усмешкой закончил Сун Лин, - люди, стоящие на неизмеримо более высокой ступени развития, и первое, что они делают, - хватают свободного, посвоему свободного человека Венеры и как пленника везут на Землю.
- Что же вы предлагаете? - спросил Нгарроба. Ему стало страшно неловко за свой спортивный азарт.
Киноаппарат издал короткий гудок.
- Кассету! - крикнул Нгарроба. - Сейчас он очнется.
В голосе его еще слышалась легкая нотка сожаления.
Гарги сменил кассету.
Все столпились у иллюминатора.
Грудь человека Венеры начала вздыматься.
- Что же вы предлагаете? - повторил Нгарроба.
- Мы, люди Земли, - сказал Карбышев, - находимся в положении богов, от разума и воли которых отныне зависит судьба жителей Венеры. Не знаю, есть ли у них мифология. Но мы больше, чем их боги. Более всемогущи. От нас зависит оказать правильное влияние на развитие людей Венеры и сделать его столь ускоренным, как это только возможно. И на какой-то ступени, когда будет уже существовать длительный контакт и удастся дать населению Венеры какое-то представление о Земле, мы пригласим людей Венеры посетить нашу планету.
- Мы - это человечество?
- Да.
- Мы должны представить этот проект на обсуждение населения Земли, - сказал Сун Лин.
- Притом немедленно, - добавил Карбышев.
- Собственно, ракета уже настроена и может вылететь в час, для которого произведены все расчеты, напомнил Гарги. - Остается совсем немного подождать и нажать кнопку.
- А жаль все-таки, что ни говорите, - сказал Нгарроба, - расставаться с планетой так сразу. Я ведь первый раз на Венере… Так стремился в эту экспедицию! Смотрите, он встает…
Судорога прошла по телу рыжего юноши. Он открыл круглые зоркие глаза и несколько мгновений напряженно вглядывался в иллюминатор. Видел ли он людей? Он вдруг вскочил и бросился бежать. Но затем остановился и пошел, не торопясь, раскачиваясь всем телом и поминутно оглядываясь. Еще мгновение - и исчез в густых зарослях…
- А симпатичный парень! - засмеялся Нгарроба. - К тому же, кажется, с характером.
Лоо выбежал вперед, к странной кулу, сидевшей на множестве ног, сам не зная, зачем он это делает.
Что-то тянуло его к этой огромной фигуре, увенчивающей вершину холма. Страх, который обуял его при появлении луча из облаков, куда-то исчез. Лоо не мог с уверенностью сказать, что предмет, появившийся из облаков и напугавший его, и эта наклоненная, словно для прыжка, фигура - одно и то же. Но им овладело волнение, похожее на то, которое он испытывал, когда хотел на глазах у всего племени рассказать о небесных коу.
Лоо не должен был выходить из зарослей. По плану вождя, вместе с двумя десятками других людей ему следовало сидеть в засаде.
Но он выбежал, словно его толкнули в спину. Он увидел огромный глаз у стоящей наклонно кулу, и в этом глазу мелькнуло что-то. Все твари, которых встречал в своей жизни Лоо, имели выпуклые глаза без всякого выражения, и в них никогда не проносилось ничего, даже отдаленно похожего на тень. Только двуногие обладали глазами, которые могли смотреть по-разному.
Лоо подбежал ближе и стал смотреть на глаз кулу, такой огромный, как вход в Пещеру Огня.
То, что он увидел, поразило его. Внутри глаза были двуногие! Да, да, двуногие! Хц всегда говорил, что существа, ходящие не на четвереньках и не скачущие, как рассерженные кулу, - это коу, двуногие.
Только коу ходят прямо. Коу, которых увидел Лоо, не были похожи на двуногих его племени и на двуногих из племени Хо. Но - Лоо смотрел во все глаза - они ходили на двух ногах, а руками размахивали почти так, как это делают коу из племени Лоо, когда говорят. Кожа у них была со складками, без шерсти, ноги слишком длинные, вообще выглядели они безобразно. Но Лоо чувствовал: эти существа - коу.
Хц раздраженно позвал его. После неудачного нападения на круглоголовых все уже вернулись в заросли. Один Лоо оставался около большой кулу. Он никак не мог уйти. Куда девались круглоголовые?
Кулу проглотила их ртом, который расположен у нее на брюхе. Коу в глазу кулу не походили на круглоголовых.
Тут Лоо увидел под ногами блестящую кость, он чуть не наступил на нее. Он поднял ее и стал ощупывать. Удар в голову свалил его с ног.
Когда он открыл глаза, перед ним плясала на своих ногах большая кулу. Он посмотрел пристальнее - и кулу успокоилась. Страх вдруг охватил Лоо.
Такой страх, как тогда. Он вскочил и бросился бежать. Но страх тут же прошел. И он пошел спокойно, оглядываясь, - кулу глядела на него своим глазом, в нем опять что-то мелькало.
Хц приказал всем спрятаться в зарослях и не высовывать даже носа. Вождь думал, что круглоголовые снова выйдут наружу. Тогда охотники схватят их. Вождь не знал, что это за существа, - таких не было в окрестности.
Древний смутный инстинкт заставлял его беспокоиться. Если бы он мог выразить испытываемое чувство словами, он сказал бы, что незнакомое почти всегда несет с собой и какую-то опасность. Оттопырив клапаны ноздрей, Хц жадно втягивал воздух.
Лоо из укрытия следил за большой кулу. Она стояла или сидела, трудно было понять. Только глаз ее временами оживал и начинал светиться, как это бывает у некоторых зверей ночью.
Так прошло много времени. Ничего не происходило.
Вдруг яркий луч вырвался из туловища кулу и протянулся вниз, вдоль ската холма.
У Лоо подкосились ноги.
Кулу зарычала так громко, что Лоо стало ясно, что это небесная кулу. Только небесные существа гремят на весь мир, когда разговаривают друг с другом.
Кулу кричала кому-то на небо.
Затем она стала поднимать морду кверху, и ноги ее исчезали - она их подбирала или втягивала, как это делают кичи, ползающие в лужах.
Кулу ревела и стояла теперь прямо, как ствол дерева, уже не касаясь холма. Она поднималась. Ну, конечно, она сейчас уйдет в небо - ведь это небесная кулу. И коу, которых он видел в глазу кулу, - это небесные коу. Кулу медленно, совсем медленно стала подниматься к небу. Грохот разносился вокруг такой, что ничего нельзя было расслышать. Кулу вдруг быстро понеслась вверх и исчезла в густых облаках.
Только луч, как прозрачный хвост, оставался некоторое время, но он все слабел, слабел и исчез.
Лоо стоял, запрокинув голову и глядя в небо.
Он не знал, что там, в небе Венеры, куда улетели небесные коу, на далекой планете, невидимой отсюда за толстым слоем облаков, будет решена его судьба и судьба всех его сородичей. Никогда не придется Лоо и всем поколениям после него узнать неволю, войну, угнетение в любых его видах. Небесный коу протянет руку своему дикому брату и поведет его в мир разума и свободы, минуя все ступени, которые он преодолел сам.
Лоо ничего этого не знал. Он смотрел в небо, пока не погас последний луч небесной кулу.


А. ДНЕПРОВ
КРАБЫ ИДУТ ПО ОСТРОВУ


- Эи, вы там, осторожнее! - прикрикнул Куклинг на матросов.
Они стояли по пояс в воде и, перевалив через борт шлюпки небольшой деревянный ящик, пытались протащить его по краю борта.
Это был последний ящик из тех десяти, которые привез на остров инженер.
- Ну и жарища! Пекло какое-то, - простонал он, вытирая толстую красную шею пестрым платком.
Затем снял мокрую от пота рубаху и бросил ее на песок.
- Раздевайтесь, Бад, здесь нет никакой цивилизации.
Я уныло посмотрел на легкую парусную шхуну, медленно качавшуюся на волнах километрах в двух от берега. За нами она вернется через двадцать дней.
- И на кой черт нам понадобилось с вашими машинами забираться в этот солнечный ад? - сказал я Куклингу, стягивая одежду. - При таком солнцe завтра в вашу шкуру можно будет заворачивать табак.
- Э, неважно! Солнце нам очень пригодится. Кстати, смотрите, сейчас ровно полдень, и оно у нас прямо над головой.
- На экваторе всегда так, - пробормотал я, не сводя глаз с «Голубки», - об этом написано во всех учебниках географии.
Подошли матросы и молча стали перед инженером. Неторопливо полез он в карман брюк и достал пачку денег.
- Хватит? - спросил он, протянув им несколько бумажек.
Один из них кивнул головой.
- В таком случае вы свободны. Можете возвращаться на судно. Напомните капитану Гейлу, что мы ждем его через двадцать дней.
- Приступим к делу, Бад, - сказал Куклинг. - Мне не терпится начать.
Я посмотрел на него в упор.
- Откровенно говоря, я не знаю, зачем мы сюда приехали. Я понимаю: там, в адмиралтействе, вам, может быть, было неудобно мне обо всем рассказывать. Сейчас, я думаю, это можно.
Куклинг скривил гримасу и посмотрел на песок.
- Конечно, можно. Да и там я бы вам обо всем рассказал, если бы было время.
Я почувствовал, что он лжет, но ничего не оказал. А Куклинг стоял и, скривив гримасу, тер жирной ладонью багрово-красную шею.
Я знал, что так он делал всегда, когда собирался что-нибудь солгать.
Сейчас меня устраивало даже это.
- Видите ли, Бад, дело идет об одном забавном эксперименте для проверки теории этого, как его… - он замялся и испытующе посмотрел мне в глаза.
- Кого?
- Ученого-англичанина… Черт возьми, из головы вылетела фамилия. Впрочем, вспомнил, Чарлза Дарвина…
Я подошел к нему вплотную и положил руку на его голое плечо.
- Послушайте, Куклинг. Вы, наверное, думаете, что я безмозглый идиот и не знаю, кто такой Чарлз Дарвин. Перестаньте врать и скажите толком, зачем мы выгрузились на этот раскаленный клочок песка среди океана. И прошу вас, не упоминайте больше Дарвина.
Куклинг захохотал, раскрыв рот, полный искусственных зубов. Отойдя в сторону шагов на пять, он сказал:
- И все же вы болван, Бад. Именно Дарвина мы и будем здесь проверять.
- И именно для этого вы притащили сюда десять ящиков железа? - спросил я, снова подходя к нему.
Во мне закипела ненависть к этому блестевшему от пота толстяку.
- Да, - сказал он и перестал улыбаться. - А что касается ваших обязанностей, то вам прежде всего нужно распечатать ящик номер один и извлечь из него палатку, воду, консервы и инструмент, необходимый для вскрытия остальных ящиков.
Куклинг заговорил со мной так, как говорил на полигоне, когда меня с ним знакомили. Тогда он был в военной форме. Я тоже.
- Хорошо, - процедил я сквозь зубы и подошел к ящику номер один.
Большая палатка была установлена прямо здесь, на берегу, часа через два. В нее мы внесли лопату, лом, молоток, несколько отверток, зубило и другой слесарный инструмент. Здесь же мы разместили около сотни банок различных консервов и контейнеры с пресной водой.
Несмотря на свое начальственное положение, Куклинг работал как вол. Ему действительно не терпелось начать дело. За работой мы не заметили, как «Голубка» снялась с якоря и скрылась за горизонтом.
После ужина мы принялись за ящик номер два.
В нем оказалась обыкновенная друхколесная тележка, вроде тех, которые применяются на перронах вокзалов для перевозки багажа.
Я подошел к третьему ящику, но Куклинг меня остановил: - Давайте сначала посмотрим карту. Нам придется весь остальной груз развезти по разным местам.
Я удивленно на него посмотрел.
- Так надо для эксперимента, - пояснил он.
Остров был круглым, как опрокинутая тарелка, с небольшой бухтой на севере, как раз там, где мы выгрузились. Его окаймлял песчаный берег шириной около пятидесяти метров. За поясом прибрежного песка начиналось невысокое плато, поросшее какимто высохшим от жары низкорослым кустарником.
Диаметр острова не превышал трех километров.
На карте значились несколько отметок красным карандашом: одни вдоль песчаного берега, другие в глубине.
- То, что мы откроем сейчас, нужно будет развезти вот по этим местам, - сказал Куклинг.
- Это что, какие-нибудь измерительные приборы?
- Нет, - сказал инженер и захихикал. У него была противная привычка хихикать, если кто-нибудь не знает того, что знает он.
Третий ящик был чудовищно тяжелым. Я думал, что в нем заколочен массивный заводской станок. Когда же отлетели первые доски, я чуть не вскрикнул от изумления. Из него повалились металлические плитки и бруски различных размеров и форм. Ящик был плотно набит металлическими заготовками.
- Можно подумать, что нам придется играть в кубики! - воскликнул я, перекладывая тяжелые прямоугольные, кубические, круглые и шарообразные металлические слитки.
- Вряд ли, - ответил Куклинг и принялся за следующий ящик.
Ящик номер четыре и все последующие, вплоть до девятого, оказались наполненными одним и тем же - металлическими заготовками.
Эти заготовки были трех видов: серые, красные и серебристые. Я без труда определил, что они были из железа, меди и цинка.
Когда я принялся за последний, десятый, ящик, Куклинг сказал:
- Этот вскроем тогда, когда развезем по острову заготовки.
Три последующих дня мы с Куклингом на тележке развозили металл по острову. Заготовки мы высыпали небольшими кучами. Некоторые оставались прямо на поверхности, другие по указанию инженера я закапывал. В одних кучах были металлические бруски всех сортов, в других только одного сорта.
Когда все это было сделано, мы вернулись к нашей палатке и подошли к десятому ящику.
- Вскройте, только осторожнее, - сказал Куклинг.
Этот ящик был значительно легче других и меньше размером.
В нем оказались плотно спрессованные древесные опилки, а посередине - пакет, обмотанный войлоком и вощеной бумагой.
То, что предстало перед нашими глазами, оказалось диковинным по своему виду прибором.
С первого взгляда он напоминал большую металлическую детскую игрушку, сделанную в виде краба. Однако это был не просто краб. Кроме шести больших членистых лап, впереди были еще две пары тонких лапок-щупальцев, упрятанных своими концами в чехол, напоминавший выдвинутую вперед полураскрытую пасть уродливого животного. На спине краба в углублении поблескивало небольшое параболическое зеркальце из полированного металла, с темно-красным кристаллом в центре. В отличие от краба-игрушки у этого были две пары глаз - спереди и сзади.
В недоумении я долго смотрел на эту штуку.
- Нравится? - после долгого молчания спросил меня Куклинг.
Я пожал плечами.
- Похоже на то, что мы действительно приехали сюда играть в кубики и детские игрушки.
- Это опасная игрушка, - самодовольно произнес Куклинг. - Сейчас вы увидите. Поднимите его и поставьте на песок.
Краб оказался легким, весом не более трех килограммов.
На песке он стоял довольно устойчиво.
- Ну, и что дальше? - спросил я инженера иронически.
- А вот подождем, пусть немного погреется.
Мы сели на песок и стали смотреть на металлического уродца. Минуты через две я заметил, что зеркальце на его спине медленно поворачивается в сторону солнца.
- Ого, он, кажется, оживает! - воскликнул я и встал на ноги.
Когда я поднимался, моя тень случайно упала на механизм, и краб вдруг быстро засеменил лапами и выскочил снова на солнце. От неожиданности я сделал огромный прыжок в сторону.
- Вот вам и игрушка! - расхохотался Куклинг. - Что, испугался?
Я вытер потный лоб.
- Скажите мне ради бога, Куклинг, что мы с ним будем здесь делать. Зачем мы сюда приехали?
Куклинг тоже встал и, подойдя ко мне, уже серьезным голосом сказал: - Проверить теорию Дарвина.
- Да, но ведь это - биологическая теория, теория естественного отбора, эволюции и так далее… - бормотал я.
- Вот именно. Кстати, смотрите, наш герой пошел пить воду!
Я был поражен. Игрушка подползла к берегу и, опустив хоботок, очевидно, втягивала в себя воду.
Закончив пить, она снова выползла на солнце и неподвижно застыла.
Я смотрел на эту маленькую машину и внутренне почувствовал к ней странное отвращение, смешанное со страхом. На мгновение мне показалось, что неуклюжий игрушечный краб чем-то напоминает самого Куклинга.
- Это вы его придумали? - спросил я инженера после некоторого молчания.
- Угу, - промычал он и растянулся на песке.
Я тоже лег и молча уставился на странный прибор. Теперь он казался совершенно безжизненным.
На животе я подполз к нему ближе и стал рассматривать.
Спина краба представляла собой поверхность полуцилиндра с плоскими днищами впереди и сзади.
В них-то и находились по два отверстия, напоминавших глаза. Это впечатление усиливалось тем, что за отверстиями в глубине корпуса блестели кристаллы.
Под корпусом краба виднелась плоская платформабрюшко. Немного выше уровня платформы изнутри выходили три пары больших и две пары малых членистых клешней.
Нутро краба разглядеть не удавалось.
Глядя на эту игрушку, я старался понять, почему адмиралтейство придавало ей такое большое значение, что снарядило специальный корабль для поездки на остров.
Куклинг и я продолжали лежать на песке, каждый занятый своими мыслями, пока солнце не спустилось над горизонтом настолько низко, что тень от росших вдали кустарников коснулась металлического краба. Как только это произошло, он легонько двинулся и снова выполз на солнце. Но тень настигла его и там. И тогда наш краб пополз вдоль берега, опускаясь все ниже и ниже к воде, все еще освещенный солнцем. Казалось, ему во что бы то ни стало нужно было оставаться освещенным солнечными лучами.
Мы встали и медленно пошли за машиной.
Так мы постепенно обходили остров, пока, наконец, не оказались на его западной стороне.
Здесь, почти у самого берега, была расположена одна из куч металлических брусков. Когда краб оказался от нее на расстоянии около десяти шагов, он вдруг, как бы забыв о солнце, стремительно помчался к ней и застыл возле одного из медных брусков.
Куклинг тронул меня за руку и сказал: - Сейчас идемте к палатке. Интересное будет завтра утром.
В палатке мы молча поужинали и завернулись в легкие фланелевые одеяла. Мне показалось, что Куклинг был доволен тем, что я не задавал ему никаких вопросов. Перед тем как уснуть, я слышал, как он ворочался с боку на бок и иногда хихикал. Значит, он знал что-то такое, чего никто не знал.
Рано утром следующего дня я пошел купаться. Вода была теплая, и я долго плавал в море, любуясь, как на востоке, над едва искаженной широкими волнами гладью воды, разгоралась пурпурная заря. Когда я вернулся к нашему пристанищу и вошел в палатку, военного инженера там уже не было.
«Пошел любоваться своим механическим уродом», - подумал я, раскрывая банку с ананасами.
Не успел я проглотить и трех ломтиков, как раздался вначале далекий, а потом все более и более явственный голос инженера:
- Лейтенант, скорее бегите сюда! Скорее! Началось! Скорее бегите сюда.
Я вышел из палатки и увидел Куклинга, который стоял среди кустов на возвышенности и махал мне рукой.
- Пошли! - сказал он мне, пыхтя, как паровоз. - Пошли скорее.
- Куда, инженер?
- Туда, где мы вчера оставили нашего красавца.
Солнце было уже высоко, когда мы добежали до кучи металлических брусков. Они ярко блестели, и вначале я ничего не мог разглядеть.
Только тогда, когда до кучи металла осталось не более двух шагов, я вначале заметил две тонкие струйки голубоватого дыма, поднимавшиеся вверх, а после… А после я остановился, как парализованный.
Я протер глаза, но видение не исчезло. У кучи металла стояли два краба, точь-в-точь такие, как тот, которого вчера мы извлекли из ящика.
- Неужели один из них был завален металлическим ломом? - воскликнул я.
Куклинг несколько раз присел на корточки и захихикал, потирая руки.
- Да перестаньте же вы корчить из себя идиота! - крикнул я. - Откуда взялся второй краб?
- Родился! Родился в эту ночь!
Я закусил губы и, ни слова не говоря, подошел к крабам, над спинами которых в воздух поднимались тоненькие струйки дыма. В первый момент мне показалось, что у меня галлюцинации: оба краба усердно работали!
Да, именно работали, быстро перебирая своими тонкими передними щупальцами. Передние щупальца прикасались к металлическим брускам и, создавая на их поверхности электрическую дугу, как при электросварке, отваривали кусочки металла. Крабы быстро заталкивали металл в свои широкие рты. Внутри механических тварей что-то жужжало. Иногда из пасти с шипением выбрасывался сноп искр, затем вторая пара щупальцев извлекала наружу готовые детали.
Эти детали в определенном порядке собирались на плоской платформочке, постепенно выдвигавшейся из-под краба.
На платформе одного из крабов уже была собрана почти готовая копия третьего краба, в то время как у второго краба контуры механизма только-только появились. Я был поражен увиденным.
- Да ведь эти твари делают себе подобных? - воскликнул я.
- Совершенно верно. Единственное назначение этой машины - изготавливать машины себе подобные, - сказал Куклинг,
- Да разве это возможно? - спросил я, ничего не соображая.
- А почему нет? Ведь любой станок, например токарный, изготавливает детали для такого же токарного станка, как и он сам. Вот мне и пришла в голову мысль: сделать машину-автомат, которая будет от начала до конца изготавливать саму себя. Модель этой машины - мой краб.
Я задумался, стараясь осмыслить то, что сказал инженер. В это время пасть первого краба раскрылась и из нее поползла широкая лента металла. Она покрыла весь собранный механизм на платформочке, создав, таким образом, спину третьего автомата. Когда спина была установлена, быстрые передние лапки приварили спереди и сзади металлические стенки с отверстиями, и новый краб был готов. Как и у его братьев, на спине, в углублении, поблескивало металлическое зеркало с красным кристаллом в центре.
Краб-изготовитель подобрал под брюхо платформочку, и его «ребенок» стал своими лапами на песок.
Я заметил, как зеркало на его спине стало медленно поворачиваться в поисках солнца. Постояв немного, краб побрел к берегу и напился воды. Затем он выполз на солнце и стал неподвижно греться.
Я подумал, что все это мне снится.
Пока я разглядывал новорожденного, Куклинг сказал:
- А вот готов и четвертый.
Я повернул голову и увидел, что «родился» четвертый краб.
В это время первые два, как ни в чем не бывало, продолжали стоять у кучи металла, отваривая куски и заталкивая их в свое нутро, повторяя то, что они делали до этого.
Четвертый краб также побрел пить морскую воду.
- На кой черт они сосут воду? - спросил я.
- Это происходит заливка аккумулятора. Пока есть солнце, его энергии, которая при помощи зеркала на спине и кремниевой батареи превращается в электричество, хватает, чтобы выполнять всю работу. Ночью автомат питается запасенной за день энергией из аккумулятора.
- Значит, эти твари работают день и ночь? - спросил я.
- Да, день и ночь, непрерывно.
Третий краб зашевелился и также пополз к куче металла.
Теперь работали три автомата, в то время как четвертый заряжался солнечной энергией.
- Но ведь материала для кремниевых батарей в этих кучах металла нет… - заметил я, стараясь постигнуть технологию этого чудовищного самовоспроизводства механизмов.
- А он не нужен. Его и так сколько угодно. - Куклинг неуклюже подбросил ногой песок. - Песок - это окись кремния. Внутри краба под действием вольтовой дуги она восстанавливается до чистого кремния.
В палатку мы вернулись вечером, в то время, когда у кучи металла работало уже шесть автоматов и двое грелись на солнце.
- Зачем все это нужно? - спросил я Куклинга за ужином.
- Для войны. Эти крабы - страшное оружие диверсии, - сказал он откровенно.
- Не понимаю, инженер.
Куклинг пожевал тушеное мясо и, не торопясь, пояснил:
- Представьте, что будет, если такие штуки незаметно выпустить на территории противника?
- Ну и что же? - спросил я, прекратив есть.
- Вы знаете, что такое прогрессия?
- Допустим.
- Мы начали вчера с одного краба. Сейчас их уже восемь. Завтра их будет шестьдесят четыре, послезавтра - пятьсот двенадцать, и так далее. Через десять дней их будет более десяти миллионов. Для этого понадобится тридцать тысяч тонн металла.
Услышав эти цифры, я онемел от изумления.
- Да, но…
- Эти крабы в короткий срок могут сожрать весь металл противника, все его танки, пушки, самолеты. Все его станки, механизмы, оборудование. Весь металл на его территории. Через месяц не останется ни одной крошки металла на всем земном шаре. Он весь пойдет на воспроизводство этих крабов… Заметьте, во время войны металл - самый важный стратегический материал.
- Так вот почему адмиралтейство заинтересовалось вашей игрушкой… - прошептал я.
- Вот именно. Но это только первая модель. Я собираюсь ее значительно упростить и за счет этого ускорить процесс воссоздания автоматов. Ускорить, скажем, раза в два-три. Конструкцию сделать более устойчивой и жесткой. Сделать их более подвижными. Чувствительность индикаторов на залежи металла сделать более высокой. Тогда во время войны мои автоматы будут хуже чумы. Я хочу, чтобы противник лишился своего металлического потенциала за двое-трое суток.
- Да, но когда эти автоматы сожрут весь металл на территории противника, они поползут и на свою территорию? - воскликнул я.
- Это второй вопрос. Работу автоматов можно закодировать и, зная этот код, прекращать ее, как только они появятся на нашей территории. Кстати, таким образом можно перетащить все запасы металла наших врагов на нашу сторону.
…В эту ночь я видел кошмарные сны. На меня ползли тучи металлических крабов, шелестя своими щупальцами, с тоненькими столбиками синего дыма над своими металлическими телами.
Автоматы инженера Куклинга через четыре дня заселили весь островок.
Если верить его расчетам, теперь их было более четырех тысяч.
Их поблескивающие на солнце корпусы были видны везде. Когда кончался металл в одной куче, они начинали рыскать по островку и находили новые.
Перед заходом солнца пятого дня я был свидетелем страшной сцены: два краба подрались из-за куска цинка.
Это было на южной стороне островка, где мы закопали в песок несколько цинковых брусков. Крабы, работавшие в разных местах, периодически прибегали сюда, чтобы изготовить очередную цинковую деталь.
И вот случилось так, что к яме с цинком сбежалось сразу около двух десятков крабов и здесь началась настоящая свалка. Механизмы мешали друг другу.
Особенно отличался один краб, который был проворнее других и, как мне показалось, более нахальным и сильным.
Расталкивая своих собратьев, он ползал по их спинам, норовя достать со дна ямы кусок металла, И вот, когда он уже был у цели, за этот же кусок клешнями ухватился еще один краб. Оба механизма потащили брусок в разные стороны. Тот, который, как мне казалось, был более проворным, наконец, вырвал брусок у своего соперника. Однако его противник не соглашался уступить добычу и, забежав сзади, сел на автомат и засунул свои тонкие щупальца ему в пасть.
Щупальца первого и второго автоматов переплелись, и они со страшной силой стали раздирать друг друга!
Никто из окружающих механизмов на это не обращал внимания. А у этих двух шла борьба не на жизнь, а на смерть. Я увидел, что краб, сидевший наверху, вдруг опрокинулся на спину брюхом кверху и железная платформочка сползла вниз, обнажив его механические внутренности. В это мгновение его противник стал быстро электрической искрой полосовать тело своего врага. Когда корпус жертвы развалился на части, победитель стал выдирать рычаги, шестеренки, провода и быстро заталкивать их себе в пасть.
По мере того как добытые таким способом детали попадали внутрь хищника, его платформа стала быстро выдвигаться вперед, на ней шел лихорадочный монтаж нового механизма.
Еще несколько минут, и о платформы на песок свалился новый краб.
Когда я рассказал Куклингу обо всем, что я видел, он только хихикнул.
- Это именно то, что нужно, - сказал он.
- Зачем?
- Я ведь вам сказал, что хочу усовершенствовать свои автоматы.
- Ну так что же? Берите чертежи и думайте, как это сделать. При чем же тут эта междоусобица? Этак они начнут пожирать друг друга!
- Вот именно! И выживут самые совершенные.
Я подумал и затем возразил: - Что значит самые совершенные? Ведь они все одинаковые. Они, насколько я понял, воспроизводят самих себя.
- А как вы думаете, можно ли вообще изготовить абсолютно точную копию? Вы ведь, должно быть, знаете, что даже при производстве шариков для подшипников нельзя сделать двух одинаковых шариков. А там дело обстоит проще. Здесь же автомат-изготовитель имеет следящее устройство, которое сравнивает создаваемую копию с его собственной конструкцией. Представляете, что будет, если каждую последующую копию изготавливать не по оригиналу, а по предыдущей копии? В конце концов может получиться механизм, вовсе не похожий на оригинал.
- Но если он не будет походить на оригинал - значит, он не будет выполнять свою основную функцию - воспроизводить себя, - возразил я.
- Ну и что ж. Очень хорошо! Из его трупа более удачные копии изготовят другой, живой автомат. А удачными копиями будут именно те, в которых совершенно случайно будут накапливаться особенности конструкции, делающие их более жизненными. Так должны возникнуть более сильные, более быстрые и более простые копии. Вот поэтому я и не собираюсь садиться за чертежи. Мне остается только ждать, пока автоматы не сожрут на этом островке весь металл и не начнут междоусобную войну, пожирая друг друга и вновь воссоздаваясь. Так возникнут нужные мне автоматы.
В эту ночь я долго сидел на песке перед палаткой, смотрел на море и курил. Неужели Куклинг действительно затеял историю, которая пахнет для человечества серьезными неприятностями? Неужели на этом затерянном в океане островке мы разводим страшную чуму, способную сожрать весь металл на земном шаре?
Пока я сидел и так думал, мимо меня пробежало несколько металлических тварей. На ходу они продолжали скрипеть механизмами и неутомимо работать. Один из крабов натолкнулся прямо на меня, и я с отвращением пырнул его ногой. Он беспомощно перевернулся брюхом кверху. Почти моментально на него налетели два других краба, и в темноте засверкали ослепительные электрические искры.
Несчастного резали искрой на куски! С меня было достаточно. Я быстро вошел в палатку и достал из ящика ломик. Куклинг уже храпел.
Подойдя тихонько к скопищу крабов, я изо всех сил ударил одного из них.
Мне почему-то казалось, что это напугает остальных. Но ничего подобного не случилось. На разбитого мною краба налетели другие, и вновь засверкали искры.
Я нанес еще несколько ударов, но это только увеличило количество электрических искр. Из глубины острова сюда примчалось еще несколько тварей.
В темноте я видел только контуры механизмов, и в этой свалке мне вдруг показалось, что один из них был особенно крупного размера.
На него-то я и нацелился. Однако, когда мой лом коснулся его спины, я вскрикнул и отскочил далеко в сторону: в меня через лом разрядился электрический ток! Корпус этой гадины каким-то образом оказался под электрическим потенциалом. «Защита, возникшая в результате эволюции», - мелькнуло у меня в голове.
Дрожа всем телом, я приблизился к жужжащей толпе механизмов, чтобы выручить свое оружие. Но не тут-то было. В темноте при неровном свете многих электрических дуг я видел, как мой лом резали на части. Больше всего старался тот самый крупный автомат, который я хотел разбить.
Я вернулся в палатку и лег на свою койку.
На некоторое время мне удалось забыться тяжелым сном. Это длилось, очевидно, недолго. Пробуждение было внезапным; я почувствовал, как по моему телу проползло что-то холодное и тяжелое. Я вскочил на ноги. Краб, - я даже не сразу сообразил это, исчез в глубине палатки. Через несколько секунд я увидел яркую электрическую искру.
Проклятый краб пришел на поиски металла прямо к нам. Его электрод резал жестяную банку с пресной водой!
Я быстро растолкал Куклинга и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
- Все банки в море! Провизию и воду в море! - скомандовал он.
Мы стали таскать жестяные банки к морю и укладывать их на песчаное дно, там, где вода доходила нам до пояса. Туда же мы отнесли и весь наш инструмент.
Мокрые и обессиленные после этой работы, мы просидели на берегу без сна до самого утра. Куклинг тяжело сопел, и я в душе был рад, что и ему достается от его затеи. Но теперь я его ненавидел и жаждал для него более тяжелого наказания.
Не помню, сколько времени прошло с момента нашего приезда на остров, но только в один прекрасный день Куклинг торжественно заявил:
- Самое интересное начнется сейчас. Весь металл съеден.
Действительно, мы обошли все места, где раньше лежали металлические заготовки. Там ничего не осталось. Вдоль берега и среди кустарников виделись пустые ямы.
Металлические кубики, бруски и стержни превратились в механизмы, в огромном количестве метавшиеся по острову. Их движения стали быстрыми и порывистыми; аккумуляторы были заряжены до предела, и энергия на работу не расходовалась. Они бессмысленно рыскали по берегу, ползали среди кустарников на плато, натыкались друг на друга, часто и на нас.
Наблюдая за ними, я убедился, что Куклинг был прав. Крабы действительно были разными. Они отличались друг от друга по своей величине, по подвижности, по размерам клешней, по размеру пасти-мастерской. По-видимому, еще более глубокие различия имелись в их внутреннем устройстве.
- Ну, что же, - сказал Куклинг, - пора им начинать воевать.
- Вы серьезно это говорите? - спросил я.
- Разумеется. Для этого достаточно дать попробовать им кобальта. Механизм устроен так, что попадание внутрь хотя бы незначительных количеств этого металла подавляет, если так можно выразиться, их взаимное уважение друг к другу.
Утром следующего дня мы с Куклингом отправились на наш «морской склад». Со дна моря мы извлекли очередную порцию консервов, воды и четыре тяжелых серых бруска из кобальта, припасенные инженером специально для решающей стадии эксперимента.
Когда Куклинг вышел на песок, высоко подняв руки с кобальтовыми брусками, его сразу обступило несколько крабов. Они не переходили границы тени от его тела, но чувствовалось, что появление нового металла их очень обеспокоило. Я стоял в нескольких шагах от инженера и с удивлением наблюдал, как некоторые механизмы неуклюже пытались подпрыгнуть.
- Вот видите, какое разнообразие движений! Как они все не похожи друг на друга. И в той междоусобной войне, которую мы их заставим вести, выживут самые сильные и приспособленные. Они дадут еще более совершенное потомство.
С этими словами Куклинг швырнул один за другим кобальтовые бруски в сторону кустарника.
То, что последовало за этим, трудно описать.
На бруски налетело сразу несколько механизмов, и они, расталкивая друг друга, стали их резать электрической искрой. Другие тщетно толпились сзади, также пытаясь урвать себе кусок металла. Некоторые поползли по спинам товарищей, стремясь пробраться к центру.
- Смотрите, вот вам и первая драка! - радостно закричал военный инженер и захлопал в ладоши.
Через несколько минут место, куда Куклинг бросил металлические бруски, превратилось в арену страшной битвы, к которой обегались все новые и новые автоматы.
По мере того как части разрезанных механизмов и кобальт попадали в пасть все новым и новым машинам, они превращались в диких и бесстрашных хищников и немедленно набрасывались на своих сородичей.
В первой стадии этой войны нападающей стороной были вкусившие кобальт. Именно они резали на части те автоматы, которые сбегались сюда со всего острова в надежде заполучить нужный им металл.
Однако по мере того, как кобальтом полакомилось все больше и больше крабов, война становилась ожесточеннее. К этому моменту в игру начали вступать новорожденные автоматы, изготовленные в этой свалке.
Это было удивительное поколение автоматов. Они были меньше размером и обладали колоссальной скоростью передвижения. Меня удивило, что они теперь не нуждались в той традиционной процедуре заряжения аккумуляторов, как их праотцы.
Им вполне хватало солнечной энергии, уловленной значительно большими, чем обычно, зеркалами на спине. Их агрессивность была поразительной. Они нападали сразу на несколько крабов и резали искрой одновременно двух-трех.
Куклинг стоял в воде, и его физиономия выражала безграничное самодовольство. Он потирал руки и кряхтел:
- Хорошо, хорошо! Представляю себе, что будет дальше!…
Что до меня, то я смотрел на эту драку механизмов с глубоким отвращением и страхом, мысленно пытаясь угадать, какими же будут следующие механические хищники. Кто родится в результате этой борьбы?
К полудню весь пляж возле нашей палатки превратился в огромное поле боя. Сюда сбежались автоматы со всего острова. Война шла молча, без криков и воплей, без грохота и шума. Треск многочисленных электрических искр и цоканье металлических корпусов машин сопровождали эту странную бойню странным шорохом и скрежетом.
Хотя большая часть возникавшего сейчас потомства была низкорослой и весьма подвижной, тем не менее начали появляться и новые виды автоматов. Они значительно превосходили по размерам все остальные.
Их движения были медлительными, но в них чувствовалась сила, и они успешно справлялись с нападавшими на них автоматами-карликами.
Когда солнце начало садиться, в движениях мелких механизмов вдруг наметилась резкая перемена: они все столпились на западной стороне и стали двигаться медленнее.
- Черт возьми, вся эта компания обречена, - хриплым голосом сказал Куклинг. - Ведь они без аккумуляторов, и как только солнце зайдет, им конец.
Действительно, как только тени от кустарников вытянулись настолько, что прикрыли собой огромную толпу мелких автоматов, они моментально замерли.
Теперь это была не армия маленьких агрессоров, а огромный склад мертвых металлических жестянок.
К ним, не торопясь, подползли громадные, почти в полчеловеческого роста, крабы и стали их один за другим пожирать. На платформах гигантов-родителей возникали контуры еще более грандиозного по своим размерам потомства.
Лицо Куклинга нахмурилось. Такая эволюция ему была явно не по душе. Медлительные крабы-автоматы большого размера слишком плохое оружие для диверсии в тылу у противника!
Пока крабы-гиганты расправлялись с мелким поколением, на пляже водворилось временное спокойствие.
Я вышел из воды, за мной молча брел инженер.
Мы пошли на восточную сторону острова, чтобы немного отдохнуть.
Я очень устал и заснул почти мгновенно, как только вытянулся на теплом и мягком песке.
Я проснулся среди ночи от дикого крика. Когда я вскочил на ноги, то ничего не увидел, кроме сероватой полоски песчаного пляжа и моря, слившегося с черным, усеянным звездами небом.
Крик снова повторился со стороны кустарников, но более тихо. Только сейчас я заметил, что Куклинга рядом со мной не было. Я бросился бежать в том направлении, откуда, как мне показалось, доносился его голос.
Море, как всегда, было очень спокойным, и мелкие волны лишь изредка с едва уловимым шорохом накатывались на песок. Однако мне показалось, что в том месте, где мы уложили на дно наши запасы еды и контейнеры с питьевой водой, поверхность моря была неспокойной. Там что-то плескалось и хлюпало.
Я решил, что там возится Куклинг.
- Инженер, что вы здесь делаете? - крикнул я, подходя к нашему подводному складу.
- Я здесь! - вдруг услышал я голос откуда-то справа.
- Боже мой, где вы?
- Здесь, - снова услышал я голос инженера.Я стою по горло в воде, идите ко мне.
Я пошел в воду и вдруг споткнулся о что-то твердое. Оказалось, это был огромный краб, который стоял глубоко в воде на высоких клешнях.
- Почему вы заползли так глубоко? Что вы там делаете? - спросил я.
- Они за мной гнались и загнали вот сюда! - жалобно пропищал толстяк.
- Гнались? Кто?
- Крабы.
- Не может быть! Ведь за мной они не гоняются.
Я снова столкнулся в воде с автоматом, обошел его и, наконец, оказался рядом с инженером. Он действительно стоял по горло в воде.
- Расскажите, в чем дело?
- Я сам не понимаю, - произнес он дрожащим голосом. - Когда я спал, вдруг один из автоматов напал на меня… Я думал, что это случайно… я посторонился, но он снова стал приближаться ко мне и коснулся своей клешней моего лица… Тогда я встал и отошел в сторону… Он - за мной… Я побежал… Краб - за мной. К нему присоединился еще один. Потом еще… Целая толпа… Вот они и загнали меня сюда…
- Странно. Этого никогда раньше не было, - сказал я. - Уж если в результате эволюции у них выработался человеконенавистнический инстинкт, то они не пощадили бы и меня.
- Не знаю, - хрипел Куклинг. - Только на берег я выходить боюсь…
- Ерунда, - сказал я и взял его за руку. - Идемте вдоль берега на восток. Я вас буду охранять.
- Как?
- Сейчас мы подойдем к складу, и я возьму какой-нибудь тяжелый предмет. Например, молоток.
- Только не металлический, - простонал инженер. - Возьмите лучше доску от ящика или вообще что-нибудь деревянное.
Мы медленно побрели вдоль берега. Когда мы подошли к складу, я оставил инженера одного и приблизился к берегу.
Послышались громкие всплески воды и знакомое жужжание механизмов.
Металлические твари потрошили консервные банки. Они добрались до нашего подводного хранилища.
- Куклинг, мы пропали! - воскликнул я. - Они съели все наши консервные банки.
- Да? - произнес он жалобно. - Что же теперь делать?
- Вот и думайте, что же теперь делать. Это все ваша дурацкая затея. Вы вывели тот тип оружия диверсии, который вам нравится. Теперь расхлебывайте кашу.
Я обошел толпу автоматов и вышел на сушу.
Здесь, в темноте, ползая между крабами, я ощупью собрал на песке куски мяса, консервированные ананасы, яблоки и еще какую-то снедь и перенес ее на песчаное плато. Судя по тому, как много всего валялось на берегу, было видно, что пока мы спали, эти твари хорошо потрудились. Я не обнаружил ни одной целой банки.
Пока я занимался сбором остатков нашего провианта, Куклинг стоял шагах в двадцати от берега по горло в воде.
Я был так занят сбором остатков пищи и до того расстроен случившимся, что забыл о его существовании. Однако вскоре он напомнил о себе пронзительным криком:
- Боже мой, Бад, помогите! Они до меня добираются!
Я бросился в воду и, спотыкаясь о металлические чудовища, направился в сторону Куклинга. И здесь, шагах в пяти от него, я натолкнулся на очередного краба.
На меня краб не обратил никакого внимания.
- Черт возьми, почему это они вас так не любят? Ведь вы, можно сказать, их папаша! - сказал я.
- Не знаю, - булькая, хрипел инженер. - Сделайте что-нибудь, Бад, чтобы его отогнать. Если родится краб повыше этого, я пропал…
- Вот вам и эволюция. Кстати, скажите, какое место у этих крабов наиболее уязвимое? Как можно испортить механизм?
- Раньше нужно было разбить параболическое зеркало… или вытащить изнутри аккумулятор… А сейчас - не знаю… Здесь нужно специальное исследование.
- Будьте вы прокляты со своими исследованиями! - процедил я сквозь зубы и ухватился рукой за тонкую переднюю лапу краба, протянутую к лицу инженера.
Автомат попятился назад. Я разыскал вторую лапу и тоже согнул ее. Щупальца гнулись легко, как медная проволока.
Металлической твари эта операция явно пришлась не по душе, и она стала медленно выходить из воды.
А мы с инженером пошли вдоль берега дальше.
Когда взошло солнце, все автоматы выползли из воды на песок и некоторое время грелись. За это время я успел куском камня разбить параболические зеркала на спине по крайней мере у полсотни чудовищ. Все они перестали двигаться.
Но, к сожалению, это не улучшило положения: они сразу же стали жертвой других тварей, и из них с поразительной быстротой стали изготавливаться новые автоматы. Перебить кремниевые батареи на спинках всех машин мне было не под силу. Несколько раз я натыкался на наэлектризованные автоматы, и это подорвало мою решимость вести с ними борьбу.
Все это время Куклинг стоял в море.
Вскоре война между чудовищами снова разгорелась, и они, казалось, совершенно забыли про инженера.
Мы покинули место побоища и перебрались на противоположную сторону острова. Инженер так продрог от многочасового морского купания, что, ляская зубами, лег навзничь и попросил меня, чтобы я засыпал его сверху горячим песком.
После этого я вернулся к нашему первоначальному пристанищу, чтобы взять одежду и то, что осталось от нашего провианта. Только теперь я обнаружил, что палатка была разрушена: исчезли вбитые в песок железные колья, а на краях брезента были оборваны металлические кольца, при помощи которых она крепилась к веревкам.
Под брезентом я нашел одежду Куклинга и свою.
Здесь тоже можно было заметить следы работы искавших металл крабов. Исчезли металлические крючки, пуговицы и пряжки. На их месте остались следы прожженной ткани.
Тем временем битва между автоматами переместилась с берега в глубь острова. Когда я поднялся на плато, я увидел, что почти в центре острова, среди кустарников, возвышаются на высоких, чуть ли не в рост человека, клешнях несколько чудовищ. Они попарно медленно расходились в стороны и затем с огромной скоростью неслись друг на друга.
При их столкновении раздавались гулкие металлические удары. В медленных движениях этих гигантов чувствовались огромная сила и большой вес.
На моих глазах было сбито на землю несколько механизмов, которые тут же были растерзаны.
Однако я был по горло сыт этими картинами драки между сумасшедшими машинами и поэтому, нагрузившись всем тем, что мне удалось собрать на месте нашей старой стоянки, медленно пошел к Куклингу.
Солнце жгло беспощадно, и, прежде чем добраться до того места, где я закопал в песок инженера, я несколько раз влезал в воду. У меня было время обдумать все происшедшее.
Одно было ясно: расчеты адмиралтейства на эволюцию явно провалились. Вместо усовершенствованных миниатюрных аппаратов родились неуклюжие механические гиганты огромной силы, с замедленными движениями.
С военной точки зрения они ничего не стоят.
Я уже приближался к песчаному холмику, под которым спал обессиленный после ночных купаний Куклинг, когда со стороны плато из-за кустарников показался огромный краб.
Ростом он был выше меня, и его лапы были высокими и массивными. Двигался он неровными прыжками, странным образом нагибая свой корпус.
Передние, рабочие, щупальца были невероятно длинными и волочились по песку. Особенно гипертрофированной была его пасть-мастерская. Она составляла почти половину его тела.
«Ихтиозавр», как назвал я его про себя, неуклюже сполз и стал медленно поворачивать корпус во все стороны, как бы осматривая местность. Я машинально махнул в его сторону брезентовой палаткой, как делают, когда пытаются отогнать корову, ставшую на пути. Однако он не обратил на меня никакого внимания, а как-то странно, боком, описывая широкую дугу, стал подходить к холмику песка, под которым спал Куклинг.
Если бы я догадался, что чудовище направляется к инженеру, я бы сразу побежал к нему на помощь.
Но траектория перемещения механизма была настолько неопределенной, что мне вначале показалось, что он движется к воде. И только тогда, когда он, коснувшись лапами воды, круто развернулся и быстро двинулся к инженеру, я бросил поклажу и побежал вперед.
«Ихтиозавр» остановился над Куклингом и немного присел.
Я заметил, как концы его длинных щупальцев зашевелились в песке, прямо возле лица инженера.
В следующее мгновение там, где только что был песчаный холмик, вдруг вздыбилось облако песка. Это Куклинг, как ужаленный, вскочил на ноги и в панике рванулся от чудовища.
Но было поздно. Тонкие щупальца прочно обвились вокруг жирной шеи инженера и потянули его вверх, к пасти механизма. Куклинг беспомощно повис в воздухе, нелепо болтая руками и ногами.
Хотя я ненавидел инженера всей душой, тем не менее я не мог позволить, чтобы он погиб в борьбе с какой-то безмозглой металлической гадиной.
Недолго рассуждая, я ухватился за высокие клешни краба и дернул их изо всех сил. Но это было все равно, что повалить глубоко забитую в землю стальную трубу. «Ихтиозавр» даже не шевельнулся. Поднявшись, я забрался ему на спину. На мгновение мое лицо оказалось на одном уровне с искаженным лицом Куклинга.
«Зубы, - пронеслось у меня в сознании. - У Куклинга стальные зубы!…» Я изо всех сил ударил кулаком по блестевшему на солнце параболическому зеркалу.
Краб завертелся на одном месте. Посиневшее лицо Куклинга с выпученными глазами оказалось на уровне пасти-мастерской. И тут случилось страшное.
Электрическая искра перепрыгнула на лоб инженера, на его виски. Затем щупальца краба внезапно разжались, и бесчувственное и грузное тело творца железной чумы грохнулось на песок.
Когда я хоронил Куклинга, по острову гонялись друг за другом, носились несколько огромных крабов.
Ни на меня, ни на труп военного инженера они не обращали никакого внимания.
Я завернул Куклинга в брезентовую палатку и закопал посреди острова в неглубокую песчаную яму.
Хоронил я его без всякого сожаления. В моем пересохшем рту трещал песок, и я мысленно проклинал покойника за всю его гадкую затею. С точки зрения христианской морали я совершал страшное кощунство.
Затем несколько дней подряд я неподвижно лежал на берегу и смотрел на горизонт в ту сторону, откуда должна была появиться «Голубка». Время тянулось мучительно медленно, и беспощадное солнце, казалось, застыло над головой. Иногда я подползал к воде и окунал в нее обожженное лицо.
Чтобы забыть чувство голода и мучительной жажды, я старался думать о чем-нибудь отвлеченном.
Я думал о том, что в наше время многие умные люди тратят силы своего разума, чтобы причинять гадости другим людям. Взять хотя бы изобретение Куклинга.
Я был уверен, что его можно было бы использовать для благородных целей: например, для добычи металла. Можно было бы так направить эволюцию этих тварей, чтобы они с наибольшим эффектом выполняли эту задачу. Я пришел к выводу, что при соответствующем усовершенствовании механизма он бы не выродился в гигантскую неповоротливую громаду…
Однажды на меня надвинулась большая круглая тень. Я с трудом поднял голову и посмотрел на то, что заслонило от меня солнце. Оказывается, я лежал между клешнями чудовищного по своим размерам краба.
Он подошел к берегу и, казалось, смотрел на горизонт и чего-то ждал.
После у меня начались галлюцинации. В моем разгоряченном мозгу гигантский краб превратился в высоко поднятый бак с пресной водой, до вершины которого я никак не мог добраться.
Я очнулся уже на борту шхуны. Когда капитан Гейл спросил меня, нужно ли грузить на корабль огромный странный механизм, валявшийся на берегу, я сказал, что пока в этом нет никакой необходимости.


М.ДУНТЛУ, Г. ЦУРКИН
ЦЕРЕБРОВИЗОР


С языка собаки капала кровь, а глаза ее смотрели преданно и печально.
Они словно спрашивали окружающих: «Ну за что вы меня так истязаете?» Нервное лицо инженера Ковдина мучительно искажалось, и всегда он старался ускользнуть в сторону от этого мрачного зрелища. Он становился около окна и молча негодовал, видя сухую, сутулую спину профессора. А профессор усыплял собаку, вскрывал череп и, обнажив серовато-розовый мозг, долго копался в нем своими длинными, гибкими пальцами. Не спеша он накладывал микроэлектроды на нужные центры раздражения и еще напевал что-то бравурное.
Профессор закрывал череп собаки, зашивал кожу, и оба они склонялись у осциллографа, всматриваясь в сложную путаницу зеленых кривых, извивающихся на экране. Не так-то легко найти интересующую кривую биотока зрительного нерва. Профессор садился около усилителя, закуривал и, надувая щеки, иронизировал:
- Уж очень хрупкая наука эта ваша радиотехника, Сергей Васильевич. Попробуй разберись-ка, что тут на экране. Одни наводки.
Они начинали проверять экранировку проводов и, ползая по полу, даже не замечали, как приходил длинный костлявый лаборант Миша и уносил собаку для кормления и отдыха.
Все это повторялось почти каждый день и продолжалось уже более полугода, с тех пор как инженер Ковдин начал работу в лаборатории профессора Малиновского. И почти каждый день завершался длинным спором, который иногда застигал их во время ползания по полу. Сидя на корточках, Ковдин обычно горячился:
- Наводки, говорите? А вдруг это токи соседних нервов? Вам же лучше меня известно, как реагирует мозг собаки, измученной болью и страхом. А работу центральной нервной системы, Иван Михайлович, я полагаю, надо изучать в ее нормальном, спокойном состоянии.
- Значит, возвращаться к энцефалограммам, электрокардиограммам и прочим граммам, Сергей Васильевич? - вставлял профессор и начинал ходить, шевеля за спиной длинными розовыми пальцами.
- Не возвращаться, а двигаться вперед, - стонал инженер, поднимаясь с пола. - Физиологам надо шире использовать громадные возможности современных электронных приборов и…
- Электронных приборов? Вы, радиоинженеры, еще плохо помогаете нам.
- А что сделали физиологи, чтобы расчистить нам поле деятельности? Можете ли вы сказать что-нибудь достоверное о процессах возникновения биотоков в нервной системе? А об изоляции их от окружающих тканей? Нужен тесный союз физиологии с электроникой, чтобы…
- Вот он, ваш тесный союз… На экране наводки, под ногами провода, куда ни сунешь руки - везде током бьет! - Профессор сбрасывал белый халат, марлевую маску и начинал одеваться.
Инженер выключал установку, рубильник лаборатории и тоже одевался. Они шли по дорожке сада и продолжали спорить, не замечая весеннего вечера, огней города и бесконечных толп молодежи на тротуарах. Но на углу, где они обычно расставались, инженер уже совсем мирно крутил пуговицу на пальто профессора.
- Хирургическая методика хороша на определенном этапе. Дайте срок, я докажу вам это. И продолжайте обнажать мозги собак только для уточнения некоторых деталей. Согласны?
- Ага! Обнажать? - возбуждался профессор, но, пожимая руку, успокаивался и соглашался. - Ладно. А вы тем временем обдумайте свой метод. Только не замыкайтесь. Я человек опытный. Может, кое-чем и помочь сумею.
Они расставались. Дома профессор еще долго сидел в кабинете, рассматривал в лупу кривые показателей последнего дня, а инженер ложился подумать и скоро засыпал. И почему-то во сне видел одних собак: длинные вереницы их с торжественно поднятыми белыми, черными, желтыми хвостами бежали куда-то в одном направлении.
А утром он удивлялся: почему вчерашние мысли так быстро воплощаются в сны? Видно, переполненная кладовая подсознания старается освободиться от изнуряющих ее впечатлений? «Черт знает! Кажется, постепенно и я становлюсь физиологом». Он улыбался, пил кофе и торопливо шел в лабораторию.
И постепенно лаборатория физиологии стала превращаться в экспериментальную базу электроники. За спинками кресел ученых возникал лаборант Миша и вслушивался в незнакомые слова: напряженность поля, контактор, приемо-передатчик. И профессор все больше входил во вкус идеи инженера. Именно она сделала их дружнее, спокойнее и работоспособнее.
Последние бастионы свои профессор сдавал почти без боя, хотя иногда и вспыхивал и бил собеседника колкими вопросами.
- Вы говорите, что контакторы должны находиться возможно ближе к зрительному нерву?
- Точно, - ответил инженер, наклонившись над схемой с электропаяльником в руке.
- Но ведь контакторы будут наводить биотоки и в соседних центрах.
- Контакторы будут направленного действия, - указал инженер на схему прибора. - А возле приемо-передатчика предусмотрены фильтры. Они отсекут ненужные токи, и на сетку первой лампы-усилителя попадут лишь токи зрительных нервов.
- Убедили! Только помните, что токи эти ничтожно малы.
- Знаю, Иван Михайлович.
- А на ком думаете провести ваши первые опыты?
- Думаю, на крупных животных. Например, на собаках.
- М-да!… - только и ответил профессор и начал ходить снова.
Случайно он посмотрел в окно и увидел, как по тротуару улицы идет высокий бледный человек, палкой ощупывая дорогу. Конечно, это один из той большой армии слепых, для которых они с инженером трудятся. Профессор проводил взглядом прохожего. Казалось, слепой напряженно всматривается в вечную тьму окружающей его ночи. Наступит ли день, когда он будет ходить по улицам, оглядываясь, поднимая голову, чтобы проследить за пролетающим самолетом?
Профессор тихо подошел к инженеру и встал у него за плечами.
- И сколько же займет времени это ваше испытание… на крупных животных? - спросил он.
- Думаю, с полгода, - спокойно ответил инженер.
- Милейший Сергей Васильевич! Вряд ли собака сможет помочь нам в корректировке и настройке прибора. Собачий лай расшифровать невозможно. Нужен человек! Ведь не убьет же его этим мизерным током!
Инженер оторвался от схемы и положил паяльник на рогульку.
- Осторожность, Иван Михайлович, не помешает. Еще неизвестно, на какой дозе тока мы остановимся. Могут быть и серьезные неудачи.
- В радиотехнике, конечно, я смыслю немного, - ответил профессор, - но думаю, что большой беды не будет, если часть токов попадет на соседние центры. Человек лишь заговорит чепуху - и только. Напрасно, голубчик, меня пугаете, - голос профессора стал мягким и ласковым. Он сел в кресло и опустил ладони ему на колени. - Вот, батенька. Посредством чувств человек составляет суждение об окружающем его мире. Прежде всего он видит что-то, потом слышит, касается рукой, ощупывает, нюхает. И все это гамма его ощущений. Человек, лишенный чувств, похож на здание, у которого наглухо забиты окна и двери. Внутри такого здания стоит вечная тьма. Однажды после войны я попал в приют слепо-глухонемых. Так вот. Туда же приехали артисты и устроили им концерт. Посреди зала стоял рояль, и великолепный пианист играл Шопена. И, понимаете, они, слепоглухонемые, слушали эту музыку. Но как! Они держались за рсяль руками, прижимались к нему лбами и подбородками.
- Это страшно, Иван Михайлович!
- Нет, почему же? Трогательно, пожалуй. Но я еще не кончил. Повели этих слепо-глухонемых как-то в баню, и один из них отстал и потерялся. Но вечером все-таки пришел. Вы спросите, каким образом он нашел приют? Отвечаю его же словами: по запаху. Каждый дом пахнет по-своему.
- Этого не простишь себе, Иван Михайлович! - Инженер от волнения встал и потер лоб рукой. - Наглухо запертые люди! А какого исполинского труда им стоит постигать то, что так доступно зрячим!
- Так вот, милейший Сергей Васильевич. Давайте-ка начнем испытания аппарата. Попробуем аппарат сначала на себе. Ей-богу, не очень это опасно. Но какая радость придет к слепым, если в тьму их мозга вдруг ворвется тонкий луч солнца, влетит воробей или протянется теплая человеческая рука!
- Хорошо, - согласился инженер. - Дайте недельку, чтобы я смог грубо отрегулировать компенсаторы на собаке. А череп ей тоже придется взломать. Но клянусь, Иван Михайлович, это будет последняя.
- Да бросьте вы сентименты, батенька мой! - ответил профессор, расхаживая по лаборатории еще быстрее обычного. - У вас повышенная нервная возбудимость. Отдыхать надо, да некогда.
Вечером, когда профессор уже ушел, инженер вдруг услышал нетерпеливое дыхание за своей спиной. Он оглянулся и увидел сконфуженное лицо Миши.
- Ну, Мишель, теперь скоро. - Инженер понимал нетерпение лаборанта: с ним жили старушка мать и взрослая сестра, ослепшая в детстве после оспы.
- Сестра интересуется, Сергей Васильевич. Рассказать ей я толком не смог. Непонятного много.
- Сейчас, - откинулся инженер на спинку кресла и, растирая кисти рук, пригласил: - Садись сюда. Ты знаешь, наша работа преследует цель дать зрение слепому человеку. Но как мы сделаем это? А вот как. Я, зрячий человек, надеваю на голову этот шлем с рожками. В рожках этих заключен приемопередатчик. Он улавливает биотоки моего зрительного нерва, усилитель усиливает их - вот этот, что стоит на столе, - и передает в эфир посредством маленькой антеннки. Ясно?
- Ясно, - задвигался в кресле Миша.
- Я радиоволнами передаю в эфир то, что вижу. А ты, слепой, идущий рядом со мной, принимаешь радиоволны на свой шлем с рожками. Но рожки твои - это уже компенсаторы, передающие биотоки твоему зрительному нерву. И ты моими глазами видишь. Понял?
- Понял, Сергей Васильевич, - вскочил Миша. - И сколько же слепых можете обслуживать вы один?
- Да, так сказать, практически неограниченно. Лишь бы они не очень разбегались.
- Здорово! - выпалил Миша. - Теперь расскажу ей. - Он вскочил и уже у самой двери прибавил: - Спасибо! Если испытать что надо будет, я человек здоровый и пользу могу принести, - и выскочил в дверь.
- Ну вот еще! - улыбнулся инженер и, закурив папиросу, снова взял паяльник. Но, капнув горячей канифолью на руку, вскочил и запрыгал на одной ноге около стола.
Прибор налаживался трудно. Собака с перерезанным нервом зрения мотала головой, виляла хвостом, истекала слюной и делала много непроизвольных движений. Профессор шевелил пальцами у нее перед глазами, но она, унюхав руку, старалась лизнуть ее. Небритый инженер сидел около стола и жевал папиросу. С собакой происходит то, о чем, кажется, предупреждал профессор: токи плохо фильтруются и попадают не по назначению. Миша тоже крутился около собаки. Он, казалось, готов был встать на четвереньки и жалобно залаять вместе с ней. Наконец профессор оставил собаку и, досадливо наморщив лоб, произнес:
- Думается мне, что усиление слишком велико. И токи действительно попадают на соседние нервы. Оттого собака и раздражена.
- Согласен. Но почему нервы реагируют на такую низкую частоту? Ведь она же отличается от их собственной.
- Это вы мне, батенька, не рассказывайте. Мое дело потрошить.
Профессор уселся рядом.
Они посовещались и после короткого опора записали выводы:
"1. Снизить усиление. Регулирование подачи вести на крайне малом токе.
2. Разработать компенсаторы-индукторы узконаправленного действия".
Миша, сидевший на полу около собаки, вдруг вмешался в разговор.
- Иван Михайлович, вы говорили, что в передней части мозга много нервных нитей и различных центров. Правильно?
- Так точно.
- А нельзя ли биотоки компенсатора подавать прямо в затылочный корковый центр зрения?
Оба, инженер и профессор, сразу повернулись в сторону лаборанта и как по команде вскочили с места. Профессор подошел к Мише и погладил его по голове, как маленького.
- Устами научного дитяти возглаголила сама истина. То, что мы, два грамотея, упустили, он подобрал. Молодец, Мишук!
И через минуту инженер, дымя папиросой, уже чертил новый тип компенсатора.
И в этот же вечер сообща решили проводить испытание именно на человеке.
…Месяца через два, в обстановке самой неторжественной, с мусором на полу и беспорядком на столах, был получен первый положительный результат. Инженер забинтовал глаза Мише, надел на него шлем и посадил его в темном углу за занавеской.
Сам отошел в дальний угол комнаты, надел шлем с приемопередатчиком и, включив усиление, стал тихо приближаться к Мише.
- Говори сразу, что видишь! - крикнул он.
А сам смотрел попеременно на все предметы в комнате.
И когда он направил свет настольной лампы в лицо профессору, Миша подпрыгнул на стуле и закричал: - Вижу Ивана Михайловича! Честное слово!
- А теперь? - инженер изменил усиление и сделал отметку на лимбе.
- Очень ясно. Слишком ясно, - вяло проговорил Миша, и голова его свесилась на грудь.
Профессор подскочил к нему, снял шлем, и Миша пришел в себя. Чувствовал себя он неважно: его слегка поташнивало. Через час он успокоился, и опыты начались снова, на самом малом усилении.
Инженер ходил, переводил глаза с предмета на предмет, а Миша из-за занавески громко кричал:
- Усилитель! Чернильница! Портсигар! Паяльник! Книга!
А на другой день он привел в лабораторию свою сестру. Молодая девушка, робко пожав протянутые ей руки, доверчиво кивала на всякое предложение помощи. Наконец на нее надеяя шлем и усадили в угол, а инженер, желая уменьшить токи еще больше, перелез через подоконник и стал ходить по саду, останавливаясь около каждого деревца, освещенного солнцем. Профессор сидел у стола, на глазок прибавлял усиление. Девушка сначала растерянно ежилась и, наконец, вздрогнула, словно кто ударил ее по лбу.
- Мамочка вы моя родная! - торопливо крикнула она. - Вижу! Вижу! - И начала хлопать в ладоши, словно ребенок, получивший новую игрушку. - Птички на ветке! Дерево зеленое! Травка, цветы и небо вон какое!
Инженер позвал Мишу и надел на него шлем.
- Бери сестру под руку, и идите в сад. Покажи ей жизнь, как она есть.
Миша с сестрой вышли в сад, а профессор с инженером прилегли на подоконник и курили, слушая счастливые восклицания девушки. Она садилась на траву, гладила цветы и говорила без конца.
Потом Ковдин и Иван Михайлович пересели к столу и стали буднично рассуждать о дальнейшей судьбе прибора. И радости удачи уже не присутствовало в их разговорах. Так бывает всегда, когда радость ожидаешь слишком долго. Ученые деловито обсуждали вопросы автоматического регулирования усиления, способы избавления от проводов к усилителю и проблему большей компактности установки.
Инженер предложил переделать установку на германиевые триоды.
- О, это будет совсем другой аппарат, - проговорил профессор.
- Почему аппарат? Я придумал для него более точное название.
- Какое же? Радиоскоп?
- Нет. Мы имеем дело с мозгом и зрением. Мозг по-латыни называется «церебрум», а зрение «визус». Назовемте-ка его «церебровизор».
- Очень похоже на провизор. Даже аптекой пахнет. Но в общем идет. Церебровизор! - громко апробировал новое слово профессор.
…Наступила осень. В огромном зале кино было шумно; зрители с удивлением рассматривали многочисленную группу странных, молчаливых людей в одинаковых, словно танкистских, шлемах. Некоторые, самые любопытные, подходили к ним, занимающим три ряда боковых мест, и, возвратись, удивленно сообщали:
- Слепых в кино привели.
А среди слепых сидел молчаливый головастый человек небольшого роста и думал все об одном. Поведение слепых как-то не совсем обычно. Ведешь их по улице, они стараются идти за тобой гуськом. Все они видят мир его глазами! И кино они будут видеть его глазами, поэтому он и занял лучшее кресло в центре зала. Они будут видеть экран, не поднимая лица от груди. Они будут видеть его, даже отвернувшись от него на 180°.
В зале погас свет, началась демонстрация картины. На экране бушевали страсти любви и ненависти; люди стремились к своему счастью самыми различными путями. Ковдин слышал, как совсем рядом шептали, восклицали, радовались и негодовали.
Окружающие с интересом оглядывались на странных слепых, которые прозрели и переживают драму вместе с ними.
Кино кончилось. Ковдин повел всю группу на улицу. И снова вокруг него спорили, смеялись, обсуждая мир, который для многих открылся впервые.
Он не заметил, как двое слепых, заговорившись, отстали и потерялись. Пошел дождь, и асфальт стал блестящим, приобрел видимую глубину, в которой отражались фонари, рекламы, витрины города. Отражения шевелились, точно длинные светящиеся водоросли. Отставшие догнали группу на углу и радостно сообщили Ковину, что все время видели дорогу, по которой шли остальные. Ковин нахмурился и сказал:
- Чудаки! Если бы вы из кино пошли в другую сторону, все равно видели бы только дорогу, по которой я веду всех. Вам просто повезло.
И, шагнув с тротуара на улицу, он громко, для всех, сказал:
- Переходим улицу! Не отставайте. И держитесь плотнее.
Слепые дружно зашагали за ним, а он шел и думал о том, как бы сделать к прибору приставку, чтобы никто не мог потеряться. Иначе ведущий только и будет следить за своими подопечными. А они будут видеть совсем не то, что перед ними находится. Мысли эти так захватили его, что сирену «Скорой помощи» он услышал лишь тогда, когда блестящее длинное тело автомобиля оказалось совсем близко. Машина шла прямо на него. Слепые заметались, видя, как машина надвигается на каждого из них. Громко завизжали тормоза, и Ковдин, еще в метре от радиатора, ощутил сильный толчок в бок. Падая, он видел, как правое переднее колесо мягко наезжает ему на ноги. Он закричал от ужаса и, услышав хруст костей, сразу потерял сознание.
…Было мутно, словно перед глазами висела густая белая марля. Кто-то застонал, и от этого Ковдин пришел в сознание. И только позже, когда уже осматривал небольшую больничную палату, он догадался, что стонал сам. Около койки старенькая няня с лицом равнодушным и усталым протирала пол. Она подняла глаза и сказала:
- Ну, аника-воин! Твое счастье, что сразу к нам попал.
- А ходить-то буду или нет?
- Будешь. Сначала похуже, потом получше.
И потянулись белые больничные часы с обходами, некрепким сном, термометрами и новыми друзьями. На второй день к вечеру пришли профессор и Миша; они принесли цветы и яблоки.
На тумбочке появились книги по радиотехнике и физиологии зрения; надо все по-новому передумать.
Ведь к катастрофе его привел именно этот недостаток церебровизора: скверно, что слепые видят мир его глазами. Кто-то из них в панике толкнул его под машину.
И в одну темную бессонную ночь в голове инженера сверкнула мысль: «А что, если совсем избавиться от ведущего? Не лучше ли заменить глаза обычными телеглазами иконоскопа? Миниатюрными глазами, с помощью которых можно будет определить расстояния до предмета и ощутить его объемность? И шлем в этом случае будет выглядеть иначе». Он схватил карандаш, стал рисовать голову человека в шлеме и, наконец, всю принципиальную схему новой установки.
Утром няня увидела, что новый больной сидит на кровати, подложив под свою ногу подушку, сброшенную прямо на пол. А около кровати разбросаны окурки и скомканные листы бумаги. Она покачала головой и не стала мешать ему. Он смотрел сквозь нее куда-то в угол и, кажется, ничего не видел. Няня лишь проворчала про себя: «Бывает же! Вроде зрячий, о слепых хлопочет, а сам и людей-то не видит».
Она подобрала мусор, и только тогда Ковдин заметил ее.
- Вот, нянечка. Без ноги никак невозможно. Пожалуйста, отправьте это письмо профессору Малиновскому. - После этого инженер повернулся лицом к стене и заснул.
Врачебный обход застал Ковдина спящим, и, когда его разбудили, он спросонок проговорил:
- Эх, Иван Михайлович! Собачкам ведь тоже больно.
На что полный низкорослый врач с широкими черными бровями ответил смеясь:
- Как и человечкам, когда они зевают, переходя улицы…
А в январе Сергей Васильевич Ковдин пришел в лабораторию, сел на стол и снова взялся за электрический паяльник.


Г. ГУРЕВИЧ
ИНФРА ДРАКОНА


Черный круг плывет по звездному бисеру - матовое блюдо с мутноватыми краями. На одном краю звезды меркнут, чтобы полчаса спустя возродиться на другом краю. Знакомые созвездия, только здесь они ярче и узор их сложный и новый. В одном из них - в созвездии Летучей Рыбы - лишняя звезда, самая яркая на небе, самая великолепная - наше родное Солнце. Но мы не смотрим на Солнце, не любуемся звездной вышивкой. Наши взоры прикованы к черному кругу, хотя ничего нельзя разобрать в глухой тьме ни простым глазом, ни в телескоп.
Нас шестеро - весь экипаж космического корабля: старик Чарушин, начальник экспедиции - мы зовем его Дедом, - супруги Баренцевы, супруги Юлдашевы и я - Радий Блохин.
- Так что же? - спрашивает Дед Чарушин. - Уходим?
- Ничего не поделаешь, - говорит Толя Баренцев, наш главный инженер. - Ракета приспособлена для посадки на сушу, а там вода, сплошной океан. У нас станочки ручные, кустарщина, шесть человек рабочих, все низкой квалификации. Год провозимся, сделаем кое-как и утонем при посадке. Нельзя рисковать.
- И топлива в обрез, - добавляет Рахим Юлдашев. - Мы же считали с вами.