Он подтянулся и даже, кажется, перешел на строевой шаг. Сергей открыл дверцу, предложил ему сиденье рядом с водителем. После вчерашнего подписания акта он все никак не мог освободиться от неприятного чувства вины перед этим человеком, хотя и старался убедить себя, что он его просто жалеет.
– Садитесь, Павел Степанович!
– Мне в район.
– Мы тоже в район, садитесь!
– Я иду по своим личным делам. Не привык для этого пользоваться государственной машиной. Извините.
Не оглядываясь и не обращая на них больше внимания, Строков пошел дальше. Несколько секунд Сергей оторопело смотрел ему вслед.
– По-моему, он все-таки ненормальный. Поехали. Водитель не проронил ни слова, никак не высказал свое отношение к происходящему. Но Сергей чувствовал в его молчании неодобрение, хотя и не понимал, в чем дело. Вроде бы он все сделал как надо. Машина еще раз догнала Строкова. Хабиб старательно притормозил и взял круто влево, так что они проскребли бортом по каменной стенке. И все же клубы желтоватой пыли скрыли Строкова, одетого в парадный костюм, старательно вычищенный для этого выхода в город. Еще один, два поворота, и его уже не было видно. Затеяв эту поездку, Сергей собирался просто развеяться: осмотреть райцентр, зайти в библиотеку, в магазин. Но теперь, после встречи со Строковым, он подумал, что правильней будет посетить вначале районный архив. Там могли сохраниться данные старых метеосводок, их можно будет использовать для диссертации.
На самом деле причина, по которой ему понадобились старые сводки, была другой. Так уж получилось, что Строков постепенно и как будто незаметно все больше занимал его мысли. Раздражал, вызывал чувство постоянного протеста, несогласия. Вот и сейчас ему хотелось еще раз убедить себя в том, что цикличность бурных паводков, старательно высчитанная им по годам, выведенная из собственных наблюдений, не будет согласовываться с архивными данными.
Запахи во всех архивах похожи друг на друга. Всегда пахнет здесь старой бумагой, крысиным пометом и еще чем-то едва уловимым, противным, вызывающим невольную тоску и желание выбраться отсюда на свежий воздух. А ведь есть люди, проводящие в подобных учреждениях большую часть своей жизни. Правда, это не относилось к местному архивариусу. Он дал Сергею ключи и даже не захотел проводить до входа. «Вот теперь и ищи, попробуй тут разберись, хорошо хоть, опись имеется».
В конце концов он нашел нужную папку и вышел с ней на крыльцо.
В маленьком глинобитном сарае, в котором помещался архив, освещение не было предусмотрено. Папка оказалась настолько интересной, что Быстров, пристроившись на скамеечке, достал блокнот и сигареты. Но едва чиркнул спичкой, как тут же появился старик, не пожелавший пройти с ним в архив, и молча показал на большой красный щит с надписью: «Курить строго воспрещено». Пришлось погасить сигарету.
Через час он закончил работу, положил папку на место и собрался уходить, но во двор въехала машина, полный человек в тюбетейке и в зеленом френче, которые носит местное начальство как форму, хотя мода на нее миновала уже лет двадцать назад, направился к нему.
– Мне тут сообщили, что новый начальник нашей метеостанции уже работает в архиве. Что же сначала ко мне не заехали?
– Да вот как раз собирался. Быстро у вас беспроволочный телеграф работает.
– Поселок маленький. Все всё знают. Я уже чай приготовил, ждал. Нехорошо. Сначала ко мне нужно было заехать.
– Неужто Строков вам не надоел?
– Так я и хотел насчет Строкова… Он у меня недавно опять чуть дверь не сломал, врывался. Некультурный человек! Когда вы его отправите?
– Куда мне его отправлять? Станцию он сдал, а выгнать его никто не имеет права.
– Ну, если он не успокоится, найдем на него управу, так и передайте.
– А что он, собственно, хотел?
– Да все то же! Поселок ему надо спасать! Спать он, видите ли, не может! Говорю: «К доктору сходи, если спать не можешь!» Так он кричать на меня начал, графин хотел разбить. Кстати, что там с этой лавиной? Вы на месте проверили? Можете дать письменное заключение?
И по этой последней фразе, по тому, как хитро прищурился маленький круглый человечек, беспрерывно обтирающий потное лицо цветастой тряпкой, Быстров понял, что он не так прост, как показалось с первого взгляда.
– Управление дало вам свое заключение, – сухо ответил он.
– Так то управление, а меня ваше личное мнение интересует.
– В письменной форме?
– В письменной оно всегда лучше, надежней. – Бабуров улыбнулся, словно признавая, что в лице Быстрова нашел достойного противника. – Но можно, конечно, и в устной.
– Ну, если в устной, то в двух словах. Я сегодня нашел в вашем архиве новые данные. Такое же количество осадков, как в этом году, уже было, и неоднократно, в тридцатом, например…
Быстров достал блокнот.
– Вы мне проще скажите. Я в ваших осадках плохо разбираюсь.
– Осадки у всех общие – и у нас, и у вас.
– Ну это как сказать, на полях одни, в сводках другие…
Быстров спрятал блокнот и закончил совсем холодно: –. Лавины прямо зависят от осадков. Проще говоря, раз их не было в предыдущие годы, значит, и в этом не будет. Можете спать спокойно.
– Ну вот это другой разговор! Вот за это спасибо! Вы бы все же написали, что вам стоит… Официальное ваше заключение очень мне пригодится, а то у нас появились паникеры, кое-кого ваш Строков напустил на меня. Из Министерства просвещения звонили…
– Знаю. Нам они тоже писали. Хорошо. Я дам вам официальное заключение.
«Странно все же, – подумал Сергей, – почему Строков выбрал именно Министерство просвещения, а не Морфлот, например?»

На краю поселка в большом зеленом саду расположилось большоездание школы.
Раз в неделю, регулярно по субботам, в холод и зной Строков приходил сюда. Вот и сейчас его нелепая фигура появилась на окраине поселка. Он перешел подвесной мостик, остановился у арыка и для чего-то поправил камень, может, ему не понравилось, как он лежал.
Что-то его заинтересовало, он долго рассматривал камень, долбил его о забор и осколок спрятал в карман. Только после этого направился к школе. Оттуда ему навстречу уже бежала шумная ватага ребятишек.
– Павел Степанович пришел! Здравствуйте, Павел Степанович! Нас на экскурсию хотели вести, но мы сказали, что у нас занятия в вашем кружке, и нас отпустили! – торопливо докладывал прибежавший первым мальчишка.
Они уселись под большим карагачем. В поселке, расположенном на две тысячи метров ниже метеостанции, весна давно вступила в полную силу. Там и тут пестрели цветы, их никто не сажал в этом саду. Сажали деревья. «Но уж такая земля здесь. Дай ей только капельку влаги», – подумал Строков.
Над головой шумела молодая, пахнущая смолой листва. Через дорогу доносился крик перепелки, и непонятно было, откуда она кричит, то ли с поля, то ли из соседней чайханы, в которой исполняла роль зазывалы, а иногда даже заменяла приемник, когда чайханщик догадывался заткнуть его металлическую глотку.
Ребята расположились тесным кружком, придвинулись поближе, чувствовалось по их горящим глазам, как им трудно сидеть вот так неподвижно и молча, но они терпеливо ждали, ни один не перебивал его мыслей, не торопил с началом. Однако дольше нельзя злоупотреблять их терпением. Строков откашлялся и начал:
– Метеорология – это наука о бурях и циклонах. О морских ураганах и солнечных днях. Вот тут арык течет. Думаете, он просто так течет? Ничего подобного. Его теперь тоже по нашим сводкам включают.
Услышав их смех, он, сам того не замечая, перешел на возвышенный слог:
– Метеоролог – это часовой, который сторожит бури и дожди. Не позволяет им бесконтрольно хозяйничать на нашей земле. У нас на станции…
– Павел Степанович! – перебил его мальчишка в длинном не по росту халате, перешитом на вырост со старшего брата. – Вы обещали повести нас к себе на станцию в следующую субботу!
– Я не забыл. Но теперь там новый начальник. Надо получить у него разрешение.
– А вы… вы, значит, там больше не работаете? Мне папа говорил, что не работаете…
Этот вопрос испортил ему настроение до самого конца занятий.
Поздно вечером, оставшись один, Строков медленно шел по проселку. Казалось, за несколько часов он сильно постарел. Исчезло оживление, с которым вел занятия своего кружка, разговаривал с детьми, спорил, объяснял… Походка выглядела развинченной и усталой.
Проходя мимо здания кафе, он на секунду совершенно машинально задержался у стеклянных дверей, за которыми круговоротом шла своя, далекая от него жизнь.
Одна из танцующих пар пронеслась рядом с дверью. Оба были молоды. Танцевали легко и красиво.
Вдруг в партнере незнакомой девушки Строков с удивлением узнал Быстрова. Секунду он рассматривал его, словно хотел увидеть в этом человеке что-то новое, неизвестное ему раньше, и думал о том, что Быстров еще просто мальчишка, недалеко ушедший от тех, с кем он спорил сегодня в школьном саду, и ему стало жаль, что не нашел способа перебраться через непонимание, оскорбленное самолюбие, взаимные обиды. Ему было очень нужно сделать из этого человека друга – а он не сумел.
Вздохнув, Строков пошел дальше, тихо бормоча:
– На почту бы не забыть зайти, а то закроют. Поздно уже…

Телеграмма для Строкова пришла на станцию после обеда. Саида, даже не закончив приема, бросила наушники и побежала его искать. Еще бы, такая радость! Телеграмма от сына, зовет приехать. Но Строкова нигде не было. С каждым днем все больше старался он сделать свое присутствие на станции не таким заметным.
Зато Быстров воспринял телеграмму с откровенным удовольствием:
– Ну наконец-то! Оставьте у него на кровати. Придет – сразу прочитает.
Когда Саида возвращалась из комнаты Строкова, Сергей поджидал ее около радиорубки.
– Хотите прогуляться? Следующий сеанс у вас через два часа, а погода смотрите какая, весна и до нас начинает добираться.
Саида задумалась. Отказаться неудобно. Быстров сдержал слово, улучшил ее расписание. И, кроме того, ей льстило его внимание. «А если Мансур узнает?… Правда, он спит после ночного дежурства… – успокоила она себя. – Да и не уйдут они далеко за два часа…»
На южной стороне склона снег уже стаял полностью. Появились первые зеленые ростки. Сергей сказал, что ему хочется вблизи посмотреть на колонию сурков, вылезших после зимней спячки полакомиться первой травкой. Сурки жили в лощине рядом с живописным обломком скалы, чем-то похожим на отдыхающего верблюда.
Когда до колонии осталось метров сто, раздался предупредительный свист сторожа, и все зверьки исчезли в норах.
– Я же вам говорила, они очень умные. У нас жил сурчонок на станции, пока не подрос, потом я его отпустила. Посторонних освистывал и сразу же прятался, а нас, наверно, считал за своих, из одной стаи. Теперь придется ждать не меньше получаса, пока они вновь покажутся. Может, выйдут, если тихо сидеть, уж очень любопытные звери.
– Ну что же, посидим, – сказал Сергей. – Так даже лучше, когда сидишь тихо. Слышно, как тает снег.
Они выбрали место посуше. Сергей подстелил куртку, но все равно уже через десять минут Саида замерзла, и вполне естественно получилось, когда он ее обнял. Стало теплее. Ей нравилось, что он не пытался целоваться. Тихо сидел рядом и слушал, «как тает снег», будто это можно было услышать. «Странный человек, городской, совершенно непохожий на всех, кого я знаю. Даже на Павла Степановича».
Незаметно летело время. Так они и просидели не шевелясь, прижавшись друг к другу, наверно, минут сорок, а может, больше. Над скалой кружились памирские галки, выискивали что-нибудь съестное. Всегда они слетаются, если видят человека… Вдруг ей показалось на дальнем гребне, скрывающем станцию, какое-то движение. Солнце било в глаза, и ничего нельзя было толком рассмотреть. Ей стало тревожно. Высвободила руку, взглянула на часы и поняла, что обратно придется идти чуть ли не бегом, иначе пропустит передачу.

* * *

Долгие годы, проведенные в обществе Хакимова, научили Строкова понимать его без слов. Иногда за весь день Хакимов вообще не раскрывал рта. Но стоило ему положить на стол карандаш или нажать на него сильнее обычного и стирать потом слишком толстую линию, и Строков легко угадывал его настроение. Знал, что, скорее всего, опять из-за какого-нибудь пустяка поссорился он с Саидой.
Сегодня, едва Хакимов вошел в камералку, Строков по его тяжелому дыханию, по тому, как заскрипел стул под грузным, безвольно расслабившимся телом, по тому, что молчание было что-то уж слишком долгим даже для Хакимова, понял, что случилось нечто необыкновенное. И, как всегда, не стал задавать вопросов. Знал, как только Хакимов отойдет, сам в двух-трех словах нарисует точную картину того, что произошло.
Минут пятнадцать Строков, не отрываясь, продолжал работу над погодным графиком. Как-то так само собой получилось, что он все еще выполнял привычную ежедневную работу, словно бы и не было никакого увольнения, передачи станции. Он понимал, долго так продолжаться не может. Рано или поздно новый начальник возмутится подменой его в делах, но пока все шло своим чередом.
«Человек осваивается, привыкает к новым людям, к новой обстановке. Несправедливо было бы взвалить на него сразу всю работу по станции», – думал Строков. Он так увлекся расчетами скорости восточного циклона, что на минуту забыл о Хакимове, и вдруг услышал его сдавленный, словно перехваченный спазмой голос:
– Новый-то с Саидой гуляет…
– Этого не может быть! Это тебе от глупости, от ревности показалось!
Но Хакимов мрачно молчал, и тогда Строков, отложив карандаш, подошел к нему.
– Ты вот что, садись работать. Мы с тобой обдумаем, что нужно сделать. Это у них несерьезно. Не может быть серьезно. Саида просто глупая девчонка. И ты сам виноват в том, что до сих пор не определил свои с ней взаимоотношения. Чего ты ждешь? Почему не женишься?
Он долго его успокаивал и убеждал, понимая, что Хакимов находится на той самой грани, когда человек способен на любую глупость. Наконец ему удалось засадить Хакимова чертить график. Диктуя уже готовые цифры своих расчетов, Строков видел, как Хакимов постепенно увлекался привычной работой. Но именно в этот неподходящий момент в комнату вошел Быстров. Хакимов весь напрягся, и карандаш сразу же поехал в сторону, разбрасывая по карте крошево раздавленного грифеля. А Строков ничего не мог сделать, понимая, что в этой ситуации каждое сказанное слово лишь подольет масла в огонь. Быстров, словно кто толкал его под руку, совсем уж некстати подошел к карте и ткнул пальцем в неровную линию, только что проведенную Хакимовым.
– А это у вас что?
– Восточный циклон, – сразу же ответил Строков, опережая Хакимова.
– Почему вы тянете абсциссу на таком большом расстоянии? Какая у него скорость? – не унимался Быстров.
– Послушайте, вы мешаете нам работать! – выдавил из себя Строков, понимая, что эта его грубость не может остаться без ответа, и принимая весь удар на себя.
– Как вы сказали? – опешил Быстров. – Это я мешаю вам работать?!
– Слушай, начальник, шел бы ты отсюда, а?!
Хакимов ударом ноги отшвырнул стул и встал напротив Быстрова, сжимая кулаки. Строков тоже вскочил и понял: он не успеет вмешаться. Но что-то остановило Хакимова. Может быть, откровенное изумление в глазах Быстрова, не страх, а именно изумление ничего не понимающего человека. Хакимов отбросил в сторону обломки раздавленного карандаша и вышел, хлопнув дверью.
В минуты потрясений человеку свойственно искать поддержку у находящихся рядом. Быстров словно забыл все, что отделяло его от Строкова. Сейчас он оказался совершенно беспомощен, безоружен перед ним, и Строков это понял.
– За что он меня так?
– Уехать бы вам надо…
– Как уехать?
– Совсем уехать. Не сможете вы здесь жить.
– А что, здесь выживают только такие, как Хакимов? – И тут же, преодолевая оскорбленное самолюбие, снова повторил свой первый вопрос: – За что он меня все-таки?
– Любит он ее.
– Кого?
– Да что вы слепой, что ли?! Что вы за человек? Как вы можете ничего не видеть? Какое право имеете играть людьми, их чувствами? Нашли с кем пошутить, с этой девочкой! Конечно, что она против вас?
– Ну, я готов признать, что с Саидой было лишнее. Да, собственно говоря, ничего и не было! Подумаешь, посидели вместе, она же не его собственность. Но все равно я готов извиниться перед ним, если нужно.
– «Если нужно»! Разве ему станет легче от ваших извинений? Как он сможет уважать вас? Работать с вами? Начальник станции – не должность. Здесь это звание, если хотите! Его заслужить надо.
– Я этой должности не искал!
– Конечно, не искали! Это я понимаю. В городе спокойней и легче. Вот и уезжайте.
– Я теперь отвечаю за станцию.
– Да ни за что вы еще не отвечаете! Подумаешь, приказ. Ну, выговор объявят, дрянь все это. Зато вернетесь к привычной для себя жизни. А здесь… Боюсь, что здесь вы потеряете веру в себя, наломаете дров, из-за которых выговором не отделаешься. Послушайте меня, старика. Я не из-за себя это вам говорю, я все равно уеду, а на ваше место пришлют нового человека… Может быть, более подходящего.
Сергей достал сигарету, размял ее между пальцев и испытующе посмотрел на Строкова, словно хотел прочитать на его лице еще какие-то недосказанные слова, за которыми сможет уловить хоть намек на то, что вся горькая правда, только что высказанная ему в лицо, имеет у Строкова свою, личную причину. Но такой причины или хоть намека на нее он, очевидно, не нашел. Отошел к окну, закурил сигарету и долго смотрел на ближнюю вершину, словно бы стоявшую во дворе станции, ставшую его принадлежностью, вещью.
– А знаете, я ведь не смогу вот так уехать. Так, как вы предлагаете. Что я буду про себя думать, после такого отъезда?
Строков отложил карандаш, снял и протер очки, как всегда делал в трудную минуту, для того чтобы выиграть время, собраться с мыслями. В нем гвоздем сидела одна главная мысль, которой не понимал и не знал Быстров. Как быть? Что делать дальше?… Он так надеялся на нового начальника. Ему нужен был сильный, уверенный человек, способный помочь, а не этот мальчишка, не понимающий иногда самого простого, самого очевидного.
Без очков лицо Строкова казалось беспомощным и каким-то отрешенным. Он взял карандаш, перечеркнул линию, проведенную Хакимовым на графике, и медленно сказал:
– Вам будет трудно.
Быстров не ответил. Что тут отвечать? Это он понял чуть ли не в первый день приезда. Маленький мирок станции сильно отличался от всего, с чем он сталкивался раньше. Люди какие-то особые попались? Да нет, обыкновенные люди. Но их словно тайна какая связывала, нечто, недоступное ему.
Может быть, высота или эта домашняя вершина во дворе делала их не похожими на остальных? Или это небо, лежащее на самых крышах и полыхающее по ночам огромными неправдоподобными звездами? Может быть, все вместе: эта тишина, огромность и прекрасность синего мира под ногами, каким его видят только птицы, – накладывали на них какой-то незримый отпечаток?
«Поживем – увидим, – подумал он. – Пока что я остаюсь».
Но и это решение ничего не изменило. Не уменьшило ощущения затерянности в чужом для него мире, среди чужих людей. И тогда впервые со дня приезда он вспомнил человека, с которым так легко расстался. Единственного близкого ему человека…

В лабораторию, в которой Наташа работала младшим научным сотрудником, назначили нового заведующего.
Он решительно разделался с кроликами, приспособляемость которых к местному климату они исследовали два года, и всем назначил новые темы.
Шеф носился по комнатам и сверкал металлическими зубами. Он переворачивал клетки с мышами, сам выкидывал из кладовки залежавшийся хлам и расставлял на освободившемся месте непонятные агрегаты с раздвигавшимися дверцами.
«Перспектива – это главное!» Вскоре этот лозунг осточертел всей лаборатории. И все уже знали, что эра кроликов кончилась, сошла на нет, что теперь они будут заниматься психологией млекопитающих с выходом на космос. Вечером второго дня после начала новой эры Наташа не удержалась и спросила у шефа, что это значит.
Шеф с минуту изучающе разглядывал ее.
– Странно, – наконец изрек он. – Как младший научный сотрудник, вы должны бы знать, что современная биология тесно связана с космосом. Наступление ведется в двух направлениях, так сказать, макро и микро. С одной стороны, изучение строения клетки на молекулярном уровне, с другой стороны – активное вторжение в психологию высших животных.
– А зачем нам в нее вторгаться?
– В кого? – не понял шеф.
– В психологию?
– Человек обязан знать мир, в котором живет. Понимаете, обязан. Психология этих существ часть нашего мира. Даже пчела… Кстати, вы слышали об опытах профессора Лоренса? Нет? Так вот пчела способна отличать квадрат от круга. Красный цвет от синего. Что же касается высших животных… Но об этом в другой раз. Сейчас займитесь установкой автопоилки.
В эрудиции ему не откажешь, в находчивости, пожалуй, тоже. Вскоре она разобралась, что за всеми его красивыми фразами нет ничего, кроме обычного стремления поскорей написать докторскую. А для них это означало ежедневную бесперспективную, несмотря на лозунг, работу. Серией однообразных и довольно элементарных опытов шеф хотел доказать, что высшие животные способны к простейшим логическим заключениям. К выбору кратчайшего пути, например. Кому и зачем нужны его доказательства, оставалось для Наташи неясным. Животным? Но они прекрасно обходились без придуманной для них психологии вот уже сотни лет. Людям? Но люди общались с животными тоже не одну сотню лет и давно знали, что те руководствуются в своем поведении не одними инстинктами. Раньше наука этого не признавала, теперь признает, а в сущности ничего не изменилось.
Готовя материал для очередного доклада шефа, она переворачивала целые горы научных журналов, бесчисленные труды различных институтов, ведомственные журналы: «Лесоводство», «Звероводство», «Охота», «Природа» – и находила десятки других источников, для потока информации усвоить и использовать которую в практической жизни или хотя бы для удовлетворения собственной любознательности не мог ни один нормальный человек. Получалось, что вся эта пишущая и печатающая махина работала сама на себя. Процент отдачи по сравнению с затраченными ресурсами, средствами, временем сотен специалистов был ничтожен. Целые отрасли различных наук, порой, по-настоящему паразитировали на двух-трех действительно важных и нужных направлениях.
И выходило в конце ее рассуждений, что лучшие годы своей жизни, потраченные на учебу, на длительную подготовку себя как специалиста, ушли в никуда.
То есть она, конечно, может благополучно продвигаться вверх по служебной лестнице. Впереди должность старшего научного сотрудника, работа над собственной темой. Только все это ничего не стоило по большому счету. Совсем недавно она с увлечением работала, дело, которым занималась, казалось ей интересным и необходимым, и вдруг все сразу потеряло смысл… Она догадывалась, что причина не в перемене темы и даже не в новом начальнике, сработаться с которым ей вряд ли удастся.
Особенно невыносимая тоска наваливалась на нее ближе к вечеру, когда заканчивался рабочий день. Она смотрела на часы, понимая, что скоро она останется одна. Вот сейчас лаборант Костя уже обходит виварий и задает корм животным. А наверху Зоя и Хатам складывают в стол журналы, расставляют на место клетки, приводят в порядок стенды, рабочий день заканчивался. Сегодня, как и вчера, она израсходовала этот неповторимый, единственный и уже безвозвратно ушедший день своей жизни лишь на то, чтобы записать в журнал новые колонки цифр, характеризующих поведение тех или иных животных в ответ на предложенные им задачи. Они с ними справились, с предложенными задачами, и прибавили к диссертации шефа еще пару страниц.
Вечерний город встретил ее жаркой истомой уходящего дня. Отдыхал от жары асфальт. Прохладой веяло от кустарников и деревьев, щедро политых машинами, заменившими дождь.
Остановилась у рекламы кинотеатра. В разных местах шли уже виденные старые фильмы. Да и что за удовольствие идти в кино одной. В фойе чувствовать вопросительные, оценивающие взгляды мужчин. Когда-то она ничего не имела против того, чтобы ею интересовались мужчины. Бегала на танцы с подружками и часами могла обсуждать достоинства забытых на следующем вечере кавалеров. Все это было словно не с ней, в другой, прошедшей жизни.
Наташа шла медленно, стараясь продлить дорогу. Все равно скоро придется достать ключ, дважды повернуть его и, толкнув дверь, очутиться в пустой квартире…
Для нее весь мир четко разграничился на две категории. Раньше и теперь.
Раньше она любила свою квартиру. Любила возвращаться сюда после работы. Радовалась, если удавалось достать какую-нибудь дефицитную вещь: импортное бра или арабскую занавеску. Сейчас эта уютная часть ее мира потеряла всякий смысл. Она стала бояться собственной квартиры. Ненавидеть ее за тишину, за одиночество, за память, притаившуюся в каждой вещи…
Требовалось определенное усилие воли, чтобы повернуть этот проклятый ключ. Надо как-то изменить сложившиеся обстоятельства. Найти способ расшевелить себя, пробудить былой вкус к жизни. Ничего не выходило. Она пробовала… Может, со временем все пройдет, притупится боль, сейчас бесполезно.
Конечно же свет в прихожей не загорелся. И виновата не лампочка, она ее только позавчера заменила, монтера тоже вызывала на днях. Можно вызвать еще раз, найти, где там барахлит контакт в стенной проводке, и тогда вынырнет наружу, всплывет из какой-то мрачной глубины новое обстоятельство. Новое, незначительное, но направленное против нее действие, свидетельствующее о том, что собственная квартира вышла из повиновения и словно бы взбунтовалась против хозяйки. Вещи вели с ней упорную позиционную войну, которую рано или поздно должны были выиграть. Она чувствовала, что сил бороться остается все меньше.
Коврик в прихожей сбился и влез под дверь так, что войти в комнату стало целой проблемой.
Безнадежно махнув рукой, прошла на кухню. Здесь ей удавалось пока держать оборону, сохранить видимость порядка. Кухня осталась во враждебной квартире ее маленьким укрепленным постом. Наташа поставила на плиту кофейник, согрела воду и долго молола кофе ручной мельницей. Электрическую сунула в кладовку специально, чтобы не мозолила глаза. Мельница была подарком Сергея.
Маленький транзистор на столе мурлыкал старую, надоевшую мелодию, она перевела ручку на другую волну. Здесь бодро рассказывали о комбайнере Прохорове. Она не знала Прохорова, и вряд ли его знали миллионы других радиослушателей, для которых должны были бы вроде готовить эту передачу. Почему бы им не передать, например, что сегодня она вымыла четырех собак и перевела на новый режим шимпанзе из второго вольера? Это было бы то же самое. Наконец нашлась волна, на которой передавали оркестровую музыку.
Кофе удался, и настроение немного улучшилось. Она заметила, что за последнее время мелочи приобретали для нес все большее значение, словно изменился сам масштаб жизни.
В комнате зазвонил телефон, ей пришлось-таки бороться с проклятой дверью, отшвыривать в сторону бросившийся под ноги коврик, злорадно поджидавший именно этого момента, и продираться в полутьме через хаос разбросанных как попало вещей.
Она теперь даже спала на кухне, на маленькой кушетке у холодильника. Холодильник всю ночь мурлыкал, словно был живым существом. Ей лучше спалось под его щелчки и ворчливое гудение. Пока добралась до телефона, аппарат уже смолк. Ничего другого она и не ожидала. Правда, это ее не очень огорчило, скорее всего ошиблись номером, как ошибались почти каждый вечер. Посидела с минуту, ожидая повторного звонка, – телефон молчал. Но стоило встать и выйти из комнаты, как он сразу же зазвонил снова. По крайней мере на этот раз не было ошибки. Звонила ее институтская подруга Люся.
Наташа была рада ее звонку и обещанию приехать. Хоть этот вечер не растянется в бесконечную резиновую ленту.
Еще с порога, не успев раздеться, Люся спросила как-то слишком торопливо, словно спешила разделаться с необходимой и скучной условностью:
– Сергей не пишет?
– Не пишет. Ты лучше о себе расскажи.
Люся охотно заговорила о себе и продолжала в том же духе весь вечер. У нее назревали сложные события. Муж не поладил с родителями, искали квартиру, но никак не могли найти. Отношения все обострялись. Люся боялась, что дело может дойти до самого худшего – они расстанутся. Требовался совет.
– Да что, совет! Тебе сейчас квартира нужна, а не совет.
– Ты думаешь? Значит, если уедем, если найдем эту чертову квартиру, тогда все наладится? Неужели все держится на своей берлоге? В ней только все дело?
– Бывает люди не могут ужиться, приспособиться друг к другу. Постоянные конфликты разъедают как ржавчина, особенно если замешан кто-то еще. От родителей придется уходить, если хочешь сохранить семью. А квартиру не ищи. Переезжай пока ко мне.
– А ты?
– Я что-нибудь придумаю. Одной легче… Поживу у знакомых, мне здесь все равно невмоготу, каждая вещь о Сергее напоминает…
Вскоре Люся ушла поделиться с мужем радостной новостью. Наташа задумалась о том, как обстоятельства и время жестоко перекраивают человеческие отношения. В детстве и юности у нас на все хватает времени. Особенно много его для друзей. Зато с возрастом времени становится все меньше. И постепенно друзья отходят на второй план. Все заполняют собственные заботы. Бежишь на работу, бежишь с работы, полдня проводишь в очередях и в транспорте… Что-то очень важное мы при этом теряем, становимся беднее, суше… Вот и Люся, год у нее не была. Она ей звонила, когда уехал Сергей… Люся обещала обязательно зайти, но времени не нашлось, ограничилась телефонными звонками. Пришла лишь сегодня…
От этих жестоких мыслей ей стало совсем тошно. А тут еще замолчал приемник, наверно, сели батареи. Она крутила ручку настройки – все напрасно. В пустой квартире прочно обосновалась тишина, она чувствовала, что мужества у нее остается совсем немного. И тогда вновь требовательно, протяжно зазвонил телефон.
– Наташа? – Голос Сергея был чуть хрипловатый, с одышкой, словно он бежал откуда-то и теперь говорил из соседней комнаты. – Понимаешь, какое дело… Ты не могла бы приехать?
Куда приехать? – Она почувствовала, как у нее мертвеют губы.
– Да сюда, ко мне. Хорошо, если сможешь выбраться на пару недель. Возьми отпуск за свой счет, вернее за мой, и приезжай. Поможешь мне тут в одном деле.
Она не знала, что ему ответила и что еще он говорил. Пришла в себя только, когда в трубке раздались короткие гудки и, значит, разговор уже закончился, хотя она ничего еще не сказала, ничего определенного… Чувствуя в затылке тупую боль, она прилегла на диван, а когда немного просохли глаза и вернулась способность соображать, решила: «Все равно поеду к нему. Будь что будет. Может, разрушу последнюю надежду на его возвращение, а все равно поеду. Он меня, наверное, презирать будет, потеряет всякое уважение за то, что прибежала по первому зову. Да он и не звал особенно. Так, помощь ему потребовалась… Пусть. Только бы увидеть»…… Сергей ждал Наташу на автобусной остановке в райцентре. Он сидел на скамейке под навесом и курил сигарету за сигаретой, чтобы согреться. Ему пришлось добираться пешком. Потому что «профилактика», которой целыми днями занимался Хабиб, в конце концов вывела из строя их газик. Он устал, был зол и уже почти пожалел о своей затее с приездом Наташи, представив, сколько упреков, слез и других ее женских штучек вмешается в спокойное течение жизни. Но отступать было поздно. В конце концов, он сам попросил ее приехать.
Автобус задерживался. Сергей сходил в продмаг и купил целый килограмм конфет, завернутых в серую промасленную бумагу, и бутылку шампанского, другого вина не нашлось. Больше всего ему не нравилась история со сломавшейся машиной. Идти ночью на станцию пешком с вещами невозможно. Придется заночевать в гостинице. Сергей уже заказал себе единственный отдельный номер, а Наташе забронировал место в общем. Хотел сделать наоборот, но администратор ни за что не соглашался бронировать номер без паспорта клиента, пришлось в конце концов записать номер на себя. Сергей представил, что Наташа скажет по поводу гостиницы, вспомнил подозрительный взгляд администратора, когда тот спросил, для кого он собирается бронировать место. Пришлось сказать, что встречает приехавшую в командировку сотрудницу. В общем, там еще назревала история.
Наконец подошел автобус. Уже стемнело. Зажглись редкие желтоватые фонари. В их неверном, дрожащем свете Сергей не сразу узнал Наташу. Возможно, помешала непривычная одежда на ней. Сошла незнакомая девушка в спортивной куртке, с короткой и тоже незнакомой ему прической. Он даже подойти решился не сразу.
– Здравствуй, Сережа. Целую вечность тебя не видела.
Он все еще молчал сбитый с толку, удивленный тем, что запомнил ее при прощании совсем другой.
– Что, изменилась?
– Кажется, в лучшую сторону.
– Я так и думала. Твое отсутствие всегда сказывалось на мне благотворно. Что ж мы стоим?
– А где твои вещи?
– Вещи? Да вот они, все здесь. – Она дернула большой спортивной сумкой, переброшенной через плечо. –
Ты что, ожидал, что я захвачу с собой письменный стол?
– Все же не на один день ехала.
– Может, и на один. Это зависит от того, зачем я тебе понадобилась. Что у тебя стряслось?
– Об этом не на улице… Машина за нами приедет только завтра, придется ночевать в гостинице.
– Мне не так уж часто приходилось ночевать в гостиницах. Это обещает быть интересным.
Он не понимал ее юмора. Сбивала с толку ее новая манера держаться – независимо, с легкой иронией, словно ничего особенного не было в этой их встрече. Просто она приехала на денек навестить старого друга. Короткий взгляд да это: «Здравствуй, Сережа». В общем, началось все не так, как он ожидал.
В гостинице оформление, вопреки его опасениям, прошло гладко. Администратор не потребовал от Наташи командировочного удостоверения. Наверно, подействовал штемпель в ее паспорте со столичной пропиской.
Номер оказался совсем крошечным. В нем едва помещались железная койка и круглый стол, точно взятый напрокат из столовой и накрытый заляпанной чернилами клеенкой.
Сергей разлил шампанское в стаканы из-под воды. Ей плеснул на самое донышко, для проформы, знал, все равно откажется. Но она выпила и сама пододвинула ему пустой стакан. Появилась в ней некая бесшабашность, все корабли были сожжены, и ей стало все равно, что он о ней подумает. А Сергей не знал, нужно ли сейчас объяснять свой звонок. Понимал – стоит заговорить о делах, и разрушится нежданная радость от встречи с ней.
– Как ты живешь, Сережа? Почему вспомнил обо мне? Не писал, не писал… И вдруг.
– Соскучился, взял да и позвонил, – сказал он, избегая ее взгляда.
– Я была рада твоему звонку. Не ждала, но была рада. Пока мы не виделись, произошла переоценка ценностей. Ты понимаешь, о чем я говорю?
– Не совсем, но вижу, ты сильно изменилась.
– В чем?
– Раньше не говорила со мной так откровенно, во всем преобладала трагическая окраска.
– Наверно, поэтому ты и сбежал от меня? Он промолчал, а она продолжала задумчиво:
– Хорошо, что мы еще раз встретились.
Сергей медленно тянул шампанское. Делая вид, что целиком поглощен этим занятием, он рассматривал ее, отмечая некоторые неизвестные ему подробности.
«Колечко новое появилось. Не мой подарок. Может быть, чей-нибудь еще. Вполне может быть. А я даже спросить об этом не имею права, потому что на самом-то деле она, конечно, права. Я попросту сбежал от нее, а теперь, оказывается, соскучился…» Вот и в этот раз, как раньше, он позвал ее, когда почувствовал одиночество, когда она ему понадобилась. И она здесь, рядом. И раньше, бывало, ссорились, расставались на месяц, на два, но стоило позвонить – и она все сразу прощала. Он уже привык к этому. Подумал еще, что это у нее вовсе не от отсутствия гордости или такой уж самозабвенной привязанности к нему – скорее от природной доброты, которая незаметно и постоянно согревала его в каждую их встречу. Добрым всегда труднее. Слишком часто мы перекладываем на плечи тех, кто их охотно подставляет, собственные трудности, заботы, огорчения.
Наташа взяла конфету. Осторожно, словно боялась раздавить, развернула. Потом отложила в сторону оберточную бумажку, разгладила ее. Наверно, многочисленные мелкие движения нужны были ей для защиты от тревожных мыслей. И не так уж она беспечна, как показалось вначале… Чтобы отвлечь ее, он начал рассказывать о станции, о том, как устроился.
– Место красивое, вот с людьми не повезло… Приедешь, осмотришься и сама увидишь, какие там люди.
Она улыбнулась ему, как улыбаются собеседнику, когда не слышат его. Он сел с ней рядом и почувствовал, что она вздрогнула от его прикосновения.
– Что с тобой? – спросил он чуть раздраженно, не сумев скрыть полностью своей обиды.
– Не знаю. Отвыкла, наверное. Не обращай внимания. Это пройдет.
Наташа встала и, обхватив руками плечи, словно ей было холодно, прошла по комнате, остановилась у окна.
– Скажи, ты помнишь, как мы с тобой познакомились?
Вопрос показался ему нелепым. Хорошее впечатление от встречи постепенно улетучивалось. Он подумал,
что все было лишь прелюдией к очередным упрекам и неизбежной ссоре.
– По-моему, самое время предаться воспоминаниям, – недовольно пробурчал он.
– Ты не понял, Сережа. Я подумала, что в тот день очень многое было похоже.
– Что же?
– Да все. Другое место, а в остальном все так же путано, неясно. Все огорчения пришли позже. И понимание того, что это было началом, тоже пришло гораздо позже…
– Началом чего?
– Счастья, наверное… – тихо сказала она. Нужно было что-то ответить. Завязывался долгий, неуместный сейчас разговор. Сергей взглянул на часы и поморщился. Времени совсем не осталось. В одиннадцать часов он должен будет проводить Наташу в ее комнату. Если этого не сделать, то придет администратор, в этом Сергей не сомневался ни на минуту, и получится совсем уж некстати обыкновенный гостиничный скандал в дополнение к разговорам о счастье. Сказать ей об этом казалось неудобным, момент был явно не подходящим. Но она словно прочитала его мысли.
– Ты на меня не обижайся, Сережа. Дай мне привыкнуть.
Словно они годы не виделись. Теперь ей нужно, видите ли, к нему заново привыкать.
Скрипнула дверь, приоткрылась наполовину. Только потом в нее постучали.
– Войдите! – крикнул Сергей.
Появился худой улыбающийся администратор в тюбетейке, сдвинутой на затылок. Сразу стало заметно, что ему ничуть не было неловко в этой чужой комнате и он даже представить себе не мог, что комната становится для него чужой в момент сдачи ее очередному клиенту. Он был здесь хозяином. Во всяком случае, хозяином положения.
– Извиняюсь, конечно. Я тут чайник забыл. Чай делать надо – чайника нету. Извиняюсь.
Сергей не ответил ни слова. Наташа тоже не обернулась и никак не отреагировала на появление постороннего человека. Администратор, все так же неприятно улыбаясь и поглядывая время от времени на Наташу из-под густых, сросшихся бровей, стал искать чайник. Он искал его долго, методично. Сначала в тумбочке, потом под кроватью. Не найдя, повернулся к Сергею:
– Нету, может, еще где.
– Может! – Сергей все еще сдерживался, стараясь не начинать скандала.
– Я что хотел сказать, – словно бы в нерешительности продолжал администратор, – извиняюсь, конечно, но гостям у нас не положено после одиннадцати. Нас тоже милиция проверяет.
– Она не гость. Она живет в этой гостинице, – проговорил Сергей, сдерживаясь уже с трудом.
Администратор согласно закивал головой.
– И правильно, и пусть себе живет. В своей комнате, конечно, в женской.
– Вы что, о моей нравственности заботитесь? – вдруг спросила Наташа, по-прежнему не оборачиваясь.
– Зачем такие слова говоришь? – обиделся администратор. – Порядок должен быть. Мы для того здесь и поставлены, чтобы за порядком следить.
Он вовремя ушел, осторожно прикрыв дверь. Сергей уже был на пределе.
– До чего же много их развелось, таких вот сусликов! На каждом углу торчат!
И вдруг она засмеялась:
– Да не обращай ты внимания! Ну их всех! Никуда я от тебя не уйду, пусть хоть всю ночь стоит под дверью!

* * *

По-настоящему поссорились они несколько позже. В первый день приезда Наташи на станцию.
Она не успела еще разложить вещи, как в комнату постучали. На пороге стоял, конечно, Строков.
– Знакомьтесь, Павел Степанович, моя жена, – неожиданно представил ее Сергей.
Наташа закусила губу.
– Очень приятно, – закивал Строков.
– Вот, оказалось, не можем жить друг без друга, – продолжал Сергей. – Решили…
– Правильно решили, весьма правильно.
– Будем благоустраиваться и жить.
– Места всем хватит, – ответил Строков. – Вот я скоро уеду, совсем просторно станет.
– Пора вам, Павел Степанович. Из управления интересовались: в чем дело, почему не едет?
– Третий что-то молчит. Самый младший.
– Но вы же не собираетесь ехать ко всем сразу?
– К нему-то как раз и хотелось, к младшему… Я вас не стесню. Я себе чуланчик освобожу и там поживу.
Сергей нервно прошелся по комнате, потом снова вернулся к неловко застывшему у порога Строкову. Наташа почувствовала, как от мелькнувшей догадки у нее сдавило горло.
– Вы должны уехать!
– Уеду, уеду, – бубнил Строков.
– Сергей! – попыталась она вмешаться.
– Пожалуйста, это наши внутренние дела, – остановил он ее, все еще глядя на Строкова. – Вас ждут в управлении.
– Ничего. Подождут. Теперь уже недолго. – И, словно отбросив недавнюю скованность, Строков вышел, не попрощавшись.
– Ну что мне делать? Не милицию же сюда вызывать!
Вот когда он наконец обернулся и впервые увидел со лицо после этого разговора.
– Что с тобой?
– Я, кажется, поняла…
– Что поняла?
– Зачем я тебе понадобилась.
– Не говори глупостей!
Он почти кричал на нее, распаляясь все больше. Л она уже не сомневалась в своей правоте.
После ссоры, когда, разгоряченный размолвкой, он схватил куртку и ушел, хлопнув дверью, Наташа задумалась над тем, что теперь делать? Конечно, самым правильным было собрать вещи и сразу уехать, но тогда не стоило и приезжать. В конце концов, она с самого начала подозревала, что здесь что-то не так, что должна была быть какая-то очень простая причина, заставившая его позвонить и ничего общего не имеющая с тем, на что она, все же в глубине души, надеялась. Но чтобы он сразу поставил ее в такое идиотское положение, этого она не ожидала.
«Неужели ему так необходимо избавиться от этого человека, что ради этого он меня сюда вытащил? Ну, конечно, не только ради этого…» Тут же поправила она себя, вспомнив ночь в гостинице.
Наташа стала укладывать вещи, но потом захлопнула крышку и несколько минут сидела на полу, упершись локтями в холодный чемодан. Чтобы до конца понять Сергея, нужно было хоть что-нибудь узнать о его жизни на станции. Во время ссоры он ей крикнул: «Это ужасный человек, самый ужасный из всех, кого я знал!»
Наташа вышла во двор и почти сразу увидела Строкова. Он сидел посреди двора на старом колченогом стуле с большим полевым биноклем в руках.
Строков казался по-деловому сосредоточенным. Он то и дело подносил к глазам бинокль и что-то черкал в блокноте. Оттого, что его стул стоял среди обломков скал и остатков подтаявшего снега, Строков выглядел как-то несуразно. Словно рыбак, развалившийся с удочкой в кресле. Преодолев неловкость, она подошла к нему. Строков отложил бинокль, церемонно приподнялся навстречу.
– Вы, я вижу, быстро освоились с высотой. Уже прогуливаетесь?
– Мне сейчас не до прогулки! Поговорить с вами хотела.
– Буду рад. Чем могу быть полезен?
– Можно откровенно? Иначе не имеет смысла. Скажите прямо, что тут у вас происходит? Почему Сергей стал кидаться на людей? Раньше я его таким не знала.
– А вы его давно знаете?
– Четвертый год.
– Срок немалый для семейной жизни.
– Мы не женаты.
– Вот как? Почему-то я так и думал. Ну что же, откровенность за откровенность. Я сам еще не могу понять, что он за человек. Может быть, вы это знаете?
Наташе не понравился вопрос, и поэтому она ответила сухо:
– Вполне нормальный человек, мне, во всяком случае, нравится.
– Вы, очевидно, меня не поняли. Это замечательно, что вы так думаете, но я хотел спросить о другом. Я хотел знать, способен ли Сергей Александрович быть объективным в конкретном и очень важном деле?
– Может быть, я лучше смогу вам ответить, если вы сначала объясните, о чем идет речь?
– Да… Конечно… Я попробую.
Он объяснял минут сорок. Повел ее на станцию, показывал какие-то графики, чертежи. Вначале она пыталась разобраться, но вскоре решила, что ей не хватает специальных знаний, для того чтобы понять основную нить его рассуждений. Главное было, однако, не в том, что рассказывал Строков, а в том, как он об этом говорил. В конце беседы у нее не осталось сомнений, что этот человек старается помочь кому-то, о ком-то заботится… И ей тоже захотелось помочь ему.
– Значит, вы считаете, что если Сергей пойдет с вами на этот, как его…
– Лавиносбор.
– Если он пойдет на лавиносбор, то вам удастся убедить его?
– Я в этом не сомневаюсь.
– А почему он отказался туда идти?
– Наши отношения, как вы заметили, сложились не совсем удачно. Кроме того, пятнадцать километров. Маршрут там не из легких. Подъем…
– Я попробую вам помочь. Хотя это будет не так уж просто. Мое вмешательство может даже повредить.
– Вы все же попробуйте. Заранее вам признателен. Я, знаете ли, не собираюсь здесь оставаться. Может, у вас сложилось неверное впечатление, так это не так. Я понимаю, что Сергею Александровичу со мной труднее, что я ему мешаю. Но уехать, оставив все вот так, в неопределенности, – не могу. Если наш план удастся, если я свожу его на лавиносбор и он убедится… В общем, тогда я сразу же уеду. Вы не сомневайтесь. Этим вы и ему поможете.
– Хорошо. Я попробую.
Легко сказать «попробую»… Она вообще не представляла, как теперь разговаривать с Сергеем. Да и не было его нигде. Сверху от станции окружающее пространство просматривалось на многие километры. Можно было рассмотреть каждый камешек, каждую трещину в скалах. Словно расстояний здесь не существовало. Сначала она лишь пыталась найти Сергея, но постепенно ослепительный синий день, раскинувшийся у нее под ногами, заполнил собой все вокруг. Казалось, разреженный горный воздух пронизывает все ее существо, рождая в душе некую отрешенность от земных дел и забот, известную, наверно, лишь орлам, когда они часами парят на большой высоте и видят землю внизу, под собой, далекой и оттого слегка ненастоящей.
Долго она так стояла, а потом вернулась в комнату, села за стол у окна и стала ждать Сергея.
Постепенно такая же прозрачная и чистая, как горный воздух, тишина пропитала комнату, охладила ее разгоряченные мысли, приглушила обиду, непостижимым образом придала уверенности в себе, в необходимости предстоящего разговора.
Сергей с порога увидел ее застывшую, отрешенную позу и сложенный чемодан.
– Уезжаешь? – только это и спросил. Но иногда в тоне, которым произносится одно лишь слово, можно почувствовать так много… И легкий испуг, и досаду на себя, и желание извиниться, исправить собственную ошибку.
– Нет, Сергей. Я решила остаться.
Он подошел к ней, обнял, и сразу же потеряли значение все предыдущие обиды, подозрения.
– Мне показалось, я поняла что-то важное здесь.
– Что ты могла понять за такое короткое время?
– Здесь все иначе. Не так, как в городе. И люди иные, с какой-то непривычной прямотой, открытые и оттого не защищенные. Может быть, поэтому так неудачно сложилось у тебя все со Строковым?
– Ты о чем? – Она почувствовала, как он насторожился, слегка отодвинулся от нее. Поняла, что продолжать не надо, и все-таки продолжила: – Поговорил бы ты с ним по-хорошему.
– Я с ним по-всякому говорил.
– Сходи с ним в маршрут, о котором он тебя так настойчиво просит. Что тебе стоит?
– Это он тебя подговорил?
Она почувствовала, как вновь накаляется обстановка, как разрушается, едва установившись, хрупкий и непрочный мир.
– Ну, что же ты молчишь?
– Это имеет какое-то значение? Я тебя прошу.
– Имеет, имеет. Это имеет очень большое значение.
Он вскочил, распахнул дверь, и за ней в коридоре сразу же обнаружился Строков, который, очевидно, дожидался здесь конца столь важного для себя разговора. А чтобы не мозолить глаза, попутно вытаскивал из чуланчика какие-то старые вещи. Увидев его, Сергей заорал, уже не сдерживаясь и не стесняясь ее присутствия:
– Если вы завтра же не уберетесь со станции, я вызову милицию!
А Строков молчал и только глазами хлопал, отвернувшись к ящику с приборами.
– Уже и жену впутали в наши дела! Хватит! На станции должен быть только один начальник. Я подозреваю, что и моя ссора с Хакимовым тоже не обошлась без вашего участия!
– Вы очень несправедливый человек, Сергей Александрович, – тихо возразил Строков, пытаясь убрать с дороги свой ящик, так некстати вытащенный из чулана.
– Возможно. В общем, так, завтра мы с вами расстаемся.
– Мы давно с вами расстались. Я искал в вас друга, единомышленника, а вы…
Наташа заметила, что в трудную минуту этот человек словно преображался. Куда-то исчезла его мешковатость, несуразность в походке и жестах. Он весь подобрался, стал суше, стройнее. И сейчас стоял перед Быстровым выпрямившись, глядя прямо ему в глаза. И Сергей почему-то не выдержал, отвел взгляд и пробурчал в сторону:
– Избави меня бог от таких друзей! Ушел и уже со двора крикнул:
– Машину я вам выделю! Укладывайте вещи! Ничего путного от ее вмешательства не получилось.
Она должна была это предвидеть. Сергей слишком самолюбив, к нему нужен какой-то особый подход. Но при любом подходе он все равно не потерпит от нее вмешательства в свои дела, связанные с работой. В городе она, пожалуй, могла бы не вмешиваться, но здесь слишком тесно переплелись в неразрывный клубок работа и личная жизнь. Все у всех на виду, и невозможно определить, где кончается работа, где начинается личная жизнь. Так что же ей теперь делать? Все время молчать? Или все же уехать? Ни то ни другое не годилось, и она не знала, как поступить.
Строков между тем начал укладывать вещи. Наташа слышала его шаркающие шаги по всему дому. Она лежала, зарывшись с головой в подушку, но сквозь тонкие стенки все равно доносились тихое покашливание, шоpox старой одежды, даже скрип дверцы чемодана. Она долго крепилась, зная, что ничего хорошего от ее нового вмешательства не получится, и все же не выдержала, выбежала на крыльцо, когда услышала шаги. Она думала, это Строков, но наткнулась на незнакомого ей сотрудника станции. Кажется, его звали Мансур. Посторонилась, давая ему дорогу. Мансур прошел мимо, даже не оглянувшись, словно она была пустым местом.
А Строков тем временем выходил уже со двора. Он вел за собой осла и тащил тяжелый чемодан. Она не стала догонять старика, все равно ничего утешительного не могла ему сказать. Зато Сергею кое-что скажет. Скажет все, что думает. Как бы он ни отреагировал, как бы ни сложились дальнейшие отношения – молчать больше не будет.
Хакимов стирал рубашки на веранде в большом баке с горячей водой. Каждую рубашку он хватал, словно какую-то мерзкую тварь за горло, и швырял в таз. Потом набрасывался на нее с остервенением, словно рубашка и в самом деле была живым, враждебным для него существом.
Саиду он заметил еще во дворе, но когда девушка подошла, только ниже пригнулся к корыту.
– Не надоело тебе молчать? Сколько можно?
Не отвечая, он выкручивал рубашку до тех пор, пока с удовлетворением не услышал хруст разрываемого материала.
– Ну что ты злишься? Можешь хотя бы объяснить? Ну что я такого сделала?
Хакимов швырнул только что выстиранную и выжатую рубашку в бак с грязным бельем и, выхватив оттуда другую, начал ее выкручивать. Саида по-прежнему стояла рядом, и в конце концов он не выдержал ее иронического взгляда.
– Слушай, ты лучше уйди!
– Нет, ты скажи, скажи! Все, что думаешь, скажи! Она постаралась вырвать у него из рук рубашку, но это было все равно что пытаться остановить дорожный каток. Все же бешеный огонек в глазах Хакимова сменился какой-то горечью, и он отпустил рубашку.
– Как ты могла? Ты…
– Ну, Мансур! – Она старалась поймать его за руку, но Хакимов спрятал руки за спину. – Ну, давай забудем! Подумаешь, обнял!
– Ах, подумаешь! Для тебя это «подумаешь», да? Сегодня обнимаешься с первым встречным, а завтра что? Да я бы тебя!…
– Ну, ударь, ударь! Только не смотри так! Ну, хочешь, я тебя поцелую?
– Целуй теперь своего Быстрова! Он все же начальник.
Оставшись один, Хакимов несколько секунд смотрел на расплывшуюся лужу воды из таза с чистым бельем, в который умудрился наступить во время всей этой сцены.
Наконец с тяжелым вздохом перевалил белье в бак и снова начал стирку. Он уже признал свое поражение. Понял, что никуда не денется, простит ее, вот только прежнего доверия не вернуть.

* * *

Быстров сидел в камералке, подперев голову руками, тупо уставившись на схему прошлогодних температур. «Ну вот ты своего добился, Строков наконец уехал», – подумал Сергей и не почувствовал никакого удовлетворения. Поступил-то он не очень красиво, и Наташа во многом права. Никогда раньше не осмеливалась она говорить ему подобных вещей, и вдруг сегодня вечером… Он растерялся и не знал, как отреагировать на ее отповедь. Нужно бы сразу поставить ее на место, но момент был упущен, он молча выслушал все до конца, встал и ушел в камералку. Сколько живешь с человеком, никогда не знаешь его полностью.
Как бы там ни было, он своего добился, и теперь самое время доказать, что поступил правильно. Доказать хотя бы самому себе.
«Строков мешал мне работать. Подстраивал всякие мелкие пакости. Ссорил с сотрудниками станции. Так?» – спросил он себя и пожал плечами, потому что даже в этом полной уверенности не было. Так или нет, – теперь придется доказать, что без Строкова все осталось на своих местах. Больше никто не мешает. Остается наладить нормальную работу.
Итак, с сегодняшнего дня он наконец настоящий начальник станции. Странно, это приятно для самолюбия. Его предыдущая должность была повыше, и все же… Дело в том, что здесь он сам себе хозяин. До начальства сотни километров, как он ни решит, как ни поступит – некому его контролировать. Отсюда и чувство ответственности. Если сделает ошибку, пройдет немало времени, прежде чем ее смогут исправить другие. Возможно, исправлять будет поздно.
Он встал и подошел к графику лавиноопасной зоны,
«Теперь это ваша лавина», – сказал ему Строков, передавая станцию. И Быстров еще раз добросовестно проверил все свои предыдущие рассуждения. Еще раз убедился в том, что был прав. Можно заниматься текущими делами.
С полчаса просидел над картой. Но прогноз продвигался туго. В, управлении эту работу делали за него электронно-счетные машины. Конечно, и сейчас он мог ограничиться обычной сводкой данных для управления, которые там и будут обработаны. Но Строков избаловал Аэрофлот.
Он всегда снабжал его не только сводками, но и прогнозами по трассе, проходящей над Тарьином. Из управления эти данные запаздывали, теряли ценность. Так что придется волей-неволей разрабатывать самому прогнозы.
Сложный рельеф местности разбивал воздушные потоки, идущие с севера на несколько рукавов, и они создавали в зонах своего действия особые погодные условия, микроклимат, те самые отклонения от нормы, которые можно было учесть, только располагая многолетним опытом. Опыта у него не было. Опыт – дело приходящее, но прогноз не станет ждать, пока он поднаберется опыта. Так или иначе Аэрофлот должен получить свою обычную сводку. Станция будет нормально функционировать и без Строкова.
Оставался единственный путь – обратиться за помощью к Хакимову. Очень ему этого не хотелось. Но Сергей понимал, рано или поздно с Хакимовым придется налаживать взаимоотношения.
Сергей недолго искал Хакимова. Тот второй вечер подряд продолжал свою бесконечную стирку.
Он, конечно, сразу его заметил, но даже не повернулся. «Трудный человек, – подумал о нем Сергей. – Очень трудный. Знает, что мне без него не обойтись, потому и держится так. А Саида – просто удобный предлог. Ну, да ладно. Теперь не время для счетов».
– Мансур Тавобович! Нам надо вместе посмотреть
погодный график и прогноз на завтра, вы не могли бы…
– Не мог бы. Я закончил дежурство. С четырех до восьми у меня свободное время.
– Я знаю. Я к вам за помощью обращаюсь.
Хакимов ничего не ответил и все так же мрачно продолжал стирать свои рубашки. Сергей прошелся по веранде. Продолжать разговор со спиной Хакимова казалось почти оскорбительным, но другого выхода у него сейчас не было.
– Я понимаю, что виноват перед вами. Но я же не знал, черт побери, о ваших отношениях с Саидой, можете вы понять?! Ну, хорошо. Я виноват. Нам работать все равно придется вместе. Давайте не будем делать глупостей.
– Что вам от меня нужно?
– Погодный график, прогноз. И не мне. Это наша работа. Не будем же мы по каждому поводу тыкать друг друга в расписание.
– Вы к Строкову обратитесь. Он лучше меня разбирается в прогнозах.
– Строков здесь уже не работает! А вы пока еще…
– Просто у вас получается – «работает», «не работает». Хотите доказать, что без него обойдетесь? Вот и давайте. Без меня. Между прочим, Строков эту станцию построил.
Показывая, что разговор окончен, Хакимов схватил бак с грязной водой и, выплеснув его с веранды, ушел за ведром.

* * *

Один Строков, виновник разгоревшихся в его отсутствие страстей, казался спокойным. Он всегда мало обращал внимания на внешнее положение вещей, справедливо полагая, что поражение в поединке с Быстровым потерпел гораздо раньше, задолго до того, как состоялось его формальное изгнание со станции. Не спеша он прошел через аул и подошел к дому Бобо-Кадыра.
Хозяин встретил его у ворот, где и положено встречать почетного гостя. Передал одному из сыновей повод осла, забрал из рук Строкова чемодан.
– Почему заранее не сказал? Плов сварить не успею!
– У тебя всего три барашка осталось. Обойдемся без плова. Лучше в шахматы сразимся да чаю попьем. У меня теперь много свободного времени.
– Неужто правду в ауле болтают…
– Все правда, Бобо-Кадыр. Я теперь на станции не начальник. Да дело не в том… Помнишь сель, в тридцать втором году?
– Кто ж его не помнит, пол-аула тогда снесло…
– А докуда он дошел, помнишь?
– Ниже ничего тогда не было, а то бы, конечно, запомнил…
– Да… Комбинат и поселок построили позже. Ладно. Неси шахматы.
Строков играл невнимательно, и Бобо-Кадыр вскоре обиделся.
– Нарочно ты мне сегодня проигрываешь, что ли?
Стали пить чай. Принесли виноград, конфеты и лепешки. Беседа текла неторопливая, о делах давно известных и не раз обговоренных. Она не мешала Строкову думать о своем.
«Как трудно бывает объясниться с человеком… – думалось Строкову. – У каждого своя жизнь, свой опыт, свое самолюбие, и твои слова застревают где-то по дороге, словно вязнут в грязи».
Совесть его чиста, он сделал все, что мог. Даже больше. Теперь настала пора уезжать. Как просто решают проблемы те, кто может сказать: «Это не мое дело». Вещи все здесь. Завтра утром в кишлак придет автобус. Можно ни с кем не прощаться. Зачем лишние слова? Ну свалится эта штука, когда его тут не будет. Скажут: «Строков был прав». Что с того? Он об этом даже не узнает…
Они сидели у самой ограды перед обрывом. Присмотревшись, можно было увидеть на дне ущелья мирную издали реку.
У самого поворота ущелья виднелись маленькие, совсем игрушечные домики. Их не станет в первую очередь… Он представил, как это будет. Как ринется вниз сорокаметровый вал камней и грязи, рожденный лавиной. Как выгнутся стены домов и рассыплются под ее напором. Рухнут крыши, мелькнут на секунду в грязевом потоке обломки зданий… Людей отсюда не увидишь, они слишком малы для такого бедствия, крошечные фигурки… И никто не сможет помочь, будет поздно.
Строков поставил на поднос чашку и с секунду молча смотрел на Бобо-Кадыра, За долгие годы они научились понимать друг друга. Можно и не говорить всего. Достаточно просьбы. У друга здесь не спрашивают: «Зачем тебе это нужно?»
«Ключи вот сдал, жалко, придется ломать замок…» – подумал Строков, стараясь оттянуть начало разговора.

* * *

Перед новолунием луна встает поздно. Глубокой ночью ее свет заливает мертвые в этот час скалы. Дорога на станцию кажется припорошенной снегом, но это лишь пыль. Два старика медленно бредут по дороге, сгибаясь под тяжестью поклажи. Их фигуры то появляются, то исчезают на фоне глубоких черных теней, отбрасываемых стенами ущелья.
У них много дел в эту ночь, пожалуй, слишком много для двух стариков.
Станция спала. Спали Быстров с Наташей. Спали Хакимов и водитель Хабиб. Даже Саида прикорнула у своей бессонной, подмигивающей разноцветными огоньками рации.
Печально скрипнула дверь склада, расположенного в дальнем углу двора, в сарайчике за колючей проволокой. Ветер пронесся по двору, замел чьи-то следы, загудел под крышами, хлопнул сломанной лопастью ветряка. За шумом ветра не слышно было осторожных шаркающих шагов.
Человек пересек двор. Подошел к входной двери. Долго шарил по ее поверхности, отыскивая язычок щеколды. Наконец дверь поддалась его усилиям. Прежде чем войти, он подул на замерзшие руки и оглянулся на восточный склон, стараясь определить время, оставшееся до восхода. Рядом с ним на земле лежал рюкзак, две пары горных ботинок, ледорубы. Сейчас Строков выглядел особенно нелепо в этой величественной горной стране в своем стареньком пальто, в надвинутой на лоб шляпе.
«Пожалуй, Бобо уже дома, – тихонько пробормотал он, – не потерял бы чего… Утром могут хватиться. Вроде мы все сделали как надо. Брали из нижних ящиков. Не заметят. Хорошо, кабы не понадобилась она, только кто ж его знает, как все обернется…» Он еще раз подул на руки и осторожно боком проскользнул в коридор. От резкого стука Наташа проснулась первой.
– Вставай, Сергей! Что-то случилось. Да проснись же!
Наконец Сергей поднялся, чиркнул спичкой. Огонек выхватил из темноты лицо Строкова, его шляпу, воинственно сдвинутую на затылок.
– Вы? Что случилось?
– Ничего не случилось. Мы с вами идем на лавиносбор.
– Вы что?… Вы знаете, сколько времени?
– Знаю. Пять часов. Чтобы вернуться засветло, приходится выходить рано. Утром снег крепче.
– А с чего вы взяли… И вообще вы же, кажется, уехали?
– Мы с вами договорились о том, что я уеду только после того, как сдам участки…
Быстров захлопнул дверь. Наташа привстала, шаря по тумбочке, стараясь найти одежду.
– Теперь ты убедилась? Он же просто сумасшедший!
Строков снова забарабанил в дверь, крича:
– Вы мне обещали!
Взбешенный Сергей опять вскочил с постели.
– Он у меня сейчас дождется, я емуне районное начальство!
– Ты бы выслушал его, Сережа…
Не обернувшись, Сергей распахнул дверь, исразу же в комнату ворвалось занудное бормотание Строкова, словно он там, за закрытой дверью, не останавливался ни наминуту.
– Мы договаривались, что сначала я сдам вам… Сергей вышел в коридор, хлопнув дверью. Стараясь сдержать тревогу, Наташа торопливо оделась. Нужно успеть вмешаться, постараться помочь Строкову. Похоже, у старика по-настоящему серьезное дело, заставляющее его совершать все эти нелепые поступки, за которыми, к сожалению, многие не могут ничего рассмотреть. Вот и Сергей тоже… Она не успела одеться. Сергей вернулся раньше. Она с тревогой всматривалась в него, пытаясь понять, что там между ними произошло, за закрытой дверью.
– Знаешь, я согласился…
– На что согласился?
– Пойти с ним в маршрут. Я готов пройти нетолько пятнадцать, тридцать, сто километров! Лишь бы от него избавиться!
– По-моему, правильно сделал.
– Да? А что мне оставалось? Он уже иХакимова сюда впутал, и тебя, и Сайду. Что я могу один против всех? Вот избавлюсь от него, потом с вами разбираться буду. Он мне слово дал, что сразу уедет. Честное слово. Как думаешь, сдержит?
– Сдержит, если ты сам не попросишь его остаться.
– Я тоже похож на сумасшедшего?
– Нет. Но я верю, не зря он все затеял.

До ледяной стенки добирались в сероватых предрассветных сумерках. Сергей решил говорить только в случае крайней необходимости. Пока это удавалось. Немного жал правый ботинок, в остальном он чувствовал себя превосходно. До сих пор подъем проходил легче, чем он ожидал.
Чистый воздух, быстрые движения, красивый, почти торжественный пейзаж, застывшие исполины скал, розовеющее на востоке небо – все это вместе пробудило в нем чувство никогда раньше не испытанной легкости. И только Строков, едва переставлявший ноги, портил общее впечатление.
– Вы не могли бы идти быстрее?
– Могу. Но если пойти быстро, вас надолго не хватит.
– Спасибо. Вы очень внимательны ко мне.
– Как хотите. Я могу идти гораздо быстрее. Строков значительно ускорил шаг. Но подъем стал круче, к тому же шершавая поверхность камня сменилась голубоватым, неправдоподобно чистым льдом. Еще с полчаса Сергей легко шел вперед, хотя ноги часто срывались, а громоздкие шипатые ботинки цеплялись за малейшие неровности льда, словно специально ихискали.
В очередной раз споткнувшись, он вдруг почувствовал, как внезапно навалилась усталость, точно она кралась за ним следом и лишь выжидала момент. Теперь такой момент настал.
Рюкзак потяжелел, словно в него добавили камней. А воздух стал как будто реже. Он хватал его широко открытым ртом и чувствовал – с каждым шагом дышать становится труднее.
Сергей пока еще крепился. Изо всех сил старался выдержать темп, который сам предложил. Очевидно, Строков заметил его состояние и сбавил шаг. Но теперь этого замедления оказалось недостаточно. Перед глазами у Сергея запрыгали черные мушки, а воздуха просто не стало, словно они попали в безвоздушное пространство. Он пошатнулся, схватился за грудь, медленно опустился на камень. Сердце кольнуло, задергалось и застучало так, что тошнота подступила к горлу.
– Что с вами?
– Не знаю… Сердце…
– Дайте руку! – Пальцы Строкова сжали ему запястье, проверяя пульс– Ничего страшного. Это от смены высоты. Пройдет. Нельзя останавливаться, иначе не дойдете. Вставайте и постепенно набирайте темп… Я думал, вы хорошо знаете свои силы. Нельзя же так срываться.
– Я, пожалуй, лучше вернусь… В другой раз. Строков еще раз проверил пульс и посмотрел на него строго.
– Нет, вы пойдете сейчас. Сердце у вас в порядке.
– Кто дал вам право?…
– Обстоятельства. Вы мне обещали этот маршрут. И, кроме того, перестанете себя уважать, если теперь повернете назад. Не сможете больше работать в горах. Слышали, как появляется у людей боязнь высоты?
– Перестаньте меня запугивать!
– Тогда вставайте! Вы же моложе меня. Как вам не стыдно!
Строков повернулся и медленно пошел вверх. Веревка, которой они были связаны, шурша, начала разматывать около Сергея свои кольца, словно ползла змея. Со стоном Сергей приподнялся, сделал шаг, другой и неожиданно для себя самого, стиснув зубы, медленно пошел вверх. Теперь каждый шаг давался ему с огромным трудом. Рубашка прилипла к телу, в горле пересохло. Откуда-то сверху, в довершение всех несчастий, начал дуть порывистый холодный ветер. Он принес с собой клочья утреннего тумана. Строкова уже не было видно. Сергей дернул натянувшуюся веревку – Эй! Где вы там?! Я хочу пить!
– Пока не поднимемся, питьнельзя! – донеслось сверху.
Быстров хотел остановиться, зачерпнуть со льда пригоршню снега, но веревка снова, натянувшись, рванула его вперед, не оставив времени даже для этого.
«Скотина! Упрямая, старая скотина! – тихо процедил он сквозь зубы. – На кой дьявол я связался с этим помешанным? Чего ради вообще поперся сюда?»
Сейчас его гордость, самолюбие казались ничтожными, маленькими перед непомерной тяжестью, навалившейся на плечи, перед этим холодным жидким воздухом которого так не хватало измученным легким.
– Остановитесь! Я больше не могу! – крикнул он в седоватый туман, заполнивший пространство впереди него.
Веревка терялась в двух шагах. Казалось, что впереди вообще не было ничего и ему никогда не дождаться ответа. Но ответ пришел:
– Перестаньте ныть! Вы не ребенок! Привал будет через полчаса!
«Часа, часа», – повторял голос Строкова, раздробленный каменными ребрами скал.
Сергей начал считать шаги. Двадцать шагов – минута. Десять минут – двести шагов. Ему осталось пятьсот. Пятьсот шагов до привала… Надо их пройти, надо выдержать – не падать же в самом деле на землю… Не доставлять Строкову этого удовольствия…
Ветер окреп. Сейчас он дул непрерывно. Лед, вздымавшийся перед ним отвесной стеной, вдруг распрямился, и Сергей понял: подъем кончился. К этому моменту он потерял счет шагам и плохо соображал, что с ним происходит, лишь продолжал механически переставлять ноги до тех пор, пока к нему не подошел Строков и не протянул своей фляги с водой. Напившись, Сергей почувствовал, что его выворачивает наизнанку, но сразу вслед за этим пришло облегчение. Минут через десять он начал приходить в себя.
Туман, оказавшийся грядой облаков, плескался теперь у них под ногами. Дальние вершины походили на какие-то фантастические, висящие в воздухе сооружения, словно подрезанные сгустившимися внизу предрассветными сумерками. Солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта, и вдруг Сергей заметил на небе четкую овальную полоску, разделившую небосклон на две почти равные части: светлую и темную. Светлая медленно расширялась, оттеняя темную все дальше к западу.
– Что это?
– Тень Земли. На этой высоте она видна постоянно дважды в сутки, а на станции только в очень ясную погоду.
– Тень чего? – не понял Сергей.
– Воздух очень разрежен. Он уже не рассеивает свет, и перед восходом солнца видна тень, которую отбрасывает в пространство наша планета. Вы разве не знали?
– Нет. В первый раз слышу об этом…
– А я каждое утро смотрю. Все жду, появится или нет. Даже загадываю иногда… Вот жаль, видно ее очень недолго, всего несколько минут. Сейчас взойдет солнце, все исчезнет.
– Так вы из-за этого поднялись так рано?
– Из-за этого тоже. Мне хотелось, чтобы вы увидели… Почувствовали, как это выглядит.
– Спасибо, – сухо сказал Сергей. – Я все равно не уеду.
– Я, собственно, не это имел сейчас в виду… – растерянно ответил Строков.
– Вы давно хотели доказать, что эта работа не для меня.
Строков молчал, и неожиданно Сергею стало стыдно своих мыслей. Он еще не знал почему. Может быть, подействовал вид гор, ослепительно засверкавших всеми своими снегами под первыми лучами солнца. Может, виновата была синева ущелий под ногами, словно заполнившихся расплавленным лазуритом… Он не знал. Он встал и по-прежнему не очень дружелюбно сказал, что готов идти дальше.
– Собственно, это здесь. Сразу за перевалом. Строков с секунду испытующе смотрел на Быстрова, но Быстров молчал, и Строков отвел взгляд. Через полчаса они дошли до цели. Прямо под ними раскинулась широкая, сходящаяся книзу воронка лавиносбора. Сухим, казенным языком начал Строков свои пояснения. Он уже ни на что не надеялся.
– Под нами снежное тело. Его масса шестьсот тысяч тонн. Мы делали снегосъемку, так что масса определена