для компьютерных чипов. В то время, когда МайкроКон стартовал, американских производителей литографических машин не существовало - все они в восьмидесятых годах в условиях интенсивной конкуренции со стороны японцев вышли из бизнеса. МайкроКон разработал новую технологию и стал строить машины для американских компаний. Окей?»
«Окей», ответил я.
«Два года назад МайкроКон был продан Дарли-Хиггинс, управляющей компании из Джорджии. Другие операции Дарли захромали и компания решила продать МайкроКон, чтобы добыть наличность. Они нашли покупателя в лице Акаи Керамикс, компании из Осаки, которая уже делает литографические машины в Японии. Акаи имела на руках массу наличности и хотела приобрести американскую компанию за высокую цену. Но тогда конгресс остановил продажу.» «Почему?»
«Упадок американского бизнеса начал тревожить даже конгресс. Мы потеряли в пользу Японии слишком много базовой промышленности сталь и судостроение в шестидесятых, телевизоры и компьютерные чипы в семидесятых, инструменты для станков в восьмидесятых. В один прекрасный день кто-то проснулся и понял, что эти отрасли промышленности жизненно важны для американской обороны. Мы утеряли способность делать компоненты, существенные для нашей национальной безопасности. В их поставках мы полностью зависим от Японии. Поэтому конгресс забеспокоился. Но я слышал, что продажа все равно состоится. А что, вы, ребята, имеете какое-то отношение к этой продаже?» «В некотором смысле», сказал Коннор.
«Вам повезло», сказал Рон, попыхивая сигарой. «Если вы участвуете в какой-нибудь продаже японцам, это все равно что наткнуться на нефть. Все участники станут богачами. Предполагаю, обоим предлагают большие подарки?» Коннор кивнул: «Очень большие.»
«Не сомневаюсь», сказал Рон. «О вас позаботятся: купят дом или машину, откроют льготное финансирование, что-нибудь в таком роде.» Я спросил: «Почему они так поступают?»
Рон засмеялся: «Почему они жрут суши? Да так они ведут бизнес.»
Коннор сказал: «Но ведь МайкроКон - мелкая сделка.» «Ага, очень мелкая. Компания стоит всего сотню миллионов. Акаи покупает ее за сто пятьдесят. И, вероятно, сверху они дадут еще миллионов двадцать отступного для нынешних чиновников корпорации, еще десять на гонорары юристам, десять - на гонорары консультантам по всему Вашингтону, и десять на разные подарки людям, вроде вас. В общем, набежит миллионов на двести.» Я спросил: «Двести миллионов за стомиллионную компанию? Почему они вообще платят больше реальной стоимости?»
«Больше стоимости они не платят», сказал Рон. «С их точки зрения они заключают выгодную сделку.»
«Почему?»
«Потому что, если вы владеете машинами, которые делают что-то вроде компьютерных чипов, вы владеете нижележащей промышленностью, которая зависит от ваших машин. МайкроКон даст им контроль над американской компьютерной индустрией. И мы, как обычно, позволяем, чтобы такое произошло. Именно так мы потеряли нашу телевизионную промышленность и нашу индустрию машинного оборудования.»
«А что случилось с TV-индустрией?», спросил я. Он взглянул на часы. «После второй мировой Америка была ведущим производителем телевизоров в мире. Двадцать семь американских компаний, таких как Зенит, RCA, GE и Эмерсон обладали солидным технологическим заделом над иностранными производителями. Американские компании добились успеха во всем мире, кроме Японии. На закрытый японский рынок они пробиться на смогли. Им говорили, что если они хотят продавать в Японии, то надо выдать лицензии японским компаниям. С большой неохотой они это сделали под давлением американского правительства, которое хотело удержать Японию в качестве дружественно настроенного союзника против России. Окей?» «Окей.»
«Выяснилось, что рассекречивание патентов - плохая идея. Это значило, что Япония получила нашу технологию для собственного использования, а мы потеряли Японию как экспортный рынок. Очень скоро японцы начали производить дешевые черно-белые телевизоры и экспортировать их в Америку - то, что мы не смогли сделать в Японии, правда? К 1972 году шестьдесят процентов проданных в Америке черно-белых телевизоров были импортированными из Японии. К 1976 импортными были все сто процентов. Американские рабочие таких телевизоров больше не делали. Эти рабочие места из Америки ушли. Мы сказали, что это значения не имеет: наши компании перешли на телевизоры цветные. Однако, японское правительство начало интенсивную программу развития промышленности цветных телевизоров. В очередной раз Япония лицензировала американскую технологию, вылизало ее на своих защищенных от конкуренции рынках и наводнила нас экспортом. В очередной раз дешевый экспорт вытеснил с рынка американские компании. Точно такая же история. К 1980 году только три американские компании продолжали делать цветные TV. К 1987 осталась только одна - Зенит.» «Но японские телевизоры лучше и дешевле», сказал я. «Они могли бы быть лучше», сказал Рон, «но были всего лишь дешевле, потому что продавались ниже себестоимости производства, чтобы стереть в порошок американских конкурентов. Это называется демпингом и незаконно, как по американским, так и по международным законам.» «Тогда почему мы их не остановили?»
"Хороший вопрос. Особенно если демпинг - только одна из многих незаконных японских рыночных технологий. Они еще и фиксируют цены: у них имеется так называемая «группа десятого дня», это японские менеджеры, которые каждые десять дней встречаются в токийском отеле, чтобы установить цены в Америке. Мы протестовали, но встречи продолжаются. Они так же проталкивали распространение своей продукции с помощью тайных соглашений. Японцы платили миллионы в качестве взяток американским распространителям, вроде компании Сиэрс. Они замешаны в массовом мошенничестве на таможне. И так они разрушили ту американскую промышленность, с которой не смогли конкурировать по честному.
Конечно, наши компании протестовали и обращались в суд - в федеральных судах против японских компаний рассматривались десятки случаев демпинга, мошенничества и нарушения антитрестовского законодательства. Дела по демпингу обычно разрешаются в течении года. Однако, наше правительство не обеспечивало американским компаниям эффективной защиты, а японцы являются искусными затягивателями процессов. Они платили миллионы долларов американским лоббистам за поддержку. Когда через двенадцать лет эти дела дошли до суда, битва на рынке давно завершилась. И конечно, все это время американские компании не могли отплатить в Японии той же монетой. Они не смогли хотя бы поставить ногу на порог Японии." «Хотите сказать, что японцы захватили телевизорную промышленность незаконно?»
Рон пожал плечами: "Они не смогли бы этого сделать без нашей помощи.
Наше правительство нянчилось с Японией, которую рассматривало, как крошечную растущую страну. И сама американская промышленность не чувствовала необходимости в правительственной помощи. В Америке всегда ощущается склонность к антибизнесовским сантиментам. Но, похоже, наше правительство никогда не понимало, что здесь просто не тот случай. Когда Сони изобрела уокмэн, мы не сказали: «Хороший продукт. Теперь вам надо его лицензировать в Дженерал Электрик и продавать через американскую компанию.» Если они ищут распространения, мы не говорим им: «Извините, но все американские магазины имеют предварительные соглашения с американскими поставщиками. И вам тоже придется распространять через американскую компанию.» Если они ищут наши патенты, мы не говорим: «Для выдачи патентов требуется восемь лет и все это время ваша заявка будет доступна публике, так что наши компании могут читать, что вы там изобрели и копировать без зазрения совести, так что к моменту, когда мы выдадим патент, наши компании уже заимеют собственную версию вашей технологии.»
Ничего такого мы не делали. А японцы все это делают. Их рынки закрыты. Наши - широко распахнуты. Тут не игровое поле, совсем не игровое поле. Это, скорее, улица с односторонним движением.
И к сегодняшнему дню у нас самый дефицитный бизнес-климат за всю историю страны. В черно-белом телевидении американские компании просто отдали им свои задницы. Они отдали им свои задницы в цветном телевидении. Правительство США отказалось помогать нашим компаниям бороться с незаконной японской торговой практикой. Поэтому, когда Ампекс изобрела VCR, они даже не стали пробовать сделать из этого коммерческий продукт. Они сразу же лицензировали технологию в Японию и пошли дальше. И весьма скоро мы обнаружим, что американские компании не в состоянии проводить исследования. Зачем развивать новую технологию, если собственное правительство так враждебно к вашим усилиям, что вы не способны вынести ее на рынок?" «Но, может, дело в том, что американский бизнес слаб и плохо управляется?»
«Так обычно все и считают», сказал Рон. «И такой взгляд на вещи проводят японцы и их американские защитники. Только в нескольких эпизодах люди мельком бросали взгляд на то, какими возмутительными на самом деле бывают японцы. Как в деле Худейл. Знаете такое? Худейл - это машиностроительная компания, которая заявила, что ее патенты и лицензии нарушаются компаниями в Японии. Федеральный судья послал адвоката Худейл в Японию для сбора доказательств. Но японцы отказались выдать ему визу.» «Вы шутите.»
«А чего им беспокоиться?», сказал Рон. «Они знают, что им никогда не отплатят. Когда дело Худейл поставили перед администрацией Рейгана, она не сделала ничего. Поэтому Худейл ушла из машиностроения. Потому что никто не может конкурировать с демпинговой продукцией - в том то все и дело.» «Разве не теряешь деньги на демпинге?»
"Некоторое время, да. Но вы продаете миллионы единиц, поэтому можете улучшить свои конвейеры и скостить расходы. Через пару лет вы реально сможете производить продукт по более низкой стоимости. Кроме того, вы стираете конкуренцию и контролируете рынок. Понимаете., японцы мыслят стратегически - они вступают в длительную гонку; смотрят, как будут выглядеть вещи через пятьдесят лет. Американской компании надо демонстрировать доход каждые три месяца иначе руководство и клерки окажутся на улице. Но японцы вообще не заботятся о краткосрочных доходах. Они хотят долю рынка. Бизнес для них вроде войны. Захватить плацдарм. Подавить конкуренцию. Установить контроль над рынком. Вот что они делают последние тридцать лет.
Поэтому японцы устраивают демпинг стали, телевизоров, потребительской электроники, компьютерных чипов, частей машин и никто их не останавливает. Мы потеряли эти индустрии. Японские компании и японское правительство нацеливаются на специфические отрасли и захватывают их. Индустрию за индустрией, год за годом. Пока мы рассиживаем и разглагольствуем о свободной торговле. Однако свободная торговля не имеет смысла, если она не является честной торговлей. А японцы вообще не верят в честную торговлю. Знаете, есть резоны в любви японцев к Рейгану. Они прибарахлились во время его президентства. Во имя свободной торговли он весьма широко расставил наши ноги."
«Почему американцы этого не понимают?», спросил я. Коннор засмеялся: «Почему они едят гамбургеры? Такие уж они есть, кохай.»
Женский голос послышался из редакции: «Какой-то Коннор здесь? Вам звонят из отеля „Четыре Сезона“.»
Коннор посмотрел на часы и поднялся. «Извините.» Он вышел в редакцию.
Через стекло я видел, как он говорил по телефону и что-то записывал. «Понимаете», сказал Рон, «все это продолжается. Почему японская фотокамера в Нью-Йорке дешевле, чем в Токио? Везешь ее полмира, платишь импортные пошлины и стоимость распространения - и она все-таки дешевле? Как такое возможно? Японские туристы покупают собственные продукты здесь, потому что здесь они дешевле. И одновременно американские товары в Японии стоят на семьдесят процентов дороже, чем здесь. Почему американское правительство не станет жестче? Я не знаю. Часть ответа находится там.» Он указал на монитор: благообразный мужчина говорил на фоне бегущей строки. Звук был приглушен. «Видите типа? Это Дэвид Роулингс, профессор бизнеса в Стэнфорде, специалист по тихоокеанским проблемам. Он типичен. Сделай-ка погромче: он как раз может говорить о МайкроКон.» Я повернул ручку громкости и услышал, как Роулингс говорит: «…мне кажется, что американский подход совершенно иррационален. Кроме всего прочего, японские компании обеспечивают американцев рабочими местами, в то время как американские компании перемещают рабочие места за границу, лишая их собственного народа. Японцы не могут понять, чем, собственно, мы недовольны?»
Рон вздохнул: «Типичное дерьмо.»
На экране профессор Роулингс продолжал: «Мне кажется, что американский народ весьма неблагодарен за помощь, полученную от иностранных инвесторов.»
Рон засмеялся: «Роулингс входит в группу, которую мы называем „Целователи хризантем“. Эксперты-академики, которые проводят японскую пропагандистскую линию. На самом деле, у них нет большого выбора, потому что для работы им нужен доступ в Японию, а если они начнут ее критиковать, их контакты с Японией немедленно засохнут и двери для них закроются. И даже в Америке японцы пошепчут в некоторые уши, что обидевшей их личности нельзя доверять и что их взгляды устарели. Или хуже - что они расисты. Любой, кто критикует Японию - расист. Весьма быстро академики начнут терять возможности выступлений и свою работу консультантами. И они хорошо знают, что происходило с их коллегами, которые выбивались из ряда, и поэтому не станут совершать такую ошибку.»
Коннор вернулся в комнату и спросил: «В продаже МайкроКон есть что-нибудь незаконное?»
«Конечно», сказал Рон. «Но все зависит от того, что решит делать Вашингтон. Акаи Керамикс уже завоевала шестьдесят процентов американского рынка. МайкроКон даст ей фактическую монополию. Если бы Акаи была американской компанией, то правительство блокировало бы продажу на основе антитрестовского законодательства. Но так как Акаи не американская компания, то продажу не исследовали тщательно. В конце концов, продать ее, вероятно, позволят.»
«Вы хотите сказать, что японская компания может обладать монополией в Америке, а американская компания нет?»
«В наши дни таков обычный результат», сказал Рон. «Американские законы часто способствуют продаже наших компаний иностранцам. Так Мацушита купила Юниверсал Студиос. Юниверсал выставлялась на продажу много лет подряд. Несколько американских компаний пытались купить ее, но не смогли. В 1980 ее пыталась купить компания Вестингауз. Не прошло: нарушено антитрестовское. RCA пыталась - не прошло: конфликт интересов. Но когда выступила Мацушита, против вообще не нашлось законов. Недавно наши законы изменились. По нынешнему закону RCA могла бы купить Юниверсал, но назад не отмотаешь. Просто, МайкроКон - это самый последний пример сумасшествия американских правил.»
Я спросил: «Но что скажут о продаже МайкроКон американские компьютерные компании?»
Рон ответил: «Американским компаниям эта продажа не нравится. Однако, они совсем не против.»
«Почему?»
«Потому что американские компании уже ощущают слишком большую зарегулированность со стороны правительства. Сорок процентов американского экспорта перекрывается правилами безопасности. Правительство не позволяет компьютерным компаниям продавать в Восточной Европе. Холодная война закончилась, однако правила еще существуют. А японцы и немцы продают такие продукты, как бешеные. Поэтому американцы хотят меньшей зарегулированности и рассматривают любую попытку блокировать продажу МайкроКон как вмешательство правительства.»
Я сказал: «Все-таки по мне в этом мало смысла.» «Согласен», сказал Рон. «Похоже, американские компании в течении нескольких лет будут прикончены. Потому что, если Япония станет единственным источником машин, производящих чипы, то они окажутся способными удержать эти машины от американских компаний.»
«И они это сделают?»
«Они делали такое прежде», сказал Рон. "Ионные излучатели и другие машины. Но американским компаниям не удается собраться вместе. Они мелочно ссорятся между собой. А японцы покупают компании высокой технологии со скоростью примерно одну в десять дней. И так все последние шесть лет. Нас просто обезглавливают. Но правительство не обращает внимания, потому что есть нечто, называемое КИИСШ - Комитет по иностранным инвестициям в Соединенные Штаты - и он следит за продажей ВТ-компаний. Если не считать, что реально КИИСШ не делает ровно ничего. Из последних пятисот продаж только одна была заблокирована. Компания за компанией идет на продажу и никто в Вашингтоне не говорит «бу». В конце концов сенатор Мортон понял и сказал:
«Остановитесь на минутку». Но никто его не послушал."
«Продажа состоится в любом случае?»
«Так говорят сегодня. Японская пропагандистская машина работает мощно, вырабатывая благоприятное паблисити. Они прилипчивы. Они на верхушке всего. Именно всего…»
В дверь постучали, потом голову просунула блондинка. «Извини, что мешаю, Рон», сказала она, «но Кей только что получил звонок от лос-анджелесовского представителя ЭнЭйчКей, японского национального телевидения. Он хочет знать, почему наш репортер оскорбляет Японию.»
Рон нахмурился: «Оскорбляет Японию? О чем он толкует?» «Он заявляет, что наш репортер сказал в эфир: „Проклятые японцы забирают нашу страну“.»
«Ну, не надо», сказал Рон. «Никто не мог такого сказать - в эфире. И кого они обвиняют?»
«Ленни. В Нью-Йорке. На бэкхоуле», сказала женщина.
Рон поерзал в кресле. «О-хо-хо», сказал он. «Ты проверила ленты?»
«Ага», сказала она. "Сейчас проверяют загрузку в главной операторской.
Но я уверена, что это правда."
«Черт.»
Я спросил: «Что такое бэкхоул?»
«Наш корм со спутника. Мы каждый день подбираем отрывки из Нью-Йорка и Вашингтона и повторяем их. Всегда есть примерно по минутке до и после, которые в эфир не идут. Мы их вырезаем, но сырые передачи сможет принять любой с частной тарелкой, кто охотится за нашим сигналом. И кое-кто этим занят. Мы предупреждаем таланты быть поосторожнее перед камерой. Но в прошлом году Луиза расстегнула блузку и прикрепила микрофон - и нас затрахали звонками со всей страны.»
Зазвонил телефон на столе Рона. Он послушал немного и сказал: «Окей. Я понимаю», и положил трубку. «Проверили ленту. Ленни говорил в камеру перед началом и сказал Луизе: „Если мы не поумнеем, чертовы японцы завладеют страной“. В эфир не пошло, но он это сказал.» Рон уныло покачал головой. «Парень из ЭнЭйчКей знает, что мы это не выпустили?» «Ага. Но он говорит, что передачу могли поймать и протестует на этом основании.»
«Черт», сказал Рон. «Значит они следят даже за нашим бэкхоулом. О, боже. Что хочет делать Кейт?»
«Кейт сказал, что устал предостерегать нью-йоркские таланты. Он хочет, что бы это уладил ты.»
«Хочет, чтобы я позвонил этому типу из ЭнЭйчКей?» «Говорит, решай, как знаешь, но у нас соглашение с ЭнЭйчКей на получасовое ежедневное шоу и он не хочет рисковать. Он думает, что ты должен извиниться.»
Рон вздохнул. «Теперь мне надо извиняться за то, чего вообще не выпущено в эфир. Черт побери все это!» Он взглянул на нас. «Парни, мне надо работать. Что-нибудь еще?»
«Нет», сказал я. «Удачи.»
«Да, парни», сказал Рон, «нам всем нужна удача. Знаешь, ЭнЭйчКей стартовала Глобальную Сеть Новостей с начальным капиталов в миллиард долларов. Они наступают на СиЭнЭн Теда Тернера по всему миру. И если история чему-нибудь учит…» Он пожал плечами. «Поцелуйте на прощение американское медиа.»
Уходя, я услышал, как Рон говорит по телефону: «Господин Акасака? Здесь Рон Левин из ЭйЭфЭн. Да, сэр. Да, господин Акасака. Сэр, я хочу выразить мое глубокое сожаление за то, что наш репортер сказал через спутник…» Мы закрыли за собой дверь и вышли.
«Куда теперь?», спросил я.

* * *

Отель «Четыре Времени Года» предпочитали звезды и политики и у него был изящный вход, однако мы поставили машину за углом у служебного входа. У грузового люка стоял громадный грузовик и работники кухни выгружали картонки с молоком. Мы ждали здесь минут пять, Коннор поглядывал на часы. Я спросил: «Зачем мы здесь?»
«Исполняем решение Верховного Суда, кохай.»
Из грузового люка вышла женщина в служебном костюме, огляделась и помахала. Коннор помахал в ответ. Она снова исчезла. Коннор достал бумажник и вытащил пару двадцаток.
«Одна из первых истин, чему я научился как детектив», сказал Коннор, «то, что персонал отеля чрезвычайно полезен. Особенно когда в наши дни полиция имеет так много ограничений. Мы не можем войти в номер отеля без ордера. А если войдем, то все, что найдем при обыске, будет неприемлемо для суда, верно?»
«Верно.»
«Однако, горничные входить имеют право. Носильщики, уборщицы, комнатный сервис - все могут входить.»
«У-гу.»
«Поэтому, я поддерживаю контакты во всех больших отелях.» Он открыл дверцу. «Я только на секунду.»
Он подошел к грузовому люку и ждал. Я стучал пальцами по рулевому колесу. Мне вспомнились слова песни:

I changed my mind, this love is fine.
Goodness, gracious, greet balls of fire.

Из грузового люка вышла горничная в форме и быстро переговорила с Коннором. Он достал деньги. Она держала что-то золотистое в ладони. Он не притронулся, только взглянул на это и кивнул. Она сунула это в свой карман. Тогда он отдал ей деньги. Она ушла.

You shake my nerves and you rattle my brain.
Too much love drives a man insane.
You broke my will, but what a thrill…

Из грузового люка вышел носильщик, держа на вешалке голубой мужской костюм. Коннор задал вопрос и носильщик, прежде чем ответить, взглянул на часы. Потом Коннор согнулся и на близком расстоянии уставился на нижние края пиджака. Он расстегнул на вешалке жилет и изучил брюки. Носильщик унес первый костюм и вынес на грузовую платформу второй - голубой в полосочку. Коннор повторил инспекцию. Казалось, он что-то нашел на пиджаке и аккуратно соскреб это в небольшой прозрачный пакет. Потом он заплатил носильщику и вернулся в машину.
Я спросил: «Проверяем сенатора Роу?»
«Проверяем сразу несколько вещей», сказал он, «и да, сенатора Роу тоже…»
«У помощника Роу вчера в кармане были белые трусики, однако Черил носила черные.»
«Это верно», сказал Коннор. «Но мне кажется, у нас прогресс.»
«Что вы заполучили в пакет?»
Он вынул маленький прозрачный пакет и поднес к свету. Сквозь пластик я увидел темные нити. «Я думаю, это ковровые волокна. Темные, как у ковра в конференц-зале Накамото. Надо для верности отнести в лабораторию. Кроме того, нам надо решить еще одну проблему. Заводи машину.» «Куда поедем?»
«В Дарли-Хиггинс, компанию, которая владеет МайкроКон.»

* * *

В вестибюле рядом с местом секретаря рабочий монтировал на стене громадные золотые буквы: «ДАРЛИ-ХИГГИНС Инк». Под ними шла надпись помельче:
«Лучшие в менеджменте». Другие рабочие укладывали ковер в коридоре. Мы показали значки и спросили, как найти главу Дарли-Хиггинс, Артура Греймана.
У секретаря был южный акцент и вздернутый нос. «Мистер Грейман весь день проводит на совещаниях. Он вас ожидает?» «Мы здесь по поводу продажи МайкроКон.»
«Тогда вам нужен мистер Эндерс, наш вице-президент по связям с общественностью. По поводу МайкроКон именно он разговаривает с людьми.» «Олл райт», ответил Коннор.
Мы присели на диван. Напротив на другом диване сидела красивая женщина в тесной юбке. Под мышкой она держала рулон чертежей. Рабочие продолжали стучать молотками. Я сказал: «Мне казалось, что у компании финансовые затруднения. Почему они тратятся на смену отделки?» Коннор пожал плечами.
Секретарь отвечал на телефонные звонки, переключая звонивших:
«Дарли-Хиггинс, одну секунду, пожалуйста. Дарли-Хиггинс… О, пожалуйста, не отключайтесь, сенатор… Дарли-Хиггинс, да, благодарю вас…» Я взял брошюру с кофейного столика. Это был годовой отчет Дарли-Хиггинс Менеджмент Груп, с офисами в Атланте, Далласе, Сиэтле, Сан-Франциско и Лос-Анджелесе. Я нашел снимок Артура Греймана. Он выглядел счастливым и самодовольным. Отчет включал подписанное им эссе, озаглавленное:
«Обязательство на Совершенство.»
Секретарь сказал нам: «Мистер Эндерс сейчас примет вас.»
«Благодарю», сказал Коннор.
Через секунду в холл вышли два человека в костюмах. Женщина с чертежами поднялась и сказала: «Здравствуйте, мистер Грейман.» «Привет, Беверли», ответил тот, что постарше. «Я приму тебя через минуту.»
Коннор тоже встал и секретарь немедленно отреагировал, сказав: «Мистер Грейман, эти люди…»
«Минуточку», сказал Грейман. Он повернулся к другому человеку, помоложе, чуть за тридцать: «Просто убедитесь, что с Роджером все пройдет, как по маслу», сказал Грейман.
Молодой покачал головой: «Ему это не понравится.» «Знаю, что не понравится. Но в любом случае, поговорите с ним. Шесть миллионов точка четыре прямой компенсации для боссов - это минимум.» «Но, Артур…»
«Просто скажи ему…»
«Скажу, Артур», согласился молодой, ослабляя галстук. Он понизил голос:
«Но совет директоров может заартачиться на сумму больше шести, когда доходы компании так упали…»
«Мы не говорим о доходах», сказал Грейман. «Мы говорим о компенсации, а это к доходам отношения не имеет. Совету следует сравнить с текущим уровнем компенсаций для директоров компаний. Если Роджер не сможет подравнять совет по этому вопросу, то соберу встречу в марте и потребую его замены. Передай ему и это тоже.»
«Ладно, Артур, я скажу, но только…»
«Просто сделай, как я говорю, а вечером мне позвонишь.»
«Хорошо, Артур.»
Они обменялись быстрым рукопожатием. Молодой ушел с несчастным видом.
Секретарь сказал: «Мистер Грейман, эти джентльмены…» Грейман повернулся к нам. Коннор сказал: «Мистер Грейман, мы бы хотели поговорить с вами минуту о МайкроКон.» Он повернулся немного боком и показал свой значок.
Грейман взорвался в ярости. «О, ради бога, не надо все сначала. Это уже просто изматывание.»
«Изматывание?»
«А как это еще назвать? Здесь у меня были помощники сенаторов, здесь у меня были ФБРовцы. Теперь у меня полиция ЛА? Мы - не преступники. Мы - владельцы компании и имеем полное право продать ее. Где Луис?» Секретарь сказал: «Мистер Эндерс уже идет.»
Коннор спокойно сказал: «Мистер Грейман, извините, что беспокою вас. У нас всего один вопрос. Это отнимет лишь минуту.» Грейман сердито уставился на него: «И каков ваш вопрос?»
«Сколько заявок имеется на МайкроКон?»
«Это не ваше дело», сказал он. «В любом случае, наше соглашение с Акаи обязывает нас ни в коем разе не обсуждать продажу публично.» Коннор спросил: «Заявок больше одной?»
«Слушайте, если у вас есть вопросы, вам надо говорить с Эндерсом. Я занят.» Он повернулся к женщине с чертежами: «Беверли, что у вас для меня?» «Я принесла пересмотренное оформление зала совета, мистер Грейман, и образцы кафеля для ванной. Серый очень красив и, думаю, вам понравится.» «Хорошо, хорошо.» Он повел ее по коридору.
Коннор посмотрел вслед и резко повернулся к лифту. «Пошли, кохай, подышим свежим воздухом.»

* * *

«Почему так важно знать, есть ли другие заявки?», спросил я, когда мы вернулись в машину.
«Это возвращает нас к первоначальному вопросу», сказал Коннор. «Кто хотел навредить Накамото? Мы знаем, что продажа МайкроКон имеет стратегическое значение, вот почему конгресс стоит на ушах. Но почти наверняка это значит, что и другие партии тоже стоят на ушах.» «В Японии?»
«Точно.»
«Кто же это может знать точно?»
«Акаи.»

* * *

Японская секретарша захихикала, увидев значок Коннора. Коннор сказал:
«Мы хотели бы увидеть господина Йошида.» Он был главой компании. «Подождите минуточку, пожалуйста.» Она встала и куда-то заспешила почти бегом.
Акаи Керамикс располагалась на пятом этаже изящного здания в Эль-Сегундо. Декор был экономным и каким-то индустриальным. Из приемной зоны было видно громадное пространство, никак не разделенное на части: множество металлических столов и люди за телефонами. Тихое пощелкивание ворд-процессоров.
Я осмотрелся: «Весьма голо.»
«Только бизнес», кивнув, согласился Коннор. «В Японии показуха осуждается - это знак, что ты не серьезен. Когда старик Мацушита стал главой третьей по величине компании во всей Японии, то между своими головными офисами в Осаке и Токио он все еще летал обычными коммерческими рейсами. Он был главой компании в пятьдесят миллиардов долларов, но личный самолет был не для него.»
Пока мы ждали, я разглядывал людей, работающих за столами. Лишь немногие были японцами, большинство - европейцы. Все - в голубых костюмах. Почти не было женщин.
«В Японии», сказал Коннор, «если дела компании идут плохо, первое, что происходит - работники срезают собственные зарплаты. Они чувствуют ответственность за успех компании и ожидают, что их состояние будет расти и падать в зависимости от успехов или неудач компании.» Женщина вернулась и не говоря ни слова села за стол. Немедленно в нашу сторону пошел японец в голубом костюме. У него были седые волосы, роговые очки и торжественные манеры. Он сказал: «Добрый день. Я - господин Йошида.» Коннор представился. Мы все перекланялись и обменялись карточками. Господин Йошида каждую карточку брал обеими руками, каждый раз церемонно кланяясь. Мы делали так же. Я обратил внимание, что Коннор не говорил с ним по-японски.
Йошида провел нас в свой офис. Его окна выходили на аэропорт.
Обстановка была простой.
«Не желаете ли кофе или чаю?»
«Нет, благодарю вас», ответил Коннор. «Мы пришли по официальному делу.»
«Понимаю.» Он жестом пригласил нас сесть.
«Мы хотим поговорить с вами о покупке МайкроКон.»
«А, да. Хлопотное дело. Но я не уверен, что здесь вовлечена полиция.» «Может быть, и нет», сказал Коннор. «Вы сможете рассказать нам о сделке, или соглашение закрытое?»
Казалось, господин Йошида удивился: «Закрытое? Совсем нет. Все предельно открыто и было таким с самого начала. В сентябре прошлого года к нам обратился господин Кобаяши, представитель Дарли-Хиггинс в Токио. Тогда мы впервые узнали, что компания продается. Откровенно говоря, мы удивились такому предложению. В начале октября мы начали переговоры. К середине ноября переговаривающиеся компании выработали черновик соглашения и перешли к финальной стадии переговоров. Однако потом, шестнадцатого ноября, конгресс выдвинул возражения.»
Коннор сказал: «Вы говорите, что были удивлены тем, что компанию выставили на продажу?»
«Да, конечно.»
«Почему же?»
Господин Йошида положил руки на стол и заговорил медленно, выбирая выражения: «Мы поняли, что компания МайкроКон является собственностью государства. Она частично финансировалась фондами американского правительства. Тринадцать процентов капитала, насколько помнится. В Японии это сделало бы ее собственностью государства. Поэтому, естественно, начиная переговоры, мы были очень осторожны. Мы не хотели никаких нарушений. И мы получили заверения от наших представителей в Вашингтоне, что для сделки не возникнет никаких возражений.»
«Понимаю.»
«Однако трудности все-таки возникли и мы теперь побаиваемся. Мне кажется, мы теперь стали каким-то пунктиком для американцев. В Вашингтоне некоторые рассердились. А мы этого не хотели.» «Вы не ожидали, что Вашингтон выдвинет возражения?» Господин Йошида застенчиво пожал плечами. «Наши страны отличаются друг от друга. В Японии мы знаем, чего ожидать. Здесь же всегда существуют люди, у которые свое мнение, и они его высказывают. Однако Акаи Керамикс не хотела бы оказаться на виду. И теперь все как-то очень неловко.» Коннор сочувственно кивнул: «Звучит так, словно вы хотите отойти в сторону.»
«В нашем японском офисе многие критикуют меня за непонимание того, что могло произойти. Но я говорю им, что этого невозможно было предсказать. У Вашингтона нет твердой политики. Она меняется каждый день, в зависимости от сиюминутных настроений.» Он улыбнулся и добавил: «Лучше сказать, что так на это смотрим мы.»
«Но вы все-таки ожидаете, что сделка состоится?» «Этого я не могу сказать. Наверное, критика Вашингтона - это для нас чересчур много. Вы знаете, что правительство в Токио хочет быть другом Америки. Она оказывает давление на наш бизнес, чтобы не совершались сделки, которые раздражают Америку. Рокфеллер Сеттер и Юниверсал Студиос - за эти сделки нас сильно критиковали. Нам сказали быть еджинбукай, что значит…» «Осмотрительнее», сказал Коннор.
«Осторожнее. Да. Благоразумнее.» Он взглянул на Коннора: «Вы говорите по-японски?»
«Немного.»
Йошида кивнул. Секунду он, похоже, раздумывал, не переключиться ли на японский, но не сделал этого. «Мы хотим иметь дружеские отношения», сказал он. «Мы чувствуем, что эта критика не совсем честная. У компании Дарли-Хиггинс большие финансовые трудности. Наверное, плохой менеджмент, наверное, какие-то другие причины. Я не могу сказать. Но это не наша ошибка. Мы за это не ответственны. Мы не искали МайкроКон. Его нам предложили. А сегодня нас же критикуют за попытку оказать помощь.» Он вздохнул. Снаружи в аэропорту взлетел большой лайнер. Стекла задребезжали.
Коннор спросил: «А другие заявители на МайкроКон? Когда они отпали?» Господин Йошида нахмурился: «Других заявителей не бело. Компания была предложена приватно. Дарли-Хиггинс не хотела, чтобы все знали о ее финансовых затруднениях. Поэтому мы пошли им навстречу. Но теперь… пресса сильно искажает нашу позицию. Мы чувствуем себя… кидзу цуита. Ранеными?» «Да.»
Он пожал плечами. «Вот так мы себя чувствуем. Надеюсь вы не осуждаете мой бедный английский.»
Наступила пауза. Долгую минуту никто ничего не говорил. Коннор сидел и смотрел на Йошиду. Я молча сидел рядом с Коннором. Еще один лайнер взлетел и стекла снова завибрировали. Все молчали. Йошида глубоко вздохнул. Коннор кивнул. Йошида шевельнулся в кресле с сложил руки на животе. Коннор вздохнул и как-то хрюкнул. Йошида снова вздохнул. Оба казались полностью сосредоточенными. Что-то имело место быть, однако я не понимал что именно. Я решил, что это, должно быть и есть бессловесная интуиция. Наконец, Йошида сказал: «Капитан, я не хочу недопонимания. Акаи Керамикс - честная компания. Мы не имеем отношения ни к одному из случившихся… осложнений. Наша позиция трудная. Но я хочу помочь вам всем, чем смогу.»
Коннор сказал: «Я вам признателен.»
«Не за что.»
Потом Йошида встал. Коннор встал. Я тоже встал. Мы все перекланялись и обменялись рукопожатиями.
«Если я смогу оказать вам помощь, пожалуйста, не раздумывайте и снова свяжитесь со мной.»
«Благодарю вас», ответил Коннор.
Йошида довел нас до двери офиса. Мы снова поклонились и он открыл дверь.
Снаружи стоял бодрый американец лет сорока. Я сразу узнал его - блондин, который прошлой ночью был в машине с сенатором Роу. Человек, который не представился.
«О, Ричмонд-сан», сказал Йошида. «Очень кстати, что вы здесь. Эти джентльмены только что интересовались МайкроКон байшу.» Он повернулся к нам:
«Наверное, вы захотите поговорить с мистером Ричмондом. Его английский гораздо лучше моего. Он может рассказать вам гораздо больше подробностей.»

* * *

«Боб Ричмонд, компания Майерс, Лоусон и Ричмонд.» Рукопожатие было крепким. Он был загорелым и выглядел так, словно много играл в теннис. Он радостно улыбнулся: «Мир тесен, не так ли?»
Коннор и я представились. Я спросил: «Сенатор Роу добрался нормально?»
«О, да», сказал Ричмонд. «Благодарю вас за помощь.» Он улыбнулся. «Страшно представить, как он чувствовал себя утром. Но предполагаю, что это не впервые.» Он покачивался вперед-назад на пятках, словно игрок на корте, ожидающий подачу, и казался слегка встревоженным. «Должен признаться, что совсем не ожидал вас здесь увидеть. Есть что-то такое, о чем мне необходимо знать? На переговорах о МайкроКон я представляю фирму Акаи.» «Нет», мягко ответил Коннор. «Мы просто интересовались общей подоплекой.»
«Ваш интерес связан с тем, что произошло прошлой ночью в Накамото?»
Коннор сказал: «Не совсем. Просто общая обстановка.»
«Если хотите, мы можем поговорить в конференц-зале.» «К несчастью», сказал Коннор, «мы опаздываем на встречу. Но, может быть, мы поговорим позже.»
«Обязательно», сказал Ричмонд. «Был счастлив познакомиться. Я вернусь в свой офис примерно через час.» Он вручил нам свою карточку. «Прекрасно», сказал Коннор.
Но Ричмонд все еще не успокоился и пошел вместе с нами к лифту. «Господи Йошида - человек старой школы», сказал он. «Уверен, что он проявил вежливость, но могу также с уверенностью сказать, что он находится в ярости из-за того, что случилось с делом МайкроКон. Его сильно поджаривают из Акаи-Токио. Все это весьма нечестно. Его действительно огорошил Вашингтон. Он получил там заверения, что продаже не будет возражений, а потом Мортон выдернул из-под него ковер.»
Коннор спросил: «Только в этом и дело?»
«Никаких сомнений», сказал Ричмонд. «Я не знаю, в чем проблема у Джонни Мортона, но он свернул на нас прямо из левого ряда. Мы правильно оформили все бумаги. КИИСШ не регистрировал никаких возражений, пока переговоры не были завершены. Так бизнес не делается. Я просто надеюсь, что Джон, наконец, увидит свет и позволит делу пройти. Потому что в данный момент все выглядит весьма расистским.»
«Расистским? Вы так думаете?»
«Конечно. В точности, как дело Фэрчайлд, помните его? Фудзицу в восемьдесят шестом пыталась купить Фэрчайлд Семикондактор, но конгресс блокировал продажу, сказав, что нарушается национальная безопасность. Конгресс на хотел, чтобы Фэрчайлд было продана иностранной компании. Через пару лет Фэрчайлд все таки продали французской компании, и на сей раз свистка из конгресса не последовало. Очевидно, с продажей иностранной компании было все окей - просто не японской компании. Я бы назвал это расистской политикой - простой и чистой.» Мы подошли к лифту. «В любом случае звоните мне, я буду свободен.»
«Благодарю вас», сказал Коннор.
Мы вошли в лифт. Двери закрылись.
«Задница», сказал Коннор.

* * *

Я ехал на север к выезду Уилшир на встречу с сенатором Мортоном. Я спросил: «Почему задница?»
«До прошлого года Боб Ричмонд был ассистентом в группе Аманды Мардер торговых переговоров с Японией. Он присутствовал на всех стратегических встречах американского правительства. А год назад он перевернулся и начал работать на японцев, которые теперь платят ему по пятьсот тысяч в год плюс бонусы за улаживание сделок. И он стоит того, потому что знает все, что следует знать.»
«Это законно?»
«Вполне. Это обычная процедура. Они все так делают. Если Ричмонд работал бы теперь на высокотехнологичную компанию, вроде МайкроКон, то он подписал бы соглашение, что не станет работать на конкурирующую компанию в течении пяти лет, чтобы он не смог торговать навынос коммерческими секретами с оппонентами. Но у нашего правительства правила полегче.» «Почему же он задница?»
«Чепуха о расизме», фыркнул Коннор. «Он знает правду. Ричмонд точно знает, что происходило про продаже Фэрчайлд. Это не имеет никакого отношения к расизму.»
«Да?»
«И еще одно: Ричмонду точно известно, что самые расистские люди на земле - это японцы.»
«Правда?»
«Абсолютная. На самом деле, когда японские дипломаты…»
В машине зазвонил телефон. Я нажал кнопку и сказал: «Лейтенант Смит.» Мужской голос произнес: «Боже мой, наконец-то. Где вы шатаетесь, ребята, черт побери? Я хочу отправиться спать.» Я узнал голос: Фред Хофман, начальник смены прошлой ночью.
Коннор сказал: «Спасибо, что связался с нами, Фред.»
«Что ты хочешь узнать?»
«Ну, я любопытствую», сказал Коннор, «что там со звонком от Накамото прошлой ночью?»
«Любопытно не только тебе, но и всем остальным в городе», сказал Хофман. «В мою задницу вцепилось полдепартамента. Джим Олсон практически разлегся на моем столе и листает бумаги. Наплевав на всю обычную текучку.» «Ты бы просто пересказал, что происходило…» «Хорошо. Во-первых, я получил транзит от метрополиса. Первоначальный звонок попал туда. Метро не поняло, что это такое, потому что у звонившего был азиатский акцент и говорил он путано. Может, был под наркотиками. Все толковал о „проблемах с расположением тела“. Они не соображали, о чем он говорит. Во всяком случае, около восьми тридцати я выслал черно-белую. Потом, когда они подтвердили смертный случай, я назначил Тома Грэма и Родди Мерино, за что потом получил кучу дерьма.»
«У-гу.»
«Какого черта, они просто были следующие в расписании. Ты же знаешь, нам предписано придерживаться строгой ротации при назначении детективов, для избежания появления особых отношений. Такова политики и я просто ей следовал.»
«У-гу.»
«Ну, вот. Потом Грэм звонит в девять часов и рапортует, что на сцене трудности и есть запрос на связного Специальной Службы. И опять, я просто сверился со списком. От СС на дежурстве был Пит Смит. Поэтому я дал Грэму его домашний номер, и догадываюсь, что он тебе позвонил, Пит.» «Да», ответил я, «он позвонил.»
«Олл райт», сказал Коннор. «Что произошло потом?» «Через пару минут после звонка Грэма, наверное в девять ноль пять, я получил звонок от кого-то с акцентом. Можно сказать, что акцент был похож на азиатский, но я не могу утверждать наверняка. И этот тип сказал, что от имени Накамото он просит, чтобы на дело был назначен капитан Коннор.» «Звонивший не назвался?»
«Конечно, назвался. Я попросил его назваться и записал имя. Конги Ниши.»
«И он был от Накамото?»
«Так он сказал», сказал Хофман. «Я просто сидел здесь и отвечал на звонки, это все, что я знаю, черт возьми. Я хочу сказать, что сегодня утром Накамото заявила формальный протест, что Коннор был назначен на дело; они говорят, что никто по имени Конги Ниши у них не работает. Они заявляют, что это все фабрикация. Но я тебе говорю, кто-то позвонил мне. Я это не придумал.»
«Я убежден, что не придумал», сказал Коннор. «Ты говоришь, что у звонившего был акцент?»
«Ага. Его английский был весьма хорош, понимаешь, почти класс, но был явственный акцент. Я только подумал, забавно, что он, похоже, знает такую прорву всего о тебе.»
«Да?»
«Ага. Во-первых, он спросил у меня, знаю ли я твой номер, или он должен дать его. Я сказал, что знаю номер. Я подумал, что не нуждаюсь, чтобы какие-то японцы говорили мне телефонные номера людей из полиции. Тогда он сказал, веришь ли, что капитан Коннор не всегда отвечает на звонок. Для надежности пошлите кого-нибудь подвести его.» «Интересно», сказал Коннор.
«Тогда я позвонил Питу Смиту и попросил завернуть и подобрать тебя. И это все, что я знаю. То есть, все это в контексте какой-то политической проблемы, которая имеется у Накамото. Я знаю, что Грэм был недоволен. Я понимаю, что и другие люди тоже были недовольны. Но все знают, что у Коннора особые связи с общиной, поэтому я согласился. А теперь все дерьмо упало на меня. И крепко меня трахнуло.»
«Расскажи мне о дерьме», сказал Коннор.
«Началось, наверное, в одиннадцать прошлой ночью, когда шеф позвонил мне по поводу Грэма. Почему я назначил Грэма. Я сказал ему почему. Но он продолжал злиться. Потом как раз под конец моей вахты, наверное в пять утра, возникла проблема, как вмешался Коннор. Как это случилось, почему это случилось. А потом была заметка в „Таймс“ и все штучки о расизме в полиции. Я не знаю, как здесь повернется. И продолжаю объяснять, что делал обычные вещи. По правилам. Никто на это не покупается. Но это правда.» «Уверен, что так», сказал Коннор. «Еще одна вещь, Фред. Ты слышал оригинальный звонок в метрополис?»
«Черт побери, да. Я слышал его примерно час назад. А что?»
«Голос звонившего был похож на Ниши?»
Хофман засмеялся. «Боже. Кто знает, капитан. Наверное. Ты спрашиваешь, похож ли один азиатский голос на другой азиатский голос, который я слышал раньше. Честно, я не знаю. Первоначальный голос звучал весьма путано. Может, в шоке. Может на наркотиках. Я не уверен. Я только знаю, кем бы ни был господин Ниши на самом деле, он знает о тебе чертовски много.» «Что ж, это было очень полезно. Иди отдыхать.» Ко поблагодарил его и положил трубку. Я съехал со фривея и направился к Уилширу на встречу с сенатором Мортоном.

* * *

«Окей, сенатор, теперь посмотрите сюда, пожалуйста… еще чуть-чуть… вот так, это очень сильно, очень мужественно, мне это страшно нравится. Да, отпадно хорошо. Теперь мне нужны три минуты, пожалуйста.» Директор, затянутый в летнюю куртку, в бейсбольной шапочке, спустился с камеры и залаял приказы с британским акцентом. «Джерри, поставь здесь экран, солнце слишком яркое. И можем мы сделать что-нибудь с его глазами? Надо чуть наполнить глаза, пожалуйста. Элен? Ты видишь сияние на его правом плече? Ослабь его , милая. Расслабь воротничок. Микрофон виден на галстуке. И я не вижу седины в его волосах. Усиль ее. Мы упускаем самый красивый свет.»
Коннор и я стояли с привлекательной помощницей по имени Дебби, которая прижала к груди свою папку и сказала со значением: «Директор - Эдгар Линн.» «Мы должны знать это имя?», спросил Коннор.
«Это самый дорогой и самый удачливый рекламный директор в мире. Он - великий артист. Эдгар сделал фантастический рекламный клип компании Эппл в 1984, и… о-о, целую массу других! Он работает и в знаменитых фильмах тоже. Эдгар просто самый лучший!» Она помолчала. «И не слишком сдвинутый, точно.» Сенатор Джон Мортон терпеливо стоял напротив камеры, пока четыре человека суетились с его галстуком, пиджаком, волосами и гримом. Мортон был в костюме. Он стоял под деревом, на фоне волнистой площадки для гольфа и небоскребов Беверли-Хиллс. Для подхода к камере съемочная команда разложила для него полоску ковра.
Я спросил: «А как сенатор?»
Дебби кивнула: «Весьма прилично. Мне кажется, у него будет шанс.»
Коннор спросил: «Имеете в виду - на президентство?» «Ага. Особенно, если Эдгар применит свою магию. Я хочу сказать, что если посмотреть правде в глаза, то сенатор Мортон не совсем Мел Гибсон, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду? У него большой нос, он слегка лысоват, а эти веснушки - целая проблема, потому что слишком заметны на фотографиях и отвлекают от его глаз. А именно глаза - главное у кандидата.» «Глаза?», спросил Коннор.
«О, да. Людей выбирают за их глаза.» Она пожала плечами, словно говорила общеизвестные вещи. «Но если сенатор доверится рукам Эдгара… Эдгар - великий артист. Он сможет это сделать.» Эдгар Линн прошел мимо нас к толпящимся операторам. «Боже, уберите же мешки у него под глазами», сказал Линн. «И займитесь подбородком. Оформите крепкий подбородок.»
«Окей», сказал оператор.
Помощница извинилась и отошла, а мы ждали и наблюдали. Сенатора Мортона все еще окружали гримеры и гардеробщики.
«Мистер Коннор? Мистер Смит?» Я обернулся. Позади нас стоял молодой человек в голубом костюме в полосочку. Он напоминал типичного сенаторского помощника: весь приглаженный, внимательный, вежливый. «Меня зовут Боб Вудсон, я из офиса сенатора. Благодарю, что вы пришли.» «Пожалуйста», ответил Коннор.
«Знаю, что сенатор сильно желает поговорить с вами», сказал Вудсон. «Извините, кажется, что мы немного запаздываем. Предполагалось, что мы закончим к часу.» Он посмотрел на часы. «Кажется, осталось совсем немного. Но я знаю, что сенатору очень хотелось с вами поговорить.»
Коннор спросил: «Вы знаете, о чем?»
Кто-то прокричал: «Просмотр! Просмотр на звук и камеру, пожалуйста!» Кучка вокруг сенатора рассыпалась и Вудсон перевел свое внимание на камеру.
Эдгар Линн снова смотрел сквозь свои линзы. «Все еще недостаточно седины. Элен, надо добавить ему седины. Сейчас не читается.» Вудсон сказал: «Надеюсь, она не слишком его состарит.» Дебби-помощница сказала: «Это только для съемок. Элен чуть-чуть добавит седины на виски. Это сделает его более представительным.» «Я не хочу, чтобы его сильно старило. Он иногда кажется старым, особенно когда устает.»
«Не беспокойтесь», сказала помощница.
«Теперь все хорошо», сказал Линн. «Теперь достаточно. Сенатор, попробуем просмотр?»
Сенатор Мортон спросил: «Откуда начать?»
«Строка?»
Девушка со сценарием подсказала: «Наверное, как и я,…»
Мортон спросил: «Значит, мы уже закончили первую часть?» Эдгар Линн ответил: «Верно, дружок. Начинаем с вашего поворота к камере и вы даете нам очень сильный, очень прямой, мужественный взгляд и продолжаете со слов „наверное, как и я,…“ Хорошо?» «Окей», сказал Мортон.
«Помните: вы думаете мужественно, думаете сильно, думаете сдержанно.»
Мортон спросил: «А нельзя это сразу снять?»
Вудсон прокомментировал: «Линн его допек.»
Эдгар Линн сказал: «Олл райт. Снимаем прослушивание. Начали.»

* * *

Сенатор Мортон неторопливо пошел в сторону камеры. «Наверное, как и я», сказал он, "вы встревожены эрозией нашей национальной позиции в последние годы. Америка остается величайшей военной державой, однако наша безопасность зависит не только от нашей способности оборонять себя военной силой, но и от силы экономической. Но именно экономически Америка отстает. Насколько отстает? Что ж, при последних двух администрациях Америка из величайшей мировой нации-кредитора превратилась в величайшую мировую нацию-должника.
Наши промышленность плетется в хвосте за остальным миром. Наши рабочие хуже образованы, чем рабочие других стран. Наши инвесторы гонятся за краткосрочной прибылью и калечат способность нашей промышленности планировать будущее. И как результат наши жизненные стандарты быстро понижаются. Перспективы наших детей становятся унылыми." Коннор пробормотал: «Кто-то это уже говорил…» «И в этот момент национального кризиса», продолжал Мортон, «у многих американцев есть и другая тревога. Пока наша экономическая мощь слабеет, мы становимся уязвимыми для нового вида вторжения противника. Многие американцы страшатся, что мы можем оказаться экономической колонией Японии или Европы. Особенно Японии. Многие американцы чувствуют, что японцы прибирают к рукам нашу промышленность, наши земли и даже наши города.» Он жестом показал на лужайку для гольфа с небоскребами на заднем плане. «И многие страшатся, что, поступая так, Япония уже теперь имеет силу оформлять и определять будущее Америки.»
Стоя под деревом, Мортон сделал паузу. Он делал вид, что размышляет. «Насколько обоснованы эти страхи за американское будущее? Насколько мы должны беспокоится? Есть некоторые, которые будут говорить вам, что иностранные инвестиции являются благословением, что они помогают нашей стране. У других противоположная точка зрения, они чувствуют, что мы продаем наши права первородства. Какой взгляд верен? Что должно быть … что есть… о, твою мать! Какая следующая строчка?»
«Стоп, стоп», воззвал Эдгар Линн. «Всем пять минут. Мне надо вычислить несколько вещей, а потом снимем по-настоящему. Очень хорошо, сенатор, мне понравилось.»
Сценарная девушка сказала: «Должны ли мы верить в будущее Америки, сенатор.»
Он повторил: «Должны ли мы верить в будущее…» Он покачал головой. «Не удивительно, что я не могу ее вспомнить. Давайте изменим эту строку, Марджи. Давайте изменим эту строку, пожалуйста. Не беспокойтесь, принесите мне сценарий. Я изменю ее сам.»
И толпа гримеров и гардеробщиков снова поспешила к нему, трогая его и сдувая с него пылинки.
Вудсон сказал: «Подождите здесь, я попробую получить его для вас на несколько минут.»

* * *

Мы стояли рядом с жужжащим трейлером с подходящими и уходящими силовыми кабелями. Как только Мортон подошел к нам, подбежали два помощника, размахивая толстыми книгами компьютерных распечаток. «Джон, взгляните-ка на это.»
«Джон, рассмотрите вот это.»
Мортон спросил: «Что это?»
«Джон, это последние Гэллап и Филдинг.»
«Джон, это перекрестный анализ избирателей по возрастам.»
«И?»
«Хуже всего, Джон, что президент прав.»
«Не надо говорить мне такое. На выборах я выступаю против президента.» «Но, Джон, он прав по поводу К-слова. Нельзя произносить К-слово в телевизионном клипе.»
«Я не могу произнести слово консерватизм?»
«Нет, Джон, его нельзя говорить.»
«Это смерть, Джон.»
«Цифры это подтверждают.»
«Хотите пробежаться по цифрам, Джон?»
«Нет», сказал Мортон. Он взглянул на Коннора и меня. «Сейчас я буду говорить с вами», сказал он с улыбкой.
«Все же взгляните сюда, Джон.»
«Все весьма ясно, Джон. Консерватизм символизирует ухудшение уровня жизни. А люди уже испытывают ухудшение уровня жизни и не хотят этого больше.»
«Но это же неверное понимание», сказал Мортон. «Все совершенно не так.»
«Джон, но избиратели думают именно так.»
«Но в этом они не правы.»
«Джон, вы хотите научить избирателей думать?» «Да, я хочу научить избирателей думать. Консерватизм - это не синоним ухудшения уровня жизни, это синоним большего богатства, большей мощи и свободы. Идея не в том, чтобы все сократить. Идея в том, чтобы все, что делается сейчас - отапливать дом, водить машину - делать, тратя меньше нефти и бензина. В наших домах надо поставить более эффективные нагреватели, на наших улицах должны ездить более эффективные машины. Сделаем воздух более чистым, более здоровым. Все это можно сделать. Это уже сделали другие страны. Это сделала Япония.»
«Джон, пожалуйста.»
«Только не Япония.»
«За последние двадцать лет», сказал Мортон, «Япония сократила стоимость энергии в конечных продуктах на шестьдесят процентов. Америка не сделала ничего. Япония теперь может делать товары дешевле наших, потому что Япония продолжает инвестировать в энергосберегающие технологии. Консерватизм - это конкуренция. А мы не становимся конкурентоспособнее…» «Прекрасно, Джон. Консерватизм и статистика. Настоящая скучища.»
«Всем же наплевать, Джон.»
«Американскому народу - нет», сказал Мортон.
«Джон, им наплевать абсолютно.»
«Они не хотят слушать, Джон. Смотрите, вот здесь возрастная регрессия. А вот отдельно у тех, кому за пятьдесят пять, то есть в наиболее солидном блоке избирателей, и по этому вопросу они прямо стоят на ушах. Они не хотят никаких сокращений. Никакого консерватизма. Старики Америки этого не хотят.» «Но у стариков есть дети и внуки. Они должны заботиться о будущем.» «Старикам на это начихать, Джон. Вот здесь все черным по белому. Они считают, что дети должны позаботиться о них, и они правы. Поэтому они не заботятся о своих детях. Все очень просто.»
«Но, все-таки, дети…»
«Дети не голосуют, Джон.»
«Пожалуйста, Джон, прислушайся к нам.»
«Не надо консерватизма, Джон. Конкуренция - да. Взгляд в будущее - да. Смотреть в лицо нашим проблемам - да. Новый дух - да. Но только не консерватизм. Просто посмотрите на цифры и не делайте этого.» «Пожалуйста.»
Мортон сказал: «Ребята, я над этим подумаю.»
Оба помощника, похоже, поняли, что большего они не добьются, и с треском захлопнули свои распечатки.
«Хочешь, мы пришлем Марджи, чтобы переписала?»
«Нет, я сам подумаю.»
«Может, Марджи просто начерно напишет несколько строк?»
«Нет.»
«Окей, Джон, окей.»
«Знаете», сказал Мортон, глядя им в спину, «в один прекрасный день американский политик захочет сделать то, что считает правильным он, а не то, что говорят ему опросы, и это покажется революцией.» Оба помощника разом обернулись. «Джон, не заводись, ты просто устал.»
«Очень долгий перелет, мы понимаем.»
«Джон, верь нам, у нас все цифры в руках. С девяносто пяти процентным доверительным интервалом мы предсказываем, что именно это чувствуют люди.» «Я сам чертовски хорошо знаю, что они чувствуют - они чувствуют полное расстройство. И я знаю почему. Потому что пятнадцать лет подряд у них не было никакого лидерства.»
«Джон, давай не будем снова спорить. Сейчас - двадцатый век. Лидерство - это способность говорить людям то, что они хотят услышать.» И они ушли.
К сенатору немедленно подошел Вудсон с портативным телефоном. Он что-то начал говорить, но Мортон отмахнулся: «Не сейчас, Боб.» «Сенатор, мне кажется, на этот звонок надо ответить…»
«Не сейчас.»
Вудсон удалился. Мортон взглянул на часы. «Вы - мистер Коннор и мистер Смит?»
«Да», ответил Коннор.
«Походим немного», сказал Мортон и пошел прочь от команды киношников в сторону холмов, нависших над площадкой для гольфа. Была пятница и народу играло мало. Мы остановились примерно в пятидесяти метрах от группы. «Я попросил вас прийти», сказал Мортон, «потому что узнал, что вы назначены на дело Накамото.»
Я хотел было возразить, что это не совсем так, что на дело назначен Грэм, но Коннор меня опередил: «Да, это так.» «У меня несколько вопросов по поводу дела. Мне сообщили, что оно уже завершено?»
«Похоже, что так.»
«Значит, ваше расследование закончено?»
«Практически, да», сказал Коннор. «Расследование завершено.» Мортон кивнул. «Мне сказали, что вы хорошо знакомы с японской общиной, это правда? Один из вас даже жил в Японии?»
Коннор слегка поклонился.
«Вы тот, кто сегодня играл в гольф с Ханада и Асака?», спросил Мортон.
«Вы хорошо информированы.»
«Сегодня утром я говорил с господином Ханада. В прошлом мы имели контакты по другим вопросам.» Мортон резко повернулся и сказал: «Мой вопрос таков: связано ли дело Накамото с МайкроКон?» «Что вы имеете в виду?», спросил Коннор.
«Продажа МайкроКон японцам предстала перед сенатским финансовым комитетом, где я председатель. Мы запросили рекомендаций по сути дела у комитета по науке и технологии, который фактически должен подтвердить продажу. Как вы знаете, дело это противоречиво. В прошлом я был на стороне противников продажи - по множеству причин. Вы знакомы со всем этим?» «Да», сказал Коннор.
«Я все еще сомневаюсь по этому поводу», сказал Мортон. «Передовая технология МайкроКон была развита на деньги американского налогоплательщика. Я оскорблен, что наши налогоплательщики должны платить за исследования, которые продадут японцам, а они воспользуются ими, чтобы конкурировать с нашими же собственными компаниями. У меня сильное ощущение, что мы должна защищать американские достижения в области высоких технологий. Я чувствую, что мы должны защищать наши интеллектуальные ресурсы. Я убежден, что мы должны ограничивать иностранные инвестиции в наши корпорации и наши университеты. Но мне кажется, в этом я одинок. Я не нахожу поддержки ни в сенате, ни в промышленности. Торговля тоже не хочет помогать мне. Торговые представители тревожатся, что я затрудню переговоры по рису. Рису. Даже Пентагон против меня. И, так как Накамото является дочерней компанией Акаи Керамикс, я просто хочу знать, имеют ли события прошлой ночи какую-нибудь связь с предполагаемой продажей?»
Он сделал паузу и пристально смотрел на нас. Словно ожидал, что мы должны чего-то знать.
Коннор сказал: «Я не убежден ни в каких связях.» «Сделала ли Накамото что-нибудь нечестное или неправильное, чтобы обеспечить продажу?»
«Насколько мне известно, нет.»
«И ваше расследование формально завершено?»
«Да.»
«Я просто хочу ясности. Потому что если я откажусь противостоять этой продаже, я не хочу обнаружить, что засунул руку в коробку со змеями. Могут сказать, что прием у Накамото был попыткой преодолеть оппозицию продаже. Изменение моей позиции может поэтому вызвать беспокойство. Знаете, за подобные штуки можно вылететь из сената.»
Коннор спросил: «Вы отступили от своей оппозиции продаже?»
Через лужайку помощник прокричал: «Сенатор? Все готово, сэр.» Мортон пожал плечами: «Что ж, в этом деле я выбивался из общего ряда. С моей позицией по МайкроКон никто не соглашался. Лично мне кажется, что это очередное дело Фэрчайлд. Но если эту битву нельзя выиграть, сказал я себе, тогда не стоит и драться. Впереди еще множество других битв.» Он приосанился, разглаживая костюм.
«Сенатор? Вы готовы, сэр?» И добавил: «Они озабочены светом…»
«Они озабочены светом», повторил Мортон, качая головой.
«Мы не хотим вас задерживать», сказал Коннор. «В любом случае», сказал Мортон, «мне нужна ваша информация. Я понял так, что вы утверждаете, что прошлая ночь не имеет отношения к МайкроКон. Вовлеченные люди ничего общего с этим не имеют. Мне не хотелось бы в следующем месяце прочитать, что кто-то работал за сценой, пытаясь обеспечить или заблокировать продажу. Ничего похожего?»
«Насколько мне известно, нет», сказал Коннор. «Джентльмены, благодарю, что вы пришли», сказал Мортон. Он пожал нам руки и пошел прочь. Потом вернулся. «Я ценю ваш конфиденциальный подход к этим вопросам. Потому что, как вы понимаете, нам надо быть осторожным. Мы воюем с Японией.» Он криво улыбнулся: «Болтовня топит корабли.» «Да», сказал Коннор, «вспоминается Пирл-Харбор.» «Бог ты мой, и это тоже.» Он покачал головой и заговорщически понизил голос. «Знаете, у меня есть коллеги, которые говорят, что придется бросить еще одну бомбу. Они думают, что все идет к этому.» Он улыбнулся. «Но я так не чувствую. Обычно.»
Продолжая улыбаться, он направился к команде киношников. Пока он шел, вокруг собирались люди: сначала женщина с исправленным сценарием, потом подошел гардеробщик, потом акустик, прикрепивший микрофон и приладивший батарею к поясу, потом гримерша, и в конце концов сенатор совсем исчез из вида за толпой людей, неуклюже топчущихся на лужайке.

* * *

Я сказал: «Он мне понравился.»
Я возвращался в Голливуд. Здания тонули в смоге.
«Почему он не должен тебе нравиться?», спросил Коннор. "Он политик.
Нравиться - его работа."
«Тогда он подходит для своей работы.»
«Мне кажется, очень подходит.»
Мы ехали, Коннор молча смотрел в стекло. Я чувствовал, что его что-то тревожит.
Я спросил: «Вам понравилось, что он говорил в клипе: сильно походит на то, что вы сами говорите.»
«Да, походит.»
«Тогда, в чем же дело?»
«Ни в чем», ответил Коннор. «Просто я обдумываю, что же он сказал на самом деле.»
«Он упомянул Фэрчайлд.»
«Да», сказал Коннор, «сенатор очень хорошо знает настоящую историю с Фэрчайлд.»
Я хотел спросить, в чем было дело, но он и сам уже начал рассказывать. «Слышал когда-нибудь о Сеймуре Крее? Много лет подряд он был лучшим в мире изобретателем суперкомпьютеров. Компания „Крей Рисерч“ делала самые быстрые компьютеры в мире. Японцы попытались его догнать, но просто не смогли. Он был слишком талантлив. Однако, к середине восьмидесятых демпинг японских чипов выдавил из бизнеса большинство домашних поставщиков Крея. Поэтому, Крею пришлось заказывать свои специальные чипы у японских производителей. Никто в Америке их больше не делал. А у его японских поставщиков начались загадочные задержки. Как-то раз, чтобы доставить заказанные им чипы, у них заняло год, и именно в это время его японские конкуренты делали громадные шаги вперед. Возникли вопросы, не украли ли они его новую технологию. Крей был в ярости. Он понял, что его попросту трахают. Он решил, что переориентируется на американского производителя чипов и выбрал „Фэрчайлд Семикондактор“, хотя эта компания была финансово слабой и ей было далеко до лучшей. Но Крей больше не доверял японцам. Ему пришлось иметь дело с Фэрчайлд. Итак, Фэрчайлд делает ему следующее поколение заказных чипов - и вдруг он узнает, что Фэрчайлд должна быть продана Фуджицу, его основному конкуренту. Именно эта тревога о последствиях для национальной безопасности и заставила конгресс заблокировать продажу.» «А потом?»
«Ну, отмена продажи не решила финансовых проблем Фэрчайлд. Компания продолжала находиться в беде. И в конце концов была продана. Прошел слух, что ее продают французской компании Булл, которая не конкурировала в области суперкомпьютеров. Но в конечном счете Фэрчайлд купила американская компания.»
«И МайкроКон это другая Фэрчайлд?»
«Да, в том смысле, что МайкроКон даст японцам монополию на жизненно важные машины для производства чипов. А как только они заимеют монополию, они перестанут давать эти машины американским компаниям. Но сейчас я думаю…»
Здесь зазвонил телефон. Это была Лорен, моя бывшая жена.

* * *

«Питер?»
Я ответил: «Хелло, Лорен.»
«Питер, я звоню проинформировать тебя, что сегодня хочу забрать Мишель пораньше.» Голос звучал напряженно и как-то формально. «В самом деле? Я думал, ты ее вообще не заберешь.» «Я так не говорила, Питер», быстро ответила она. «Конечно, я ее заберу.»
Я сказал: «Окей, прекрасно. Кстати, кто такой Рик?»
Возникла пауза. «Это ниже тебя, Питер.»
«Почему?», спросил я. «Мне просто любопытно. Мишель сказала о нем сегодня утром. Сказала, что у него черный Мерседес. Он твой новый бойфренд?» «Питер, мне не кажется, что он на том же уровне, что и ты.»
Я спросил: «На том же уровне чего?»
«Давай не играть в игрушки», сказала она. «И без того все достаточно трудно. Я звоню сказать тебе, что хочу забрать Мишель пораньше, потому что повезу ее к врачу.»
«Зачем? Простуда прошла.»
«Я повезу ее на освидетельствование, Питер.»
«Зачем?»
«На освидетельствование.»
«Да-да, я слышу», сказал я, «но…»
«Ее осмотрит врач Роберт Страусс. Мне сказали, что он эксперт. Я спросила в офисе, кто самый лучший. Я не знаю, как оно повернется, Питер, но хочу, чтобы ты знал, что я встревожена, особенно в свете твоей истории.» «Лорен, о чем ты толкуешь?»
«Я говорю о насилии над детьми», сказала она. «Я говорю о сексуальных домогательствах.»
«Что?»
«На данной стадии без этого не обойтись. Ты знаешь, что в прошлом тебя в этом уже обвиняли.»
Я почувствовал, как накатывает отвращение. Как бы не складывались отношения, всегда есть некие остатки обиды, некие карманы горечи и гнева - но также и масса частностей, которые знаешь о другом человеке, но никогда не используешь против него. Если, конечно, так решил. Лорен решила иначе. «Лорен, ты же знаешь, что обвинения в насилии были отвергнуты. Ты же все об этом знаешь. Мы в то время были женаты.» «Я знаю только то, что ты мне рассказывал.» Теперь ее голос звучал словно издалека, поучающе и слегка саркастически. Ее прокурорский голос. «Лорен, ради бога, это же смешно. Что происходит?»
«Это не смешно. На мне лежит ответственность матери.» «Ради бога, но прежде ты никогда особенно не тревожилась о своей материнской ответственности. И вдруг сейчас…» «Верно, у меня весьма требовательная карьера», сказала она ледяным тоном, «но никогда не ставилось под вопрос, что на первом плане у меня дочь. И я глубоко, глубоко сожалею, если мое прошлое поведение каким-либо образом способствовало нынешним неприятным обстоятельствам.» У меня было ощущение, что она говорит не со мной. Она репетировала. Пробовала выражения, чтобы посмотреть, как они будут звучать перед судьей. «Очевидно, Питер, если насилия над детьми имели место, то Мишель не может продолжать жить с тобой. Или даже с тобой видеться.»
Я почувствовал боль в груди. Невыносимую боль. «О чем ты говоришь? Кто сказал тебе, что насилия над детьми имели место?»
«Питер, мне кажется, что в настоящее время мне не стоит это комментировать.»
«Это был Вильхельм? Кто позвонил тебе, Лорен?» «Питер, не смысла входить в подробности. Я официально ставлю тебя в известность, что приеду забрать Мишель в четыре часа. Я хочу, чтобы к четырем она была готова ехать.»
«Лорен…»
«Моя секретарша, мисс Уилсон, прослушивает линию и стенографирует наш разговор. Я даю тебе формальное оповещение о своем намерении забрать дочь и отвезти ее на медицинское освидетельствование. У тебя есть какие-нибудь вопросы по поводу моего решения?»
«Нет.»
«Тогда в четыре часа. Благодарю за сотрудничество. И позволь одно личное замечание, Питер. Я глубоко сожалею, что дошло до такого.» И она положила трубку.

* * *

Я был вовлечен в дело о насилии над детьми, когда работал детективом. Я знал, как это бывает. На самом-то деле по физическому осмотру обычно ничего не определишь. Он всегда сомнителен. А если ребенка опрашивает психолог, который молотит ее вопросами, ребенок обычно соглашается и выдает ответы, которые нравятся психологу. Нормальная процедура требует, чтобы психолог записывал разговор на видеоленту для доказательства, что опрос не был наводящим. Но когда дело доходит до судьи, ситуация почти всегда остается неясной. И судья, поэтому, обычно решает консервативно. А это означает, что если существует возможность насилия, то надо забрать ребенка у обвиняемого родителя. Или по меньшей мере не позволять посещений без наблюдения. И визитов с ночевкой. И даже…
«Достаточно», сказал Коннор, сидя рядом в машине. «Вернись обратно.»
«Извините», сказал я, «я расстроился.»
«Вижу. И теперь: что ты мне тогда не рассказал?»
«О чем?»
«Об обвинениях в насилии.»
«Нечего рассказывать. Ничего не было.»
«Кохай», тихо сказал он, «я не смогу тебе помочь, если ты мне не расскажешь.»
«Дело не имело отношения к сексуальным домогательствам», сказал я.
«Здесь совсем другое. Дело в деньгах.»
Коннор ничего не сказал. Он просто ждал. И смотрел на меня.
«А, черт», сказал я.
И начал рассказывать.

* * *

В жизни случаются моменты, когда кажется, что понимаешь, что делаешь, а на самом-то деле нет. Потом уже оглядываешься и видишь, что действовал совсем неправильно. То есть, вляпался во что-нибудь и был совершенно не прав. Но в то время, ты думал, что все прекрасно. Когда это со мной случилось, я был влюблен. Лорен была тогда одной из тех девушек-патрицианок, худощавой, грациозной и понимающей. Казалось, что она выросла на породистой лошади. Она была моложе меня и чертовски красивой. Я всегда знал, что между нами не сложится, но все равно пытался, чтобы сложилось. Мы поженились, стали жить вместе и она сразу начала выражать недовольство. Ей не нравилась моя квартира, место, где она расположена, сколько денег у нас имеется. Все такое. Она начала полнеть и не могла остановиться. Она держала крекеры в машине, крекеры под кроватью, крекеры везде и всюду. Она выглядела такой жалкой и несчастной, что я пробовал делать ей приятные мелочи. Покупать всякую всячину. Готовить еду. Делать мелкую домашнюю работу. Вообще говоря, я так не делаю, но я был влюблен. Понемногу у меня образовалась привычка ее баловать. Я пытался ее умилостивить.
А она постоянно на меня давила. Больше того, больше этого. Больше денег. Больше и больше.
У нас также была еще одна особая проблема. Ее медицинская страховка в офисе окружного прокурора, как и моя, не включала беременность. После женитьбы нам не хватало повременной оплаты, чтобы возместить расходы на ребенка. Стоимость доходила до восьми тысяч долларов, а мы с этим даже не были вровень. Ни у кого у нас денег не было. Отец Лорен был врачом в Вирджинии, но она не хотела просить у него денег, потому что он с самого начала был против ее замужества. У моей семьи вообще не было никаких денег. Вот так. Денег не было совсем. Она работала на окружного прокурора. Я работал на департамент полиции. У нее была куча долгов на MasterCard и машина, купленная на деньги также взятые в долг. Нам следовало найти восемь тысяч долларов. Она просто висели над нашими головами. Мы думали, что как-то все само собой утрясется. Она в основном помалкивала, то есть со всем этим должен был справляться я.
И тут как-то вечером в августе пришел вызов на случай семейного насилия в Ладера-Хейтс. Латиноамериканская пара - напились и весьма крепко подрались: у нее разбита губа, у него фонарь под глазом, ребенок орал в соседней комнате, но очень скоро мы их успокоили, увидели, что никто серьезно не пострадал и собрались уходить. А жена увидела, что мы уходим и начала вопить, что муж дурит с дочерью, физически обижает дочку. Когда муж такое услышал, то выглядел весьма глупо, и я решил, что все это чепуха,