точно. Давайте посмотрим его в разрезе. Шурф здесь, рядом.
Он повел Сергея чуть ниже, туда, где тянулись провода от погруженных в снег приборов, торчали измерительные рейки. Они спустились в глубокий шурф, пробитый до самого скального основания. Строков вынул из рюкзака лоток с динамометром, вырезал ножом из стенки шурфа снежный монолит, зажал его в лотке прибора и осторожно потянул за рычаг. Стрелка медленно поползла по шкале, отмечая граммы сопротивления снежного кубика на сдвиг. Вот наконец образец дрогнул и рассыпался. Строков записал цифру и поверх очков посмотрел на Быстрова. Тому надоела слишком долгая процедура, и, не дождавшись конца, он начал подниматься из шурфа. Строков догнал его.
– За две недели сцепление снега уменьшилось почти на сорок граммов.
– Все ваши соображения я уже слышал и даже отвечал на них письменно не один раз.
– Естественно, я докладывал…
– Все дело в плато. Если здесь и будет лавина, она упрется в плато, остановится на нем и благополучно растает, никому не причинив вреда.
– А мощность? Шестьсот тысяч тонн!
– Да при чем здесь мощность?!
– Посмотрите на угол склона, по которому пойдет лавина. Это почти отвесная стенка! Представьте себе ее мощность, помноженную на скорость, она перепрыгнет через плато, как резиновый мячик.
Быстров остановился, устало растер виски.
– Ну и что, если перепрыгнет? Там же нет ничего, внизу.
– Там озеро… Лавина выбьет из него вал воды, почти равный себе по объему, и вниз, в долину, пойдет сель.
– Ну вот. Теперь еще и сель. Землетрясения, надеюсь, не будет?
Строков в отчаянии швырнул рюкзак на землю. И что-то лихорадочно начал искать в карманах.
– Неужели вам так важно до конца отстаивать свою точку зрения, только потому что бумагу написали? Да очнитесь, наконец! Там же люди внизу! Сорок тысяч только в поселке… Как вы спать будете, если это случится? Вы теперь начальник станции, вы за них отвечаете! Вот смотрите, помните, какие породы в истоках Тарьина?
Строков протянул ему какой-то замусоленный обломок камня, найденный наконец в недрах рюкзака. Впервые Сергей не испытал к нему жалости. Впервые не заметил нелепости его действий. Наверно, потому, что неожиданно задумался над тем, что руководило Строковым? Что заставило его унижаться, бегать по начальству, довести себя до того нелепого положения, в котором он оказался сегодня? Неужели только старческий заскок? Не слишком ли простое и удобное для себя объяснение?
Он взял образец, отколол от него кусочек и на свежем сколе внимательно рассмотрел породу.
– Это гнейсы. Похоже, из верховьев Тарьина. Очень характерный рисунок.
– Я подобрал этот камень в поселке рядом со школой. Там нет таких пород. Нигде поблизости нет ничего похожего!
– Вы хотите сказать?…
– Да. На такое расстояние его могло занести только селем. Я узнавал у стариков в кишлаке, в тридцать втором году был мощный сель. Тогда еще не было поселка, но сель там проходил.
– Если это действительно так…
Быстров надолго замолкает, и Строкову кажется, что все опять напрасно, что все его слова, усилия, мысли, все это отчаяние бесследно тонут в раскинувшихся под ними беспорядочных нагромождениях туманных облачных волн.
Пока длилось это затянувшееся молчание, облачный фронт поднялся выше, разросся к северу и заполнил перед ними большую часть видимого пространства. Наконец Быстров откашлялся и неопределенно произнес:
– Это будет трудно.
– Что именно?
– Доказать будет трудно, заставить их поверить… Тем более написано официальное заключение.
Строков боялся шевельнуться. Он не возражал, не спорил, даже не отвечал Быстрову – он просто ждал и дождался наконец продолжения:
– Если даже я напишу новое заключение – это будет несерьезно, неубедительно. Просто-напросто – несолидно.
Строков опять смолчал, и отчего-то собственные слова показались Быстрову мелкими, незначительными… Может быть, оттого, что, отразившись внизу от огромного моря облаков, они прилетели назад вместе с эхом и звучали в ушах насмешливым рефреном? Или это скалы играли с ними, отражая от своих ребер нелепые глухие звуки?
– Я все же попробую… Может быть, существует вероятность… Вероятность вашей правоты – пусть совсем незначительная… Все равно придется попробовать. Но я не знаю, что из этого получится. Завтра я еду в район.

* * *

В этот день секретарша в приемной председатель поссовета едва успевала отвечать на телефонные звонки. Люди звонили из разных мест, задавали вопросы, на которые она впервые не знала, что ответить.
– Сабур Рахимович просил вас приехать. Да, совещание назначено райкомом. Нет, я не знаю причины. Все скажут на месте.
Во дворе сгрудились машины. Понаехало начальство из области и из района. Раньше тоже бывали представительные совещания, но сегодня случилось что-то особенное. Она не знала, где разместить гостей. Пришлось занимать стулья у «заготзерновщиков». Даже директор комбината приехал, хотя этого занятого человека она еще ни разу не видела. Все вопросы Сабур Рахимович ездил решать к нему сам.
Секретарша развернула длинный список приглашенных на совещание руководителей, отметила галочками фамилии председателя гортехнадзора, начальника республиканского метеоуправления, директора совхоза «Луч» и вдруг невольно опустила ручку, прочитав рядом с фамилией нового начальника метеостанции знакомую фамилию Строкова.

* * *

В комнате плавали облака табачного дыма, тут и там вспыхивали короткие разговоры. Люди еще не поняли, для чего их оторвали от дел и вызвали на это совещание. Слушали пока не очень внимательно.
Но Быстров умел заставить себя слушать. Строков с удивлением отметил, как постепенно и без особого нажима, еще даже не перейдя к основному, он завладел вниманием слушателей. С горечью подумал, что сам никогда не сумел бы так аргументированно, четко и коротко изложить все самое важное… Вот Быстров провел указкой по большой схеме, которую они чертили специально для этого совещания вместе с Хакимовым, объяснил, что произойдет, если лавина дойдет до озера. Отложил указку, протер платком руки и сел на место. Несколько секунд все молчали. Потом грузно поднялся председатель поссовета и медленно, словно танк, развернулся к Быстрову. Строков знал: этот человек будет первым, кто обрушится на них.
– Вам самому не кажется неправильным?
– Что именно? – спросил Быстров, даже не приподнявшись, – и Строков подумал: «Нехорошо он говорит со старшими, невежливо…»
– Вы помните собственное заключение? Мы к вам обращались за экспертизой. Потом вы мне сказали, что я могу спать спокойно! Я думал серьезный, ответственный товарищ приехал к нам, а что же получилось?
– Получилось, я вам эту лавину придумал.
«Зря он так… – подумал Строков, – надо бы еще раз объяснить…» И сразу же, словно подтверждая его мысли, с места раздались выкрики:
– Да чушь все это! Это его Строков обработал!
Как только установилась относительная тишина, директор комбината задал свой первый вопрос. Строков понимал, что он больше всего не заинтересован в остановке комбината, срыве плана, и, значит, будет их самым серьезным противником.
– Объясните, почему вы так резко изменили свою позицию? Вы все время оспаривали мнение Строкова по этому вопросу, ведь так? Что же произошло?
– Тогда мне казалось, что Строков не прав.
– А сейчас, значит, мнение изменилось!
– И сейчас мне кажется, что он не прав.
Взрыв шума вызвало это заявление. Строков почувствовал, как у него холодеют пальцы. Да нет, успокоил он себя. Этого не может быть. Он сейчас объяснит… Быстров снова встал, вышел вперед и повернулся к собравшимся.
– Предположим, есть шанс, совсем ничтожный. Два процента вероятности, допустим. Имеем мы в этом случае право молчать, ничего не делать, рисковать сотнями жизней?
– И что же, этот шанс, эти «два процента», действительно существуют?
– Он существует!
– А раньше вы этого не знали?
– Раньше я в это не верил…
«Напрасно он… – снова подумал Строков, – Это никого не убедит… Кому нужны его сомнения, шансы… Тут надо бить фактами, а не шансами». И, конечно, директор комбината сразу воспользовался просчетом. Он явно выигрывал в споре с Быстровым.
– Я не понимаю, у вас там горная станция или собрание астрологов? Вы там гаданием на шансах занимаетесь или что? Можете вы прямо сказать: будет лавина или нет?
«Как он нас…» – подумал Строков. Ему хотелось подтолкнуть Быстрова, сказать за него значительные, очень важные сейчас слова, которые смогли бы передать всем сидящим в зале его убежденность, рожденную опытом и знанием, но он лишь пожевал губами и заскрипел стулом, а Быстров только руками развел.
– Я ничего не могу утверждать категорически. Все, что я знал, все факты, какими мы располагаем на сегодняшний день, были изложены.
И, как бы заканчивая разговор, слагая с себя ответственность за те решения, которые сейчас будут приняты, он вновь сел. «Что же он делает? – думал Строков. Как он может. Кто же, если не он, сумеет их убедить?…»
Поднялся начальник метеоуправления Попов. Метнув в сторону Быстрова неодобрительный взгляд, твердо заявил:
– Лавина там будет наверняка!
Сразу же стихли все разговоры, все головы повернулись к Попову.
– Весь спор из-за плато. Строков считает, что лавина может перепрыгнуть через плато. Быстров всегда это отрицал, а теперь он засомневался. Ну, а нам не ваши сомнения нужны, а вполне авторитетный и серьезный вывод, за который вы будете отвечать!
– Товарищ Быстров, очевидно, не понимает, что придется останавливать комбинат, эвакуировать поселок, терпеть миллионные убытки! – снова вмещался директор комбината.
«Ну, все, – подумал Строков. – Сейчас он начнет отступать».
– Я не лавинщик, – отозвался Быстров. – У вас есть уже авторитетный и ответственный вывод, подписанный начальником лавинной экспедиции, о том, что лавины в этом районе не представляют опасности. Он для вас удобнее. Так чего вы на меня кричите?
– Ты мне эти штучки брось! – окончательно взорвался начальник метеоуправления. – Он даже не заметил, что обратился к Быстрову на «ты» в официальной обстановке. – Я тебя не затем сюда отправлял, чтобы ты сваливал все на лавинную экспедицию! Сам кашу заварил, сам и расхлебывай!
– Мне кажется, комбинат останавливать не обязательно… – медленно начал Быстров.
И Строков не удержался, выкрикнул:
– То есть как?!
Никто этого не заметил, все слушали Быстрова.
– Достаточно эвакуировать поселок… А комбинат… Можно наладить туда посменную доставку людей, организовать службу оповещения на месте. Она успеет предупредить, в случае если лавина…
– Не успеют! – снова выкрикнул Строков, и его опять не услышали.
– Я думаю, хоть тут и есть небольшой риск… – задумчиво продолжал Быстров, словно ему только что пришли в голову все эти гениальные мысли, словно он раньше не продумал два-три запасных варианта.
– … В общем, если мне выделят вертолет и опытных взрывников, мы попробуем заложить на пути лавины заряды, чтобы свернуть ее в соседнее ущелье… взрывная волна…
«Мы же с тобой не об этом договаривались, не об этом… – тихо бормотал Строков. – Ты же не успеешь ничего, не рассчитаешь, а если даже успеешь, так ведь она может и не свернуть в соседнее ущелье! А люди будут работать, за час их не смогут эвакуировать…»
– Вот это уже деловой разговор! – сразу же подхватил директор комбината. – Конечно, мы должны принять самые действенные меры, раз есть хоть малейший риск. Речь идет о безопасности людей! Взрывников и вертолет мы вам выделим. Говорите, какая еще потребуется помощь?
– Не нужна ему никакая помощь! – вдруг заорал Строков, вскакивая с места и с грохотом роняя стул. – Если нужно, я до Центрального Комитета дойду! Людьми рисковать вам все равно не позволят!
Тяжело дыша, он протиснулся к выходу, не обращая внимания на удивленные и возмущенные взгляды, направленные на него со всех сторон. У самой двери он обернулся к Быстрову и сказал:
– Вы нехороший человек! Вы слабый человек!
Как только Строков окончательно вышел, всюду раздались возгласы. Каждый по-своему комментировал происшедшее, и только директор совхоза «Луч», единственный из всех присутствующих, кому еще не довелось познакомиться со Строковым, восхищенно сказал:
– Ну и выдал! Кто это?
– Бывший начальник тарьинской станции. Не понимаю, зачем его сюда приглашали! – ответил председатель поссовета.

* * *

Три раза в сутки Наташа навещала закуток на заднем дворе станции. Вначале намерения у нее были самые серьезные. Она твердо решила продолжить опыты, прерванные новым завлабом, и выяснить приспособляемость мелких грызунов к экстремальным условиям высокогорья. Выбрав свободный выходной, уговорила Сергея съездить в район на базар и купила сразу десяток крольчат. Так было положено начало «Наташиному хозяйству», как скоро все стали называть этот уголок двора. Неожиданно в его организации охотно приняли участие все сотрудники станции. Недели две она крепилась, добросовестно вела записи в журнале наблюдений и с отвращением жевала вместе со всеми надоевшие консервы Постепенно вся кухня перешла в ее ведение, и она волей-неволей почувствовала себя ответственной за этот угрюмый вид, с каким мужчины сосредоточенно ковыряли вилками в консервных банках. Наконец не выдержала и, воспользовавшись подвернувшимся праздником, приготовила первого кролика. Успех превзошел ее ожидания. С этого дня Наташино хозяйство быстро пошло в гору. В нем; появились гуси, утки, куры и даже хромой баран, отбившийся от стада. Все это кудахтало, крякало, блеяло и требовало постоянного ухода. Очень скоро она махнула рукой на научные опыты и призналась себе, что все затеяла лишь для того, чтобы как-то скомпенсировать неопределенность своего положения и собственную бездеятельность среди этих поглощенных работой людей.
Проходя от клетки к клетке, она бросала в них охапки привезенного из района сена и первые ростки пробившейся наконец и здесь травы. Стоило растереть или просто сжать пальцами травинку, как сразу чувствовался пряный, острый, ни на что не похожий аромат. Почти все травы здесь так пахли. Вдыхая этот терпкий запах, она думала о весне. «Вот она и догнала меня здесь…» Совсем недавно расстались в столице. Наташа не надеялась, приехав сюда, так скоро увидеть зеленые ростки. Но вышло иначе. Вот она весна. И опять, как и там, в столице, ничего хорошего не ждала она от весны, кончится срок командировки Сергея, они вернутся в город, и все пойдет по-старому. Или, если у нее хватит мужества, они наконец расстанутся… Вряд ли хватит. Зачем обманывать себя.
Кролики жевали траву медленно, не спеша. Вначале и вся ее жизнь здесь замедлила темп. Ненадолго. Постепенно набрала ход скрытая невидимая пружина. События ускорялись, наслаивались друг на друга.

* * *

Как только закончилась официальная часть, на Быстрова посыпался целый град вопросов. Люди хотели уточнить детали предложенного им плана, выяснить долю участия каждого. Сергей механически отвечал на вопросы, в голове настойчиво звучали последние слова Строкова. И даже вечером после совещания, уже на станции, он все никак не мог избавиться от неясного чувства тревоги. И сразу, не успев сойти с машины, стал искать глазами Строкова. Хотелось ему объяснить, что он не прав, что ничего больше невозможно было сделать, и того, что удалось достичь, вполне достаточно. Но Строкова нигде не было. Все последние дни, пока они готовились, вызывали комиссию и делали десятки других срочных дел, все это время Строков неизменно был рядом. Незаметно и ежеминутно делал свою часть работы. Сергею даже показалось, Что теперь все уладится само собой, они прекрасно сработаются и потом, после конца всем уже надоевшей истории с лавиной, незачем будет искать нового начальника станции для Тарьина. Но, видимо, Строков думал иначе. «Неужели и теперь он не успокоится? Ему пошли навстречу, делают все возможное… А ведь я уверен, что все это напрасно, что не будет никакой лавины. Я словно одолжение Строкову сделал», – признался он себе. Но долго раздумывать о Строкове попросту было некогда. Предстояло размещать людей, готовить площадку для вертолета и улаживать десятки других дел. Окунувшись в них, он наконец-то почувствовал себя в родной стихии. Теперь он был в центре событий, руководил большой и сложной операцией. Вновь приехавшие со всеми вопросами шли к нему, для них он был начальником станции. Для них, но не для Хакимова… Хакимов по-прежнему держался так, словно работал в другом учреждении. Можно было не обращать на Хакимова внимания, тем более что и без него дел хватало, но Сергею очень хотелось все поставить на свои места, выяснить до конца все отношения.
Сейчас, когда Строков окончательно исчез со станции, это казалось так просто…
Вечером он попросил Хакимова посмотреть план размещения зарядов на предполагаемом пути лавины. Хакимов пожал плечами:
– Это меня не касается. У меня другая работа.
– Другую работу отложите. Займитесь этим! – не желая больше уступать, сказал Сергей.
– Я работаю метеорологом, а не взрывником.
– Я могу освободить вас от обязанностей метеоролога! – сорвался Сергей и тут же пожалел об этом, понимая, что зашел слишком далеко.
Хакимов прищурился, потом усмехнулся:
– Пишите приказ. Утверждайте в управлении. Я найду работу на любой станции. Думаете, Павел Степанович уехал, так теперь можно? Ошибаетесь. Не такой он человек.
– Вот вы все время о Строкове мне напоминаете, и я вас понимаю, – уже мягче сказал Сергей. – Вы с ним много лет работали, конечно, вам тяжело без него. Но не нужно на меня всю вину сваливать и думать, будто я добивался увольнения Строкова. Я этого места не искал. Меня прислали сюда, и, сколько бы вы со мною ни воевали, ничто уже не изменится. Дело все равно придется делать. Вы хоть бы сейчас помогли. Это же Павел Степанович хотел обезопасить поселок от лавины.
– Павел Степанович добивался не этого, вы вашими взрывами ничего не сможете сделать, только людей отвлекаете, обнадежили, наобещали, а сами даже на ила-то подняться не сумеете.
– Это почему же?
– Потому что идет южный циклон. Вверху туманы, дожди, дорога раскисла. А в лавинном теле начались подвижки! Может быть, у нас считанные часы остались, чтобы людям помочь, а вы графики чертите, в расчеты играете!
И вдруг на секунду, на одну только секунду он представил, как это может быть… Они не успеют. Вся огромная масса снега рухнет в озеро… Взрывы не свернут лавину, слишком велика масса, и тогда он кругом окажется виноватым… Bce будут помнить, что Строков предупреждал, Строков рассчитал… Сергей старался не думать о том, что будет дальше с этой водой, выбитой из озера лавиной… Все дело еще представлялось ему чем-то абстрактным, почти академическим. В конце концов, он привык всю жизнь отвечать за хорошо составленные бумаги, а если где-то и ошибался – невелика беда, другие исправят. Поэтому и сейчас он все еще не осознал до конца меру ответственности, взятой на себя.

Основным состоянием Наташи на станции стало длительное, растянувшееся до бесконечности ожидание. Она отдавала себе отчет, что вся ее затея с кроликами, десятки других, мелких и не очень нужных дел, которыми она пыталась заполнить пропасть свободного времени, подавлявшую ее волю, всего лишь временная отсрочка, а еще точнее – едва прикрытый самообман.
Пришел наконец ответ на ее письмо в институт. Отпуск за свой счет ей продлили. Ничего не скажешь, новый шеф решил проявить лояльность, хотя вполне мог бы воспользоваться ее неожиданным отъездом и добиться увольнения. Небольно-то он в ней нуждался… Впрочем, и отпуск – всего лишь отсрочка, он кончится через десять дней. Что делать потом? Возвращаться восвояси?
Но именно сейчас она не могла оставить Сергея одного. Чувствовала, что независимо от их колеблющихся взаимоотношений, переходящих то за черту «холодно», то вновь возвращавшихся к отметке «терпимо», назревали некие неведомые события, внешним проявлением которых явилось прибытие спасательной группы, доставка вертолета и дополнительных грузов, заполнивших весь станционный двор.
За кажущимся спокойствием Сергея, за его показными уверенностью и сдержанностью, которые он пытался противопоставить потоку многочисленных проблем, неувязок и мелких неприятностей, всегда неизбежных при организации нового дела, – за всем этим она чувствовала нарастающую опасность.
Проснувшись среди ночи, вдруг замечала, что Сергей не спит. Он мог лежать часами, вперив глаза в потолок, и не произносить ни слова, будто окаменев. Ее словно не существовало в эти ночные часы. Бесполезно было пытаться завязать разговор. Она пробовала – ничего не получалось. Сергей грубо обрывал ее, и только…
Терялась в догадках, стараясь понять, хотя бы с чего все началось. С разговора о Строкове? Или все произошло потом, после похода Сергея со Строковым на водосбор?
До боли в ушах слушая звенящую тишину за окном, она будто пила ледяную воду. Если долго и напряженно прислушиваться к едва уловимым звукам, слух обостряется, раздвигаются невидимые границы пространства. Шорохи, рожденные далеко в ночи, становятся близкими, приобретают какой-то новый, скрытый смысл. Вот резко и печально крикнула ночная птица, что-то прошелестело по крыше и тяжело вздохнуло за окном…
Строков говорил, что ночами, если слушать очень долго, можно услышать, как шепчутся скалы. Может быть, он имел в виду что-нибудь другое. Она многое не понимала из того, что он говорил, часто даже не ей. Ослу, например…
Набравшись наконец мужества в этом ледяном молчании, она спросила:
– Когда это кончится, Сережа? Когда ты перестанешь носить все в себе? Я ведь тоже живой человек…
Сергей молчал, и она подумала, что ее голос похож на шелест сухой травы. Такой же неживой, бесцветный…
– Завтра утром, наверно, перестану, – неожиданно сказал Сергей. Он чиркнул спичкой, жадно затянулся и продолжил: – Завтра, Наташенька, всё кончится. Как – не знаю, но кончится.
– Да что кончится?! Скажешь ты, наконец? Я не понимаю ничего. Каждую ночь не сплю вместе с тобой, жду, что ты скажешь…
– Что мне говорить? Если Хакимов прав: говорить уже поздно. Тогда завтра мы ничего не добьемся. Не сможем предотвратить. Не сумеем остановить лавину…
– Это стихийное бедствие, Сережа. Не ты же ее выдумал – эту лавину.
– Ее выдумал Строков.
– Ты делаешь все, что можно, все, что в человеческих силах, я же вижу…
– Ничего ты не понимаешь. Строков меня предупреждал. И точно рассчитал момент… Те, кого нет с нами, уехали, ушли, умерли – неважно. Они всегда правы. Вот и Строков вовремя удалился, исчез. Теперь он будет прав – а я нет. Это его лавина. Она-то осталась, и она меня доконает.
Сергей говорил сбивчиво, отрывисто. По его изменившемуся голосу она поняла, как нелегко ему сейчас. И волна нежности, жалости к нему захлестнула ее, потому что за все время их знакомства ей не довелось узнать, что он тоже может быть слабым и беспомощным, как ребенок. И если сегодня она видит его таким, значит, причина еще серьезней, чем она предполагала.
– Строков не мог никуда исчезнуть. Не такой он человек. Ты бы позвонил в район, узнал…
– Я звонил. Узнавал.
– И что же?
– Его нигде в районе нет.
– А в кишлаке?
– Я и туда посылал Хабиба. Нет его нигде. Испарился, исчез. Обещал поехать жаловаться на меня в какие-то высокие инстанции. С него станется… А насчет стихийного бедствия… – продолжал Сергей после небольшой паузы. – Стихийное бедствие – это когда о нем не знают. А если кто-то предупреждал, а кто-то упорствовал, не соглашался, отстаивал свою точку зрения, то в результате нет стихийного бедствия, а есть виновник происшествия и готовый козел отпущения. Он ответит за все полной мерой, не сомневайся.
– Но ведь ты все делал так, как считал лучше, как думал!
– Думал! Кому до этого дело? Какая разница, кто что думал? Важен результат. Только результат. Понимаешь?
– Но послушай, Сережа, здесь есть люди, ведь вы собираетесь что-то предпринимать?
– Я не знаю, что из этого выйдет. Честно. Не знаю. А Строков знал. И если нам не удастся… так Строков говорил, что ничего у меня не выйдет. А теперь он где-то затаился и ждет своего часа, как эта лавина, чтобы нанести последний, завершающий удар.
– По-моему, ты не прав, несправедлив к нему…
– И это он мне говорил почти теми же словами, что я, де, несправедлив к людям… Ну что же, завтра все станет ясно, кто из нас прав… Хакимов против меня, погода, Строков… Только ты меня не бросай. Что бы ни случилось – не бросай.
– Я тебя не брошу, Сережа.
– Я знаю. Ты единственный человек, который меня не предаст ни при каких обстоятельствах, – вдруг сказал он своим прежним твердым голосом. – Если бы можно было все вернуть к началу, знать тогда, что здесь для меня заготовлено… Но я, как мальчишка, попался. Командовать мне захотелось. Самому себе хозяин, без начальства пожить. Вот и пожил.
– Перестань! – почти крикнула она. – Ты говоришь так, словно уже проиграл. Так и случится, если заранее уверен в неудаче. Беду можно накликать, я знаю. Но если сейчас возьмешь себя в руки, продумаешь каждую мелочь, соберешь все силы… Я плохо разбираюсь в твоих делах и не могу помочь советом, но если поверишь в победу – обязательно победишь! Обязательно!
– Эти игрушки не для меня. «Победишь – не победишь». Давай спать. Завтра видно будет.
– Я не знаю, как помочь тебе…
Она уже не скрывала слез и вдруг почувствовала, что его рука осторожно и нежно прошлась по ее волосам. Эвакуация людей из долины началась глубокой ночью, сразу после того, как пришел сигнал от службы оповещения о том, что в лавинном теле начались первые подвижки.
Тяжелые армейские грузовики, разбрызгивая грязь, шли по поселку непрерывной колонной. Внизу вторые сутки не переставая лил дождь. Казалось, потоки воды рождались тусклыми фонарями. Попадая в световой конус, невидимый за его пределами, сплошной поток капель отливал зловещим ртутным блеском. Глухой рокочущий шум долетал с горных вершин, и невозможно было понять, грохочет там слишком ранняя для этой поры гроза или лавина уже начала вниз свое безостановочное, неотвратимое движение.
Люди в ожидании очереди стояли на улицах небольшими группками, с чемоданами и узлами в руках. Большинство угрюмо молчали, если где и вспыхивал мимолетный тревожный разговор, он быстро угасал под потоками дождя.
Водители, получив у здания поссовета маршрутную карту с номерами домов и названием улиц, постепенно рассредоточивались по поселку. У поссовета ни на секунду не прекращался водоворот техники и людей. По нервозности, по резким командам и ругани шоферов можно было догадаться, что времени оставалось слишком мало. Хорошо спланированная операция, столкнувшись с лабиринтом ночных улиц и с недопустимой медлительностью гражданского населения, постепенно выходила из графика.

* * *

Будильник звонил отвратительно долго, и, не открывая глаз, Сергей уже знал: лететь придется сегодня. Заснуть удалось часа на два перед самым рассветом, и голову теперь ломило от бессонной ночи. Казалось, веки налились свинцом. Как хорошо было бы ничего не делать, не знать… Проснуться в своей квартире, включить кофеварку и отправиться не спеша на работу по праздничным, умытым дождем улицам…
Мысль о дожде заставила его содрогнуться, он представил, как под его струями, раскисая, рушатся снежные бастионы, пока еще сдерживающие напор притаившегося на перевале, смертельно опасного снежного зверя…
Из поезда на ходу не выпрыгнешь. Он уже прочно впрягся в повозку, так что придется вставать, идти к вертолету, распределять грузы и отдавать распоряжения. Стронувшись с места, как снежный ком, нарастала захватившая его лавина дел, и, невесело усмехнувшись плоскому каламбуру: «Лавина – против лавины», он решительно поднялся.
За дверью пронзительный холодный ветер нес через весь двор клочья облаков. Иногда такой обрывок облака, зацепившись за сарай, на мгновение приостанавливал свое движение, и тогда в белесой мгле исчезали фигуры людей, весь двор станции, и лишь черный крест вертолетного винта протягивал к Сергею свои лопасти.
Погода испортилась даже больше, чем он предполагал вчера, изучив график движения южного циклона. Но он знал, что все равно не сможет отменить вылета. Лавина могла теперь сорваться в любую минуту.
Забравшись в кабину вертолета, проверил, на месте ли запалы, шнур, электродетонаторы. Пилот, крепивший грузы, недовольно проворчал:
– Перегрузили все-таки, сколько раз предупреждал!
– Здесь нет и половины нормы.
– Какая там норма! На этой высоте при таком ветре мотор не вытянет.
– Должен вытянуть.
А про себя повторил: «Должен. Сегодня все должны вытянуть».
Взрывник копался в выделенном для временного склада сарае.
– Ну что там у вас?! – крикнул ему Сергей. – Все погрузили?
– Двух ящиков взрывчатки не хватает!
– Чего не хватает? В вертолете полная загрузка!
– Я не о том. Со склада пропали два ящика!
– Рыбу тут глушить негде. Что за чепуха!
– Было два резервных ящика взрывчатки – теперь их нет!
– Что-нибудь перепутали в ведомости. Сейчас некогда с этим разбираться. Спишем оптом все, что у вас было. Если готовы – давайте вылетать. Подошел Хакимов. Он выглядел мрачнее обычного.
– Южный циклон. Я вас предупреждал.
– Меня все предупреждали. – Сергей сдержался, внимательно посмотрел на Хакимова. – Предупреждать всегда легче – труднее делать.
– Когда ветер с юга, перед плато образуется восходящий поток. Пилот не справится с управлением. Это авантюра.
– Надо что-то делать, Мансур. Сейчас не время для споров.
Первый раз назвал он его по имени, и, тяжело вздохнув, Хакимов ушел на станцию, а через минуту вернулся с тяжелым рюкзаком и свертком штормовок. Швырнув поклажу внутрь вертолета, он грузно забрался по лесенке, и в кабине сразу стало тесно от его большого, плотного тела. Больше они не сказали друг другу ни слова, все было ясно и так. Лишь про себя Сергей отметил, что рюкзак Хакимова был уложен еще со вчерашнего вечера и, значит, он давно уже все решил для себя про этот полет. Тревога, сжимавшая его в своих тисках все последние дни, немного отпустила, потому что теперь он был не один, потому что человек, так просто, без лишних слов втиснувшийся в хрупкую стеклянную кабину вертолета, вовсе не обязан был этого делать.
Затарахтел стартовый движок. Машина мелко затряслась. За стеклянным квадратом дверцы с его стороны не было видно станции. Но он и так чувствовал, знал, что где-то там, у порога, стоит еще один близкий ему человек, который будет ждать возвращения этой хрупкой металлической стрекозы, до боли всматриваясь в пустое небо, и, может быть, дождется… Вдруг он подумал, что Хакимова тоже будут ждать так же тревожно, с такой же надеждой, как и его самого, и впервые он с сожалением вспомнил свою нелепую прогулку с Саидой, вызвавшую такую долгую и совершенно ненужную ссору между этими людьми. Но все его мысли оставались сейчас приглушенными, на втором плане. Все выглядело иначе, изменилось перед этим прыжком в неизвестность, в холодную пустоту влажного воздуха…
Винт завертелся над головой с мягким, переходящим в свист шелестом, потом натужный вой двигателя заглушил остальные звуки.
Вертолет неуклюже подпрыгнул и снова встал на свои три колеса. Сергей услышал, как жалобно заскрипели под полом гидравлические амортизаторы. «Пожалуй, и в самом деле перегрузили», – подумал он, но менять что-нибудь было, уже поздно. Такой выдался день. Все висело на, ниточке, на тоненьком волоске.
Вертолет затрясся от напряжения, вновь подпрыгнул на несколько метров и понесся вбок, к обрыву. Мелькнули двор, домик метеостанции и две маленькие женские фигурки на крыльце.
Мотор на секунду поперхнулся, потом злобно выплюнул остатки отработанных газов и взвыл с новой силой.
Перевалив через борт ущелья, машина провалилась в воздушную яму, но падение продолжалось недолго, пилот сманеврировал, подхватил под винт встречный ветер, и они медленно полезли вверх.
Со всех сторон подступали ребристые выступы, В стеклянные широкие окна кабины они казались нереально близкими.
Хакимов тронул за плечо пилота и жестами стал объяснять, что впереди стенка, о которой он говорил перед вылетом. Но пилот только безнадежно махнул рукой и еще сильнее прижал педаль газа. Одно неверное движение могло бросить вертолет на скалы. Каменная стена приближалась. Казалось, с каждой секундой машина ускоряет свое движение.
Сергей понимал, что это впечатление обманчиво, что машина не меняла скорости, и до стены еще метров сто, но руки невольно, сами собой, вцепились в сиденье. И вовремя, их швырнуло так, что ремни больно впились в тело. Машину подхватил восходящий поток. Перед глазами стремительно замелькали обледенелые каменные выступы. Машину несло как в скоростном лифте. Хакимов что-то кричал, но его никто не слушал. Советовать, предупреждать было уже поздно. Теперь все зависело от филигранного искусства пилота.
Стена прыгнула им навстречу. Но пилот успел задрать нос машины, завалил ее назад, потерял скорость и завис перед самой стенкой. Новый порыв ветра перебросил машину через нее.
Прямо под ними мелькнул крошечный пятачок ровной поверхности. Это и было плато. Казалось совершенно нереальным посадить здесь машину. Снизу, когда выбирали площадку, все выглядело совершенно по-другому. «Пилот уже был здесь, – успокоил себя Сергей, – забрасывал грузы для постов наблюдения. Правда, одно дело грузы, а другое посадка, да еще при таком ветре». Пилот повернулся и прокричал ему в самое ухо: – Высота недостаточна! Как только выйдем из потока, машина провалится. Нас может ударить о плато. Что делать?
Сергей махнул рукой вниз. Другой дороги у них не было. Пилот стиснул зубы и толкнул рукоятку, посылая машину вперед. Желудок сдавила спазма, и Сергею показалось, что они падают. Падают в безвоздушном пространстве. Винт не мог удержать машину без помощи ветра, отрезанного теперь от них кромкой плато. Все ближе поверхность земли. Пилот ничего не сможет, никто не смог бы, слишком поздно… Машина в немыслимом прыжке перепрыгнула через гряду камней и, теряя управление, раскачиваясь, понеслась дальше. Сразу же их тряхнуло, что-то они зацепили, потому что справа Сергей увидел высоко взметнувшийся фонтан снега. Тут же последовал второй удар, гораздо сильнее первого.
Когда темнота рассеялась, Сергей понял, что какое-то время был без сознания. Он уже не сидел в кабине вертолета, а лежал на снегу, на чьей-то штормовке. Искореженный вертолет стоял рядом, тяжело осев на правый борт. Пилот пытался закрыть прогнутую дверь кабины. Он захлопывал ее несколько раз подряд, с каждым разом ожесточаясь все больше и вымещая на этом куске металла всю горечь за аварию, которую так и не сумел предотвратить. В застывшем морозном воздухе слышался только вой ветра и этот унылый скрип двери.
– Перестаньте! – попросил Сергей. – Никто бы не смог на вашем месте.
Он привстал и осмотрелся.
– Главное вы сделали. Мы на плато.
– И, кажется, успели, – добавил взрывник.
Окружающая местность походила на лунную поверхность. Искореженные, искромсанные вершины подступали со всех сторон. Само плато на их фоне выглядело неправдоподобно ровным и чистым. По его белой поверхности ветер нес сверкающую снежную пыль. Впереди, за небольшим уступом всего километрах в двух, начиналась воронка лавиносбора. Сейчас Сергей смотрел на нее снизу и никак не мог найти место на перевале, где они стояли со Строковым, хотя сам перевал отчетливо вырисовывался на синем фоне неба, словно кто-то его вырезал из картона. С такого расстояния невозможно было определить, что делается в районе лавиносбора, но, судя по погоде, времени оставалось немного. Будто в ответ на его мысли Хакимов сказал:
– Здесь нельзя оставаться.
– Почему? – не понял взрывник.
– Лавина пройдет прямо здесь. И очень скоро. Сергей попробовал подняться на ноги. Все тело тупо ныло, но после второй попытки ему все же удалось встать. Наверно, кости целы. Растерев лицо снегом, понял, что сможет двигаться.
Казалось, ящикам не будет конца. Они перетаскивали их за небольшой выступ, метрах в двадцати от вертолета, тут же сбивали крышки и высыпали пакеты со взрывчаткой. Взрывник, сверяясь со схемой, быстро пробивал в снегу лунки и опускал в них пакеты вместе с запалами.
Очень скоро ровную поверхность плато пересекла тройная линия лунок. Между линиями они оставили по двадцать метров свободного пространства, чтобы от детонации не сработали сразу все заряды. Теперь каждую линию можно будет использовать отдельно, когда подойдет ее срок.
От лунки к лунке протянулся черный, хорошо заметный на снегу провод. Бывают моменты, когда люди работают на пределе своих возможностей, не замечая боли, усталости. Зато потом, когда дело сделано, усталость и боль наваливаются на них с удвоенной силой.
Сергей, словно сквозь сон, слышал разговор Хакимова со взрывником. Разматывая бухту провода, взрывник сказал, что это последняя линия, можно уходить.
Хакимов ответил, что уходить некуда, они здесь как в мышеловке.
Усилием воли Сергей постарался стряхнуть усталость. «Пойдет лавина, может, считанные минуты остались. Я привел этих людей сюда, что дальше? – спросил он себя. – Они сделали все, что могли. Я за них отвечаю. Нужно что-то придумать. Я обязан что-то придумать…» Он мучительно искал выхода и не находил.
Пока шла подготовка и сам этот немыслимый полет, он думал об одном: «Только бы добраться, только бы успеть…» Ну вот добрались, успели, и оказалось, что он не предусмотрел самого элементарного: куда уходить с плато, после того как закончат работу? Конечно, пока не угробили вертолет, можно было поставить дистанционные радиоуправляемые взрыватели и ждать лавину в воздухе. Но что делать теперь, когда у них нет вертолета, когда каждую минуту плато может накрыть лавина, а у них нет путей отхода? «Не может быть, – сказал он себе. – Должен найтись какой-то выход. Всегда находился, найдется и сегодня». Он забыл, что его жизнь до этой минуты протекала в другом временном измерении. И «выходы», которые он находил, и сами ситуации, из которых успешно выбирался, не имели ничего общего с той опасностью, перед лицом которой они очутились сейчас.
«Спокойно. Главное – спокойно. Давай еще раз обдумаем. Сзади обрыв. Там не спуститься даже хорошему альпинисту. Впереди ждет лавина. Справа и слева скальные стенки…»
– Вы лучше знаете местность, – повернулся он к Хакимову. – Можно подняться на боковые стенки?
– Подняться нельзя. За их ребрами можно только укрыться от прямого удара.
– Это уже кое-что.
– Вы плохо представляете, что здесь произойдет после удара. Мы задохнемся. Вместо воздуха придется дышать снегом. От воздушной волны начнутся обвалы.
– Была же сюда дорога!
– Была. Сверху по лавиносбору. Но сейчас по минному полю пройти легче, чем там.
– Значит, полезем на стенку. – Туда не подняться.
– Жить захотим – поднимемся. Нам ведь не до вершины лезть, только бы уйти метров на сто от опасной зоны!
Подняться удалось лишь на шестьдесят. Здесь они нашли что-то вроде кармана, широкой проталины в леднике, козырек которой мог защитить их от камнепадов. В нише было очень тесно, с трудом удавалось стоять на узком карнизике. Они вбили крючья, закрепили веревки, застегнули карабины, намертво прикрепившие их нагрудные страховочные пояса к ледяной стенке. Теперь оставалось ждать. Сколько? Этого никто не знал. Одно было ясно: долго в таком положении они не выдержат и, если лавина задержится, им придется спуститься.
– В общем, влипли, – подвел итог взрывник. Он держал в руках маленькую взрывную машинку и механически вертел отсоединенный ключ. Далеко вниз и в сторону бежала тоненькая черточка провода.
– Как мы выбираться-то будем, когда пройдет лавина?
– Как только истечет контрольный срок, сюда выйдет спасательная группа. Там опытные альпинисты, специальное снаряжение. Они доберутся.
– Всякое бывало, но спасатели не снимали ни разу, – проворчал Хакимов.
Неожиданно вокруг что-то изменилось. Они не сразу поняли, что именно. Воздух слегка смазался, стал менее прозрачен, и почти тут же донесся гул, многократно отраженный скалами. Гул постепенно нарастал, становился похожим на рев десятка водопадов, на грохот многочисленных обвалов, на шум стада взбесившихся слонов. Ни на что это не было похоже…
Снежное поле по всему лавиносбору пришло в движение, заколыхалось, словно по нему прошли волны, точно это был уже не слежавшийся снег, а какая-то плотная жидкость. В ней возникали отдельные завихрения, струйные потоки. Самыми нереальными выглядели фонтаны снега, вопреки законам тяготения взлетавшие вверх около каждого камня, лежавшего на пути тронувшейся лавины. Вся масса постепенно ускоряла движение. Рев нарастал. Казалось, сейчас лопнут барабанные перепонки, казалось, ничто живое не сохранится на ее пути. Ничто не спасет их от надвигавшейся сверху белой смерти. Теперь снег превратился в гигантский вал, несущийся на плато. Все смешалось. Во все стороны летели осколки камней, раздробленных лавиной. Она только еще набирала скорость. Только еще выбрасывала вперед свои длинные, кипящие языки, похожие на лапы фантастического животного. За несколько секунд, понадобившихся лавине, чтобы добраться до плато, Сергей успел подумать, что он даже не представлял, как это выглядит. Все прочитанное, услышанное о ней не давало и сотой доли необходимого впечатления о том, что ожидало его и всех тех, кто сейчас окажется на ее пути…
Не было у него этого представления, и вот он здесь с этой жалкой тоненькой ниточкой провода против взбесившегося белого зверя.
Он уже понимал, видел по масштабам разраставшейся катастрофы, что заряды ничего не изменят, не смогут изменить. Что их булавочные уколы не повернут гигантское тело лавины. И ничего другого они не могли теперь сделать… Сергей видел, как побледневший взрывник непослушными пальцами старается вставить в машинку ключ и ничего у него не получается, ключ не попадает в отверстие. Нельзя было ждать ни секунды, земля под ними покачнулась от удара лавины о плато, с козырька посыпались обломки льда, у самого лица проносились летящие сверху камни. Сергей подумал, что может перебить провод, что они не успеют, лавина уйдет ниже. Вырвал машинку у взрывника, сам вставил ключ, повернул его и увидел, как перед снежным валом выросли такие маленькие на его фоне фонтаны взрывов. Вот они слились в сплошную стену, вставшую на пути лавины, закрывая ей путь в левое ущелье. Но стена была низкой, слишком низкой. В эти секунды голова его работала удивительно четко, он видел и понимал сразу десятки различных вещей. Словно время замедлилось, уплотнилось и каждая секунда растянулась на бесчисленные кусочки мгновений, в течение которых можно было сделать так много, вот только руки не успевали за мыслью, оставались по-прежнему медлительны и беспомощны…
Вал налетел на стену, подмял ее под себя, перевалил через нее и понесся дальше, даже на секунду не замедлив движения. Осталось еще две линии, и с горечью Сергей подумал, что не помогли бы и десять, разве что атомная бомба могла что-нибудь изменить в этом хаосе. И, не дожидаясь подхода лавины, он сразу дважды повернул ключи, приведя в действие запалы обеих заградительных линий, надеясь на то, что небольшая дистанция, оставшаяся между фронтом взрывов и лавиной, даст возможность взрывной волне набрать скорость. Он видел, как взрывная волна ударила по лавине, как все смешалось в ее левом крыле, как отброшенные в сторону массы снега хлынули в правое ущелье, но за ними шли новые, по ним уже нечем было ударить, ничто не могло изменить направление их движения. Разделившись на два рукава, лавина пронеслась над плато. В то же мгновение их накрыли облака снега. К счастью для них, это не был плотный снег самого лавинного тела. Мелкая снежная пыль, сбитая с плато, сразу же отрезала их от окружающего мира. Лишила воздуха. Люди не могут дышать снегом. Сергей оторвал кусок подкладки, завязал им рот а нос, но это мало помогло, снег проникал сквозь материю. Мучительные приступы кашля не давали вдохнуть ни глотка воздуха. Задыхаясь и теряя сознание, он думал о том, как необыкновенно тихо стало вокруг. Снежное чудовище ушло вниз. Они ничего не сделали. В озеро рушатся многотонные массы снега. Вода, перехлестнув через завал и подхватывая по пути массы породы, превращается в сель, стремительно несется к комбинату… Эвакуировать людей не успеют.
Дышать стало легче. С каждой секундой воздух становился чище, он уже видел смутные нереальные фигуры, висящих на страховочных ремнях людей. Нужно было сделать над собой усилие, чтобы удержать ускользающее сознание, но он не сделал его. Он медленно проваливался в ледяную яму, в которой не было ничего, кроме темноты, и где не надо было думать об этом несущемся к людям грязевом потоке.

Окончательно пришел в себя Сергей на станции. Смутно помнил, как его несли на носилках, как спускали на веревках со стены, мелькали незнакомые лица спасателей, он слышал обрывки разговоров, потом снова провал. Кто-то растирал его спиртом. Горечь лекарства во рту. Или это было не лекарство? Другая горечь? Он приподнялся, опершись на подушку. Боли не было. Вообще ничего не болело. Плохо слушались мышцы, словно его набили ватой, как детскую игрушку. Рядом на стуле сидела Наташа. Секунду он смотрел на ее осунувшееся, побледневшее лицо и отвернулся, прежде чем она успела заговорить. Ничего не хотелось слышать. Ни о чем не хотелось думать. Хотелось снова в ту спасительную холодную темноту, в которой не было ни мыслей, ни звуков.
– Хочешь спрятаться? – тихо спросила Наташа. – Мне объяснили, что так может быть, но я не поверила…
Сергей почувствовал внезапный приступ злости. Что она могла знать? Разве она была там с ними? Какое право имела так говорить?
– Дай мне напиться, – попросил он и удивился тому, как четко и ясно прозвучал его голос.
Наверно, она права. Больше нельзя прятаться от самого себя. Пора выяснить, что произошло, и отвечать, раз уж виноват. Он пил большими глотками и чувствовал, как постепенно уходит тупое ватное бессилье, словно ему не хватало только кружки компота, чтобы окончательно прийти в себя.
– Что с Хакимовым и остальными?
– Все живы. Только обморозились немного. Тебе досталось больше всех.
– Что с комбинатом?
– Все обошлось. Все хорошо, Сережа. Ты не волнуйся.
– Что ты меня успокаиваешь, как ребенка! Говори, что с комбинатом?
– Мне сказали, что вы со Строковым сделали все, как надо. Обезвредили лавину. Все кончилось благополучно.
– Благополучно?! Я же видел, как лавина пошла в правое ущелье!
Он вскочил с кровати и как был в одном белье, завернувшись в одеяло, выбежал из комнаты. Его качало, коридор расплывался перед глазами, но через две двери была уже комната Хакимова, и он ввалился в нее, даже не постучав. Хакимов сидел за столом рядом с Саидой.
Они пили чай.
– Заходите, Сергей Александрович. Чаю с нами попейте.
– Вы что, сговорились тут все?! Что с комбинатом?
Сколько жертв?!
– Не было жертв. Я вам говорил, Павел Степанович не такой человек, он добьется. Ему выделили группу, и они работали вместе с нами, внизу. Понижали уровень озера. Мы ослабили лавину ненамного, но все же этого оказалось достаточно. Сель не дошел до поселка. Снесло только несколько домов на окраине. Люди были эвакуированы заранее. Никто не пострадал.
– Где Строков?
Хакимов долго смотрел на него, словно обдумывал ответ, и Сергей почувствовал, как по спине пробежали холодные мурашки.
– Его ищут.
– Как это – «ищут»?
– После лавины никто не видел Павла Степановича. Может, домой уехал. Попов звонил, завтра обещал приехать. Наверно, он знает. Чай будете?
Сергей повернулся и, ничего не сказав, пошел обратно в свою комнату. В голове у него все спуталось. Неожиданное спасение поселка, исчезновение Строкова, какие-то работы внизу, которые вел Строков, ему о них ничего не было известно… Что все это значит?
Он понимал: все нужно обдумать сразу. Пока свежо впечатление, пока он не забыл что-то важное, мелькнувшее в голове во время разговора с Хакимовым. Нужно побыть одному. Но он не чувствовал себя достаточно сильным для того, чтобы выйти на улицу. К тому же придется одеваться, объяснять Наташе, выслушивать ее просьбы лечь в постель. Нет, нужно придумать что-то другое. И вдруг он увидел низенькую дверь в конце коридора. Там последние дни жил Строков. «Я вас не стесню, я себе кладовочку освобожу и поживу там пока…» – вспомнилось Сергею. Здесь он и жил до того самого момента на комиссии, когда их пути окончательно разошлись. Сергей толкнул дверь. Непонятно, как в кладовке уместились раскладушка с тумбочкой. Больше ничего не было, но ничего и не нужно. Главное – здесь тихо. «Здесь его не найдут, оставят в покое…» Так, наверно, думал и Строков.
Сергей лег на раскладушку. Она даже не скрипнула. Все раскладушки, какие он знал, скрипели. Эта – нет. «Может быть, Строков смазывал маслом ее ножки. Вполне может быть. Это в его духе. Он старался быть незаметным, не хотел никому мешать, но вечно у всех путался под ногами, никому не давал жить спокойно. Зато сейчас, когда дело сделано, он исчез. Его «ищут», как сказал Хакимов. Словно человек иголка. Так что же Строков сделал, чтобы закончить главное свое дело без него? Хакимов сказал: добился собственной группы… Интересно как? «Все время меня словно за руку вел, подталкивал к правильному решению, за шиворот сводил в маршрут на лавиносбор. А я сопротивлялся. Изо всех сил сопротивлялся. Но он не отчаивался – тащил. И только на комиссии, после того как я его предал, он стал действовать самостоятельно, и я тоже… Именно с этого момента, оставшись один, я стал нагромождать одну на другую чудовищные ошибки, пока в конце концов не угробил все дело. Вместо того чтобы заранее выйти на плато, пока была дорога, я ждал до последнего и в результате попал в аварию, из-за меня разбили машину, чуть не погибла вся группа. Но самая главная ошибка произошла раньше, когда я не стал понижать уровень озера и добиваться эвакуации поселка, как просил меня Строков перед самой комиссией, а вместо этого с упоением доказывал собственную теорию поворота лавины с помощью взрывов. Так было удобнее для всех, и я сам поверил в это именно потому, что так было удобнее… – сказал он себе безжалостно. – А в результате получилось, что два начальника станции совместными действиями спасли поселок. Благодарные жители шлют им цветы и лавры. Ладно. Приедет Попов, я ему все объясню».
Три дня, оставшиеся до приезда начальника метеоуправления, промелькнули незаметно. Едва Сергей встал с постели, как на него навалились все те необходимые, срочные и совсем уже повседневные, будничные дела начальника маленькой метеорологической станции. Уехали спасатели и взрывники, увезли лишнее снаряжение. Даже погода, словно устав от весеннего буйства, установилась спокойная, ясная.
Рация отстукивала очередную сводку. Сергей, как всегда, опоздал с ее подготовкой и теперь вынужден был диктовать прямо радистке.
Странно было видеть, как твои слова превращаются в мигание лампочек, в качание стрелок на приборах, потом уж во что-то совсем нереальное, летящее в эфир через десятки и сотни километров. Где-то очень далеко отсюда люди включат приемники и услышат, что в долине Нила, например, прошли дожди, а у нас, на высоте четырех тысяч метров, по-прежнему холодно, несмотря на весну.
Он очнулся от своих мыслей, заметив, что Саида давно уже вопросительно смотрит на него, прервав передачу. Снова стал диктовать длинные колонки цифр, содержащие данные о температуре, давлении, скорости ветра на разных высотах. Вошел Хакимов и стал ждать конца передачи. Как только Саида закончила, Сергей повернулся к ному и спросил вот уж в который раз:
– Что-нибудь новое о Строкове?
– Нет. Попов приехал.

Разговор получился длинный, хотя в самом начало, когда Сергей начал свои объяснения, Попов поморщился, как от зубной боли, и сказал:
– Что ты занудство разводишь! Я и так знаю, что
Строков был прав, а ты нет. Жаль, что на комиссии мы с тобой этого не поняли. А теперь все это уже не имеет значения. Важен результат.
– Давай подождем о результатах. Скажи сначала, куда девался Строков?
Попов выпил рюмку коньяка, закусил куском горбуши, привезенной с собой, и задумчиво стал рассматривать банку консервов, словно никогда не видел ее раньше. Они беседовали запросто, как и положено старым институтским друзьям, но Сергей прекрасно понимал, что это ничего не значит, и Попов не постесняется, если нужно, прямо здесь, за этим столом, сказать ему любую горькую правду.
Сергей давно уже чувствовал, что за тягучим умалчиванием об исчезновении Строкова кроется что-то неожиданное и малоприятное для него.
– Черт его знает что за история получилась! Я как раз хотел тебя спросить, что ты об этом знаешь.
– О чем об этом?
– О Строкове. Куда он мог уехать?
– Ну, он вроде бы к сыновьям собирался… – неопределенно начал Сергей, потому что сам не верил, что Строков может вот так, незаметно и неожиданно, уехать к своим слишком уж многочисленным сыновьям.
– Не было у него никаких сыновей.
– Как это – не было?! Он же мне сам говорил!
– Мало ли что он тебе говорил.
– Но ведь телеграммы приходили, я видел!
– Телеграммы он сам себе отправлял из райцентра. Мы это проверили.
– Но зачем?! Зачем?
– А это уж ты сам подумай. Об этом тебе лучше знать.
Сергей почувствовал, что мучительно краснеет. Он потянулся за рюмкой и, не донеся ее, поставил на стол под тяжелым взглядом Попова.
– Во всяком случае, я его здесь не прячу, Строкова.
– Конечно, зачем тебе его прятать. Строков получил группу и ушел в верховья, к озеру. Группа вернулась без него. Когда вся работа была закончена и они возвращались, Строков попросил, чтобы дальше шли без него. Есть, мол, у него какие-то дела. Где именно и какие, собственно, дела, ничего не сказал. Поселок был уже рядом, и никто не стал возражать. Вот все, что нам о нем известно в официальном порядке. Это еще до лавины было. Лавина сошла на следующий день, и всем стало не до Строкова. Потом кто-то его видел на вокзале. В управление он зашел вечером, когда там никого не было, кроме секретарши. Забрал документы и даже письма не оставил.
Образовалась пауза после этих слов Попова. Сергей посмотрел рюмку на свет, потом выпил ее залпом. Он думал о том, что всего этого не может быть, не такой Строков человек, чтобы исчезнуть бесследно. Он еще объявится. Обязательно объявится в самый неподходящий момент.
Чтобы как-то разрушить молчание, заставить Попова говорить дальше, высказать все недосказанное, словно повисшее в воздухе между ними, он спросил его прямо:
– Ты сам-то что об этом думаешь?
– Думаю, что он не вернется. Он сам захотел исчезнуть, и сделал это обстоятельно, как все, за что брался. Он, видишь ли, говорил, что молодежи не надо мешать. Приходит такая пора, когда она становится вполне самостоятельной, молодежь. И старики начинают путаться у нее под ногами. Он решил не путаться. Он считал, что ты вполне подходишь для должности начальника станции, и не мог даже представить, что тебе эта должность до лампочки, что ты ждешь не дождешься, когда сможешь вернуться в управление, к своему столу.
– Ты так думаешь?
– А что, разве не так? – Сергей не спешил с ответом, и Попов продолжил: – Я бы тебя с удовольствием уволил с должности заведующего отделом. К сожалению, нет у меня для этого формальных оснований, так что возвращайся.
– Спасибо. Заявление тебе сейчас написать?
– Можешь не торопиться. Характеристику дадим самую лестную. В конце концов, впервые в мировой практике ты применил новый метод борьбы с лавинами.
– Перестань издеваться!
– Ты Строкову спасибо скажи. Он везде действовал от твоего имени. По поручению нового начальника и свою последнюю группу организовал. Так что это мы с тобой знаем, как было дело, остальные считают, что ты и Строков действовали как одно лицо…
– Я знаю. Можешь не продолжать.
– … Что ты и Строков спасли поселок от лавины, – все-таки продолжил Попов. – И, в сущности, это так и есть. Потому что в последний момент ты все же сделал, что мог, что считал возможным сделать, и даже частично тебе удалось обезвредить лавину, уменьшить ее массу. Поэтому наш разговор идет в другой плоскости. Может, я даже и не имел бы права как начальник говорить с тобой об этом. И говорю, собственно, за Строкова как твой бывший друг. Надеюсь, ты меня поймешь правильно.
– Я тебя понимаю.
Сергей вдруг почувствовал некоторое облегчение после этих его слов о бывшей дружбе, точно теперь Попов уже не имел больше права судить его. В сущности, он и раньше его не имел. И никто, кроме него самого, да, пожалуй, Строкова, не имел на это права. Потому, что, в конце концов, это именно Строков сделал за него всю работу. Сделал – и исчез со сцены, предоставив другим пожинать плоды своих трудов.
«Собственно, он не в плодах нуждался. В результате. И не уезжал так долго потому, что не доверял мне, не мог оставить на меня это свое основное дело. Лавину он мне так и не передал».
– За откровенность – спасибо, – сказал он вслух. – Станцию когда будешь принимать?
– Да хоть завтра, если ты настаиваешь.
– При чем здесь мои настояния?
– При том, что это ты сам будешь решать, сдавать тебе станцию или нет. Это твое личное дело. Никто не может заставить тебя здесь остаться, и никто не просит уезжать. Вот разве Строков…
– Что, Строков?
– Он хотел, чтобы ты остался на этой должности.
– Он тебе говорил?
– Говорил.
– Хорошо. Я подумаю.

– Ну и что теперь будет, Сережа? Что ты решил?
– Ничего не будет. Назначат нового начальника. Может быть, Строков найдется. А я буду искать другую работу. Займусь диссертацией. Мы с тобой уедем отсюда. Поженимся. Начнем налаживать новую жизнь.
– Тебе ведь не хочется уезжать…
– Я сам еще этого не знаю, а ты знаешь. – А я знаю. Так и должно быть.
Они надолго замолчали. В звенящем от тишины воздухе незаметно родился звук. Он был сродни тишине – такой же тоненький, чуть слышный – и только потом стал громче, уверенней. За стеной завелся сверчок. Тоже, наверно, почувствовал совсем близкую весну, которая наконец и сюда добралась. Развернулась уже в полную силу. Из открытой форточки впервые не тянуло холодом. Синий сумрак за окном постепенно редел.
Если несколько раз проснуться так рано, может быть, удастся понять, почему Строков любил часы перед самым восходом солнца. Он что-то говорил об этом, но сейчас Сергей никак не мог вспомнить, что именно.
– Помнишь, как ты ждал конца месяца, чтобы уехать?
– Помню. Что-то во мне изменилось.
– Вот. И я это почувствовала. Здесь, наверно, со всеми так происходит. Мне Строков говорил, что в этих местах на человека падает тень Земли и люди становятся другими…
«Строков… Строков… – подумал Сергей. – Мне теперь всю жизнь от него не избавиться…»
И ничего не сказал вслух, потому что сам еще не решил, хорошо это или плохо.
А за окном ослепительная полоса восхода надвое расколола горизонт. Медленно опускаясь, висела над станцией, над горами, надо всем просыпающимся миром, огромная тень Земли, словно хранящая в своей глубине рыжие от рассвета пятнышки звезд.