раствором, а раненому сделали инъекцию наносыворотки, чтобы через неделю пришить аугметический имплантат кисти. Локен даже увидел шрамы, оставшиеся от цепного меча, когда Випус ампутировал себе руку.
– Что тебе?
– Кое-кто хочет тебя видеть, – сказал Випус.
– Если это еще один проклятый летописец… – возмутился Локен.
– Нет, – качнул головой Випус– Это капитан Торгаддон.
Неро отодвинулся в сторону, и Локен деактивировал запирающее устройство камеры. Манекены с тяжелыми мечами замерли, верхняя часть купола над камерой поднялась и слилась с потолком, а нижняя полусфера трансформировалась в пол палубы, закрытый холщовым матом. В тренировочную комнату вошел Тарик Торгаддон, одетый в простую рабочую форму и длинную серебристую кольчугу. Обрамленное черными волосами лицо было мрачным. Заметив, что Випус не собирается входить, Торгаддон усмехнулся, сверкнув превосходными белыми зубами.
– Спасибо, Випус. Как твоя рука?
– Подживает, капитан. Скоро будет отремонтирована.
– Это хорошо, – сказал Торгаддон. – Пока приходится вытирать задницу другой рукой, не так ли? Продолжай в том же духе.
Випус рассмеялся и ушел.
Торгаддон тоже хохотнул над собственной шуткой и сделал несколько коротких шагов, чтобы оказаться лицом к Локену, стоящему в центре холщового мата. Перед открытой стойкой с оружием он остановился, выбрал боевой топор на длинной рукоятке и на ходу со свистом рассек воздух.
– Привет, Гарвель, – произнес он. – До тебя уже дошли слухи?
– До меня доходит немало разных слухов, сэр.
– Я имел в виду тот, что касается лично тебя. Защищайся.
Локен бросил тренировочный меч на стол и быстро вытащил из ближайшей стойки табар. И рукоять, и лезвие оружия были из стали, а режущий край имел резко выраженный изгиб. Локен поднял его в защитную позицию и встал перед Торгаддоном.
Торгаддон сделал ложный выпад, а затем атаковал двумя сильными рубящими ударами подряд. Локен отразил их черенком табара, и в фехтовальной камере заметалось звонкое эхо. Мрачная усмешка не сходила с лица Торгаддона.
– Так вот, этот слух… – продолжал он, пытаясь обойти противника.
– Этот слух, – повторил Локен. – Можно ли ему верить?
– Нет, – бросил Торгаддон, но при этом злобно усмехнулся. – Конечно можно! Или не стоит… Нет, все верно.
Он громко рассмеялся над своими словами.
– Это забавно, – заметил Локен.
– Тогда заткнись и улыбайся, – прошипел Торгаддон.
С этими словами он бросился вперед и нанес два необычных перекрестных удара, которых Локен не смог отразить. Ему пришлось перекатиться в прыжке и встать, широко расставив ноги.
– Интересный прием, – сказал Локен, кружа вокруг и небрежно покачивая табаром. – Могу я спросить, твое ли это изобретение?
Торгаддон довольно оскалился:
– Этим выпадам меня научил сам Воитель.
Он сделал несколько шагов, потом повертел топор в пальцах одной руки. В неярком свете верхних ламп, висящих над площадкой, лезвие хищно блеснуло.
Внезапно Торгаддон остановился и направил острие топора в сторону Локена:
– А ты сам-то хочешь этого, Локен? Терра, я сам рассчитывал на тебя.
– Сэр, я польщен и благодарю вас.
– И мое намерение получило поддержку Экаддона.
Локен недоуменно поднял брови.
– Ну, ладно, Экаддон этого не одобрил. Он ненавидит тебя до мозга костей.
– Это взаимно.
– Верно, мальчик, – взревел Торгаддон и бросился на Локена.
Локен отбил выпад и контратаковал, заставив Торгаддона отступить к самому краю мата.
– Экаддон тупица, – крикнул Торгаддон. – И он чувствует себя обманутым после того, как ты первым добрался до самого верха.
– Я только… – хотел ответить Локен. Торгаддон поднял палец, призывая его к молчанию.
– Ты добрался первым, – сказал он, теперь уже вполне серьезно. – И ты сумел разобраться. Экаддон пусть катится подальше со своим недовольством. Но Абаддон действительно тебя поддержал.
– Первый капитан?
Торгаддон кивнул.
– Твое поведение произвело на него впечатление. Ты сразил его наповал. Слава Десятому. И Воитель принял решение.
Локен окончательно опустил оружие.
– Воитель?
– Он хочет тебя видеть и сам поручил мне это передать. Он одобрил твою работу. Он восхищен твоим чувством чести. «Тарик, – сказал он мне, – если кто-то и способен занять место Сеянуса, то только Локен». Вот так он и сказал.
– В самом деле?
– Нет.
Локен уставился на Торгаддона. Тот шел ему навстречу и вертел топор высоко над головой. Локен пригнулся, отступил на один шаг и ткнул в его сторону рукояткой табара, надеясь заставить Торгаддона оступиться и промахнуться.
Торгаддон разразился хохотом.
– Да! Да! Он сказал это. Терра, ты слишком доверчив, Гарви! Слишком доверчив. Видел бы ты свою физиономию!
Локен несмело улыбнулся. Торгаддон посмотрел на боевой топор в своих руках и неожиданно отбросил его в сторону, словно вещь ему наскучила. Оружие с глухим стуком ударилось о холщовый мат.
– Так что ты скажешь? – спросил Торгаддон. – Что ему передать? Ты придешь?
– Сэр, это будет самый знаменательный день в моей жизни! – воскликнул Локен.
Торгаддон с улыбкой кивнул.
– Так и будет, – сказал он. – И вот тебе первый урок: можешь звать меня Тарик.

Существовало утверждение, что итераторы были избраны в процессе более доскональном и скрупулезном, чем отбор кандидатов в Астартес. В положении говорилось: «Один человек из тысячи может стать воином Легионов, но только один из сотни тысяч способен стать итератором».
И Локен мог этому поверить. Кандидат в космодесантники должен был быть крепким, тренированным, генетически восприимчивым и пригодным для усовершенствования. Идеальное строение костей и мышц, которое может быть трансформировано в идеального воина.
Но для того, чтобы стать итератором, человек должен обладать определенными талантами, которые еще нужно было развивать, Интуицией, способностью четко формулировать свои мысли, политическим чутьем и обширными общими познаниями. Последнее могло быть достигнуто, при помощи внедренных устройств или особых лекарств в память можно было заложить сведения по истории, этике, риторике и прочим наукам. Человека можно было научить, что он должен думать и как выражать результаты размышлений. Но самому процессу размышления научить невозможно.
Локену нравилось наблюдать за работой итераторов. Если предоставлялась возможность, он так планировал перемещение своей роты, чтобы следовать за поездками этих чиновников по покоренным городам и присутствовать при каждом их обращении к населению. Такие выступления напоминали ему движение солнца над полем пшеницы.
Но лучшим из всех виденных итераторов Локен считал Кирилла Зиндерманна. Он занимал должность Верховного итератора Шестьдесят третьей экспедиции и отвечал за исполнение миссии. Как было известно, его связывала глубокая и близкая дружба с самим Воителем, равно как и с мастером экспедиции и многими старшими офицерами. И его имя было известно самому Императору.
Когда Локен зашел в зрительный зал, представлявший собой вытянутое помещение в самой глубине трюма «Духа мщения», Зиндерманн уже заканчивал короткий инструктаж. Две тысячи мужчин и женщин в повседневных серых костюмах с нашивками своих служб рядами сидели на скамьях и ловили каждое слово.
– В заключение, ибо я и так говорю уже слишком долго, могу заметить, что последний эпизод позволяет нам увидеть подлинную сущность дела под словесной шелухой. Истина, которую мы проводим, есть истина, поскольку мы говорим, что это истина. Но достаточно ли этого? – Он пожал, плечами. – Я так не думаю. Выражение «Моя правда лучше, чем твоя правда» относится к разряду перебранок на школьном дворе, а не к основам культуры. «Я прав, значит, ты ошибаешься» – силлогизм, который рассыпается в тот же момент, когда противная сторона прибегает к мало-мальски фундаментальным этическим понятиям. Я прав, следовательно, ты неправ. Мы не можем строить конституцию на столь шаткой основе, и мы не можем, не должны допускать ни малейшей вероятности опираться на этот базис. Это превратит нас в кого?
Зиндерманн окинул взглядом аудиторию. Несколько слушателей подняли руки.
– Пожалуйста.
– В лжецов.
Зиндерманн улыбнулся. Его голос усиливался несколькими микрофонами, установленными по периметру подиума, а лицо в увеличенном масштабе повторялось гололитическим экраном на стене за его спиной. На этом экране улыбка растянулась на добрых три метра.
– Я бы сказал, в хвастунов или демагогов. Но «лжец» тоже подходит. Строго говоря, это понятие имеет более глубокий смысл, чем мои определения. Лжецы. Хорошо сказано. Мы, итераторы, ни в коем случае не должны становиться ими.
Прежде чем продолжить, Зиндерманн сделал глоток воды. Локен занял свободное место в задней части зала. Для не космодесантника Зиндерманн был довольно высоким и худощавым человеком, обладал горделивой осанкой, а его патрицианское лицо обрамляла прекрасная белоснежная шевелюра. Густые черные брови напоминали шевроны отличий на плечевых пластинах доспехов Лунных Волков. Но даже при такой убедительной внешности большее значение имел голос. Ровный и глубокий, раскатистый, сочный и страстный, это был голос, обеспечивающий сертификат любому кандидату в итераторы. Мягкий, приятный и убедительный тон вызывал в слушателях доверие, взывал к благоразумию и содействовал убеждению.
– Правда и ложь, – продолжал Зиндерманн. – Правда и ложь. Как вы поняли, я сел на любимого конька. Ваш ужин придется отложить.
По залу прокатилась волна восхищенного шепота.
– Наше общество не раз заявляло о себе великими деяниями, – сказал Зиндерманн. – И самым значительным среди них в физическом отношении было бесспорное и полное объединение Терры под властью Императора, а следствием этого акта стало начало Великого Похода, в котором принимаем участие и мы с вами. Но в интеллектуальном отношении самым значительным был отказ от тяжелой ноши, называемой религией. Тысячи лет религия подавляла наши народы при помощи как пропагандистов мелких суеверий, так и высшего конклава духовных сил. Религия толкала нас к безумию и вела к войне, к убийству, она давила на наш разум, словно тяжелый недуг, словно железные оковы. Я скажу вам, что такое религия… Но нет, вы сами мне это скажете. Прошу вас.
– Невежество, сэр.
– Благодарю тебя, Канна. Невежество. Еще в самые древние времена люди стремились понять сущность космоса и, не в состоянии осознать эту величайшую тайну, заполняли пробелы в знаниях слепой верой. Почему солнце движется по небу? Я не знаю, так что представлю это поездкой бога солнца на золотой колеснице. Почему люди умирают? Не могу ответить, так что стану верить, будто смерть разъезжает на жатке и собирает души в посмертный мир.
В аудитории раздался смех. Зиндерманн спустился с трибуны и прошелся по сцене, оставив в стороне микрофоны. Теперь его голос звучал тише, но приобретенная годами тренировок определенная тональность звука и отчетливое произношение каждого слова позволили присутствующим не напрягать слух.
– Религиозная вера. Вера в демонов, вера в духов, вера в загробную жизнь и сверхъестественные силы существовали лишь для того, чтобы мы чувствовали себя более комфортно и уверенно перед лицом необъятного космоса. Все это подпорки для души и костыли для слабого разума, а молитвы и заклинания – слабые огоньки в кромешной тьме. Но теперь, друзья мои, мы познали космос. Мы сами стали его частью. Мы узнали и поняли, какова реальность. Мы вблизи посмотрели, как выглядят звезды, и не обнаружили ни часовых механизмов, ни золотых колесниц, заставляющих их двигаться. Мы поняли, что в боге, или богах, нет необходимости, равно как в демонах и духах. Так что величайшим шагом человечества стал переход к земной, нецерковной культуре.
Вся аудитория единодушно разразилась аплодисментами, кое-где раздались одобрительные возгласы. Итераторам мало просто обладать даром публичных выступлений. Они должны изучить обе стороны дела. Даже находясь среди толпы, итератор способен пробудить в людях энтузиазм несколькими своевременными откликами или, напротив, отвлечь внимание слушателей от оратора. Для большей эффективности выступления коллеги, остальные итераторы нередко смешиваются со слушателями.
Зиндерманн отвернулся, как будто его выступление закончилось, но, как только аплодисменты стали стихать, заговорил снова, теперь еще более вкрадчиво и проникновенно.
– Но как же вера? Это свойство души, необходимое даже в отсутствие религии. Мы ведь все должны во что-то верить, не так ли? Вот в чем дело. Подлинная цель человечества состоит в том, чтобы высоко нести факел истины и освещать даже самые темные уголки Вселенной. В том, чтобы распространить наши понятия справедливости и либерализма в самых сумрачных уголках космоса. В том, чтобы просветить погрязших в невежестве. Освободить себя и остальных от власти лжебогов и занять свое место на вершине сознательной жизни. Вот во что нам надлежит верить. Вот к чему должны быть устремлены все наши помыслы.
Снова раздались восторженные крики и аплодисменты. Зиндерманн вернулся к трибуне и оперся на деревянные поручни.
– За несколько последних месяцев мы сокрушили целую культуру. И я не оговорился… Мы не поставили их на колени, не стали требовать полнейшей покорности. Мы сокрушили их. Сломали хребет. Обратили в пламя. Я уверен в этом, поскольку Воитель предоставил действовать космодесантникам. В их способностях можно не сомневаться. Это убийцы, но убийцы по приказу повелителя. И среди вас я вижу одного из них, одного благородного воина, сидящего в дальнем ряду зала.
Локен внезапно ощутил себя центром всеобщего внимания. Раздались аплодисменты.
И сам Зиндерманн стал энергично хлопать в ладоши.
– Сильнее! Сильнее! Он заслуживает большего!
Поднялась целая буря оваций. Локен привстал и ответил смущенным поклоном.
Рукоплескания постепенно утихли.
– Народы, над которыми мы совсем недавно одержали победу, верили в Империум и власть одного человека, – заговорил Зиндерманн, как только в зале восстановилась тишина. – Тем не менее, мы убили их Императора и добились их покорности. Мы сожгли их города и разрушили боевые корабли. Неужели на их вопрос «Почему?» мы ответим элементарной фразой: «Мы правы, следовательно, вы ошибались»?
Зиндерманн, словно в задумчивости, окинул взглядом аудиторию.
– И все же, так и есть. Мы правы. Они ошибались. Эта простая и чистая истина должна завоевать их умы. Мы правы. Они ошиблись. Почему? Не потому, что мы так говорим. Потому, что мы знаем это! Мы не станем утверждать, что они ошиблись только из-за того, что победили их в сражении. Мы должны провозгласить эту истину, поскольку точно знаем, что она непоколебима. Мы не можем, не должны и не будем пропагандировать эту идею ни по какой другой причине, кроме этой. Без колебаний, без сомнений, без предубеждений мы должны сознавать, что такова истина, и на ней основывается наша вера. Они ошиблись. Их общество было построено на лжи. Мы принесли с собой факел истинного знания и просветили их. Опираясь на это знание, и только на него, вы пойдете дальше и донесете мирам наше послание.
Зиндерманну пришлось подождать, пока утихнут восторженные аплодисменты и крики.
– Ваш ужин остывает. Расходитесь.
Слушатели стали постепенно покидать зал. Зиндерманн снова отпил воды из стоящего на трибуне стакана и спустился в зал, направляясь к Локену.
– Тебе понравилось то, что ты услышал? – спросил он, усаживаясь на соседнее место и разглаживая складки своего одеяния.
– Вы были похожи на артиста, – сказал Локен, – или на ярмарочного торговца, расхваливающего свой товар.
Зиндерманн приподнял одну черную, очень черную бровь.
– Гарвель, иногда я именно так себя и чувствую.
Локен нахмурился.
– Как будто не верите в то, что пропагандируете?
– А ты веришь?
– А что я пропагандирую?
– Веру через убийство. Правду посредством сражений.
– Это просто сражение, и ничего больше. Его значение было предопределено задолго до того, как я получил приказ.
– Следовательно, как у воина, у тебя нет совести?
Локен покачал головой:
– У меня есть совесть, и она определяется моей верой в Императора. Я верю в наше дело, как вы только что говорили во время выступления. Но в качестве оружия я не обладаю сознанием. Когда я призван сражаться, я отбрасываю в сторону мои личные пристрастия и просто действую. Полезность моих действий определяется сознанием более высокого командования. Я убиваю до тех пор, пока не поступит приказ остановиться, и в этот период у меня не возникает никаких вопросов. Они были бы неуместны, даже вредны. Командир уже определил военную цель, и от меня ждут только скорейшего ее достижения, насколько позволят мои способности. Оружие не спрашивает, кого и почему оно убивает. Это не его дело.
Зиндерманн усмехнулся:
– Здесь ты прав, так и должно быть. Но ты меня заинтриговал. Насколько я помню, на сегодняшний день не назначено никаких консультаций.
Кроме обычных выступлений старшим итераторам вменялось в обязанность проводить общеобразовательные занятия с космодесантниками. Таков был приказ самого Воителя. Между сражениями возникали довольно долгие промежутки времени, и Хорус настаивал, чтобы космодесантники использовали его для образования и расширения кругозора. «Даже самый могучий воин должен иметь познания не только в военном деле, – говорил он. – Настанет время, когда войны закончатся, и мои солдаты должны быть готовы к мирной жизни. Они должны научиться не только воевать, иначе почувствуют себя лишними и ненужными».
– Нет, никаких консультаций в расписании нет, – подтвердил Локен. – Но я хотел бы поговорить с вами неофициально.
– Вот как? И о чем пойдет речь?
– Меня беспокоит…
– Тебе предложили занять свободное место в Морнивале, – прервал его Зиндерманн.
Локен недоуменно моргнул:
– Откуда вы узнали? И все остальные тоже знают?
Зиндерманн улыбнулся:
– Сеянуса, будь благословенны его кости, больше нет. В Морнивале недостает одного члена. Тебя удивило, что они пришли к тебе?
– Да.
– А я не удивлен. Локен, твои подвиги произвели впечатление на Абаддона и Седирэ. Воитель услышал о них. И Дорн тоже.
– Примарх Дорн? Вы уверены?
– Как мне говорили, он восхищен твоими спокойствием и невозмутимостью. Насколько мне известно, это очень на него похоже.
– Я польщен.
– Так и должно быть. Так в чем проблема?
– Подойду ли я? Должен ли я согласиться?
Зиндерманн рассмеялся.
– Надо верить, – сказал он.
– Дело не в этом, – покачал головой Локен.
– Продолжай.
– Вчера ко мне приходила летописец. Сказать по правде, она здорово меня разозлила, но в ее словах кое-что есть. Она спросила: «Неужели нельзя было оставить их в покое?»
– Кого?
– Этих людей. И этого «Императора».
– Гарвель, ты и сам знаешь ответ на этот вопрос.
– Когда там, в башне, я взглянул в лицо старика…
Зиндерманн нахмурился:
– Того самого, кто представлялся «Императором»?
– Да. Он сказал приблизительно то же самое. Куортес в своих «Определениях» пишет, что Галактика безмерно велика, и то, что я повидал, подтверждает это. Если в безграничном космосе мы встречаем человека или общество, которое не согласно с нашими убеждениями, имеем ли мы право его уничтожать? Я имел в виду, нельзя ли просто пройти мимо и не обращать внимания? В конце концов, Галактика ведь так велика…
– Что мне в тебе больше всего нравится, Гарвель, – заговорил Зиндерманн, – так это твоя гуманность. Это качество очень влияет на твои мысли. Почему ты не заговорил со мной об этом раньше?
– Я думал, это пройдет, – признался Локен.
Зиндерманн поднялся со скамьи и жестом пригласил за собой Локена. Они покинули аудиторию и пошли по одному из главных переходов флагманского корабля, высокому и сводчатому, словно старинный собор, каньону три километра длиной, пересекающему три палубы судна. Здесь было сумрачно, а с потолка свисали славные знамена Легионов, Отделений и кампаний. Многие из них хранили следы жестоких боев. То и дело навстречу попадались группы персонала, и их голоса сливались в неразборчивый неумолчный шум. На галереях, где главный проход соединялся с верхними палубами, как заметил Локен, движение тоже было достаточно оживленным.
– Сначала я попытаюсь немного унять твое беспокойство, – на ходу заговорил Зиндерманн. – Я уже упоминал об этом в своих выступлениях, и ты сам высказал то же самое, когда говорил о причине своей тревоги. Гарвель, ты – оружие, одно из самых совершенных орудий разрушения, изобретенных человечеством. В твоей голове не должно быть места сомнениям и вопросам. Ты прав. Оружие не должно думать, оно лишь должно подчиняться, поскольку принятие решений не его дело. Решения – с величайшей тщательностью и исходя из этических норм – должны приниматься примархами и командирами, и не наше дело их обсуждать. Воитель, а до него возлюбленный Император, не легко решается использовать вас. С тяжестью на сердце и только в случае величайшей необходимости он прибегает к помощи космодесантников. Адептус Астартес – это последний резерв, и должен быть использован в крайних случаях.
Локен кивнул.
– А теперь запомни следующее. Если Империум обладает такой силой, как Космодесант, а, следовательно, способностью себя защитить и уничтожить любого врага в случае нападения, это еще не значит, что такое может случиться. Мы овладели способами уничтожения… Мы создали воинов, подобных тебе, Гарвель… Потому что это необходимо.
– Необходимое зло?
– Необходимый инструмент. Истина не всегда обладает силой. Человечество обладает истинными знаниями и несет другим послание во имя добра. Иногда это послание попадает во враждебно настроенные уши. Бывает, что народы отвергают и искажают это послание, как произошло в последнем случае. Тогда, и только тогда, благодарение звездам, мы прибегаем к воинской силе. Мы могущественны, потому что мы правы, Гарвель. Но мы правы не благодаря своему могуществу. И будь проклят тот час, когда второе утверждение станет нашим кредо.
Собеседники свернули из главного прохода и теперь шли по боковому ответвлению к архивному хранилищу.
– Верна наша истина или нет, неужели всегда необходимо ее насаждать, даже против желания? Как сказала та женщина, нельзя ли оставить этот народ в покое, предоставить его собственной участи?
– Представь, что мы идем по берегу озера, – заговорил Зиндерманн. – В воде тонет ребенок. Позволишь ли ты ему утонуть, потому что он был настолько глуп, чтобы прыгнуть в воду, не умея плавать? Или вытащишь озорника и научишь держаться на воде?
– Конечно, вытащу, – пожав плечами, ответил Локен.
– А вдруг он станет сопротивляться, испугавшись твоего вида? Или потому, что не хочет учиться плавать?
– Я все равно его спасу.
Их прогулка закончилась. Зиндерманн приложил ладонь к считывающему устройству, установленному в бронзовой раме высокой двери, и подождал, пока сканер обработает данные. Дверь открылась, словно огромная пасть, и изнутри вырвался поток кондиционированного воздуха со слабым запахом пыли.
Зиндерманн и Локен вступили под своды Третьего Архива. За многочисленными столами в тишине трудились ученые, переводчики и итераторы, а сервиторы сновали между рядами, доставляя с полок запрошенные тома.
– Что меня в тебе тревожит, – продолжал Зиндерманн, до предела приглушая голос, чтобы его слышал только один Локен, – так это твои размышления. Мы постановили, что ты являешься оружием и не должен думать о своих поступках, поскольку об этом думает кто-то другой. И все же ты позволяешь, чтобы слова женщины возбудили в тебе беспокойство, недовольство и сомнения. Ты проявляешь способность относиться к космосу так, как относятся люди, а не инструменты.
– Я понимаю, – отозвался Локен. – Вы говорите, что я забыл свое место. Я переступил границы своих функций.
– Нет, нет, – улыбнулся Зиндерманн. – Я говорил о том, что ты отыскал свое место.
– Как это? – спросил Локен.
Зиндерманн указал рукой на высокие, словно башни, книжные шкафы, ряды которых исчезали в полумраке хранилища. Высоко над головой летучие сервиторы разыскивали и снимали с полок древние тома, запечатанные в пластиковые оболочки, а потом, подобно пчелам, несли свою добычу читателям.
– Посмотри на эти книги, – сказал Зиндерманн.
– Я должен прочитать какие-то из них? Вы приготовите мне список?
– Прочти их все. А потом начни сначала. Испей всю мудрость учений наших предшественников, ибо только это может улучшить тебя, как человека. Но если ты это сделаешь, ты поймешь, что ни в одной из книг нет ответа на твои сомнения.
Локен озадаченно рассмеялся. Кое-кто из сидящих поблизости переводчиков, недовольных шумом, тотчас поднял голову от своей работы. Увидев, что смех исходил от космодесантника, они не менее поспешно опустили глаза.
– Гарвель, что такое Морниваль? – прошептал Зиндерманн.
– Вы же хорошо знаете…
– Объясни мне. Это официальный орган? Утвержденный правительством, формально одобренный командованием Легиона?
– Нет, конечно. Это неформальная честь. Общество не имеет никакого официального веса. Морниваль существует с самых ранних дней нашего Легиона. Четыре капитана, которые считаются среди сослуживцев…
Он умолк.
– Лучшими? – закончил за него Зиндерманн.
– Скромность не позволяет мне употребить это слово. Наиболее подходящими. Во все времена, совершенно неофициально и независимо от приказов командования в Легионе составляется Морниваль. Содружество четырех капитанов, предпочтительно совершенно несхожих по характеру и манере поведения, которые воплощают дух Легиона.
– И в их обязанности входит забота о моральном здоровье Легиона, не так ли? Они должны вырабатывать и проводить общие идеи. И, что еще важнее, находиться вблизи от командира и служить голосом, который он слышит чаще, чем чей-либо другой. Они становятся друзьями, к которым можно обратиться неофициально, свободно высказать свои сомнения и проблемы до того, как они дойдут до Совета.
– Да, именно этим и должен заниматься Морниваль, – согласился Локен.
– Тогда мне совершенно ясно, Гарвель, что только оружие, которое задумывается над своими действиями, может быть достойно этой роли. Чтобы стать членом Морниваля, необходимо испытывать беспокойство. Тебе потребуется мудрость, но еще больше – способность испытывать сомнения. Ты знаешь, что такое найсмит?
– Нет.
– В ранней истории Терры, во времена правления династии Суматуранов, правящие классы привлекали на службу найсмитов. Их обязанностью было возражать. Все подвергать сомнению. Все оспаривать. Рассматривать каждый политический шаг и находить в нем недостатки либо предусматривать контрдействия. Эти люди высоко ценились.
– Вы хотите, чтобы я стал найсмитом? – спросил Локен.
Зиндерманн покачал головой:
– Я хочу, чтобы ты остался самим собой, Гарвель. Морниваль нуждается в твоем здравом смысле и ясном мышлении. Сеянус всегда воплощал собой здравый смысл и представлял противовес как несдержанности Абаддона, так и меланхоличному пренебрежению Аксиманда. Равновесие нарушено, а сейчас Воителю больше всего нужен баланс сил. Сегодня ты пришел ко мне за благословением. Ты хотел понять, достоин ли такой чести. Гарвель, своим признанием, своими высказанными сомнениями ты сам ответил на свой вопрос.

4


ИЗБРАННЫЙ
НО ИМЕНИ ЭЗЕКИЛЬ
РУКА ПОБЕДЫ

Она спросила, как называется эта планета, и кто-то из команды челнока ответил: «Терра», что ее ничуть не удовлетворило. Первые двадцать восемь лет из своих двадцати девяти Мерсади Олитон провела на Терре, но то, что она видела сейчас, было совсем не похоже на ее родной мир.
Сопровождающий итератор тоже ничем не мог помочь. Скромный юноша с оливковой кожей по имени Мемед, не достигший еще и двадцати лет, несмотря на свою молодость, обладал поразительным интеллектом и несомненной гениальностью. Но далеко не плавный полет на орбитальном челноке оказался не под силу его организму, и большую часть поездки он был не в состоянии отвечать на вопросы, поскольку все его внимание было сосредоточено на пластиковом пакете у рта.
Небольшой корабль приземлился на дорожке посреди подстриженного газона, обрамленного рядами деревьев, в восьми километрах к западу от Верхнего Города. Наступил ранний вечер, и по краям грязновато-фиолетового неба уже зажглись звезды. Над головой мерцали огни проходящих на большой высоте судов флотилии. Мерсади спрыгнула с подножки челнока на траву и вдохнула незнакомые ароматы планеты.
Она резко остановилась. Воздух, богатый кислородом, вызывал легкое головокружение, и от мысли, что она в незнакомом мире, это ощущение только усиливалось. Впервые в жизни Мерсади ступила на поверхность чужого мира. Это показалось ей столь знаменательным, что захотелось услышать торжественный марш оркестра. Кроме того, насколько ей было известно, она первой из летописцев умудрилась получить разрешение на доступ в недавно покоренный мир.
Олитон повернулась лицом к далекому городу, чтобы окинуть взглядом обширную панораму и записать её в ячейках памяти. Она мигнула и прищурилась, и отдельные фрагменты запечатлелись в цифровом формате. Попутно Олитон отметила про себя, что в некоторых местах к небу еще поднимаются струйки дыма, хотя сражения закончились больше месяца назад.
– Мы называем ее Шестьдесят Три Девятнадцать, – произнес спустившийся следом за ней из челнока итератор.
Похоже, приземление на твердую почву благотворно повлияло на его самочувствие. Олитон деликатно отвернулась, чтобы не чувствовать ужасного запаха в его дыхании.
– Шестьдесят Три Девятнадцать? – переспросила она.
– Это девятнадцатый мир, покоренный Шестьдесят третьей экспедицией, – сказал Мемед. – Хотя, надо отметить, до полного покорения еще далеко. Хартия еще не подписана. У лорда-правителя Электа Ракриса возникли трудности с формированием согласительного коалиционного парламента, но Шестьдесят Три Девятнадцать вполне подойдет. Местные жители называют ее Террой, но не можем же мы допустить, чтобы сушествовали две Терры. Насколько я понимаю, именно в этом с самого начала заключался корень всех проблем.
– Понимаю, – кивнула Олитон и отошла в сторону. Она дотронулась рукой до ствола подстриженного дерева. Ощущение оказалось… знакомым. Мерсади улыбнулась своим мыслям и запечатлела дерево в памяти. В ее возбужденном мозгу уже формировалась основа будущего отчета, подкрепленного запечатленными образами. Личные впечатления, вот что будет в основе летописи. Повествование будет строиться вокруг темы новизны в ее первом межпланетном полете.
– Прекрасный вечер, – провозгласил итератор.
Все пакеты, использованные во время полета, он сложил у подножки корабля, словно ожидал, что кто-то уберет их за него.
Четверо военных, назначенных для охраны летописца, явно не собирались этого делать. Они уже успели вспотеть в своих тяжелых бархатных плащах и высоких киверах да еще с винтовками за плечами. Выбравшись из корабля, охранники тотчас окружили Мерсади.
– Госпожа Олитон, – обратился к ней офицер, – он ждет.
Мерсади кивнула и пошла за ними. Сердце забилось чаще. Все произошло совсем случайно. Неделю назад ее подруга и коллега, летописец Эуфратия Киилер, которая добилась гораздо большего, чем все остальные вместе взятые, присутствовала на наблюдательном корабле во время облета восточного города Каэнтц, когда выяснилось, что Малогарст остался в живых.
Советника Воителя считали пропавшим без вести после того, как корабли его посольской делегации были сбиты с орбиты, но он выжил и сумел приземлиться при помощи десантной капсулы. Малогарст был тяжело ранен, но семья фермера, живущего в окрестностях Каэнтца, подобрала его и выходила. Совершенно случайно Киилер оказалась на борту, когда советник возвратился с фермы на корабль. Это оказалось для нее большой удачей. Ее пикты, очень удачно скомпонованные, были распространены по всей флотилии и одобрены окружением Воителя. Эуфратия Киилер неожиданно стала знаменитостью. Неожиданно, поскольку почти все считали летописцев всего лишь неизбежным злом. Всего несколькими кликами своего пиктера Эуфратия значительно повысила статус всех летописцев.
И теперь Мерсади надеялась сделать то же самое. Она стала избранной и до сих пор не могла в это поверить. Ее одну выбрали для посещения планеты. Одного этого было бы вполне достаточно, но еще более удивил ее тот, кто сделал выбор. Он лично рекомендовал ее кандидатуру и позаботился о сопровождении в виде охранников и одного из лучших итераторов из команды Зиндерманна.
Мерсади не могла понять причин такого поведения. В их последнюю встречу он был настолько груб, что она подумывала отказаться от экспедиции и вернуться домой при первой же возможности.
Он ожидал ее, стоя на гравийной дорожке меж двух рядов деревьев. Шагая ему навстречу в окружении солдат, Мерсади не без удивления отметила, что при виде воина в полных боевых доспехах испытывает благоговейный восторг. Сверкающая белая броня по краям, была оттенена черными полосками. Шлем, украшенный сбоку гребнем из конских волос, был снят и висел на поясе. Воин был настоящим гигантом в два с половиной метра ростом.
Мерсади ощутила беспокойство своих охранников.
– Ждите здесь, – сказала она, и солдаты с облегчением отстали.
Солдаты Имперской Армии могли проявить дьявольскую неустрашимость, но предпочитали не связываться с космодесантниками. Особенно с Лунными Волками, самым могучим и опасным из всех Легионов.
– И ты тоже, – добавила Мерсади, обращаясь к итератору.
– Отлично, – отозвался Мемед и остановился.
– Приглашение было личным.
– Я понимаю, – кивнул он.
Мерсади подошла к капитану Лунных Волков. Он настолько возвышался над ней, что пришлось загородить ладонью глаза от заходящего солнца, чтобы взглянуть в лицо.
– Летописец, – произнес он голосом, глубоким, как корни дуба.
– Капитан. Прежде всего, я хотела бы извиниться за все невольные оскорбления, которые могла допустить во время прошлой встречи…
– Если бы я был оскорблен, разве я выбрал бы вас?
– Полагаю, нет.
– Вы правильно полагаете. Ваши вопросы вызвали у меня некоторое раздражение, но, боюсь, я слишком давил на вас.
– Я говорила с излишней смелостью…
– Именно из-за вашей смелости я о вас и подумал, – сказал капитан. – Я не могу объяснить подробнее. И не буду, но вы должны знать, что в первую очередь из-за ваших слов я оказался здесь. Вот потому решил взять с собой и вас. Если это то, чем занимаются летописцы, то вы прекрасно справляетесь со своей работой.
Мерсади не знала, что на это ответить. Последние лучи солнца светили ей в лицо.
– Вы… Вы хотите, чтобы я стала чему-то свидетелем? Чтобы я что-то запомнила?
– Нет, – коротко ответил он. – То, что происходит сейчас, происходит неофициально. Но я хочу, чтобы вы знали: в некоторой степени это происходит благодаря вам. Как только я вернусь, то, если сочту допустимым, передам вам некоторые сведения. Это подходит?
– Я польщена, капитан. Буду ждать от вас известий.
Локен кивнул.
– Должен ли я пойти с… – заговорил Мемед.
– Нет, – отрезал Лунный Волк.
– Правильно, – поспешно согласился Мемед и отступил, чтобы заняться созерцанием древесного ствола.
– Вы задали мне правильные вопросы, и я, в свою очередь, задал правильные вопросы, – сказал Локен Мерсади.
– Разве? А вы ответили на них?
– Нет, – ответил он. – А теперь прошу подождать меня здесь.
Локен направился к зеленой стене самшитовой изгороди, подстриженной усердными садовниками. Через мгновение он скрылся из виду под высокой зеленой аркой.
Мерсади обернулась к солдатам.
– Знаете какие-нибудь игры? – спросила она.
Они пожали плечами. Она достала из кармана колоду карт.
– Сейчас я научу вас одной игре, – с улыбкой предложила она, уселась на траву и стала сдавать.
Солдаты составили свои винтовки и собрались в кружок в густеющей тени деревьев.
«Солдаты любят карты», – сказал ей перед отлетом с флагманского корабля Игнаций Каркази и подарил колоду.

За зеленой изгородью, в сумрачных развалинах расположился декоративный пруд. Высокие кустарники и растущие поблизости деревья, ставшие угольно-черными силуэтами на фоне розоватого неба, скрывали поверхность воды от последних солнечных лучей. Сумрак в саду стал почти непроницаемым.
Когда-то большую часть парка занимали обрамленные оуслитовыми плитами мелкие квадратные пруды, питаемые подземными источниками. В них все лето цвели белые лилии и яркие водные растения. Между прудами росли хрупкие папоротники и плакучие деревья. Во время боев за Верхний Город местность сильно пострадала от снарядов и приземлявшихся десантных судов; многие деревья были вырваны с корнем, а оуслитовые плиты потрескались. Некоторые пруды оказались засыпанными землей, другие, наоборот, после взрывов стали глубже и шире.
Но подземные источники продолжали орошать землю, заполняя воронки и переливаясь через сдвинутые с мест плиты.
Весь парк превратился в один мерцающий пруд, полускрытый вечерними сумерками. Над поверхностью воды поднимались то сломанные ветви, то корни деревьев, а беспорядочные обломки камней образовали миниатюрные архипелаги.
Несколько уцелевших каменных плит были перемещены, но явно не взрывами, поскольку легли в определенном порядке. Они образовали проход почти в центр пруда, своеобразную дамбу, едва выступающую над водной гладью.
Локен шагнул на лежащие вровень с водой плиты и пошел по каменной дорожке. В воздухе пахло сыростью, слышалось кваканье местных амфибий и писк ночных насекомых. С обеих сторон от дорожки в воде распустились цветы, о чьем присутствии в сгустившихся сумерках говорил только аромат.
Лунный Волк не ощущал страха. В его организме не было предусмотрено подобной функции, но Локен чувствовал легкую дрожь, от которой чаще билось сердце. Ему предстояло миновать определенную границу в своей жизни, и он верил: что бы ни лежало за этой границей, все было предопределено. Он был намерен преодолеть очередную ступень в своей карьере и верил, что это правильный шаг. В последнее время, с возвышением Воителя и переменами в ходе экспедиции, его мир и его жизнь сильно изменились. Локен считал правильным, что и сам он меняется в то же время. Новая фаза. Новое время.
Локен остановился и посмотрел на загоревшиеся в потемневшем небе звезды. Новое время, и это замечательное время! Все человечество, как и он сам, стояло на пороге, ему предстояло сделать шаг к величию.
Дорожка уходила далеко вглубь водяного парка, вдаль от фонарей посадочной полосы за зеленой изгородью, вдаль от огней Верхнего Города. Солнце скрылось. Локена окружили голубоватые тени.
Наконец дорожка из плит закончилась. Впереди, метрах в тридцати, над спокойной гладью воды, словно атолл, вырисовывался на фоне неба темный силуэт небольшой рощицы. Локен решил подождать. Затем среди деревьев за водной гладью мелькнул огонек. Желтое пятно света исчезло так же быстро, как и появилось.
Локен шагнул с края каменной плиты в воду. По блестящей поверхности пруда побежали расходящиеся круги. Он побрел по направлению к островку, надеясь, что не провалится в неожиданно глубокую воронку от снаряда и в этот торжественный момент не станет посмешищем.
Он благополучно добрался до берега и остановился, пристально вглядываясь в темноту переплетающихся ветвей.
– Назови данное тебе имя, – раздался голос из темноты.
Приказ прозвучал на наречии Хтонии, его родного мира, боевом арго Лунных Волков.
– Мне было дано имя Гарвель Локен.
– Каков твой ранг?
– Я капитан Десятой роты Шестнадцатого Легиона Астартес.
– Кто повелевает твоим мечом?
– Воитель и Император.
Наступила тишина, прерываемая только плеском лягушек да жужжанием насекомых в нависших над водой зарослях.
Тот же голос произнес еще два слова:
– Осветите его.
Раздался металлический скрежет отодвигаемой шторки фонаря, и желтый луч упал на Локена. На берегу под деревьями стояли три человека, один из них держал в руке светильник.
Аксиманд. Торгаддон с фонарем. Абаддон.
Как и Локен, все были в боевых доспехах, и желтоватый свет плясал на металлических изгибах брони. Все трое стояли с обнаженными головами, с пристегнутыми к поясам шлемами.
– Вы ручаетесь, что он тот, за кого себя выдает? – спросил Абаддон.
Вопрос казался странным, поскольку все они прекрасно знали друг друга, но Локен понял, что это часть церемонии.
– Я ручаюсь, – сказал Торгаддон. – Усильте свет.
Абаддон и Аксиманд отошли и стали поднимать шторки на дюжине висящих на кустах фонарей. Когда они закончили, золотистый свет залил весь берег. Свой фонарь Торгаддон поставил на землю.
Все трое шагнули к кромке воды, навстречу Локену. Тарик Торгаддон, самый высокий из всех, не переставал озорно улыбаться.
– Расслабься, Гарви, – насмешливо произнес он. – Мы не кусаемся.
Локен улыбнулся в ответ, но нервозность не оставляла его. С одной стороны, он оказался в компании офицеров более высокого ранга, а с другой, он не ожидал, что вступление в общество будет сопровождаться таким ритуалом.
Хорус Аксиманд, капитан Пятой роты, был самым молодым и самым низкорослым из всех четверых, даже Локен был выше его ростом. Он был коренастым и крепким, словно бойцовый пес. Аксиманд наголо брил голову и смазывал ее маслом, так что теперь свет фонарей отражался от гладкого черепа. Как и многих других воинов молодого поколения Легиона, Аксиманда назвали в честь командующего, но он был одним из немногих, кто открыто пользовался именем. Его благородное лицо, широко посаженные глаза и прямой нос необычайно отчетливо напоминали внешность Воителя, что обеспечило ему дружеское прозвище Маленький Хорус. В сражениях Маленького Хоруса Аксиманда можно было сравнить с адской гончей, но помимо этого он обладал немалым талантом стратега. Аксиманд приветствовал нового товарища дружеским кивком.
Эзекиля Абаддона, Первого капитана Легиона, можно было сравнить с огромным зверем. Он был выше Локена и ниже Торгаддона, но благодаря своеобразной прическе казался выше ростом, чем каждый из них. Снимая шлем, Абаддон собирал свою черную гриву в серебряную муфточку на макушке, и волосы рассыпались наподобие кроны пальмового дерева или короны какого-то идола. Как и Торгаддон, Эзекиль входил в братство Морниваль с давних пор. Как Торгаддон и Аксиманд, обладал прямым крепким носом и широко расставленными глазами, напоминающими лицо Воителя, хотя настоящим сходством мог похвастаться только лишь Аксиманд. В старые времена их можно было принять за единоутробных братьев. Но они и были братьями по источнику генов и воинскому содружеству.
Теперь и Локену предстояло стать одним из них.
В Легионе Лунных Волков было на удивление много воинов, имевших внешнее сходство со своим примархом. Этот факт объяснялся схожестью генного материала, но те, чьи лица напоминали лицо Хоруса, считались наиболее удачливыми и среди своих товарищей были названы «сыновьями Хоруса». Это прозвище было своеобразным знаком отличия, и часто получалось, что «сыновья» быстрее продвигались по службе и им чаще сопутствовала удача. Локену был известен и тот факт, что все предыдущие члены Морниваля были «сыновьями Хоруса». В этом отношении он стал исключением. Во внешности Локена осталось большее сходство с бледнокожими жителями Хтонии. Он стал первым из не-«сыновей», кого избрали в этот замкнутый и почетный круг.
Хоть Локен и понимал, что не в этом причина, ему льстило, что он достиг этого высокого положения благодаря своим качествам, а не случайным капризам физиогномики.
– Ну, это действо не имеет особого значения, – сказал Абаддон, поздравляя Локена. – За тебя поручились и предложили твою кандидатуру люди более высокого ранга. Наш командир и лорд Дорн, оба, поставили твое имя первым.
– Так же как и вы, сэр, насколько мне известно, – ответил Локен.
Абаддон улыбнулся:
– Гарвель, мало кто может сравниться с тобой в сражении. Я давно за тобой наблюдал, и ты оправдал мой интерес, когда первым ворвался во дворец.
– Это удача.
– Удачи не существует, – угрюмо бросил Аксиманд.
– Он так говорит, поскольку ему она не улыбается, – насмешливо заметил Торгаддон.
– Я так говорю, потому что удачи не существует, – возразил Аксиманд. – Это доказанный наукой факт. Удачи нет. Есть только успех или его отсутствие.
– Удача, – повторил Абаддон. – Или это только другое название для скромности? Гарвель постеснялся прямо заявить: «Да, Эзекиль, я тебя обогнал, я занял дворец и преуспел там, где ты не смог добиться успеха». Он считает это неуместным. Я восхищаюсь скромностью людей, но, Гарвель, ты оказался здесь потому, что обладаешь непревзойденным талантом воина. Добро пожаловать.
– Благодарю вас, сэр, – ответил Локен.
– И вот тебе первый урок, – продолжил Абаддон. – В Морнивале мы все равны. Здесь нет никаких званий. В присутствии посторонних ты можешь обращаться ко мне «сэр» или «Первый капитан», но между нами не должно быть церемоний. Меня зовут Эзекиль.
– Хорус, – представился Аксиманд.
– Тарик, – добавил Торгаддон.
– Я понял, – ответил Локен, – Эзекиль.
– Правила нашего братства достаточно просты, – сказал Аксиманд, – и мы еще до них доберемся, но от тебя пока не ожидается никаких определенных поступков. Ты должен быть готов проводить больше времени с персоналом и стать проводником идей Воителя. У тебя есть кто-то на примете, чтобы присматривать за Десятой ротой в твое отсутствие?
– Да, Хорус, – кивнул Локен.
– Випус? – с улыбкой спросил Торгаддон.
– Я бы не возражал, – сказал Локен. – Но первым стоит Джубал. По старшинству и по званию.
– Вот тебе второй урок, – качая головой, произнес Аксиманд. – Слушайся своего сердца. Если ты доверяешь Випусу, выбирай его. Никогда не иди на компромисс. Джубал большой мальчик. Он это переживет.
– У тебя будут и другие обязанности и задания. Особые обязанности, – продолжил Абаддон. – Эскорты, церемонии, посольства, координационные встречи. Ты готов ко всему этому? Твоя жизнь сильно переменится.
– Я готов, – кивнул Локен.
– Тогда мы принимаем тебя, – сказал Абаддон.
Он зашел в воду рядом с Локеном и побрел вглубь пруда, подальше от света фонарей. Аксиманд последовал за ним. Торгаддон тронул Локена за плечо и жестом позвал присоединиться к остальным.
Они отошли подальше от берега и образовали круг. Абаддон попросил всех встать неподвижно, чтобы улеглась рябь на поверхности воды. Пруд снова стал зеркально-гладким. В центре круга замерло отражение поднимающейся луны.
– Это обязательный свидетель инициации нового члена, – сказал Абаддон. – Луна. Символ имени нашего Легиона, Никто не вступал в братство Морниваля иначе, как при свете луны.
Локен кивнул.
– Она сегодня слабая и не полная, – пробормотал Аксиманд, поднимая взгляд к небу. – Но этого достаточно. И ты обязательно должен видеть ее отражение. В первые годы Морниваля, приблизительно две сотни лет назад, было принято ловить отражение луны в полированном зеркале или ритуальном блюде. Теперь мы предпочитаем водную поверхность.
Локен снова кивнул. Неприятное и острое чувство неуверенности вернулось. Начался ритуал, напомнивший о древних мистериях, общении с мертвыми, заклинании духов. Казалось, все действие пронизано идолопоклонством и суевериями, тем духовным абсурдом, от которого предостерегал Зиндерманн.
Он решил, что нужно что-то сказать, пока не станет слишком поздно.
– Я человек веры, – заговорил Локен. – И это вера в непогрешимость Империума. Я не стану поклоняться другому храму и призывать каких-либо духов. Я признаю лишь веру в Имперское Кредо.
Все трое посмотрели на него.
– Я же говорил, что он всегда откровенно высказывает свои мысли, – заметил Торгаддон.
– Здесь нет никаких духов, Гарвель, – сказал Абаддон, успокаивающим жестом кладя руку на плечо Локена.
– Мы не собираемся тебя околдовывать, – хихикнул Аксиманд.
– Это просто старый ритуал, которому следуют по традиции. Так всегда поступают, – добавил Торгаддон. – Мы сохранили его, поскольку ритуал не играет особой роли. Это… что-то вроде пантомимы.
– Да, это пантомима, – согласился Абаддон.
– Гарвель, мы хотим, чтобы этот момент стал для тебя особенным, – сказал Аксиманд. – Чтобы ты запомнил его. Мы считаем важным отметить вступление нового члена торжественной церемонией, а потому сохраняем старый обычай. Возможно, это несколько театральное действо, но нам оно нравится.
– Я понял, – сказал Локен.
– Ты действительно понял? – спросил Абаддон. – Тогда ты должен дать обет. Клятву, крепкую и нерушимую, как никогда раньше. Как мужчина мужчине. Осознанную, ясную и очень, очень долгую. Это клятва братства, а не какой-то оккультный заговор. Все вместе мы стоим под лучами луны и клянемся, что только смерть может нас разлучить.
– Я все понял, – повторил Локен, чувствуя себя глупцом. – Я готов принести клятву.
– Тогда приступим, – кивнул Абаддон. – Назовем имена остальных.
Торгаддон наклонил голову и произнес девять имен. Со времени основания Морниваля в этот неофициальный союз вступили всего двенадцать человек, и трое из них присутствовали при этой церемонии. Локен должен стать тринадцатым.
– Кейшен. Минос. Берабаддон. Литус. Сиракул. Дерадэддон. Караддон. Джанипур. Сеянус.
– Погиб со славой, – в один голос произнесли Абаддон и Аксиманд. – Морниваль оплакивает его. Долг исчезает, когда приходит смерть.
Связь, которую сможет разрушить только смерть. Локен размышлял над словами Абаддона. Каждому из космодесантников рано или поздно грозила смерть. Различными путями. Не было никаких если, было только когда. Каждый из них на службе Империума когда-нибудь пожертвует своей жизнью. Они не сомневались на этот счет. Это неизбежно и совершенно ясно. Завтра, через год, когда-либо. Неизбежно.
В этом сквозила определенная ирония. Во всех отношениях, согласно замыслу, по всем законам, известным генетикам и геронтологам, космодесантники, как и примархи, были бессмертными. Они не старились с возрастом, не сгибались под тяжестью лет. Они бы жили вечно… пять тысяч лет, десять тысяч, невообразимо долго. Если бы не коса войны.
Бессмертные, но не неуязвимые. Бессмертие стало побочным продуктом усовершенствования космодесантников. Да, они могли бы жить вечно, но им никогда не представится такой возможности. Усовершенствование организмов породило бессмертие, но силы космодесантников были предназначены для сражений. Вот так-то. Короткие, яркие жизни. Как у Гастура Сеянуса, воина, которого должен заменить Локен. Только возлюбленный Император, оставивший военное дело, действительно будет жить вечно.
Локен попытался представить себе будущее, но никаких образов не возникало. Смерть все сотрет со страниц истории. И великий Первый капитан Эзекиль Абаддон тоже не сможет жить вечно. Настанет время, и он прекратит ужасную войну на территориях, населенных человечеством.
Локен вздохнул. Это будет поистине печальный день. Люди будут с плачем звать Абаддона, но он не вернется.
Он попытался представить картину собственной гибели. Картины воображаемых битв предстали перед его мысленным взором. Он вообразил себя рядом с Императором, в последнем, решающем поединке с каким-то смертельным врагом. И примарх Хорус, без сомнения, тоже где-то там. Он должен там быть. Без него все было бы не так. Локен будет сражаться и погибнет, и Хорус, возможно, тоже погибнет, чтобы спасти Императора.
Слава. Слава, какой он никогда не ведал. Это событие врежется в память людей, станет краеугольным камнем всего, что произойдет позже. Величайшая битва, которая ляжет в основу человеческой культуры.
А затем он на короткое время задумался об иной гибели. В одиночестве, вдали от своих товарищей, вдали от Легиона, смерть от ужасных ран на какой-то безымянной скале, и жизнь улетучивается, словно струйка дыма.
Локен с трудом сглотнул. В любом случае, он служит Императору и останется верным долгу до самого конца.
– Имена прозвучали, – нараспев продолжал Абаддон. – И мы приветствуем Сеянуса, последнего из павших.
– Приветствуем, тебя, Сеянус, – хором откликнулись Аксиманд и Торгаддон.
– Гарвель Локен, – обратился к нему Абаддон. – Мы призываем тебя занять место Сеянуса. Каков будет твой ответ?
– Я сделаю это с радостью.
– Обещаешь ли ты хранить верность содружеству Морниваль?
– Обещаю.
– Принимаешь ли ты узы братства, обещаешь ли стать одним из нас?
– Обещаю.
– Будешь ли ты верен Морнивалю до конца жизни?
– Буду верен.
– Будешь ли ты служить Лунным Волкам до тех пор, пока они носят это гордое имя?
– Буду служить.
– Присягаешь ли ты на верность нашему командиру и примарху? – спросил Аксиманд.
– Присягаю.
– И вечному Императору, стоящему выше примархов?
– Присягаю.
– Клянешься ли ты защищать Империум Человечества, какое бы зло ни грозило ему?
– Я клянусь.
– Клянешься ли ты стойко стоять против врагов, как внутренних, так и внешних?
– И в этом я клянусь.
– Клянешься ли ты убивать ради живых и в отмщение за павших?
– Ради живых и в отмщение за павших! – хором повторили Абаддон и Аксиманд.
– Клянусь.
– Перед ликом освещающей нас луны клянешься ли ты быть истинным братом своим товарищам космодесантникам?
– Клянусь.
– Любой ценой?
– Любой ценой.
– Гарвель, твоя клятва принята. Добро пожаловать в Морниваль. Тарик, посвети нам.
Торгаддон вытащил из-за пояса осветительную ракету и запустил ее в ночное небо. Широкий зонтик вспыхнул резким белым светом. Под медленно падающими искрами четверо воинов стали с радостными возгласами обниматься и похлопывать друг друга по спинам. Торгаддон, Абаддон и Аксиманд по очереди заключали в объятия Локена.
– Теперь ты одни из нас, – прошептал Торгаддон, прижимая Локена к плечу.
– Один из вас, – отозвался Локен.
Позже, при свете фонарей, на том же островке, воины украсили шлем Локена над правым глазом эмблемой молодого месяца. Это был знак его отличия. У Аксиманда на шлеме красовалась половина луны, у Торгаддона – луна в три четверти, а Абаддон носил на шлеме знак полной луны. Так все фазы ночного светила были разделены между четырьмя членами братства. Морниваль был восстановлен.
До самого рассвета следующего дня они оставались на острове, проводя время в разговорах и шутках.
Карточная игра на лужайке продолжалась при свете химических фонарей. Простую игру, предложенную Мерсади, давно сменила другая, где игроки старались набрать как можно больше очков. Затем к ним присоединился итератор Мемед и стал старательно обучать всех одной старинной игре.
Он перемешивал и сдавал карты с удивительной ловкостью. Один из солдат насмешливо присвистнул.
– Да у нас тут настоящий картежник, – заметил офицер.
– Это очень старая игра, – сказал Мемед, – и я уверен, она вам понравится. Игра возникла очень давно, упоминания о ней встречаются в материалах, относящихся к самому началу Долгой Ночи. Я исследовал множество источников и выяснил, что она была популярна среди жителей древней Мерики и франкских племен.
Он предложил им сыграть несколько пробных партий, пока участники не вошли в курс дела, но Мерсади никак не могла запомнить, какое сочетание карт считается выигрышным. В седьмой сдаче, считая, что, наконец, поняла смысл игры, она сбросила карты, решив, будто комбинация на руках у Мемеда старше.
– Нет, нет, – улыбнулся он. – Ты выиграла.
– Но у тебя четыре карты одного достоинства.
Он развернул ее карты.
– Ну и что? Посмотри.
Мерсади покачала головой.
– Все так запутано…
– Масти соответствуют, – заговорил он, словно начиная очередную лекцию, – слоям общества того времени. Мечи олицетворяют военную аристократию; чаши или потиры – древнее духовенство; алмазы или монеты означают купечество; скрещенные дубинки относятся к трудящимся массам…
Кое-кто из солдат недовольно заворчал.
– Перестань читать нам лекции, – заметила Мерсади.
– Простите, – усмехнулся Мемед. – Но все равно выиграла ты. У меня четыре одинаковые карты, зато у тебя туз, король, дама и валет. Морниваль.
– Как ты сказал? – изумилась Мерсади и невольно выпрямилась.
– Морниваль, – повторил Мемед, перемешивая состарившиеся квадратные карты. – Это старинное франкское слово, означающее сочетание четырех старших карт. Рука победы.
Позади них, далеко за невидимой в темноте зеленой изгородью, внезапно взмыла в небо ракета и вспыхнула ярким белым светом.
– Рука победы, – пробормотала Мерсади.
Совпадение и что-то еще, во что она в душе верила, называя судьбой. Перед ней приоткрылась картина будущего.
И выглядело оно весьма заманчиво.

5


ПИТЕР ЭГОН МОМУС
БОЖЕСТВЕННОЕ ОТКРОВЕНИЕ
МЯТЕЖНИК

Питер Эгон Момус оказывал им великую честь. Питер Эгон Момус снизошел до того, что решил поделиться с ними своими представлениями о новом Верхнем Городе. Питер Эгон Момус, архитект-дизайнер Шестьдесят третьей экспедиции, обнародовал свои первичные идеи по преобразованию покоренного города в вечный мемориал славы и согласия.
Беда была в том, что Питер Эгон Момус находился довольно далеко, а его голос был едва слышен. Игнацию Каркази приходилось вытягивать шею, и он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, чтобы хоть что-то увидеть. Собрание проходило на центральной городской площади, к северу от дворца. Середина дня только что миновала, так что солнце стояло в зените, обжигая палящими лучами базальтовые башни и городские дворы. Высокие стены обеспечивали немного тени, но сам воздух был горячим и почти неподвижным. Время от времени доносилось дуновение легкого ветерка, но и он обжигал, словно перегретый пар, и только поднимал с земли облака мелкой пыли. Особенно досаждала пороховая гарь, неизбежное последствие недавних сражений; она казалась всепроникающей и висела в воздухе легким туманом. Горло Каркази пересохло, словно речное русло в период засухи. Да и все остальные вокруг постоянно кашляли и чихали.
Все присутствующие, числом около пяти сотен, прошли строгий отбор. Три четверти аудитории представляли собой местную знать: вельможи, дворяне, купцы, члены свергнутого правительства, представители Шестьдесят третьей экспедиции, которые были обязаны наблюдать за новыми порядками. Все они были приглашены официально, чтобы хоть пассивно участвовать в обновлении общества.
И еще присутствовали летописцы. Некоторые из них, как и Каркази, воспользовались первой предоставленной возможностью хотя бы ненадолго ступить на поверхность планеты. Но если это все, что их ожидало, считал Каркази, то можно было не спешить. Не очень-то интересно стоять в раскаленной печи и слушать нечленораздельное бормотание старого придурка.
Похоже, большинство местных жителей из числа приглашенных разделяли его мнение. Всем было жарко и скучно. На лицах приглашенных не было улыбок, а только тяжелое и мрачное выражение долготерпения. Выбор между гибелью и согласием не делал последнее более приятным. Они потерпели поражение, лишились возможности развивать свою культуру и вести привычный образ жизни, а впереди их ждало будущее, уготованное незваными пришельцами. Они попросту устало переносили унижение, которым сопровождалось присоединение к Империуму Человечества. Время от времени раздавались хлопки, но исходили они только от предусмотрительно расставленных в толпе итераторов. Зрители беспорядочно столпились вокруг специально воздвигнутой для этого события металлической сцены. Над помостом были установлены гололитические экраны, на которых демонстрировались объемные модели разных частей будущего города, а также оригинальные геодезические инструменты из блестящей стали и латуни, которыми Момус пользовался в процессе работы. Эти сложные, напоминающие переплетение спиц предметы, вызвали у Каркази ассоциации с орудиями пыток.
Ассоциации показались как нельзя более уместными.
Момус, мелькавший иногда между головами зрителей, был приятным на вид коротышкой с изысканными манерами. Пока он рассказывал о своих планах, несколько итераторов, стоящих вместе с ним на сцене, меняли изображение на экранах и жестами привлекали внимание зрителей к демонстрируемым моделям. Но слишком яркое солнце мешало добиться качественной гололитической проекции, и картины будущего города надставлялись несколько размытыми и трудными для восприятия. С системой воспроизведения звука, используемой Момусом, тоже было что-то неладно, и то немногое, что проходило через усилитель, только показывало, насколько докладчик неспособен к публичным выступлениям.
«…Всегда залитый солнцем город, своего рода подношение солнцу, как можно убедиться и в этот день. Я уверен, что вы не могли не отметить триумф солнца. Город света. Господство света над тьмой – это благодатная тема, что относится и к господству света науки над тьмой невежества. Местные фототропические технологии произвели на меня огромное впечатление, и я намерен использовать их в своем проекте…»
Каркази вздохнул. Он и представить себе не мог, что станет восхищаться деятельностью итераторов, но эти мерзавцы хотя бы умеют выступать перед аудиторией. Питеру Эгону Момусу следовало оставить доклад итераторам, а самому ограничиться демонстрацией наглядного материала.
Внимание неудержимо рассеивалось. Каркази перевел взгляд на геометрические очертания высоких стен. Освещенные солнцем участки приобрели розоватый оттенок, то, что оставалось в тени, было угольно-черным. Он отметил выбоины от снарядов и болтов, испещрявших базальт, словно оспины. Невидимый за стенами дворец находился не в лучшем состоянии – пласты штукатурки висели клочьями, словно змеиная шкура в период линьки, а большая часть окон превратилась в слепые проемы.
К югу от места, где проходило собрание, стояло произведение механикумов – огромный титан. Его человекоподобный корпус угрожающе навис над стеной. Он стоял совершенно неподвижно, точно превратился в мемориальный воинский памятник. Вот он, по мнению Каркази, представлял собой гораздо более подходящее олицетворение славы и согласия.
Взгляд Каркази задержался на титане. Ему никогда не приходилось видеть ничего подобного, разве что только на пиктах. Величественный вид гиганта почти примирил поэта с неудавшейся вылазкой.
Чем дольше он смотрел, тем более неуверенно себя чувствовал. Грандиозная фигура была слишком большой, слишком грозной и слишком неподвижной. Каркази знал, что гигант может двигаться. И почти ждал этого. Внезапно ему страстно захотелось, чтобы титан повернул голову, или сделал шаг, или хоть как-то прервал свое оцепенение. Подобная неподвижность была мучительной.
Затем появился страх, что при неожиданном движении титана сам Каркази станет абсолютно неуправляемым, может невольно испустить крик ужаса или упасть на колени.
От звука вспыхнувших аплодисментов Каркази едва не подпрыгнул. Вероятно, Момус сподобился сказать что-то умное, и итераторы изо всех сил старались вызвать ответную реакцию у слушателей. Каркази несколько раз покорно свел вместе вспотевшие ладони. Он устал. Он понял, что ни минуты больше не сможет оставаться под застывшим взглядом неподвижного титана.
Каркази взглянул на сцену. Момус распинался уже пятнадцать минут без перерыва, но внимания заслуживали те, кто находился за спиной Момуса, позади сцены. Два великана в желтых доспехах. Два благородных космодесантника из Семнадцатого Легиона, Имперские Кулаки, гвардия Императора. Вероятнее всего, они получили задание придать выступлению Момуса большую значительность. Каркази также предположил, что Семнадцатому Легиону отдано предпочтение перед Лунными Волками, поскольку эти воины считались признанными гениями в искусстве фортификации и обороны. Имперские Кулаки были строителями крепостей, военными масонами, сооружавшими такие редуты, которые были не по зубам ни одному из противников.
Это должно было бы выглядеть символично: архитекторы войны слушают выступление архитектора мира.
Каркази подождал, надеясь, что кто-то из них заговорит и выскажет свое мнение по поводу планов Момуса, но солдаты молчали. Они стояли с болтерами поперек широкой груди, такие же неподвижные и непоколебимые, как титан.
Каркази повернулся и стал пробираться сквозь неподатливую толпу. Он направлялся к задней части площади.
Вокруг собравшихся людей в качестве охраны стояла цепочка солдат Имперской армии. Их обязали надеть полный комплект формы, и бедняги настолько перегрелись, что вспотевшие лица приобрели зеленоватый оттенок.
Один из охранников заметил Каркази, проталкивавшегося через наименее плотную часть толпы, и подошел к нему.
– Куда вы направляетесь, сэр? – спросил солдат.
– Я умираю от жажды, – ответил Каркази.
– Как я слышал, после презентации будут предложены прохладительные напитки, – заметил солдат.
На словах «прохладительные напитки» его голос дрогнул, и Каркази стало ясно, что простых охранников это не касается.
– Ладно, я уже и так услышал достаточно, – сказал он.
– Но выступление еще не закончилось.
– С меня хватит.
Солдат нахмурился. На переносице, под самым краем тяжелого мехового кивера, собрались капельки пота. Шея и щеки порозовели и тоже покрылись испариной.
– Я не могу позволить вам уйти. Передвижение по городу разрешено только на отведенных участках.
Каркази слабо усмехнулся:
– А я думал, что вы охраняете нас от неприятностей, а не караулите, чтобы не разбежались.
Солдат не понял иронии, даже не улыбнулся.
– Мы здесь ради вашей безопасности, сэр, – сказал он. – Разрешите взглянуть на ваш пропуск.
Каркази вынул документы. Небрежно свернутые бумаги в кармане брюк стали горячими и влажными. Немного смутившись, Каркази терпеливо ждал, пока солдат рассматривал пропуск. Он никогда не имел склонности к препирательству с властями, тем более на людях, хотя толпа, казалось, совершенно не интересуется происходящим.
– Вы летописец? – спросил солдат.
– Да. Поэт, – добавил Каркази, не дожидаясь неизбежного второго вопроса.
Солдат перевел взгляд с бумаг на лицо Каркази, словно пытаясь отыскать внешние признаки принадлежности к этой профессии, что-то вроде третьего глаза, как у навигаторов, или татуировку с серийным номером, как на управляемых снарядах. Похоже, он никогда раньше не видел поэтов, но и Каркази никогда не приходилось видеть титанов.
– Вы должны оставаться здесь, сэр, – сказал солдат, возвращая Каркази документы.
– Но это бессмысленно, – возразил Каркази. – Меня послали, чтобы увековечить эти события. А я ничего не могу рассмотреть. Я даже не могу как следует расслышать, что говорит это недоумок. Представляете, как вредно это может оказаться для моей работы? Момус – это ведь не историческое событие. Он просто еще одно действующее лицо. Здесь я могу только запомнить его высказывания, да и то не совсем правильно. А я настолько удален от здешних событий, что с таким же успехом мог бы остаться на Терре и смотреть и телескоп.
Солдат пожал плечами. Смысл слов Каркази от него плавно ускользнул.
– Сэр, вы должны остаться здесь. Ради вашей же безопасности.
– А мне говорили, что в городе стало спокойно, – настаивал Каркази. – До всеобщего Согласия осталось день или два, не так ли?
Солдат осторожно наклонился к Каркази, так что стал слышен затхлый запах его обмундирования и несвежего дыхания:
– Сэр, только между нами. Официальные сообщения подтверждают безопасность, но неприятные случаи нередки. Инсургенты. Приверженцы старого правительства. Так всегда случается в завоеванных городах, насколько бы полной не была победа. Боковые улочки отнюдь не безопасны.
– Правда?
– Они утверждают, что верны старому строю, но это чепуха. Эти мерзавцы многого лишились и теперь очень недовольны.
– Спасибо за совет, – кивнул Каркази и повернулся, чтобы снова влиться в толпу.
Пять минут спустя, пока Момус продолжал бубнить, а Каркази уже был близок к отчаянию, одна из пожилых аристократок упала в обморок, чем вызвала небольшое смятение среди собравшихся. Солдаты поспешно подбежали к этому месту, чтобы проконтролировать ситуацию и унести старую женщину в тень.
Едва солдат повернулся спиной, Каркази быстро выбрался с площади и свернул в ближайшую улочку.
Некоторое время он шел по пустынным кварталам между высоких стен, где тень казалась прохладной, как вода пруда. Дневная жара ничуть не ослабела, но при движении она стала казаться не такой убийственной. Мимолетные порывы ветерка залетали в улочки, но не приносили никакого облегчения. Потоки воздуха были настолько насыщены песком и пылью, что Каркази приходилось поворачиваться к ним спиной и, закрыв глаза, пережидать, пока ветер утихнет.
На улицах почти никого не было, если не считать случайных прохожих, бредущих в тени, да редких зевак на пороге дома или за приоткрытыми ставнями. Каркази задумался, ответит ли ему кто-нибудь, если он подойдет ближе и заговорит, но испытывать судьбу не пожелал. Тишина казалась настолько пронзительной, что нарушать ее было все равно, что прерывать скорбное молчание на траурной церемонии.
Он оказался в одиночестве, впервые за целый год, и впервые стал сам себе хозяином. Ощущение свободы опьяняло. Он мог пойти куда угодно и тотчас воспользовался выпавшей возможностью, наугад выбирал улицы и шел туда, куда несли ноги. Первое время неподвижный титан все еще был виден, как своеобразная точка отсчета, но вскоре и он скрылся за высокими башнями и крышами домов, так что Каркази забеспокоился, как бы не заблудиться. Хотя это тоже стало бы своего рода освобождением. Кроме того, ориентиром оставались высокие башни дворца. Если придется, он сможет вернуться, ориентируясь на них.
Городские кварталы, через которые пролегал его путь, но большей части были разрушены во время военных действий. Здания покрылись белесым налетом песка и пыли, а многие дома были разрушены до самого фундамента. На оставшихся постройках отсутствовали крыши, чернели следы пожаров, были выбиты стекла и целые стены, так что внутренняя обстановка казалась декорацией к какой-то театральной постановке.
Выбоины и воронки от снарядов испещряли поверхность тротуаров и проезжих дорог. Иногда эти отметины образовывали странные узоры, словно их расположение не было случайным, а подчинялось чьим-то замыслам и являлось секретными закодированными письменами, хранившими тайну жизни и смерти. В душном горячем воздухе чувствовался странный запах, сходный с запахами грязи, пожаров и крови, хотя чем именно пахло, Каркази не мог определить. Все запахи смешались и стали старыми. Пахло не пожаром, а сгоревшими вещами. Не кровью, а засохшими останками. Не грязью, а развалинами канализационной системы, разрушенной при обстреле.
На тротуарах валялись узлы с брошенными вещами. Украшения, охапки одежды, кухонная утварь. Почти все брошено в полном беспорядке и, вероятно, было вытащено из разрушенных домов. Некоторые вещи, напротив, были аккуратно увязаны, уложены в чемоданы и кофры. Каркази догадался, что люди собирались покинуть город. Они заранее сложили самое ценное из имущества и дожидались какого-то транспорта или, возможно, разрешения на выезд от оккупационных властей.
Чуть ли не на каждом уцелевшем здании виднелся транспарант или просто надпись. Все они были сделаны от руки и носили отпечатки различных стилей и различной степени каллиграфических способностей. Надписи были сделаны смолой, краской или чернилами, даже углем и мелом. Последние, как решил Каркази, появились после того, как возникли пожары и разрушения. Кое-что было написано совершенно неразборчиво и непонятно. Встречались смелые злобные граффити, содержащие откровенные