы, сирги.
– А все остальные?
– Зачем им знать? Они не смогут повредить вам. Вы сильнее.
– Вы знаете, откуда мы?
– Извне. Уйдете, когда наскучит.
– Что?
– Аора. Вы пришли узнать город, но не можете разобраться даже в мелочах. Это естественно. Никто не поймет системы, не зная принципа, на котором она построена.
– Вы знаете принцип?
– Нет.
– Но можно все-таки объяснить мелочи.
– Для этого у вас слишком мало времени. До ночного цикла.
– Не понимаем.
– Скоро стемнеет. Ночью город спит и никто не выходит на улицу.
– Почему?
– Не знаем. Так было всегда.
Они исчезли неожиданно и сразу – все четверо. Малыш даже поежился. Он все еще не мог привыкнуть к мистическому способу передвижения в Аоре: стоял человек, разговаривал и вдруг моргнешь – и нет его, испарился.
– Что будем делать?
– Пойдем к вездеходу, – предложил Капитан, – экспедиция, полагаю, закончена.
– А результат? Ноль?
– Что ж поделаешь? Не хватает у нас умишка разобраться в этой машине.
– Почему машине?
– А что это, по-твоему? Механизм, точный и безотказный. Завели его, и он действует – крутится, лязгает, даже смазки не требует.
– Вечный двигатель?
– По замыслу Учителя – вечный. Только ты еще со школы знаешь, что вечных не бывает. Остановится когда-нибудь.
– Интересно, из-за чего?
– Спроси полегче что-нибудь. – Капитан нахмурился. – Смотри, темнеет. Поспешим.
– Темноты боишься?
– Боюсь. Мало ли что происходит здесь ночью.
Они пошли по звонкому пластику голубой площадки, думая каждый о своем. Капитан, недовольный их неудачным походом, молчал, не глядя на товарища. Малыш порой откашливался, словно хотел что-то сказать и не решался.
– Как все-таки недалек человек, – сердито проворчал Капитан. – Венец творения, хозяин жизни, а ткни его в непонятное – и застрял на месте: ни дохнуть, ни сдвинуться.
– Все философствуешь, – скептически заметил Малыш, – а философия твоя от беспомощности. Действовать надо, а не рассуждать.
– Так что ж ты не действуешь, гигант мысли?
– Суетиться, пожалуй, не стоит, а мыслишка одна есть.
Капитан насторожился: он слишком хорошо знал товарища, его склонность к безрассудным действиям, о которых часто потом и сам жалел.
– Что придумал? – спросил он строго.
Малыш Замялся:
– Ничего я не придумал. Домой пора. Баиньки.
Вездеход по-прежнему стоял на окраине, там, где его оставили, окруженный мутноватой пленкой силовой защиты. Капитан повернул браслет на руке, и пленка исчезла в густеющем сумраке, а колпачок антенны дрогнул и скрылся под крышей.
– Полезай, – скомандовал Капитан.
Малыш снова замялся.
– Погоди, – сказал он, – я излучатель бросил, когда в драку вмешался.
– Ну и пусть валяется, – поморщился Капитан, – у нас этого добра на станции хватит.
– Нет, лучше вернуться. Я быстро. Раз-раз – и обратно.
Он пробежал несколько метров и пропал, чтобы в ту же секунду возникнуть на площади, где они со Стойким состязались в ловкости, ликвидируя бессмысленное побоище.

6. На конвейере мертвых. Что грозило Малышу в залах регенерации

Он сразу попал на место: нуль-переход снова сработал безотказно. Площадь тонула в голубой полутьме вечера – безлюдная, мертвенно-тихая. Не бежали по стенам туннелей яркие цветные абстракции, не слышно было ни криков, ни шороха шагов по крышам. А на площади под туннелем лежали вповалку безжизненные тела погибших, брошенные без присмотра на произвол судьбы. Какая судьба их ожидала, это и хотел выяснить Малыш. «Интересно, сколько придется прождать? – беспокойно подумал он. – Пройдет четверть часа, Капитан всполошится, и моей задумке конец. А может быть, случится кое-что и раньше его прибытия. Стоило рисковать? Стоило. Кое-что узнаю, если, конечно, выживу».
Он улегся поудобнее прямо на теплый пластик покрытия, положил ладони под голову и снова задумался. Подсознательно возникло желание увидеть Капитана раньше таинственных событий, которые происходят в городе ночью. Ну, выговор, ну, пара суток ареста – и никакой опасности, даже можно утешить себя классической формулой: я-то хотел, да мне помешали. «Для трусов утешение, – вздохнул Малыш. – Раз решил, доводи до конца».
…Они появились на площади минут через пять-шесть неожиданно и обычно для Аоры – ниоткуда, из ничего. Только сейчас качалась над площадью нагретая темнота, пустая и сонная, и вдруг материализовались в ней неясные фигурки в одежде чуть светлее окружающей ночи. Малыш не мог как следует рассмотреть их: боялся выдать себя. Наконец удалось разглядеть группу не то чтобы карликов, а просто малорослых людей в коротких куртках неопределенного цвета. Несли они длинные прямоугольные рамы, похожие на земные носилки, если допустить, что на прямоугольники натянут брезент или сетка.
Малыш зажмурился и тотчас же чьи-то руки подняли его, положили на что-то мягкое, прогнувшееся под его телом, и это «что-то», мерно покачиваясь, поплыло в неизвестность.
А потом покачивание прекратилось. Носилки – или что это было? – замерли на мгновение и снова двинулись, только уже ровно и плавно, будто на пружинящей ленте конвейера. Малыш приоткрыл глаза и снова зажмурился: так резок был переход из густой темноты неосвещенного города в ярко блиставшую белизну какого-то огромного зала.
Впрочем, то был не зал – скорее широкий коридор с ослепительно белыми стенами и потолком, без всякой мебели – даже не земной, гедонийской. Только голые стены и голый пол, над которым плыли без всякой опоры прямоугольные рамы-носилки с уложенными на них телами подобранных на площади гедонийцев. Среди них лежал и Малыш, боясь открыть глаза, и его уносила куда-то лента кладбищенского конвейера. Куда они плыли и как плыли, Малыш не задумывался: в мире нуль-переходов и управляемого пространства антигравитация казалась пустяковой забавой.
Люди в голубых куртках – теперь их цвет был отчетливо различим – шли рядом, молча сопровождая не останавливающийся кортеж. Сейчас Малыш хорошо видел загадочных конвоиров: полутораметровые, худенькие – куда им до рослых хозяев Аоры, – черные жесткие волосы, впалые щеки с орлиным носом и бледно-голубой цвет кожи. «Что у них, кровь голубая, что ли? – подумал Малыш. – Как у осьминогов. У нас железо в крови, а у них, должно быть, медь». Впрочем, стоило ли гадать, то была совсем другая раса, непохожая на земную, хотя и гуманоидная. Шли они не переглядываясь, и Малыш, как ни напрягался, так и не мог поймать ни одной их мысли. Таких они не видели ни в Зеленом лесу, ни в Аоре. Может быть, роботы? Да нет, люди как люди. Тогда почему Учитель ничего не сказал о них? И судя по всему, даже в Аоре о них не знают.
Внезапно конвейер остановился. Истуканами встали рядом немые конвоиры. «На кой черт я ввязался в эту авантюру? – с тоской подумал Малыш. – Сидел бы сейчас на станции с ребятами… Может, сбежать?» Он тут же устыдился своей мысли. Пока еще ничего страшного не видно, да и как сбежишь, если, скажем, нуль-переход здесь не действует? В самом деле, зачем он в залах регенерации? Мертвецы никуда не выпрыгнут.
Ничто так не пугает, как Непонятное, да еще обставленное с таким суровым, почти мистическим ритуалом. Не было на пути ничего, только уходил вдаль пустой коридор. И вдруг раздвинулись стены, послышался режущий ухо звук, похожий на визг электробура, и ниоткуда возникли темные ящики, точь-в-точь памятные «шкафы» в милеа. Коридор пропал, а «шкафы» стояли перед молочно-белой стеной, из которой один за другим выходили такие же низкорослые пареньки или девушки в голубых куртках. Они подошли ближе, и Малыш почувствовал, что «носилки» медленно подымаются на попа.
Он вцепился в их длинные ребра, чтобы не упасть, а ближайший «шкаф» двинулся на него, обнажая черную пустоту за тающей дверцей. Мелькнула мысль о побеге. «Поздно!» – подавила ее последующая. Пустота уже поглотила его, зажала будто в тугом коконе, но не парализовала: двигаться было можно, хотя и с трудом. Откуда-то сверху подул ветерок, холодный, пахнущий озоном, а по телу побежали мурашки, и закололо в груди. Что-то еще туже связало тело; попытался поднять руку и не смог, только чуть пошевелил пальцами. Уже и дышать стало тяжко, а по лицу потекли липкие струйки пота: температура повышалась.
– Задохнусь, – сказал он вслух.
Но крикнуть не мог – голос перешел в хрипоту, горло саднило, язык распух. Мысли потеряли форму, растеклись, появились галлюцинации. Малыш вдруг отчетливо увидел окно со стеклами, по которым били дробинки косого дождя. И сквозь пленку дождя – грозди махровой сирени в саду. Поспать бы чуток под этот стук капель!
И вдруг опять неожиданно – как все здесь! – сознание прояснилось, мысль вновь обрела движение и ясность. «Проверяли, – подумал тотчас же Малыш, – проверяли, насколько мы действительно окочурились; может, кто еще жив и не перекраивать его надо, а чуточку подлечить после драки. Всякое ведь бывает». И действительно, всякое: воздух вдруг посвежел, точно и не было липкой духоты и тяжести, темнота растаяла, наполнившись розоватым туманом, похожим на предрассветный где-нибудь летом на земной рыбалке. Но не успел он обрадоваться, как неизвестно откуда возникшие зажимы мягко опрокинули его на что-то плоское и жесткое – может быть, плаху, может быть, операционный стол. Сверху опустился колпак вроде парикмахерского фена, дохнул на Малыша горячим воздухом, и по телу словно ток пробежал.
Дернул руки – зажаты по-прежнему, выругался и стал ждать: заварил кашу – не жалуйся. Ждать пришлось не долго. Из тумана вышли двое в голубых куртках. Ближайший протянул черную воронку, от которой уходил в неизвестность длинный и гибкий, как резиновая трубка, шланг и приложил воронку ко лбу Малыша. Кожа под ней стянулась, но боли не было. Второй чем-то острым разрезал ему рубаху и приложил другую воронку к груди. Воздух зашипел, в грудь кольнуло.
– Осторожней! – крикнул Малыш.
Голубокожие переглянулись и засвистели по птичьи – чик-чирик, – в глазах у них промелькнуло недоумение. Но дела не бросили, вытянули откуда-то длинную белую материю – простыню не простыню – и накрыли Малыша. «Похоронили, – подумал он, – как после неудачной операции».
Но операция только начиналась.
Сначала Малыш ничего не чувствовал. Пустота и тишина кругом, только противно стягивали кожу воронки со шлангами, да где-то негромко гудели не то моторы, не то вентиляторы – поди разберись в этой колдовской механике! Но вдруг ему почудилось, и как явственно, как отчетливо почудилось, что кто-то подслушивает его мысли. Малыш испугался и замер, пытаясь проанализировать ощущение. А неведомый подслушиватель мыслей как бы подбадривал даже: «Не бойся. Думай, думай, не помешаю».
«Галлюцинирую», – ужаснулся Малыш.
Но то была не галлюцинация. Некто или нечто действительно прослушивало сознание Малыша, словно катился в нейронной системе мозга маленький умный шарик и собирал всю информацию, накопленную инженером за три десятка лет его жизни. Все собирал, ничем не гнушался – ни сомнениями, ни горем, ни болью, ни радостью. Малыш понимал, что это такое. Сотрут все напрочь – знания, память, привычки, наклонности – и смоделируют нового человека. Любого, только не Малыша – забияки, скептика, дружелюбного парня и отличного инженера, пойди поищи лучшего по всем этажам Управления космической службы.
Он рванулся со своего «операционного ложа», и зажимы не выдержали, сорвались, сдирая кожу с запястий. Рывком сел, оторвал от груди и лба дурацкие воронки, пошевелил ногами: свободны. Соскочил на пол, огляделся: не было «стола», на котором лежал, растаяли в розовой дымке воронки со шлангами, только валялась на полу смятая простыня-покрышка. Пнул ее ногой и неожиданно успокоился: сам виноват, будь осторожнее. Посмотрел по сторонам: всюду один и тот же туман – не все ли равно, куда сунуться! – и нырнул в клубящуюся муть.
Теперь он стоял в большом зале – не то ангар, не то вокзал на каком-нибудь земном космодроме, – только вместо диванов и кресел, на которых дремлют ожидающие поездки, тянулись ряды «операционных столов», повисших, как и повсюду здесь, без всякой опоры. На каждом – безжизненное тело гедонийца, соединенное черными длинными шлангами с красной светящейся панелью под потолком. Панель мелко-мелко дрожала, и от этого шланги, присоединенные к воронкам на обнаженных телах, ритмично извивались, как змеи в террариуме. А живых людей в зале не было – только мертвецы, попавшие в перекройку. Да и тех было немного: Малыш заметил, что добрая половина «столов» пустовала. Но и те, где шла «прочистка» мозгов, вели себя не спокойно. То один, то другой выстреливали воронками, и те, качаясь, повисали в воздухе, а «столы» подымались к потолку, пропадая в туманной мгле и снова опускались вниз, но уже пустые. Гедониец, подготовленный к дальнейшему циклу регенерации, оставался где-то наверху.
«Зрелище не из веселых, – решил Малыш, – пора менять дислокацию, все равно ни черта не понять». Он подошел к «столу», уже готовому к путешествию наверх, бесцеремонно подвинул мертвого гедонийца и уселся рядом, держась за призрачный, но твердый на ощупь край «операционного стола».
Подъем прекратился так же внезапно, как и начался. Малыш спрыгнул и увидел прямо перед собой темное жерло трубы метра полтора в диаметре. Тело гедонийца, неизвестно как и чем сдвинутое, скользнуло туда, а «стол» нырнул вниз и пропал.
«Была не была, все равно другого пути нет», – решил Малыш и скользнул в трубу за гедонийцем. Несмотря на свой почти двухметровый рост, он мог, согнувшись, даже идти по трубе, перебирая руками по горячим стенкам, словно труба входила в систему центрального отопления. Сначала идти было легко, но потом труба поднялась, и пришлось ползти в гору на четвереньках. А труба, казалось, не имела конца. По-прежнему кругом плотная темнота, гасившая все звуки – даже попытка постучать по стене оказалась беззвучной, только уклон понизился. Малыш прополз еще немного, и рука его уже не встретила никакой опоры. Сильный толчок в спину бросил его куда-то вниз, он пролетел во тьме – как долго, сам не помнил – и шлепнулся на что-то мягкое и податливое, сильно прогнувшееся под тяжестью тела и мгновенно погасившее инерцию падения.
«Спасен», – было первой мыслью, а второй – неожиданно вторгнувшийся в сознание чужой вопрос:
– Ты можешь думать?
– Могу, естественно, – автоматически ответил Малыш и тут же изумился: – А кто говорит?
– Не все ли равно кто? Спрашивай.
– Голос из тьмы, – усмехнулся Малыш, – а где ты, собственно, пребываешь? В Аоре?
– Нет, в Голубом городе. Там, откуда могу контролировать все, что происходит на этой планете.
– Понятно, – подумал вслух Малыш. – Координатор. Супермозг, созданный Учителем.
– Я не Мозг. Я регулятор.
– Машина?
– В твоем понимании – да. Двигатель жизни.
– Вечный двигатель?
– Вечность то, что не имеет конца. Все конечно в природе.
– А бессмертные циклы?
– Бессмертны пока только те, кого вы называете гедонийцами. Люди смертны.
– Значит, гедонийцы – не люди?
– В определенном смысле – нет. Если жизнь человека, твою например, представить в виде графика в двухмерных координатах, то получится кривая с пиком где-то посредине. Разогни ее вторую часть и проведи параллельно оси абсцисс – получишь график жизни гедонийца.
– Зачем это нужно?
– Что?
– Циклы. Повторения. Ты сам говоришь, что все в природе имеет конец.
– Не знаю. Это не входит в мою задачу.
– А в чем задача?
– Управлять. Регулировать. Корректировать эволюцию циклов, стабильность технологии, следить за уровнем.
– Каким?
– Информации.
– Добытой в драке или в потугах воображения, в скотских играх или необузданных прихотях?
– Ты прав. Информация везде. Все, о чем ты думаешь и что делаешь, несет в себе информацию.
– Но она может быть полезной или ненужной.
– Не знаю такого деления. Она бывает полной или неполной.
– Из какого же расчета у вас выводится норма полноты информации?
– Критерий общий: нагрузка на мозг.
– А тех, кто не набрал нормы, в котел?
– В залы регенерации. Вполне естественный процесс. Разве не удаляется в механизме любая деталь, которая плохо работает?
– Одно дело – механизм, другое – люди.
– Для меня это идентично. Я машина. Общество тоже машина, только менее совершенная.
– Ваше – да. Зачем столько каст, или кланов, или как они у вас называются? Сирги, ксоры, сверхлюди – зачем?
– Не могу сомневаться в разумности программы, координирующей мою деятельность на этой планете. Могу только объяснить вам непонятное.
– Почему магам позволено издеваться над вольными?
– Они повышают коэффициент накопленной информации.
– А сверхлюди?
– Еще более высокий коэффициент. Звериная реакция – пойми меня правильно: зверей у нас нет, я употребляю этот термин, потому что он наиболее точно передает знакомое вам понятие, – добавь к этому скорость мышления, умение принимать самое верное, единственно нужное решение, повышенное чувство пространства.
– Ну, а сирги – это тоже «чувство пространства»?
– Сирги – особая каста. Их мало, и роль их значительна. Если определить точнее, это мои дистанционные датчики, скажем, глаза и уши. Потому им и дано великое умение управлять пространством. Пространство – это злая и добрая сила. Ты видел, как оно действует.
– Убивает.
– Лишь тех, кто из-за лени или равнодушия не набрал необходимой информационной нормы. Не набрал – значит, следует перестроить мозг, сменить касту. Требуется, ты бы сказал, лечение.
– Варварское лечение.
– Ты имеешь в виду сиргов? Искривление пространства – это гуманно.
– Откуда они знают, кого перекраивать?
– Я отдаю приказ. Он безукоризненно точен.
– Хороша точность! Я сам чуть было не попал на «операционный стол».
– Я все время следил за тобой. Не мешал, потому что это запрограммировано. Помогать вам узнать и понять стабильность.
– Поймешь ее черта с два, когда я даже не знаю, где нахожусь и что будет дальше.
– Сейчас узнаешь. Не бойся.
Чужой голос в сознании умолк, в растаявшей темноте высветлился зал с длинным рядом кресел, похожих на парикмахерские.
В каждом полулежал раздетый донага гедониец, соединенный таким же парикмахерским «колпаком» с экраном, по которому бежали цветные линии, то кривые, то вытянутые, зигзагообразные и волнистые. Часто их пересекали искры, как желтые молнии. У экранов суетились те же полутораметровые человечки в голубых курточках и темных трико.
– Механическая прочистка мозгов, – подумал вслух Малыш и вздрогнул.
– Она тебя тоже ждет, – сказал кто-то сзади. – Подожди, когда вернемся на базу.
Даже не обернувшись, он уже знал, что Капитан в конце концов все-таки нашел его. Это так обрадовало, что Малыш не смутился ничуточки.
– Как ты нашел меня? – воскликнул он, обнимая товарища.
– Не стоило бы объяснять, – сердито сказал Капитан. – Я же тебя, дурака, знаю. Сразу сообразил, что ты затеял. А как твой излучатель в кабине нашел, бросился назад не задумываясь. Еле-еле к разбору покойников подоспел.
– А дальше?
– Что – дальше? Через зал со «столами», через трубу – и сюда.
– Голос слышал?
– Никаких голосов. Все они немые. А что?
– Ничего. Расскажу после. Давай к выходу.
– А где он, этот выход?
– Найдем.
Они прошли мимо экранов и кресел с покойниками, подлежащими воскресению, как по конвейеру плывущих в мглистую даль, только медленными скачками. Голубокожие у экранов их даже не замечали, словно двигались мимо не люди, а невидимки. Так в роли невидимок они добрались до последнего кресла, пристроились рядом и, по-прежнему незамеченные, мгновенно очутились средь бела дня на детской площадке в Зеленом лесу. Голые гедонийцы барахтались в невесомости и сосали жижицу из знакомых дудочек.
– Н-да, – крякнул Малыш, – а как вездеход найдем? Он же в Аоре.
– Забыл о телепортации?
Она, как всегда здесь, не подвела. Минуту спустя они уже снимали защитный колпак с вездехода.
– Значит, домой? – осведомился Малыш. – Погуляли и будет?
– Будет, – согласился Капитан. – Будет тебе белка, будет и свисток. Гауптвахту гарантирую.
– Простишь.
– За что?
– А я тут кое с кем познакомился, узнал кое-что.
И Малыш почти дословно пересказал Капитану свой разговор с Голосом из темноты.
– Кто это был?
Малыш только плечами пожал.
– Координатор?
– Не знаю. Во всяком случае, он признался в том, что он не человек, а машина. Да и не в этом суть, а в том, что у нас теперь уже есть материалец для заключительной встречи с Учителем.
– Материалец действительно есть, – согласился Библ, когда они с Аликом выслушали рассказ о приключениях друзей в Аоре, – только боюсь, что в ящике Пандоры еще много неразгаданных тайн.
– Одна уже разгадана, – заметил Алик, скептически разглядывая костюм Малыша, – обладатель такого костюма вернется на Землю несомненным законодателем мужской моды.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Голубое Солнце

1. Капитан сердится. Еще один «Сезам»

Они остановились в двадцати метрах от города, как паз там где отблески голубого солнца ложились плотнее и гуще. Запыленная чернота под ними показалась запекшейся кровью.
– Здесь и расстанемся, – сказал Капитан, – надеюсь, что ненадолго.
– Если к утру не явитесь, мы с Аликом выезжаем на вездеходе, – буркнул Малыш.
– Не паникуй.
– А если мне вся эта затея не нравится. Почему без вездехода? Машина – не помеха. Хочешь – авто, хочешь – крепость.
– Авто не пройдет, а крепость не понадобится.
– Веришь Учителю?
– Верю.
– Тогда пусть первым проходит Библ. Ты не имеешь права рисковать жизнью.
– Согласен, – сказал Библ.
– Давайте, я рискну, – вмешался Алик. Вмешался без всякой надежды, что его послушают.
– Помолчим, – предложил Малыш.
Помолчали, все еще не решаясь расстаться. В глубине души все, кроме Капитана, соглашались с Малышом: вездеход не помеха. И в упрямстве Капитана, настаивавшего на пешеходной прогулке, был неоправданный риск.
Но Капитан улыбался.
– Мы уже перешли границу, – сказал он, кивнув на яркие блики на черном стекле пустыни. – И все живы.
– Пока живы, – вздохнул Малыш. – Пошли, Алик. Мы не прощаемся.
«Играем, – подумал Капитан. – Все человеки, всем страшно. А вездеход все-таки следовало оставить дома. За доверие надо платить доверием». Он еще раз оглядел надвинувшуюся панораму города. Вблизи она превращалась в совсем уже непонятный хаос геометрических сочетаний и форм. Ничто не замутняло его – ни туман, ни пыльные вихри. В стерилизованной чистоте воздуха все казалось еще диковиннее, чем издали. В первый раз Капитан увидел это, когда Док, шатаясь, подошел к своему выпуклому окну. Тогда в лучах такого же голубого солнца посреди черной пустыни повис цветной мираж города, который только ребенок мог назвать городом, нагромоздив его из хаоса раскрашенных шаров и кирпичиков. "Цветная дичь, – сказал тогда Док.
– Город другого мира, может быть, другого измерения, и все-таки город".
Второй раз город открылся сегодня утром через день после возвращения их из Аоры. А день был нервозный и суматошный. До обеда отсыпались, возмещая усталость бессонной ночи, потом несколько часов рассказывали и спорили, сочиняя донесение на Землю о загадках Гедоны, и снова до ночи размышляли о них и спорили. Гипотезы возникали и отбрасывались, как ответы на вопросы кроссворда. Вымершее животное Юрского периода. Динозавр? Не подходит. Мало букв. Птеродактиль? Много букв. Остаток пищи. Какой пищи? Первого или второго? Скорлупа от яйца? Не лезет. Гуща от супа? Букв не хватает.
А разве их пребывание на Гедоне не оборачивалось таким же безнадежным кроссвордом? Какой строй на Гедоне? Просвещенный абсолютизм? Мозг – король, Координатор – правитель? Или диктатура? Чья? Технократической элиты какой-нибудь? Так техники нет. Ни одного аппарата. Ни кнопок, ни выключателей. Анархия? Похоже. Только государственный порядок все-таки есть. Не в Аоре, а где-то рядышком. Да и в Аоре все, как солдатики, подчиняются тестам – потреблять потребляй, а информацию накапливай. А то в переплав, на регенерационный конвейер. Нет, не годится анархия: и буквы не те и смысл не подходит.
– А если диктатура телепатическая? – предположил Алик. – Мозг обеспечивает психовоздействие, Координатор – порядок.
– Нет, Алик, – тут же опроверг Капитан, – порядок только в регенерационных залах. Но это порядок конвейера, автоматических действий, автоматически управляемых. Человека собирают, как автомашину, по частям. Восстанавливается сердечная деятельность, потом дыхание, кровообращение, обмен веществ. Что происходит с памятью, тебе понятно. Это не порядок, а беспорядок, возвращение вспять, упущенный камень Сизифа.
– А сколько жителей в Аоре? – поинтересовался Библ.
– Около трех миллионов, если верить Учителю.
– Значит, три миллиона диктаторов. Образца для сравнений нет.
– Есть, – сказал Малыш.
Никто не понял.
– Санаторий в Дубровнике.
Капитан свистнул: остроумно! Ай да Малыш.
– А что? – удивился Алик.
– А то. Санаторий с автоматическим сервисом. Персонала нет. Ни этажных, ни коридорных. Все снабжение на компьютерах. Продиктуешь на «входе», получишь на «выходе». Хочешь – ласты для подводного плавания, хочешь – бифштекс с луком. А свобода полная. Только правил не нарушай. Так ведь и в Аоре есть правила. Чудные, но есть.
Капитан умолк, заметив усмешку Библа.
– Вы забыли аппарат, Капитан.
– Какой аппарат?
– Обслуживающий. Не персонал – аппарат! За стенами ваших спален, за пультами компьютеров, за подносами автораздатчиков, за блоками регистрационных машин. А ведь это – люди! Вычислители, программисты, диспетчеры, наладчики подающих конвейеров, просто механики, ремонтники, мастера. Они не антагонисты отдыхающих. Они в одном классовом ряду. А в Аоре?
Капитан задумался.
– Не знаю.
– Но ведь они есть и в Аоре. Вы видели их в регенерационных залах. Что скажете?
– Точны, ритмичны, – Капитан загибал пальцы, – вымуштрованы.
– Кем?
– И этого не знаю.
– Может быть, все-таки роботы?
– Не думаю. Есть в них, несмотря на автоматизм, что-то неуловимо человеческое.
– А если так, то в каких классовых рядах они с аорийцами? Экспериментаторы и подопытные кролики, как полагает Алик, или хозяева и слуги? Люди разных биологических видов, разных цивилизаций или просто двух классов – угнетающего и угнетенного? Антагонисты или союзники, друзья или враги?
Снова задумался Капитан.
– Бездельники и работяги, – сказал Малыш. – Только это и ясно. Остальное туман.
– А может, цивилизации равноправны? – предположил Библ.
– Учитель говорил только об одной – потребляющей, – вспомнил Капитан и нахмурился. – А не отставить ли нам гадания? Несколько неизвестных в уравнении еще не найдено. Так завтра с утра и начнем. С Голубого города, или Нирваны, смотря что откроется.
Открылся город.
Алик возвестил об этом, ворвавшись в комнату с электробритвой в руках. Палило нормальное рыжее солнце, но голубое уже догоняло его, обходя синее. Каждое утро очередность их восхода менялась, но до сих пор Капитан так и не удосужился вычислить их орбиты. Да и сейчас его интересовало другое.
Памятная картина, открывшаяся из этого же окна в первый день их появления на станции. Фантоматика знакомых и незнакомых геометрических тел, сплющенных, вытянутых, перекошенных и промятых. Все это пестрило, переливаясь всеми цветами спектра, где-то застывало, обнажая бесформенность и уродство, где-то двигалось, извиваясь и мутнея. Когда глаз привыкал, бесформенность и бессмысленность уже не раздражали, а притягивали, в непонятных изломах и перекосах появлялась своя архитектурная мелодия, и уже нельзя было оторвать глаз. На этот раз мираж был ближе, не более полукилометра отделяло его от окна, и он не дрожал и не таял. Трудно было назвать его городом, но Док не ошибся: город! Чужой, неземной, даже не сказочный, но именно своим неправдоподобием перехватывающий у вас дыхание.
– Вездеход готовить? – спросил Малыш.
– Зачем? Два шага отсюда. Пешком дойдем.
– А энергозаслон?
– Снят. Это не обычная связка, а сближение фаз.
Отказался Капитан и от земного оружия. Взяли только «хлысты» и парализаторы. Малыш мрачнел. Ему очень хотелось пойти вместо Библа, но очередь соблюдалась строго. Соблюдался и порядок: двое в походе, двое на станции. Да и не было оснований тревожиться. Лишь собственная неосторожность, лихачество и непродуманность ситуации могли привлечь непредвиденную опасность. Любое осложнение в походе можно и должно было предвидеть.
Расставшись с товарищами, Капитан и Библ шли молча, не отрывая глаз от неправдоподобного города. Он подымался высоко, но ничто не говорило об этажности. Только на разных уровнях – их было довольно много: Библ на глазок сосчитал более шестнадцати и бросил – город пересекали плоскости, связанные, в свою очередь, с передвижением каких-то неопределенных механических форм. Впечатление неопределенности вызывалось или смутностью контуров, или быстротой движения. Иногда плоскости искривлялись, образуя подобие стадионов, пересеченных зигзагами телевизионных башен или портальных кранов со стрелами, излучающими что-то вроде неонового свечения. Все это напоминало скорее не город, а завод неопределенного назначения и фантастической технологии. Можно было угадать даже цеха со световыми табло и переплетающейся проводкой, гигантские пульты еще более гигантских счетно-вычислительных конструкций, веера труб с сетчатыми покрытиями, мчащиеся вертикально и наискось огромные подобия лифтов и странные спиралевидные ленты всех цветов, пронзающие насквозь вся и все. Только одного нельзя было найти в этой псевдоиндустриальной сумятице – домов, жилищ, этажей, окон, хотя и они иногда вычерчивались пучками молний по мутно-голубому фону неба или игрой цветных пятен, на вертикальных секущих плоскостях. Голубоватая серость, замутненный ультрамарин, десятки оттенков разведенного индиго блуждали где-то в высях, отдав все остальные краски нижним уровням города. В его неподвижных и мятущихся формах даже пристально наблюдающий глаз не обнаружил бы естественного цвета дерева или металла. Нигде не мелькнул бы мореный дуб, не сверкнула бы сталь, не засеребрился бы алюминий. Пристрастие Гедоны к яркой окрашенности сказалось и здесь: все переливалось и сверкало, как стеклышки в детском калейдоскопе. Только что синяя труба протянулась на десятиметровой высоте, выбрасывая разноцветные, хитро согнутые плоскости, как вдруг на ее месте распух оранжевый шар, покрылся лиловыми пятнами, съежился пучком стрел, ударивших в черную стену, стрелы рассыпались искрами, искры сверкнули звездами, а звезды снова слиплись в оранжевый шар, постепенно сузившийся до синей трубы. Моментами казалось, что эта движущаяся геометрия города не имеет материальных границ, а вычерчена только светом и цветом, и даже вблизи невозможно было разобрать, что рождается в этих заколдованных призрачных цехах – вещи-фантомы или их причудливо окрашенные тени.
Капитан и Библ молча, не сговариваясь, уже несколько минут стояли почти у самой границы города, если можно было назвать границей то стенку, то лестницу, то пестро окрашенную сеть, то пучки копий, похожих на фиберглассовые шесты, испускающие наверху зеленые искры. Но не думалось ни об искрах, ни о шестах, ни о чем-либо другом в этом дьявольском карнавале красок и форм. Думалось о хозяевах города, с которыми вот-вот придется столкнуться на разноцветных, чаще всего бело-розовых, спиралевидных лентах, оказавшихся вблизи эскалаторами – не то движущимися улицами, не то мобильными проходами в заводских цехах или подвижными подножками гигантских машинных пультов. Эти «улицы», вероятно, и видели Малыш с Аликом, промчавшись на вездеходе сквозь разреженную материю города, приняв пульты за «дома», а плоскости за «вокзалы».
Капитан и Библ оказались в лучшем положении: они могли наблюдать и «улицы» и людей близко и с неподвижной точки.
Люди были такие же, каких Капитан видел в регенерационных залах Аоры, в серо-голубых трико и в чуть поярче голубых курточках – точь-в-точь походные комбинезоны туристов или космолетчиков. Поражал непривычно голубой цвет их кожи, у одних бледнее, у других ярче или мутнее, вроде розоватых или кремово-желтых оттенков кожи у земного белого человека. Они чем-то напоминали североамериканских индейцев, только более миниатюрных и не краснокожих. Они сидели, стояли, передвигались, уплывали на эскалаторах, но нигде группами, только в одиночку, ни вдвоем, ни втроем. Эту некоммуникабельность их Капитан уже знал по регенерационным залам. Они не общались ни телепатически, ни словесно – это проверено. Может быть, работа не требовала общения; может быть, общение исключалось во время работы; может быть, отключались телепатические способности; может быть, их просто не было.
– А как мы с ними разговаривать будем? – вдруг спросил Библ.
Капитан вздрогнул: оба думали об одном и том же.
– Не знаю, – неуверенно протянул он. – Должен же быть какой-нибудь способ.
– Вы, кажется, уже пробовали.
– Возможно, общение исключалось только в регенерационных залах. Я не верю в некоммуникабельность общества. Даже глухонемые обучаются.
– А вдруг они тоже глухонемые? Не исключено, между прочим.
Капитан пожал плечами.
– Тем легче найти способ общения.
– А если роботы?
– Не верю.
– Я имею в виду биороботов. Выращенных в колбах по соответствующим эталонам. Почему нет? На Земле давно додумались, только отказались за ненадобностью. А здесь надобность прямая и непосредственная.
Капитан не понял: почему прямая, почему непосредственная?
– А сравнение с санаторием помните? Где ваш закулисный аппарат обслуживания? Где супермеханики, синтезаторы, телекинетчики, диспетчеры пространственных связок? Здесь, Капитан.
– Но почему роботы?
– А кто безотказней молчаливых и покорных китов может поддерживать ваш потребительский рай?
– Нет, не думаю, – не согласился Капитан. – Рай рассчитан на сроки, близкие к вечности, а спины у китов могут ослабнуть и прогнуться. Ангелы не соприкасаются с обслуживающим персоналом, да и для управления всей этой недоступной им техникой требуется интеллект более могучий, чем ангельский. Мозг не рассеивает своего интеллекта, а Координатор только супермашина. Но как бы ни была совершенна машина, всегда, особенно в пределах, близких к вечности, могут возникнуть ситуации, требующие решений, доступных только человеческому уму. Подумайте, Библ. Сто против одного, что мы встретим здесь людей, а не роботов.
Они подошли к эскалатору, откуда-то поворачивающему по краю черной пустыни. Ровная, без швов и скреплений лента чем-то напоминала беговую дорожку.
– Выходим на «улицу», – усмехнулся Капитан. – Еще один «сезам».

2. Как провалиться в тартарары. Не наркоз, а допинг

Неширокая, как старый московский переулок, «улица» эта сразу устремилась в глубь архитектурной бесформицы. «Не говорите – архитектурной, я что-то не ощущаю материальности этой архитектуры», – шепнул Библ. Стоять было трудно: «улица» убегала из-под ног пароходной палубой в качке, а по сторонам шла мутная световая игра. Тускло, но разномастно окрашенные пучки света то выплескивались, как петергофские фонтаны, то завихрялись спиралями, концы которых под разными углами и на разных уровнях пересекали неподвижные плоскости. Неопределенная толщина их казалась тончайшим срезом пластика или металла – единственное ощущение массы в призрачной цветовой бессмыслице.
Часто в этих световых пучках возникали и люди, их темно-голубые куртки то проступали, то расплывались, когда они двигались вдоль и наперерез потокам света по своим вертикальным или горизонтальным конвейерам. Сравнить все это, сопоставить с чем бы то ни было на Земле ни Капитан, ни Библ не могли – не хватало ни образов, ни метафор. Даже художники-иллюстраторы научной фантастики не воспроизводили ничего похожего – их фантазию ограничивало человеческое воображение. А воображение, создавшее окружающую материальную среду, не было человеческим, оно породило не завод или лабораторию будущего, а дьявольскую дыбу, на которой комкалось, рвалось, сплющивалось и плавилось вещество жизни.
Их эскалаторная дорожка поравнялась с плоскостью, неподвижно без каких-либо опор повисшей на том же уровне, и Капитан, оттолкнувшись, прыгнул на ее пластиковый срез. Дорожка тотчас же подпрыгнула, словно уровень ее зависел от тяжести человеческого тела, и плоскость с Капитаном ушла вниз, в воздушную яму. Библ, не задумываясь, последовал за Капитаном, но ему уже пришлось прыгать с двухметровой высоты, чтобы не потерять товарища в пучинах живой взбесившейся геометрии.
– А если б я не прыгнул? – спросил он.
– Я бы стащил за ногу.
– Не успели бы.
– Научимся.
И Капитан, не предупреждая, снова перемахнул на поравнявшуюся с ними дорожку. Она тут же провалилась вниз, и Библу уже пришлось вытягивать Капитана из движущейся глубины. Плоскость держала крепко, как утес над пропастью, куда убегала белой спиралью оставленная Капитаном дорожка.
– Придется выучиться, – сказал он жестко, – мы с вами, Библ, как дети в сказочном замке.
– Только замки из камня строились, а этот?
– Из квантов, фотонов и электронов – из чего же еще? Материал, в общем, не новый. Поглядим – разберемся.
Библ оглянулся. Сначала бегло, мимолетно, как впервые знакомятся с обстановкой, потом еще раз пристально, внимательно, выделяя в ней вещественное, как говорят физики, обладающее массой. В той игре цвета и света, которой так хитро занимались хозяева этого мира, проступали и неподвижные конструкции разной формы и, видимо, различного назначения. Одни из них, наиболее приметные, тянулись вверх ажурными башнями. Вместо стрел они выпускали потоки многоцветного жидкого или газообразного вещества, в котором проглядывались пляшущие, завихряющиеся штуковины странной формы, явно порожденные выдумкой специалиста по топологии: Они то вытягивались, то съеживались, то сливались с соседними, похожими на пятна от расплывающейся в воде марганцовки или сброшенных с авторучки чернил. Ниже эти мачты смыкались с экранами вроде телевизорных общественного пользования – этак метров шесть в поперечнике, равномерно вспыхивавшими и угасавшими. И в этих вспышках струилась та же цветная газообразная вязь, иногда застывая на мгновение знакомыми пятнами, – не то борт цветной рубахи гедонийца из Аоры, не то тень кувшина или чаши.
В этой игре полностью отсутствовал звук. Даже люди в голубых куртках, скользившие в ней по прямым и волнистым диагоналям, тоже двигались совершенно бесшумно, как жрецы диковинного бога, занимавшиеся прозаической уборкой храма во время отсутствия молящихся. Тишина сковывала губы, настораживая мысль. Зачем все это? Для чего? Какая техника управляет этой бессмыслицей и какая наука создает и питает эту технику? И может ли земной человек понять что-нибудь в ней, найти какую-нибудь логическую, техническую или смысловую закономерность?
– Попытаюсь, – подумал вслух Библ, отвечая на немой свой вопрос.
– Что? – спросил Капитан.
– Объяснить это. Как думаете, Кэп, где мы находимся?
Капитан беспомощно развел руками.
– В синтезаторе. Эти мерцающие диски на мачтах – уловители желаний. Цветная сумятица – потоки первичной материи жизни. Световые экраны – табло материализаторов. Именно там и оформляются мысленные заказы из миров зеленого и синего солнц. Снопы и спирали – реагенты телекинеза.
– А люди?
– Технический аппарат. Контролеры, механики, диспетчеры управляемых процессов, телекинетчики.
Капитан задумался.
– Потоки первичной материи жизни. Как это понимать?
– Несвязанные молекулы, из которых можно создавать любые вещественные структуры, органические и кристаллические.
– Где?
– Я уже говорил: в материализаторах – свободных емкостях, ограниченных только силовыми полями.
– А зачем их раскрашивать?
– Вероятно, двигатели и движители управляемых процессов реагируют на цвет.
Капитан с любопытством взглянул на Библа, словно тот был деталью этого мира.
– Я где-то читал, – сказал он, – что в каждом человеке живет поэт. Поэт умирает, человек продолжает жить. У вас аномалия: поэт выжил.
– А гипотеза классная, – засмеялся Библ и оглянулся еще раз, словно хотел проверить придуманное.
И шагнул назад, не заметив, что стоит на краю плоскости: скользившая рядом дорожка обманывала. Шагнул и провалился вниз вместе с дорожкой. Не устоял, поскользнулся и тут же вскочил.
– Давай! – крикнул Капитан, протягивая руку.
Но подхватить ее Библ не успел. Дорожка уже вырвалась вперед метра на полтора. Капитан побежал по неподвижному краю плоскости, рассчитывая догнать товарища, но дорожка вдруг вильнула вправо, исчезнув за срезом уровня. Не раздумывая, Капитан прыгнул вниз на ползущую ленту, но она почему-то спружинила, как батут, и швырнула его на срез другой плоскости. Капитан подумал, что это прежняя, и рванулся по краю за убегавшей дорожкой, но тут же остановился. «Пейзаж» был другой, столь же бессмысленно скомпонованный и раскрашенный, но конструктивно иной. Сообразив, Капитан снова прыгнул на эскалаторную «улицу», она опять спружинила, однако он устоял, удержавшись на четвереньках. Да и дорожка была не прежней, шире и темнее, почти в цвет осеннего, запорошенного желтой листвой проселка. Прежняя бледно-розовая куда-то пропала, а вместе с ней и Библ.
Капитан прислушался: кто-то кричал над ним за срезами двух пересекавшихся под острым углом плоскостей – пройти по ним мог только цирковой акробат.
– Я здесь! – крикнул Капитан, но Библ не ответил – либо не услышал, либо ответ его поглотила сумятица цветных газообразных потоков.
Раскачиваясь и пружиня, дорожка нырнула в проход между встречными конвейерами голубых курток. Люди плыли навстречу вместе со световыми табло, полными завихряющейся цветной тарабарщины. Капитан толкнул одного в плечо – рука не достала куртки, отброшенная ударом невидимой, но ощутимо пружинящей силы, как туго натянутая резина. Силовое поле? Он тронул другого – пальцы встретили тот же невидимый заслон. Неужели каждый на этих конвейерах сидит под непроницаемым силовым колпаком? Вероятно, этим гарантировалась здесь точность работы, уплотненной изолированностью рабочего места.
Раздумывая, Капитан чуть не свалился с дорожки, поворачивающей на таком крутом вираже, что пришлось шлепнуться плашмя, чтобы не вылететь на соседний плоскостной срез.
– Я под вами, Кэп, – услышал он из глубины цветного каньона, уходящего вниз.
Дорожка пересекала его, как подвижной мост, а на плоском «берегу», похожем на невыкрашенный цинковый лист, стоял, размахивая руками, Библ:
– Прыгайте!
Капитан прыгнул, но пролетел мимо, подхваченный другой дорожкой, вынырнувшей навстречу, видимо из того же каньона. Теперь ажурные конструкции обрывались вниз в той же геометрической искаженности, а мерцающие диски рассыпались в туманностях, как далекие звезды из смотрового окна космолета. Где же Библ? Он только что был внизу, но Капитан пролетел мимо, и Библ, если только он не устремился вдогонку, должен быть где-то над ним, на срезе мелькнувшей плоскости. Может быть, ее достанет эта спасительная дорожка?
– Библ! – крикнул Капитан. Голос прозвучал глухо, негромко: вероятно, звуковые волны гасли в этом переплетении плоскостей и дорожек, наползающих одна на другую, как нитки в клубке.
На стены или, вернее, на то, что можно было считать стенами, Капитан не смотрел – они тонули в цветной бесформице. Мелькнул подсвеченный изнутри куб, за ним другой, третий, с перемещавшимися внутри фигурками по всей емкости куба. «Класт», – вспомнил Капитан гедонийские шахматы. Кто же играет здесь? И тут же сообразил: никто. Здесь только улавливаются мысленные приказы извне, и телекинетчики передают требуемые игрой перемещения. А дорожка вдруг прыгнула вверх, и Капитан снова увидел Библа.
– Эй! – закричал он. – Сюда, Кэп!
Цинковая плоскость наплывала сверху вниз, и протянутая рука Библа помогла устоять в прыжке.
Оба вздохнули облегченно и радостно. Только сдержанность Библа помешала Капитану расцеловать товарища, но обнялись они, как влюбленные.
– Давайте подальше от края, – предложил Капитан, – только здесь я грубо, зримо, вещественно понял, что значит провалиться в тартарары.
Отойдя, оглянулись. И опять «пейзаж» удивлял по-новому неожиданно изменившимися архитектурными формами. Никакой игры света, никакой взбесившейся цветной геометрии уже не было. Свет, падавший с мутного потолка – «неба», ровно освещал длинный-предлинный зал, как пустынную улицу, тянувшуюся в тумане хмурого зимнего утра. По бокам так же вытягивались серые, как дома, «стены» с единственным рядом очень низко посаженных иллюминаторов – «окон». «Окна» вспыхивали и гасли с кажущейся необъяснимостью, а потом, как оказалось в действительности, с вполне понятной закономерностью. Мимо этих окон медленно двигалась эскалаторная лента не шире обычного тротуара в небольших переулках. На ней с равными промежутками были закреплены столики наподобие дирижерских пультов, а за каждым столиком не то на корточках, не то на едва различимом стуле сидел человек в голубой куртке. Он появлялся с другой дорожки, занимал проплывающий мимо пустой стул-невидимку и, пристроившись к очереди сидевших за столами-пультами, медленно двигался вместе с ними. Поравнявшись с освещенным окном-иллюминатором, он что-то вынимал оттуда, ставил на стол и плыл дальше мимо погасших «окон» до вновь освещенного, проделывал ту же операцию и снова повторял ее у следующего освещенного «окна», миновав добрый десяток погасших. Четвертой «оконной» операции или не было, или Библ с Капитаном ее не видели: дорожка с голубокожими уже исчезала в тумане. Аналогичная живая лента раскручивалась и с другой стороны «улицы», но в обратном направлении.
– Вы что-нибудь понимаете, Кэп? – спросил Библ.
– Какой-то вид работы.
– Это не работа.
– А что?
– Я все еще думаю. Что-то проясняется.
Что прояснилось, Капитан узнал по крайней мере минуту спустя.
– Это обед, или завтрак, или что-нибудь в этом роде, – сказал Библ.
– Из окон?
– Конечно, «окна» и есть окна. Раздаточные автоматы. Свет – значит, блюдо готово. Человек забирает его и ест, проезжая мимо погасших окон. Они освещаются уже для следующих за ним клиентов, а затем снова гаснут, пока автомат не подаст второго блюда. Блюд, повидимому, три или четыре, судя по виденным нами операциям. Мы в их столовой, Кэп.
Капитан недоверчиво пожевал губами.
– Боюсь, что это только гипотеза.
– Давайте проверим.
Устремившись к устью дорожки, вползавшей в зал, и опередив не спешивших голубокожих, оба тут же захватили два пустых стула-невидимки у пластмассовых пультов. Первое же окно оправдало предположение Библа: в его освещенной емкости без видимой опоры висел прозрачный горшочек с темно-зеленой массой. Не раздумывая Капитан подхватил его. Окно тотчас же погасло, а следующее уже осветилось для Библа, повторившего ту же процедуру. Зеленая масса оказалась густым желе с воткнутой в него широкой лопаточкой. На ложку она не походила, но служила, вероятно, для той же цели.
– Попробовали, Кэп?
– Чуть-чуть на язык. Не так плохо. Что-то вроде киселя из крыжовника.
Непредусмотренное вторжение землян переполоха не вызвало. Их даже не заметили. «Обед» продолжался с автоматической точностью. Следующее окно одарило горшочком с коричневой массой: точь-в-точь хорошо выпаренная фасоль по-грузински, только без специй. В третьем окне получили совершенно безвкусные шарики, таявшие во рту как мороженое. И, наконец, что-то жидкое, напоминавшее кока-колу. Затем в блаженном состоянии сытости Капитан и Библ поплыли уже за пустыми пультами – посуда сразу куда-то исчезла, даже не звякнув. Окон уже не было, но стулья покачивало, как в гамаке. Мозг отупел, не рождая ни одной мысли. Сколько минут и секунд продолжалась эта гамма пищеварения, никто не знал, только окончилась она прозаично и даже неуважительно: «стулья» подскочили и, спружинив, выбросили обоих землян на пол другого зала. Голубые куртки впереди тотчас же бросились на пересекающие дорожки и скрылись за срезами плоскости. То же самое проделали и другие, следовавшие за Капитаном и Библом. Никто ни к кому не обращался, не обменялся ни словом, ни взглядом – полная некоммуникабельность, – и никто не остался в зале, кроме Капитана и Библа.
Собственно, это был не зал, а перекресток движущихся «улиц»-дорог, расходившихся в трех измерениях. Фактически они не перекрещивались, а пробегали одна над другой на разных уровнях не ниже человеческого роста, так, что под ними можно было пройти.
– А куда? – спросил Капитан, сжимая кулаки. – Бодрость чертова, а деваться некуда.
– Откуда бодрость, вы подумали, Кэп? – откликнулся Библ. – Нас порядком потрепало, как в центрифуге. А только что на стульчиках мы чуть не заснули. Хотите, я вам скажу, откуда? От еды.
– Химия, – отмахнулся Капитан. – Я бы шашлычок предпочел. По-карски.
– Не говорите. Первое блюдо – желе – вызывает острое чувство голода. «Фасоль» гасит его, заполняя балластом желудок. Тающие шарики рождают блаженную сытость, а «кока-кола» – дремоту. Затем нам дают стулом по заду и выбрасывают на дорожку – станки и пульты ждут не дождутся. А мы и рады – горы своротить можем. Хорошо продуманный обед.
– Одного не понимаю, – все еще недоумевал Капитан, – почему здесь и в Аоре кормят по-разному. И устройство кормежек различно, и меню непохоже. Смысл же один – еда. Стимулятор к действию.
– Технология другая, – предположил Библ, – здешние лепо – или как их тут называют? – просто столовки, а в Аоре плюс объект накопления инединиц. Здесь – элементарная механическая подача пищи, там – царство телекинеза и выдумки. И стимуляторы разные. Там – к действию иррациональному и бессмысленному, нечто вроде наркоза, здесь – к разумному и направленному, если хотите, допинг.
– А пол трясется, – заметил вдруг Капитан.
– Да, вибрация. Нас толкает куда-то.
– Опять? – поморщился Капитан. – Надоело мне это царство глухонемых. Хоть бы один нас заметил.
– Оглянитесь, – сказал Библ.
Мигающие цветные плоскости суживались, образуя темный проем. В центре его стоял человек в голубой куртке и делал какие-то знаки.
– Похоже, нам.
– Зовет, должно быть.
Подошли. Человек, скорее человечек, едва ли выше полутора метров, приложил руки к сердцу – жест, понятный всем гуманоидам. Капитан и Библ сделали то же самое. У человечка засветились глаза, большие и выпуклые. Черный зрачок заполнял почти все пространство глаза, так что трудно было определить цвет. И во всем остальном человечек был непохож на гедонийцев. Не только складом лица с орлиным носом и небесно-голубым цветом кожи, но и ее не свежим, а каким-то мутноватым, белесым оттенком. «Живут в тюрьме без свежего воздуха», – подумал Капитан и испугался: не поймет ли. Но голубокожий и виду не показал, что он понял. Вернее, не понял, потому что всем видом своим выражал только ожидание.
– Привет, – сказал Капитан по-русски и повторил по-английски.
В ответ человечек произнес что-то не поддающееся повторению, похожее на птичий свист или клекот. И, заметив, что его не поняли, показал рукой на черный проем.
– Приглашает, – сказал Библ. – Ну как, Кэп?
– Принято.

3. На манеже цирка. Летающая тарелка

Сумрачное пространство впереди расширилось и просветлело. Обращаясь к земной терминологии, Библ бы назвал его манежем цирка с бледно-лимонными стенами и невысоким, в несколько рядов, амфитеатром, посиневшим от сидящих рядышком знакомых курток. Сквозь дымчатый облачный купол просвечивало голубое небо.
Манеж был крохотным, в четыре раза меньше обычного, и амфитеатр, естественно, вмещал лишь несколько десятков зрителей, терпеливо ожидавших представления на манеже. Ничего здесь не было, кроме двух висевших без опоры и, как везде на Гедоне, очень подвижных, вращающихся прозрачных кресел. В них и усадили земных гостей спина к спине, но так, что они могли разговаривать, поворачиваясь друг к другу на бесшумных шарнирах. Усаживал их тот же человечек с двумя ассистентами, присоединившимися к нему с трибун и похожими на него, как близнецы. Впрочем, присмотревшись, Библ и Капитан сразу заметили, что и все, заполонявшие трибуны крохотного амфитеатра, были так же похожи, словно их вылепила мать-природа по одному образцу. А может быть, здесь сказалось то самое неумение различать черты незнакомого склада лица, какое проявляет большинство европейцев, например, у африканских странах. Впрочем, и меднокожие гедонийцы в синих и голубых плавках показались вначале землянам почти неотличимыми друг от друга, и только потом в Аоре одноликая масса превратилась для них в сумму индивидуальностей.
На головы обоим гостям хозяева надели нечто вроде хоккейных шлемов, плотно обхвативших виски и затылок. Ни Капитан, ни Библ не протестовали: доброжелательный вид их спутника не предвещал никаких опасностей. Потом он отошел в сторону и три раза повторил что-то совершенно неразличимое ни по интонации, ни по созвучиям. И следом за ним ту же звуковую абракадабру согласованно, почти единогласно, но негромко повторили все сидевшие на трибунах. И – странное дело – гости все поняли, как будто эту абракадабру произнесли, скандируя, по-русски:
– Вы называть вещи видеть их глазами мыслью.
– Вы поняли, Кэп? – спросил Библ.
– По складам, но понятно. Телепатия?
– Нет, это не телепатия. Мысль доходит с трудом и, как вы говорите, «по складам». По-моему, это чужой эмоциональный тонус, многократно усиленный: вы слышали, как все повторяли одно и то же. Нечто вроде эмоционального эха. А шлемы передают его непосредственно в мозг.
– Чего же они хотят?
– Именно того, что до нас дошло. Называйте любое слово, одновременно представляя его в уме. Они хотят изучить наш язык. Давайте, я попробую.
Библ повернулся на неощутимых шарнирах кресла лицом к трибунам и сказал, медленно отчеканивая слова:
– Голова, лицо, глаза, нос, рот, тело, руки, ноги… Ходить, лежать, летать, прыгать, пить, есть, спать, драться… Все это я представляю в зрительных образах, – добавил он для Капитана, – а в каких образах, например, представить зрительно такие понятия, как «думать», «понимать», «решать», «соглашаться» или, скажем, «да» или «нет», «хорошо» и «плохо», или просто частицу «не» перед любым существительным и глаголом?
Капитан засмеялся:
– А мы с вами, Библ, как клоуны на манеже. Так и будем поступать, как клоуны. Разыграем репризу. Я, допустим, буду показывать, что наливаю из бутылки в стакан, а вы разводите руками, качаете головой и всем видом демонстрируйте, что не поняли, отчетливо произнося при этом: «Не понимаю, нет!» Я тут же повторяю спектакль, вы – тоже. Потом в третий раз показываю, уже раздраженно крича: «Понятно?» Вы радостно подпрыгивайте и тоже кричите: «Да, да! Понял! Понятно!» Начинаем. Только серьезно.
Они и проделали это серьезно, не спеша, произнося слова отчетливо, не проглатывая ни буквы. А по окончании представления Капитан, обернувшись к зрителям, громко спросил:
– Поняли?
– Поняли, – неожиданно четко, без малейшего акцента ответил по-русски зал.
– Значит, понятно? – переспросил Капитан.
– Понятно, понятно.
– Да или нет?
– Да, да!
– Молниеносное обучение, – усмехнулся Капитан и сказал вполголоса Библу: – Начинаем второй урок. Сначала объясним местоимения: я, ты, он, мы, вы, они. Проще простого.
Объяснили.
– Еще реприза. Я делаю несколько шагов, вы стоите. Я говорю: «Я иду, он не идет», подчеркивая частицу «не». То же с глаголами «есть» и «пить». А теперь обращаюсь к аудитории: «Вы не поняли?»
– Нет, поняли, – отчеканил зал.
– Мне одно не ясно, – шепнул Капитан Библу, – почему они так быстро все это усваивают?
– Во-первых, эмоциональное эхо. Во-вторых, шлемы. Вы видите – все тоже в шлемах. Должно быть, мы не совсем точно понимаем их назначение. Вероятно, они и улавливают смысл звучащего слова, и непосредственно воспринимают зрительный образ. Скажем условно: киберпатия.
– Ки-бер-патия, – отчетливо повторил их знакомец, сидевший поблизости в первом ряду. – «Нет шлемы» – непонятно, «да шлемы» – понятно. Только шлемы. Без них нельзя.
– А ведь мы не объясняли им слов «только» и «нельзя». И склонять местоимения тоже не учили, – удивился Капитан.
Но ответил не Библ, а человечек в голубой куртке.
– Много слов мы понимать из разговоры ты и он. – Он указал попеременно на обоих. – Вы говорить больше, мы понимать больше.
Капитан рванул кресло к Библу.
– Вот это я понимаю – контакт! Еще три урока, и ученики могут сдавать экзамен на аттестат зрелости. На большой палец. Все говорить и все понимать. Три урока, – повторил он, загибая пальцы на руке. – Три!
– Один, – возразил голубокожий и в свою очередь загнул палец. – Один. Мы понимать и слова-мысли. Говорить в уме – видеть. А мы – понимать.
– У них уже и сейчас есть запас слов, необходимый для разговора, – сказал Капитан Библу, – только почему обучение односторонне? Без взаимности.
– Вероятно, они лингвистически способнее, да и язык их, пожалуй, нам недоступен, и они это заметили.
– Странный язык. Или придыхания, или горловые фиоритуры. Как у тирольских певцов.
– А вы прислушайтесь, – сказал Библ, оглядывая ряды амфитеатра. – Слышите? Совсем по-птичьи. Как я лесу. Цокают и пересвистываются.
Он еще раз оглядел окружающие их кресла. Голубые куртки сидели тихо, как примерные дети, не вскакивая и не меняя мест. В странной схожести лиц теперь уже Библ заметил различия. Не было того однообразия молодости, какое они видели в зелено-солнечной школе, – их окружали здесь и юношеские, и зрелые лица, иногда морщинистые и даже небритые. Были и женские – их отличали овал лица, несколько удлиненный, более мелкие черты его и кокетливое разнообразие даже в мальчишеской короткой стрижке. Кто они? Если принять гипотезу Алика о резервациях-заповедниках, то где же эти заповедники? Здесь или в Аоре? Неизвестно зачем откармливаются бездельники-потребители и трудятся умницы-производители за пультами световых и цветных чудес. Правда, последние некоммуникабельны в отличие от телепатически общительных гедонийцев зеленой и синей фаз. Но некоммуникабельность сопровождает, по-видимому, только рабочий процесс. А здешние трудовые процессы – это непостижимые вершины науки и техники. Значит, здесь хозяева, а не там, в лучах других ложных солнц. Капитан, кажется, не очень задумывается над этим, он с удовольствием играет в свой лингвистический цирк. Да полно, цирк ли это? Люди смешно искажают грамматику речи, но разве не удивительно то, что словарь их пополняется быстрее, чем у самого совершенного кибернетического ретранслятора. А сумма грамматических искажений уменьшается обратно пропорционально числу новых слов. Закономерность? Да. И в ней показатель не только трудностей возникающего контакта, но и взаимной в нем заинтересованности.
Мысли Библа прервал настороженный шепот Капитана:
– Тес… Слышите? Совсем другой звук. Похоже, что мы уже не в лесу, а на пасеке.
Из темного прохода, соединявшего этот зал с перекрестком движущихся дорожек-лент, вдруг послышалось негромкое ровное гудение. Так гудит или отработанный механизм, или встревоженный улей.
– Ложиться на пол! – крикнул им их знакомец из первого ряда. – Не говорить. Не шуметь. Тихо.
Капитан и Библ недоуменно повиновались.
А из прохода в пространство манежа не спеша выплыла медная летающая тарелка. Может быть, и не медная, но блестевшая, как хорошо отполированная и начищенная медь. Библ пошевельнулся и поднял голову. Тарелка тотчас же устремилась в его сторону и повисла высоко в воздухе, небольшая, около полуметра в диаметре, и выпуклая лишь с одной стороны, что делало ее еще более похожей на тарелку или скорее на блюдо или поднос. С тем же пчелиным гудением она начала спускаться, не выходя из пределов манежа. Три метра, два метра, полтора… «Сейчас она придавит нас или накроет как одеялом», – подумал, прижимаясь к пластику пола. Библ. На минуту ему стало страшно, но тарелка, покружившись над ними, снова поднялась и, покачиваясь в воздухе, медленно поплыла над амфитеатром. Голубокожие молчали, не двигаясь, вдавленные тревогой в кресла. А тарелка, сделав несколько кругов и восьмерок в притихшем зале, так же не спеша скрылась в темном проходе. Пчелиный гул ее, все еще слышный и за пределами «цирка», постепенно умолк.
– Новое чудо-юдо, – усмехнулся Библ, подымаясь. – Что это было? Вы соображаете, Кэп?
Капитан подумал.
– Похоже на летающий локатор. Видимо, он регистрирует какие-то посторонние шумы. Кто-то приметил что-то необычное и отреагировал.
– Координатор, – откликнулся их подошедший знакомец.
– Мы не называли такого слова, – насторожился Капитан.
– Вы называли его вот тут. – Он постучал пальцем по лбу. – А тарелка это слышать и узнавать шум. Вы говорить: посторонний, необычно. А непосторонний и обычно – это тихо, шума нет. Но мы собрались – шум: зтсистзссс… – Он попытался передать их пересвистывание.
– Разве у вас нельзя разговаривать? – Нить догадки опять ускользала от Капитана.
– Там где спать – можно. Где не работать, отдыхать, смеяться. Дома, – прибавил он гордо еще одно усвоенное без подсказки слово.
– А где это – дома?
– Здесь, за стеной. А их дом, – он указал на темный проход, явно подразумевая своих некоммуникабельных соплеменников, – дальше. Там, где такие дорожки. – Он дотронулся до голубого капитанского комбинезона.
– Почему же вы здесь, а они там?
– Потому что мы обманываем Координатор.
– Разве его можно обмануть?
– Вы видеть тарелка? Она уйти. Не заметить.
– Почему и как вы его обманываете? – загорелся Библ.
– Трудно объяснить. Еще мало слов. Вы брать с собой шлемы. Домой. Разговаривать – не снимать. Спать – не снимать. Вернетесь – будем знать больше.
– Нас четверо. – Капитан загнул четыре пальца.
– Понятно. Брать с собой четыре шлема. – В руках у собеседника появились еще два шлема. – Вернуться всем вместе. Где ваш дом?
Капитан представил себе приземистое здание станции на черном камне пустыни. Снова пересвистывание и недоуменный вопрос их знакомца в голубой курточке.
– Откуда?
– С неба, – не улыбаясь сказал Капитан, довольно точно вообразив появление космолета в свете пяти разноцветных солнц и