жена просто хочет чем-нибудь достать его. Но жена настаивала, чтобы мы проверили девочку, поэтому я и пошел в детскую комнату, а ребенку было всего месяцев девять и он покраснел от рева. Я откинул одеяло, чтобы проверить на синяки, и вдруг увидел белый кирпич, весом в кило. Под одеялом у ребенка. Вот так.
Я не знал, та ли здесь ситуация, когда они женаты, и она, поэтому, не может свидетельствовать против мужа, и есть ли здесь вообще подсудный случай, законен ли обыск, и так далее. Если бы он заполучил хотя бы наполовину толкового адвоката, он смог бы отмазаться, ноу проблем. Поэтому я вышел из детской и попросил этого типа войти. Я понимал, что ничего не смогу сделать. Я подумал только, что если девочка ухитрится затолкать этот кирпич в рот и пожевать, это ее убьет. Я хотел просто поговорить с ним об этом. Я решил, что слегка его потрахаю. Напугаю немного. И вот мы с ним в детской, жена все еще в гостиной с моим напарником, и вдруг этот тип вытаскивает конверт в два сантиметра толщиной. Он его открыл и я увидел стодолларовые бумажки. Дюйм толщины стодолларовых банкнот. А он говорит: «Благодарю за помощь, офицер.»
Должно быть, в этом конверте было тысяч десять. Может, и больше, я не знаю. Тип вытащил конверт и глядит на меня, ждет, что я возьму. Я сказал что-то малоубедительное о том, как опасно прятать дурь в детской кроватке. И типчик сразу вытащил кирпич, бросил его на пол и ногой запихнул под кровать. Потом говорит: «Вы правы. Благодарю вас, офицер. Ужас, что если случится с моей дочерью.» И протягивает конверт. Вот так.
Сплошная суматоха. Снаружи жена вопит на моего партнера. Здесь с нами вопит ребенок. Тип протягивает конверт, улыбается и кивает. Вроде как, давай, бери, они твои. И я подумал… не знаю, что подумал… Я только помню, что я уже в гостиной и говорю, что с ребенком все в порядке, и теперь женщина начинает пьяно вопить, что это я насиловал ее ребенка - теперь уже я, а не муж - и что я в заговоре с мужем, и что мы оба поганцы. Мой партнер понял, что она в дымину пьяная, и мы ушли. И это все. Партнер говорит: «Ты побыл немного в той комнате», а я отвечаю: «Я проверял ребенка.» И это все. Если не считать, что на следующий день она явилась и сделала формальное обвинение, что я насиловал ее ребенка. Она была с перепою, у нее уже были приводы, но даже так обвинение слишком серьезное и она пошло по инстанциям вплоть до предварительного слушания, где и было отброшено, как совершенно необоснованное.
Вот и все.
Все, что случилось.
Вся история.

* * *

«А деньги?», спросил Коннор.
«На уик-энд я поехал в Вегас. И крупно выиграл. В тот год я заплатил тринадцать тысяч налога на дополнительный доход.» «Чья была идея?»
«Лорен. Она подсказала, как все уладить.»
«Так она знала, что произошло?»
«Конечно.»
«А расследование в департаменте? Совет по предварительному расследованию составил рапорт?»
«Не думаю, что зашло так далеко. Они просто все выслушали устно и все отмели. Вероятно, есть запись в журнале, но настоящего рапорта нет.» «Олл райт», сказал Коннор. «А теперь расскажи все остальное.»

* * *

И я рассказал ему о Кене Шубике, о «Таймс» и о Крысе. Коннор, нахмурившись, молча слушал. Пока я говорил, он начал посасывать воздух сквозь зубы, что у японцев является выражением несогласия. «Кохай», сказала он, когда я закончил, «ты сделал мою жизнь чрезвычайно трудной. И, конечно, ты заставил меня выглядеть глупее, чем я есть. Почему ты не рассказал мне этого раньше?»
«Потому что это не имело отношения к вам.»
«Кохай», он все кивал головой, «кохай…»
Я снова подумал о дочери. О возможности - только возможности - что я не смогу видеться с нею - что я не смогу…
«Слушай», сказал Коннор, «я ведь говорил тебе, что это может оказаться неприятным. Помяни мое слово. Может быть еще гораздо неприятнее. Это только начало. Может стать совсем гнусно. Мы должны действовать быстро и попытаться все закруглить.»
«Мне казалось, что все уже закруглено.»
Коннор вздохнул и покачал головой. «Нет», сказал он. «А сейчас нам надо все разрешить до того как ты встретишься с женой в четыре часа. Давай убедимся, что мы будем готовы.»

* * *

«Боже, я говорю, что все зверски закруглено», сказал Грэм. Он ходил вокруг дома Сакамуры на холмах Голливуда. Последняя команда ОМП паковала чемоданы, собираясь уходить.
«Я не знаю, почему у шефа блоха в штанах», сказал Грэм. «Ребятам из ОМП пришлось сделать большую часть работы прямо здесь, не месте, потому что он в такой лихорадке. Но слава богу: все связалось прекрасно. Сакамура наш парень. Мы прошлись расческой по постели - и волосы совпали с теми, что найдены на девушке. Мы получили сухую слюну с его зубной щетки. Она совпадает по группе крови и по генетическим маркерам со спермой внутри мертвой девушки. Совпадение с уверенностью девяносто семь процентов. То, что внутри нее - его, и волосы на теле. Он трахнул ее, а потом ее убил. А когда мы пришли арестовать его, он запаниковал, пошел на пролом и, как результат, умер. Где Коннор?»
«Снаружи», сказал я.
Через окна я видел, что Коннор стоит возле гаража и говорит с полисменами в черно-белой патрульной машине. Коннор показывал вверх и вниз по улице; они отвечали на вопросы.
«Что он там делает?», спросил Грэм.
Я сказал, что не знаю.
«Проклятие, я его не понимаю. Ты скажи ему, что ответ на его вопрос - нет.»
«Какой вопрос?»
«Он звонил мне час назад», сказал Грэм. «Сказал, что хочет знать, сколько пар очков для чтения мы здесь нашли. Мы проверили. Ответ таков: нет очков для чтения. Кучи солнечных очков. Несколько пар женских солнечных очков. Но это все. Я не знаю, чего он беспокоится. Странный человек, правда? Какого черта он теперь делает?»
Мы смотрели, как Коннор расхаживал взад-вперед возле патрульной машины, потом снова показал вверх и вниз по улице. Один человек сидел в машине и говорил по радио. «Ты понимаешь его?», спросил Грэм. «Нет, не понимаю.»
«Он, наверное, пытается проследить девушек», сказал Грэм. «Боже, хотел бы я, чтобы мы получили идентификацию на эту рыжуху. Особенно сейчас, когда так обернулось. Она, должно быть, тоже трахалась с ним. Мы могли бы получить немного спермы от нее и добиться точного совпадения по всем факторам. А я выгляжу как лошадиная задница, позволив девушкам смыться. Но, черт побери, кто же знал, что дело так обернется. Все случилось так быстро. Голые девушки здесь скачут. Парень слегка смутился. Это естественно. Черт, они хорошо выглядели, не правда?»
Я ответил, что правда.
«И ничего не осталось от Сакамуры», сказал Грэм. «Я час назад толковал с парнями из дорожной службы. Они в даунтауне, вырезают труп из машины, но предполагаю, что он обгорел до неузнаваемости.» Он мрачно уставился в окно. «Знаешь что? Мы сделали все, что могли, с этим гребанным делом», сказал он. «и мне кажется, мы работали весьма хорошо. Мы взяли правильного типа. Мы сделали это быстро, без суматохи и нытья. Но сейчас я слышу только вой об обиде японцев. Перемать. Невозможно победить.» «У-гу», сказал я.
«И, боже, как они теперь давят», сказал Грэм. "Мне жарят задницу ужасно. Шеф звонит мне и хочет, чтобы я закруглился. Какой-то репортер из «Таймс» допрашивает меня, разворошив какое-то старое дерьмо о спорном случае применения силы с одним латиноамериканцем аж в 1978 году. Ничего себе. Но этот репортер, он пытается показать, что я всегда был расистом. А в чем подоплека его стараний? Что прошлая ночь была «расистским» инцидентом. Поэтому я теперь пример расизма, снова поднимающего свою гнусную голову.
Говорю тебе. Японцы - мастера пачкать. Мне до озверения страшно."
«Знаю», сказал я.
«Они тебя тоже достали?»
Я кивнул.
«И чем?»
«Растление малолетних.»
«Боже мой», сказал Грэм. «А у тебя дочь.»
«Да.»
"Ты не звереешь? Это тактика изматывания и очернения, Пити-сан.
Никакого отношения к действительности. Но, попробуй, объясни это репортеру."
«А кто он?», спросил я. «Репортер, говоривший с тобой.»
«Линда Дженсен, кажется так она сказала.»
Я кивнул. Линда Дженсен была протеже Крысы. Кто-то однажды сказал, что Линде не надо протрахивать свою дорогу наверх. Она вместо этого трахает репутации других. Она вела колонку слухов в Вашингтоне, прежде чем вышла на большую дорогу в Лос-Анджелесе.
«Я не понимаю», сказал Грэм, дернув корпусом. «Лично я думаю, что дело того не стоит. Они превращают эту страну в другую Японию. Люди уже боятся говорить. Боятся, что-то сказать против них. Люди просто не хотят говорить о том, что происходит.»
«Правительству надо бы принять несколько законов.»
Грэм захохотал. "Правительство! Да они просто владеют нашим правительством. Знаешь, сколько они тратят в Вашингтоне каждый год?
Четыреста миллионов гребаных долларов. Хватит, чтобы оплатить избирательную компанию всего сената Соединенных Штатов и всей палаты представителей. Куча гребаных денег. А теперь скажи-ка мне: стали бы они год за годом тратить все эти деньги, если бы они не окупались? Конечно, не стали бы. Дерьмо. Конец Америке, приятель. Эй, кажется твой босс тебя зовет." Я выглянул в окно. Коннор махал мне рукой.
Я сказал: «Мне надо идти.»
«Удачи», сказал Грэм. «Слушай, я, наверное, возьму пару недель отпуска.»
«Ты? Когда?»
«Сегодня, немного позже», сказал Грэм. «Шеф намекнул. Сказал, пока гребаная „Таймс“ висит на моей заднице, так будет лучше. Поеду на недельку в Феникс. Возьму семью. Во всяком случае, я хочу, чтобы ты знал, что я могу слинять.»
«Окей, конечно», сказал я.
Коннор все махал мне. Казалось, нетерпеливо. Я заторопился вниз. Когда я сбегал по ступенькам, то увидел, как подкатил черный Мерседес-седан и из него появилась знакомая фигура.
Это был Крыса Вильхельм.

* * *

Когда я сошел, Крыса достал блокнот и магнитофон. Изо рта его торчала сигарета. «Лейтенант Смит», сказал он, «Могу я поговорить с вами?» «Я очень занят», ответил я.
«Давай быстрей», позвал Коннор, «теряем время.» Он держал для меня дверцу открытой.
Я пошел к Коннору. Крыса зашагал рядом. Возле моего лица он держал крошечный черный магнитофон. «Надеюсь, вы не станете возражать, что я записываю? После дела Малкольма нам надо быть предельно осторожными. Можете ли вы дать какой-нибудь комментарий по поводу расистских замечаний якобы сделанных вашим помощником детективом Грэмом во время расследования прошлой ночью в Накамото?»
«Нет», ответил я. И продолжал идти.
«Нам сообщили, что он назвал их „гребаными джепами“.»
«У меня нет никаких комментариев», сказал я.
«Он также назвал их „коротышки нипы“. Вы считаете, что такого рода разговоры допустимы для офицера на службе?»
«Извините, Вилли, у меня нет комментариев.»
Все время, пока мы шли, он держал микрофон возле моего лица. Это раздражало. Мне хотелось отмахнуться, но я не стал этого делать. «Лейтенант Смит, мы готовим статью о вас и у нас есть вопросы по поводу дела Мартинес. Вы его помните? Это было пару лет назад.»
Я продолжал идти. «Сейчас я очень занят, Вилли», сказал я. «Дело Мартинес привело к обвинению в оскорблении детей, выдвинутом Сильвией Морелиа, матерью Марии Мартинес. Было внутреннее расследование. У вас имеются какие-либо комментарии?»
«Нет комментариев.»
«Я уже поговорил с вашим тогдашним партнером Тедом Андерсеном. Есть ли у вас какой-нибудь комментарий по этому поводу?» «Извините, нет.»
«Значит, вы не хотите отвечать на серьезные обвинения против вас?»
«Единственный, кто выдвигает такие обвинения, это вы, Вилли!» «На самом-то деле, это не совсем верно», улыбаясь, сказал он. «Мне сообщили, что офис прокурора округа уже начал расследование.» Я ничего не ответил. Хотелось бы знать, правда ли это. «При таких обстоятельствах, лейтенант, не кажется ли вам, что суд совершил ошибку, доверив вам опеку вашей маленькой дочери?» Я только сказал: «Извините, у меня нет комментариев, Вилли.» Я пытался говорить уверенно. Я начал потеть.
Коннор сказал: «Давай-давай, нет времени.» Я сел в машину. Коннор сказал Вильхельму: «Сынок, извини, но мы заняты и должны ехать.» Он захлопнул дверцу. Я завел двигатель. «Поехали», сказал Коннор. Вилли сунул голову в окошко: «Считаете ли вы, что оскорбления японцев капитаном Коннором представляет собой еще один пример нехватки здравого смысла в департаменте полиции в расово-чувствительных случаях?» «Увидимся позже, Вилли.» Я поднял стекло и поехал вниз с холма.
«Чуть быстрее меня не побеспокоит», проворчал Коннор.
«Конечно», отозвался я. И нажал на газ.
В зеркало я видел, как Крыса бежит к своему Мерседесу. Я заложил поворот, шины завизжали. «Откуда этот гаденыш знает, где нас найти? Прослушивает радио?»
«Мы не говорили по радио», сказал Коннор. «Ты ведь знаешь, я аккуратен с радио. Но, может быть, патрульная машина позвонила куда-нибудь, когда мы появились. Может, у нас в машине жучок. Может, он просто вычислил, что мы завернем сюда. Он подонок. И он связан с японцами. Он их агент в „Таймс“. Обычно, японцы несколько более разборчивы насчет тех, кто связан с ними. Но, предполагаю, он сделает все, что они захотят. Миленькая у него машина, ха?» «Я заметил, что она не японская.»
«Не должно же быть так очевидно», сказал Коннор. «Он нас преследует?»
«Нет. Думаю, мы от него отвязались. Куда теперь?»
«УЮК. У Сандерса было достаточно времени, чтобы управиться.» Мы покатили вниз по холму к фривею 101. «Кстати», сказал я, «при чем тут очки для чтения?»
«Просто проверяю небольшой пунктик. Очки для чтения не найдены, правда?»
«Правда. Только солнечные.»
«Как я и думал», сказал Коннор.
«А Грэм говорит, что уезжает из города. Сегодня. Он едет в Феникс.»
«У-гу.» Он взглянул на меня. «Ты тоже хочешь уехать из города?»
«Нет», ответил я.
«Окей», сказал Коннор.
Я съехал с холма и по 101 поехал на юг. В старые дни доехать до УЮК заняло бы десять минут. Теперь занимает тридцать. Особенно сейчас, в середине дня. И быстро ехать больше нельзя ни в какое время вообще. Всегда сильное движение. Смог всегда густой. Я мчался сквозь туманец. «Думаешь, я поступаю глупо?», спросил я. «Думаешь, я должен схватить ребенка и тоже сбежать?»
«Это один из способов все уладить.» Он вздохнул. «Японцы - мастера непрямого действия. Это их инстинктивный способ работы. Если в Японии кто-то с тобой несчастлив, тебе никогда не скажут этого в лицо. Они сообщат твоему другу, твоему помощнику, твоему боссу. И таким способом словечко дойдет. Японцы пользуются всеми этими путями непрямых коммуникаций. Вот почему они так много общаются, так много играют в гольф, ходят пить в бары караоке. Им необходимы эти дополнительные каналы коммуникации, потому что они не могут подойти и сказать, что у них на уме. Как подумаешь, то такой способ ужасно неэффективен. Громадные лишние затраты времени, энергии и денег. Но так как они не могут стоять лицом к лицу - потому что для них конфронтация почти что смерть, они от нее потеют и паникуют - то у них нет другого выбора. Япония - страна бега до конца. Они никогда не остаются в середине.»
«Да, но…»
«Поэтому такое поведение кажется американцам трусливым и малодушным, однако для японцев это просто стандартная операционная процедура. В ней нет ничего особенного. Они просто дают вам понять, что чем-то недовольны властные люди.»
«Дают мне понять? Чтобы дело кончилось судом о моей дочери? Мои отношения с ребенком могут разрушиться. Моя репутация может погибнуть.» «Что ж, да. Это нормальное наказание. Угроза общественного позора - это обычный способ указать на недовольство.»
«Ну, кажется, теперь я это понял», сказал я. «Кажется, различил гребаную картинку.»
«Это не личное», сказал Коннор. «Просто они действуют таким способом.»
«Ага, верно. Распространяют ложь.»
«В каком-то смысле.»
«Нет, не в каком-то смысле. А просто гребаную ложь.» Коннор вздохнул. «Мне придется долго объяснять», сказал он, "что поведение японцев базируется на ценностях деревушки. Ты много слышал о самураях и феодализме, но глубоко внутри все японцы - крестьяне. А если ты живешь в деревушке и не нравишься другим крестьянам, то тебя изгоняют. А это значит, что ты умрешь, потому что никакая другая деревня не примет хлопотного человека. Вот так. Рассерди группу - и умрешь. Так они на все смотрят.
Это означает, что японцы чрезвычайно чувствительны к группе. Более чем кто-либо они настроены с группой ладить. Это означает не выделяться, не рисковать, не быть чересчур индивидуалистичным. Это также значит - не обязательно настаивать на правде. Японцы очень мало верят в правду. Для них это холодная абстракция. Это похоже на мать, чей сын обвиняется в преступлении. Она не слишком заботиться о правде. Она больше заботится о сыне. То же самое и с японцами. Для японцев важны связи между людьми. Это для них - реальная правда. Фактическая правда не так важна." «Ага, прекрасно», сказал я. «Но почему они сейчас так давят? Какая им разница? Убийство ведь раскрыто, верно?»
«Нет, оно еще не раскрыто», сказал Коннор.
«Нет?»
«Нет. Вот почему мы испытываем такое давление. Очевидно, кто-то страшно хочет, чтобы расследование завершилось. Они хотят, чтобы мы отступились.» «Если они давят на меня и давят на Грэма, то почему они не давят на вас?»
«Они давят», сказал Коннор.
«Как?»
«Делая меня ответственным за все, что произойдет с тобой.»
«Как они могут сделать вас ответственным? Я этого не вижу.»
«Знаю, что ты не видишь. Но они делают. Поверь мне - они делают.» Я смотрел на шеренгу машин, плетущихся вперед и тонущих в дымке смога даунтауна. Мы миновали электронную рекламу Хитачи (Компьютер No1 в Америке), Канон (Лидер копирователей Америки) и Хонда (No1 в аренде машин в Америке!). Как и большинство новых японских реклам, они были достаточно яркими, чтобы работать при дневном свете. Аренда рекламной стойки стоит тридцать тысяч долларов в день; большинство американских компаний не могут себе их позволить.
Коннор сказал: «Суть в том, что японцы знают, что могут сделать дело весьма неприятным. Подымая пыль вокруг тебя, они сообщают мне: уладь дело. Потому что думают, что я смогу это сделать. То есть, закончить.»
«А вы можете?»
«Конечно. Ты хочешь, чтобы все сейчас же закончилось? Тогда мы возьмем пару пива и насладимся правдой по-японски. Или ты хочешь добраться до дна и узнать, почему же была убита Черил Остин?»
«Я хочу добраться до дна.»
«Я тоже», сказал Коннор. «Тогда давай сделаем это, кохай. Я думаю, в лаборатории Сандерса есть для нас интересная информация. Теперь ключом являются ленты.»

* * *

Филип Сандерс вертелся волчком. «Лаборатория закрыта», сказал он и раздраженно воздел руки. «И я ничего не могу поделать. Ничего!» Коннор спросил: «Когда это случилось?»
«Час назад. Пришли из департамента зданий и сооружений, приказали всем покинуть лабораторию и заперли ее. Так вот просто. И теперь на входной двери большущий замок.»
Я спросил: «А в чем причина?»
«Поступил рапорт, что структурная слабость потолка делает подвал небезопасным и университетской страховки не хватит, если ледяная дорожка на нас завалится. Говорят, что безопасность студентов прежде всего. Во всяком случае, лабораторию заперли. Ждут расследования и рапорта инженера по сооружениям.»
«А когда рапорт ожидается?»
Он показал на телефон. «Я жду звонка. Может, когда-то на следующей неделе. А, может, только в следующем месяце.» «В следующем месяце!»
«Ага. Именно так.» Сандерс провел рукой по взъерошенным волосам. «Я прошел всю цепочку до декана. Но в офисе декана ничего не знают. Это пришло с верхов университета. От совета управляющих. Они знают богатых донаторов, которые делают пожертвования многомиллионными кусками. Приказ пришел с самых высоких уровней.» Сандерс засмеялся: «Тут легко догадаться.» Я спросил: «И что это по вашему означает?»
«Понимаете, Япония глубоко внедрилась в структуру американских университетов, в частности на технические факультеты. Это происходит везде. Японские компании теперь обеспечивают двадцать пять профессорских мест в МТИ, гораздо больше, чем любая другая страна. Потому что они понимают - после всех дурацких выкрутасов - что не могут разрабатывать новшества так же, как мы. И так как им нужны инновации, то они делают очевидное. Они их покупают.»
«В американских университетах.»
«Именно. Знаете, в Калифорнийском университете в Ирвине в исследовательском здании есть два этажа, куда вы не сможете войти, если у вас нет японского паспорта. Там они занимаются исследованиями для Хитачи. Американский университет закрыт для американцев.» Сандерс крутился и размахивал руками. «А здесь, если происходит что-то, что им не нравится, то кто-нибудь просто звонит президенту университета - и что он может поделать? Он не может позволить себе отбрить японцев. И они получают все, что хотят. И если они хотят, чтобы закрылась лаборатория, то она закрывается.» Я спросил: «А что с лентами?»
«Все заперто там. Все заставили оставить на месте.»
«В самом деле?»
«Они чертовски спешили. Гестаповские приемчики. Толкали и выпихивали нас наружу. Вы не можете себе представить, какая паника поднимается в американском университете, если там подумают, что могут потерять финансирование.» Он вздохнул. «Я не уверен, но, может быть, Тереза ухитрилась взять с собой несколько лент. Можете ее спросить сами.»
«А где она?»
«Кажется, она пошла кататься на коньках.»
Я сморщил лоб: «На коньках?»
«Так она сказала, когда собиралась уходить. Можете сами проверить.»
И он посмотрел на Коннора. Весьма многозначительно.

* * *

Тереза Асакума не каталась на коньках. По катку носились три десятка мальчишек с молодым учителем, тщетно пытающемся их контролировать. Похоже, четвероклассники. Смех и визг эхом отзывался от высокого потолка. В зале стояла звенящая пустота. Кучка ребят сидела в одном углу, глазея и толкаясь плечами. По нашей стороне высоко почти у потолка ходила с тряпкой уборщица. Парочка взрослых, вероятно, родители, стояла возле льда у перил. Напротив нас какой-то мужчина читал газету.
Я нигде не видел Терезу Асакума.
Коннор вздохнул. Он устало присел на деревянную скамью и откинулся назад, скрестив ноги. Я стоя, смотрел на него. «Что теперь? Ее здесь нет.» «Садись.»
«Вы всегда так торопитесь…»
«Садись. Наслаждайся жизнью.»
Я сел рядом. Мы следили, как дети носятся по периметру льда. Учитель кричал: «Александр! Александр! Я тебе уже говорил! Не толкайся! Не толкай ее!»
Я откинулся на спинку, пытаясь расслабиться. Коннор смотрел на детей и посмеивался. Казалось, он совсем не заботился о внешнем мире. Я спросил: «Думаете, Сандерс прав? Японцы надавили на университет?»
«Очевидно», сказал Коннор.
«И все его рассказы о покупке Японией американской технологии? О содержании профессорских мест в МТИ?»
«Все законно. Они поддерживают ученых. Благородный идеал.»
Я нахмурился: «Так вам кажется, что все окей?»
«Нет», сказал он. «Я совсем не думаю, что все окей. Если отказываешься управлять собственными институтами, то отказываешься от всего. И вообще, тот, кто платит за институт, тот и контролирует его. Если японцы хотят давать деньги, и если американское правительство и американская промышленность не хотят, то японцы будут контролировать американское образование. Знаешь, они уже владеют десятью американскими колледжами. Владеют полностью. Купили их для обучения собственной молодежи. Так что теперь спокойно могут посылать молодых японцев учиться в Америку.» «Но они и так могли это делать. Тьма японцев учится в американских университетах.»
«Верно. Но, как обычно, японцы планируют загодя. Они понимают, что в будущем это может стать труднее. Они понимают, что рано или поздно маятник качнется назад. Безразлично насколько дипломатично они действуют сейчас - а сейчас они в фазе подъема, так что играют они весьма дипломатично. Потому что истина в том, что никакие страны не любят, когда над ними доминируют. Им не нравится, когда их оккупируют - экономически или военной силой - все равно. И японцы понимают, что в один прекрасный день американцы восстанут.» Я смотрел, как дети катаются на катке. Я слышал их смех. И думал о своей дочери. Думал о встрече в четыре часа.
Я спросил: «Почему мы здесь сидим?»
«Потому что», сказал он.
Поэтому мы сидели здесь. Учитель начал закругляться и гнать детей со льда. «Снимайте коньки здесь же. Снимайте! Ты тоже, Александр! Александр!» «Знаешь», сказал Коннор, «если ты захочешь купить японскую компанию, то не сможешь этого сделать. Японские компании считают, что постыдно быть под иностранцами. Это позор. Они этого никогда себе не позволяют.» «Мне казалось, что это можно. Говорили, что японцы улучшили свои правила.»
Коннор улыбнулся. «Теоретически, да. Теоретически ты можешь купить японскую компанию. Но практически это тебе не удастся. Потому что, если ты захочешь завладеть компанией, тебе вначале надо обратиться к ее банку и получить согласие. И эта процедура абсолютно необходима. А банк согласия не даст.»
«Кажется, Дженерал Моторс владеет Исудзу.»
«ДжМ владеет третьей частью Исудзу, а не контрольным пакетом. И это всего лишь изолированный случай. А вообще, за последние десять лет иностранные инвестиции в Японию сократились наполовину. Одна компания за другой обнаруживала, что японский рынок чересчур крут. Они уставали от обманов, от махинаций, от сговоров, от нечестности на рынке, от данго - секретного соглашения их вытеснить. Они уставали от правительственного регулирования. От изматывания. И в конце концов сдавались. И попросту отступали. Большинство фирм из других стран отступило: немцы, итальянцы, французы. Все просто устали делать бизнес в Японии. Потому что Япония закрыта, вне зависимости от того, что они сами об этом говорят. Несколько лет назад Т. Бун Пикенс купил одну четверть акций японской компании, но так и не смог попасть на собрание совета директоров. Япония закрыта.» «Так что же нам делать?»
«То же, что делают европейцы», сказал Коннор. «Взаимность. Так на так. Один ваш за одного моего. У всех в мире та же самая проблема с Японией. Это просто вопрос о том, какое решение работает лучше. Европейское решение весьма прямое. И работает хорошо, по крайней мере, пока.» На катке несколько девочек-тинейджеров начали делать разминку и тренировочные прыжки. Учитель повел класс по коридору мимо нас. Проходя мимо, он спросил: «Кто из вас лейтенант Смит?» «Я.», ответил я.
Один мальчишка спросил: «У вас есть пистолет?» Учитель сказал: «Эта женщина просила вам передать: то, что вы ищите, находиться в мужской раздевалке.»
«Да?», сказал я.
Мальчишка спросил: «А можете показать?»
Учитель сказал: «Знаете, такая восточная женщина. То есть, мне показалось, что она восточная.»
«Да», сказал Коннор. «Спасибо.»
«Я хочу посмотреть пистолет.»
Другой мальчишка сказал: «Молчи, дурак. Разве ты не понимаешь? Они за кем-то следят.»
«Я хочу посмотреть пистолет!»
Коннор и я пошли прочь. Дети шли следом и просили показать оружие. На другой стороне катка человек с газетой с любопытством поднял глаза и следил, как мы уходили.
«Совсем не похоже на незаметный уход», проворчал Коннор.

* * *

В мужской раздевалке было пустынно. Я начал один за другим открывать зеленые шкафчики в поисках лент. Коннор даже не пошевелился. Я услышал, как он позвал меня. «Сюда.»
Он стоял возле душевой. «Вы нашли ленты?»
«Нет.»
Он держал открытой дверь.

* * *

Мы прошли вниз на пролет бетонных ступенек и вышли на площадку. Там были две двери. Одна выходила в грузовой полуподземный ход. Другая вела в темный коридор. С деревянными балками. «Сюда», сказал Коннор. Мы, скрючившись, пошли по коридору и снова оказались под катком.
Миновали вибрирующую машину из нержавеющей стали и прошли серию дверей.
«Вы знаете, куда идти?», спросил я.
Одна из дверей стояла приоткрытой. Он ее толкнул. Свет в комнате был выключен, но я разглядел, что мы оказались в лаборатории. В углу я заметил слабое свечение монитора.
Мы двинулись туда.

* * *

Тереза Асакума оторвалась от стола, подняла очки на лоб и потерла свои красивые глаза. «Все окей, если вы не наделали много шума», сказала она. «Раньше у главной двери у них стоял охранник. Я не знаю, там ли он еще?»
«Охранник?»
«Ага. Они серьезно отнеслись к закрытию лаборатории. Проходило эффектно, словно облава на наркотики. Американцы сильно удивились.» «А вы?»
«Я знаю эту страну.»
Коннор смотрел на картинку перед нею. На мониторе застыло изображение парочки в объятиях, движущихся в конференц-зал. Тот же образ, видимый с других угловых камер, высвечивался на других мониторах стола. Некоторые картинки перечеркивались красными линиями от ночных фонарей. «Что вы узнали?»
Тереза показала на большой экран. «Я не уверена», сказала она. «Чтобы стать абсолютно уверенной, надо бы прогнать трехмерное моделирование, сравнить размеры зала и проследить все источники света и тени от всех источников. Я этого не сделала и, наверное, со здешним оборудованием не смогу. Для этого, наверное, потребуется целая ночь на линии. Может, я смогу получить время на следующей неделе на факультете астрофизики. Может, выйдет, а, может, и нет. Но пока у меня сложилось сильное ощущение.» «Чего?»
«Что тени не совпадают.»
Коннор во тьме медленно кивнул. Как будто для него сказанное имело смысл.
Я спросил: «Какие тени не совпадают?»
Она показала на экран: «Когда люди идут по полу, отбрасываемые тени ложатся не точно. Они находятся не на тех местах или имеют неправильную форму. Зачастую, различия незначительны. Но мне кажется, что они есть.» «И то, что тени не совпадают, означает…»
Она пожала плечами: «Я сказала бы, что ленты изменили, лейтенант.»
Наступило молчание. «Изменили как?»
«Я не уверена, сколько сделано исправлений. Но мне кажется ясным, что в комнате был кто-то еще, по крайней мере некоторое время.» «Другой человек? Вы хотите сказать - кто-то третий?»
«Да. Кто-то за всем следил. И этого третьего систематически стерли.»
«Не слабо», сказал я.
Я покрутил головой и взглянул на Коннора. Он внимательно смотрел на мониторы и совсем не казался удивленным. Я спросил: «Вы уже знали об этом?» «Подозревал что-то такое.»
«Почему?»
«С самого начала расследования казалось, что ленты хотят изменить.»
«Почему казалось?», спросил я.
«Подробности, кохай. Маленькие штучки, которые мы обычно забываем.» Он взглянул на Терезу, словно не хотел ничего говорить при ней. Я сказал: «Нет, я хочу это выслушать. Когда вы впервые поняли, что ленты изменены?»
«В комнате безопасности Накамото.»
«Почему?»
«Потому что ленты пропали.»
«Ну и что, что пропали.»
«Подумай сам», сказал Коннор. «В комнате безопасности охранник сказал нам, что сменил ленты, когда пришел на службу около девяти часов.» «Да…»
«А на всех рекордерах есть таймеры, показывают время использования около двух часов. Каждый рекордер начинал работы на десять-пятнадцать секунд позже предыдущего. Ему как раз столько требовалось, чтобы сменить ленту.» «Верно…», припомнил я.
«И я показал ему, что один рекордер выпадает из последовательности. Эта лента крутилась всего полчаса. Поэтому я спросил, не сломан ли он.» «И охранник сказал, что так и есть.»
«Да, он так сказал. Я позволил ему сорваться с крючка. На самом деле, охранник прекрасно знал, что рекордер в порядке.» «Он не был сломан?»
«Нет. Это одна из немногих ошибок, которую допустили японцы. Но они сделали ее только потому, что влипли - и не смогли выпутаться. Им не удалось побить собственную технологию.»
Я прислонился к стене и виновато посмотрел на Терезу. В полутьме мониторов она выглядела прекрасной. «Извините, я запутался.» «Потому что ты отвергаешь очевидное объяснение, кохай. Подумай сам. Если ты видишь ряд рекордеров и каждый запускается на несколько секунд позже предыдущего, и вдруг замечаешь, что один рекордер выпадает из последовательности, что ты станешь думать?»
«Что кто-то позднее сменил ленты на этом рекордере.»
«Верно. Именно это и произошло.»
«Одну ленту сменили позже?»
«Да.»
Я нахмурился. «Но зачем? Все ленты сменили в девять часов. Поэтому ни одна из замененных в любом случае не показывала убийство.» «Правильно», сказал Коннор.
«Тогда зачем же переключать еще одну ленту?»
«Хороший вопрос. Это озадачивало. Я долго не видел в этом смысла. Но теперь я понял», сказал Коннор. «Надо помнить о времени. Все ленты сменили в девять. Потом одну ленту снова сменили в девять пятнадцать. Очевидно предположить, что между девятью и девятью пятнадцатью случилось что-то важное, что было записано на ленту, и что эту ленту унесли для какой-то цели. Я спросил себя: какое важное событие произошло?» Я задумался. Я морщил лоб и не мог ничего вспомнить. Тереза заулыбалась и начала кивать головой, словно ее что-то изумило. Я спросил: «Вы поняли?»
«Я догадалась», улыбаясь сказала она.
«Что ж», сказал я, "я рад, что, похоже, все тут, кроме меня, знают ответ. Потому что я не могу припомнить ничего важного, что могло бы быть записано на эту ленту. К девяти часам был проложен желтый барьер, изолирующий место преступления. Тело девушки было на другой стороне комнаты. Толпа японцев стояла у лифтов и Грэм по телефону вызвал меня на помощь.
Фактически, расследование не начиналось, пока я не прибыл туда около десяти. Потом у нас была большая перепалка с Ишигуро. Не думаю, что кто-нибудь пересекал ленту почти до десяти тридцати. Скажем, десять пятнадцать самое раннее. Поэтому, если кто-то посмотрит запись, он увидит лишь пустую комнату и девушку, лежащую на столе. И это все."
Коннор сказал: «Очень хорошо. Если не считать, что кое-что ты забыл.»
Тереза спросила: «Кто-нибудь пересекал комнату - все равно кто?» «Нет», ответил я. «Там был желтый барьер. Никому не позволяется находиться по другую сторону ленты. На самом деле…» И тут я вспомнил. «Постойте-ка! Там кто-то был! Маленький тип с камерой», сказал я. «Он пролез по ту сторону барьера и делал снимки.» «Верно», сказал Коннор.
«Какой еще маленький тип?», спросила она.
«Японец. Он делал снимки. Мы спросили Ишигуро, кто это. Он сказал, что его зовут…»
«Господин Танака», подсказал Коннор.
«Верно, господин Танака. И вы попросили у Ишигуро пленку из камеры.» Я нахмурился. «Но он ее так и не отдал.»
«Нет», подтвердил Коннор. «И, откровенно говоря, я и не думал, что он отдаст.»
Тереза спросила: «Он делал снимки?»
«Сомневаюсь, что он действительно делал снимки», сказал Коннор. «Но, может, и делал, потому что пользовался маленькой камерой Канон…» «Из тех, что снимают на диск, а не на пленку?»
«Да. Снимки могли пригодиться - для ретуши, например.» «Может быть», сказала она. «Для подгонки текстуры. Это делается быстрее, если снимки уже оцифрованы.»
Коннор кивнул. «Тогда, кроме всего прочего, он, наверное, делал и снимки. Но мне было ясно, что фотографирование было только предлогом, чтобы он прошел на другую сторону желтой линии.»
«Да», кивнула Тереза.
Я спросил: «Как вы догадались?»
«Вспомни, как это было», сказал Коннор.

* * *

Я стоял лицом к лицу с Ишигуро, когда Грэм завопил: «О боже, что там такое?» И я взглянул через плечо и увидел коротышку-японца метрах в десяти за желтой лентой. Человек стоял спиной ко мне и делал снимки места преступления. Камера была очень маленькой, почти вся помещаясь в ладони. «Помнишь, как он двигался?», спросил Коннор. «Он шел по определенному пути.»
Я попытался вспомнить, но не смог.
Грэм двинулся к ленте, говоря: «Ради бога, вам нельзя там находиться. Это место преступления. Вам нельзя делать снимки?» Поднялся общий гам. Грэм вопил на Танаку, но он оставался полностью сосредоточенным на своей работе, жужжа камерой и пятясь к нам задом. Несмотря на все крики, обращенные к нему, Танака не сделал того, что должен был сделать нормальный человек - повернуться и пойти к ленте. Вместо этого он так и допятился до желтой ленты, потом пригнулся и поднырнул под нее.
Я сказал: «Он ни разу не повернулся. Он всю дорогу пятился.» «Верно. Это первая загадка. Почему он пятился? Мне кажется, теперь мы знаем.»
«Знаем?»
Тереза сказала: «Он повторял проход девушки и убийцы в обратном направлении, чтобы на видеоленте осталась запись теней в комнате.» «Верно», сказал Коннор.
Я вспомнил, что на мои протесты Ишигуро ответил: «Это наш сотрудник Он работает на службу безопасности Накамото.»
А я ответил: "Это возмутительно. Он не имеет права снимать.
А Ишигуро возразил: «Эти съемки для использования корпорацией.»
А тем временем человек исчез в толпе, просочившись через нее к лифту.
Для использования корпорацией.
«Черт побери!», сказал я. «Значит, Танака покинул нас, спустился вниз и заменил одну ленту, потому что на ней был записан его проход по комнате и его тени?»
«Верно.»
«И ему нужна была эта лента, чтобы сделать изменения в оригинальных лентах?»
«Верно.»
Я начал, наконец-то, понимать. «Но теперь, даже если мы вычислим, как были изменены ленты, их нельзя предоставить суду, верно?» «Верно», сказала Тереза. «Любой толковый адвокат их завернет.» «Значит, единственный способ продвинуться, это найти свидетеля, который подтвердит, что это было сделано. Сакамура мог это знать, но он мертв. Поэтому мы влипли, если нам не удастся каким-то образом наложить лапы на господина Танаку. Мне кажется, нам лучше сразу же задержать его.» «Сомневаюсь, что это вообще произойдет», сказал Коннор.
«Почему? Думаете, они его уберут от нас?»
«Нет, мне кажется, это им без надобности. Вполне вероятно, что господин Танака уже мертв.»

* * *

Коннор резко повернулся к Терезе: «Вы хороший специалист?»
«Да», ответила она.
«Очень хороший?»
«Мне так кажется.»
«У нас осталось мало времени. Поработайте с Питером, посмотрите, что вам удастся извлечь из ленты. Гамбатте: старайтесь сильно. Ваши усилия не пройдут даром, поверьте мне. А я пока кое-куда позвоню.» Я спросил: «Вы уезжаете?»
«Да, и мне нужна машина.»
Я передал ему ключи. «Куда вы едете?»
Он промолчал.
«Да я просто спросил.»
«Не забивай себе лишним голову. Мне надо кое с кем встретиться.» Он повернулся уходить.
«Почему вы думаете, что Танака мертв?»
«Ну, может, и нет. Обсудим это потом, когда появится время. Нам надо успеть закончить до четырех массу дел. Это наш настоящий крайний срок. Мне кажется, тебя ждут больший сюрпризы, кохай. Это просто чоккан - моя интуиция. Окей? Если возникнут неприятности или что-то неожиданное, позвони мне в машину. Удачи вам. А теперь поработай с этой милой леди. Юраямашин-не!»
И он ушел. Мы слышали, как за ним закрылась дверь.
Я спросил Терезу: «Что он сказал?»
«Что завидует вам.» Она улыбнулась во тьме. «Начнем?»
В быстрой последовательности она стала нажимать кнопки на оборудовании.
Лента перемоталась к началу.
Я спросил: «Как мы это будем делать?»
«Существуют три главных подхода для ответа на вопрос, было ли видео изменено. Первое - исследовать сдвиги и искажения цвета краев. Второе - линии теней. Можно попробовать еще поработать с этими элементами, но я уже делала это последние два часа и продвинулась не слишком-то далеко.» «А третий способ?»
«Это отражающие элементы. Я их еще не исследовала.»
Я покачал головой.
«Отражающие элементы - ОЭ - это такие части сцены, которые отражают саму сцену. Например, когда Сакамура выходил из комнаты, его лицо отразилось в зеркале. Почти наверняка в комнате есть и другие отражения. Настольная лампа может оказаться хромированной и искаженно отражать проходящих мимо. Стены самого конференц-зала стеклянные - мы можем вытащить отражение с этого стекла. Серебряная прижималка для бумаг на столе тоже отражает. Стеклянная ваза с цветами. Пластиковый контейнер. Что-нибудь достаточно блестящее, чтобы появилось отражение.»
Я смотрел, как она переставляет ленты и готовит их к просмотру. Ее здоровая рука металась во время разговора от машины к машине. Странно было стоять рядом с такой красивой женщиной, не осознающей своей красоты. «В большинстве сцен всегда есть что-то отражающее», сказала Тереза. «На улице это бамперы машин, мокрые мостовые, стеклянные рамы. А в комнате это картинные рамы, зеркала, серебряные подсвечники, хромированные ножки столов… Всегда что-то есть.»
«Но разве это нельзя тоже исправить?»
«Если есть время, то да. Потому что сейчас существуют компьютерные программы, способные уложить образ в любую форму. Можно нанести картинку на сложную искривленную поверхность. Но на это нужно время. Будем надеяться, что у них времени не было.»
Она запустила ленты. До момента, когда Черил Остин появилась у лифтов, картинка оставалась темной. Я взглянул на Терезу и спросил: «Как вы относитесь ко всему этому?»
«Что вы имеете в виду?»
«Помощь нам. Полиции.»
«Хотите сказать, что я - японка?» Она посмотрела на меня и улыбнулась. Странной, кривой улыбкой. «У меня нет иллюзий относительно японцев. Знаете, где расположен Сако?»
«Нет.»
«Это маленький город на севере, на Хоккайдо. Провинция. Там был американский аэродром. Я родилась в Сако. Мой отец был механиком - кокуджин. Знаете это слово: кокуджин? Нигуро - черный. Мать работала в ресторанчике лапши, куда забегали летчики. Они поженились, но отец погиб в аварии, когда мне было два года. Пенсия вдове небольшая. Денег нам не хватало. Большую часть забирал дед, он утверждал, что обесчещен моим рождением. Я была айноко и нигуро. Меня обзывали этими довольно неприятными словами. Но мать хотела оставаться там, жить в Японии. Поэтому я выросла в Сако.»
В ее словах слышалась горечь.
«Знаете, что такое буракумин?», спросила она. «Нет? Не удивительно. В Японии, в стране, где предполагается, что все равны, о буракумин помалкивают. Однако, перед свадьбой семья жениха проверит родословную семьи невесты, чтобы убедиться, что среди ее предков не было буракумин. Семья невесты делает то же самое. И если есть какое-нибудь сомнение, то свадьба не состоится. Буракумин - это неприкасаемые Японии. Отверженные, нижайшие из низших. Они являются потомками красильщиком и кожевенников, которые в буддизме считаются нечистыми.»
«Понятно.»
«А я была еще ниже, чем буракумин, потому что калека. Для японцев уродство постыдно. Не печально, или обременительно, а позорно. Это означает, что в прошлой жизни вы совершили что-то плохое. Уродство позорит вас, вашу семью и вашу общину. Люди вокруг хотят, чтобы вы умерли. А если вдобавок наполовину черная, айноко большеносого американца…» Она покачала головой. «Дети жестоки. А это было провинциальное местечко, сельский городишко.»
Она смотрела, как бежит вперед лента.
«Поэтому я рада жить здесь. Вы, американцы, не понимаете, в какой милости живет ваша страна. Какой свободой наслаждаетесь вы в своих сердцах. Вы не можете представить суровости жизни в Японии, когда вас исключат из группы. Однако, я знаю это очень хорошо. И теперь меня не расстроит, если от усилий моей единственной здоровой руки пострадает какой-то японец.» Она посмотрела на меня. Напряжение превратило ее лицо в маску. «Я ответила на ваш вопрос, лейтенант?»
«Да», сказал я, «ответили.»
"Когда я приехала в Америку, то подумала, что американцы очень глупят с японцами - ну, и ладно, бросим об этом. Вот, что нам нужно делать. Вы наблюдаете за верхними двумя мониторами. Я стану следить за нижними тремя. Внимательно высматривайте объекты, которые отражают. Смотрите пристально.
Поехали."

* * *

Я во тьме следил за мониторами.
Тереза Асакума ощущала горечь по отношению к японцам; то же самое чувствовал и я. Инцидент с Крысой Вильхельмом разозлил меня. Той злостью, что возникает из страха. Одно предложение, сказанное им, приходило на ум снова и снова.
Вам не кажется, лейтенант, что при этих обстоятельствах суд совершил ошибку, доверив вам опеку маленькой дочери?
Я не желал этой опеки. Во всей суматохе развода, ухода Лорен, укладки вещей - это твое, это мое - последнее, что мне хотелось, была опека над семимесячным ребенком. Шелли только-только начала передвигаться по комнате, держась за мебель. Она только что сказала: «мама» - ее первое слово. Но Лорен не желала ответственности и продолжала твердить: «Я не смогу справиться, Питер. Я просто не совладаю.» Поэтому ребенка забрал я. Что еще я мог сделать?
Но сейчас прошло уже почти два года. Я изменил свою жизнь. Я сменил свою работу, поменял расписание. Теперь это была моя дочь. И мысль о расставании с ней ножом поворачивалась у меня в животе. Вам не кажется, лейтенант, что при этих обстоятельствах… На мониторе я следил, как Черил Остин ждала во тьме появления своего любовника. Я смотрел, как она оглядывает помещение. «Суд совершил ошибку…»
Нет, думал я, суд не совершал ошибки. Лорен не могла справиться и никогда бы не справилась. Половину времени она пропускала свои посещения по уик-эндам. Она была чересчур занята, чтобы повидаться с собственной дочерью. После одного из уик-эндов она вернула мне плачущую Мишель и сказала: «Я просто не знаю, что с ней делать.» Я посмотрел ребенка. У нее были мокрые пеленки и болезненная сыпь. У Мишель всегда высыпало на попке, когда пеленки меняли недостаточно быстро.
Весь уик-энд Лорен недостаточно быстро меняла ее пеленки. Я сам сменил их и обнаружил мазки дерьма в вагине Мишель. Она не смогла правильно вымыть собственную дочь.
Вам не кажется, что суд совершил ошибку?
Нет, не кажется!
При этих обстоятельствах, вам не кажется…
«Твою мать», сказал я.
Тереза ткнула кнопку, остановив ленты.
Но всех мониторах изображение застыло. «В чем дело?», спросила она. «Вы что-то увидели?»
«Нет, ничего.»
Она взглянула на меня.
«Извините. Я задумался о другом.»
«Не надо отвлекаться.»
Она снова пустила ленты.
На многочисленных мониторах мужчина обнимал Черил Остин. Изображения с разных камер сочетались сверхъестественным образом. Мы видели событие сразу со всех сторон - спереди, сзади, сверху и сбоку. Было страшновато смотреть.
Мои два монитора показывали сцену с дальнего угла зала и высоко сверху, глядя прямо вниз. Черил с любовником на одном мониторе казались маленькими, а на другом я видел лишь макушки их голов. Но я следил. Стоя рядом, Тереза Асакума дышала медленно и регулярно. Вдох - выдох.
Я посмотрел на нее.
«Внимание.»
Я посмотрел на экраны.
Любовники были в страстном объятии. Мужчина прижимал Черил спиной к столу. На виде сверху я видел ее лицо, глядящее прямо вверх. Рядом с ней на стол упал на стол фотоснимок в рамке.
«Вот», сказал я.
Тереза остановила ленты.
«Что?», спросила она.
«Здесь», показал я на снимок в рамке. Он лежал на столе стеклом вверх.
Мы увидели в стекле отражение головы мужчины, когда он наклонялся над Черил.
Очертания были очень темные. Просто силуэт.
«Можно что-то получить из этого образа?», спросил я.
«Не знаю, попробую.»
Ее рука быстро пробежала по кнопкам управления, легко прикасаясь к ним.
«Видеокартинка оцифрована», сказала она. "Теперь она в компьютере.
Посмотрим, что мы с ним можем сделать." Изображение начало прыгать, становясь более крупным. На экране проплыло замершее, зернистое лицо Черил - головы запрокинута в порыве страсти. Экран скользнул мимо плеча к снимку в рамке.
По мере увеличения картинка становилась все более зернистой. Она начала распадаться на точки, словно фотография в газете, которую близко подносишь к глазам. Потом стали расти сами точки, формируя края и превращаясь в небольшие серые прямоугольники. Очень скоро я уже не мог сказать, на что же мы смотрим.
«Это сработает?»
«Сомневаюсь. Но вот край рамки, а вот лицо.»
Я был рад, что хоть она-то видит. Я не видел.
«Теперь сделаем порезче.»
Она нажимала кнопки. Выпадали компьютерные меню, уплывали обратно. Изображение стало отчетливее. Менее зернистым. Я различил край рамки и очертания головы.
«Еще резче.»
Она сосредоточенно работала.
«Получилось. Теперь настроим шкалу серого цвета…»
Лицо на снимке стало выплывать из тьмы.
Мурашки по коже.
Сильно увеличенное, с очень крупным зерном - каждый зрачок был одной черной точкой - мы на самом-то деле не различали, кто это был. Глаза мужчины были открыты, рот изогнут, искажен страстью, возбуждением или ненавистью. Не различить.
Не различить.
«Это японское лицо?»
Она покачала головой. «Слишком мало подробностей.»
«Сможете его вытащить?»
"Я еще над ним потом поработаю. Но, думаю, что нет. Не получится.
Поехали дальше."
Изображения снова понеслись на полной скорости. Черил вдруг оттолкнула мужчину, уперевшись руками в грудь. Лицо исчезло со снимка в рамке. Мы снова уставились в наши пять разных видов. Пара разделилась и Черил недовольно продолжала его толкать. Ее лицо казалось гневным. Теперь, когда я видел напряженное лицо мужчины, отраженное в стекле, я мог бы подумать, что она испугалась того, что увидела. Но нельзя было судить с уверенностью.
Любовники стояли в пустой комнате, споря, куда идти. Они огляделись. Он кивнул. Она указала в сторону конференц-зала. Казалось, он согласился. Они поцеловались, снова стиснув друг друга. В том, как они соединялись, разделялись, соединялись вновь, присутствовала интимность. Тереза это тоже заметила: «Она его давно знает.»
«Да, я бы тоже так сказал.»
Продолжая целоваться, парочка неловко двигалась в сторону конференц-зала. Мои мониторы здесь были мало полезны. Дальняя камера охватывала все пространство и пара двигалась поперек экрана справа налево. Но фигуры были крошечные, едва видимые. Они перемещались между столами направляясь к…
«Подождите», сказал я, «что это такое?»
Она пошла назад, кадр за кадром.
«Вот», сказал я, показывая на изображение. «Видите? Что это такое?» Когда парочка шла через комнату, камера миновала громадный свиток японской каллиграфии, висящий на стене возле лифта. Свиток был защищен стеклом. Но краткое мгновение сверкнул какой-то блик. Мои глаза его засекли. Вспышка света.
Тереза нахмурилась. «Это не отражение парочки», сказала она.
«Нет.»
«Давайте поглядим.»
Она снова начала увеличивать картинку. Изображение прыгало на экране, на каждом шагу делаясь все зернистее. Блик увеличился, разбившись на два фрагмента. В одном углу - размытое пятнышко света. И вертикальные полоски, почти по всей высоте картинки.
«Подкачаем его», сказала она.
Она начала перемещать изображение вперед и назад по кадру за раз. Прыгая от одного к другому. На одном кадре вертикальная полоска исчезла. На следующем - появилась. Вертикальная полоска длилась следующие десять кадров, а потом исчезла и больше не появлялась. Однако, размытое пятнышко в углу присутствовало все время.
«Хмм.»
Она сместилась на пятнышко. При возрастающем увеличении оно распалось и стало похожим на скопление звезд из книги по астрономии. Казалось, что у него имеется какая-то внутренняя организация. Я почти различил в нем образ буквы Х. И сказал об этом.
«Да», ответила она. «Сейчас посмотрим.»
Компьютер обрабатывал данные. Размытое пятнышко стало четче. Теперь оно походило на римские цифры.
TIX( «Черт возьми, что это такое?»
Она продолжала работать. «Заострение краев», сказала она. Римские цифры на экране обрисовались более четко.
TIX( Тереза продолжала попытки разрешить пятно. Изображение в чем-то становилось лучше, а в чем-то менее четким. Но в конце концов мы смогли его опознать.
TIX( «Это отражение надписи над выходом - EXIT», сказала она. «На дальней стороне комнаты, напротив лифтов, есть выход, правильно?» «Да», ответил я.
«Он и отразился в стекле на свитке. И только-то.» Она перешла к следующему кадру. «А вот эта вертикальная полоска света очень интересна. Видите? Она появилась и исчезла.» Тереза несколько раз прокрутила ленту вперед-назад.
И вдруг я понял.
«Там пожарный выход», сказал я. «И выход на лестницу. Это, наверное, отражение света с лестницы, когда кто-то открыл дверь и снова закрыл ее.» «Хотите сказать, что кто-то вошел в зал?», сказала она. «С лестницы?»
«Да.»
«Интересно. Попробуем посмотреть, кто же это.» Она пустила ленты вперед. При большом увеличении зернистое изображение прыгало и брызгалось на экране, словно фейерверк. Казалось, что мельчайшие компоненты изображения жили своей собственной жизнью, ухитряясь танцевать свой собственный независимый танец. Но смотреть было тяжело. Я потер глаза. «Боже ты мой.»
«Окей. Вот оно.»
Я взглянул. Она заморозила картинку. Я не различал ничего, кроме случайной россыпи черно-белых пятен. Казалось, в ней различался какой-то порядок, но я бы не смог сказать, что это. Картинка напомнила мне сонограмму, когда Лорен была беременной. Врач говорил: голова здесь, желудочек ребенка здесь. Но я не различал ничего. Абстрактная картинка. Моя еще не родившаяся дочь.
Доктор говорил: видите? Она шевелит пальчиками. Видите? Ее сердце бьется.
И я вдруг увидел. Я увидел биение сердца. Меленькое сердце и маленькие ребрышки.
При этих обстоятельствах, лейтенант, вам не кажется…
«Видите?», спросила Тереза. «Это его плечо. Вот очертания головы. Теперь он движется вперед - видите, изображение становится больше? - а теперь он стоит в дальнем коридоре и выглядывает из-за угла. Он осторожен. Можно различить профиль его носа в тот момент, когда он поворачивается. Видите? Я знаю, что это тяжело. Следите внимательно. Теперь он смотрит на них. Он за ними следит.»
И вдруг я увидел. Казалось, что точки стали на свои места. Я различил силуэт мужчины, стоящего в холле у дальнего выхода. Он следил.
Через комнату от него любовники продолжали обниматься в поцелуе. Вновь появившегося они не замечали.
Но кто-то за ними следил. Я похолодел.
«Сможете узнать, кто это?»
Она покачала головой. «Невозможно. Мы и так на пределе всего. Я даже не могу разрешить глаза и рот. Ничего не выйдет.» «Тогда поехали дальше.»

* * *

Ленты снова закрутились на полной скорости. Меня поразил внезапный возврат к нормальному размеру и нормальному движению. Я следил, как любовники, страстно целуясь, продолжали пересекать комнату. «Значит, теперь за ними следят», сказал Тереза. «Интересно. Что это за девушка?»
Я сказал: «Мне кажется, таких называют торигару оннаи.»
Она спросила: «У нее свет в птичке? Тори что?»
«Ладно. Я хотел сказать, что она беспутная женщина.» Тереза покачала головой. «Мужчины вечно болтают такое. Мне кажется, она его любит, но у нее неразбериха в голове.»
Любовники добрались до конференц-зала и Черил внезапно вывернулась, пытаясь оторваться от мужчины.
«Если она его любит, то это странный способ демонстрации любви», сказал я.
«Она чувствует, что что-то не так.»
«Почему?»
«Не знаю. Наверное, что-то услышала. Того, другого. Не знаю.» Какова ни была бы причина, Черил боролась с любовником, который обхватил ее за талию обоими руками и почти тащил ее в конференц-зал. Черил снова дернулась у двери, когда мужчина пытался втолкнуть ее. «Здесь хороший шанс», сказала Тереза.
Ленты снова замерли.
Все стены конференц-зала были из стекла. Сквозь внешнее остекление виднелись огни города. Однако, внутренние стены, выходящие в атриум, были достаточно темными, чтобы действовать как черный зеркала. Когда Черил с любовником оказались рядом с внутренними стеклянными стенами, их борьба отражалась в стекле.
Тереза двигала ленту вперед кадр за кадром, высматривая изображение, которое можно остановить и обработать. Время от времени она увеличивала кадр, пробовала пикселы и снова уменьшала изображение. Работа была трудной. Парочка двигалась довольно быстро, фигуры часто оказывались смазанными. А огни небоскребов, стоящих снаружи, забивали хорошие изображения. Работа становилась раздражающе нудной.
И медленной.
Стоп. Увеличение. Прокрутка по изображению, попытка обнаружить секцию с достаточным количеством подробностей. Откат. Снова шаг вперед. Снова стоп. Наконец, Тереза вздохнула: «Не получается. Свет все забивает.»
«Тогда идем дальше.»
Я видел, как Черил цепляется за дверную раму, пытаясь удержаться. В конце концов, мужчина протолкнул ее и она начала падать с выражением испуга на лице. Она взмахнула рукой, чтобы ударить мужчину. Сумочка полетела в воздух. Потом оба оказались в зале. Фигуры перемещались быстро и поворачивались.
Мужчина прижал ее спиной к столу и изображение Черил появилось в камере, которая смотрела прямо вниз в конференц-зал. Короткие светлые волосы контрастно выделялись на темном дереве стола. Ее настроение снова изменилось, она на секунду перестала бороться. У нее был выжидательный вид. Возбужденный. Она облизала губы. Ее глаза следовали за мужчиной, который склонялся над нею. Он завернул ее юбку на бедра. Она улыбнулась, надула губки, зашептала ему в ухо.
Коротким жестом он сдернул ее трусики.
Она ему улыбнулась. Напряженной улыбкой, полу-возбужденной, полу-умоляющей.
Она возбуждалась собственным страхом.
Руки ласкали ее горло.

* * *

Находясь в затемненной лаборатории, прислушиваясь к шипению коньков сверху, мы снова и снова наблюдали конечный акт насилия. Он проходил на пяти мониторах под разными углами, когда ее бледные ноги поднялись ему на плечи, и он согнулся над нею, копошась в своих брюках. На повторе я обратил внимание на мелочи, ускользавшие раньше. Как она, шевеля бедрами, скользнула на стол, чтобы принять его. Как изогнулась ее спина в момент проникновения. Как изменилась ее улыбка, кошачья, всезнающая. Оценивающая. Как она подгоняла его, что-то бормоча. Ее руки, ласкающие его спину. Внезапная смена настроения, вспышка гнева в глазах, резкий толчок. Как она боролась с ним, вначале его возбуждая, а потом, борьба началась всерьез, потому что что-то пошло не так. Как выпучились ее глаза, в этот момент у нее был взгляд настоящего отчаянья. Ее руки отталкивали его руки, задирая рукав пиджака и обнаружив крошечную вспышку металлических запонок. Отблеск ее часов. Ее руки упали на стол, ладони открылись. Пять бледных пальцев на черной поверхности стола. Потом дрожь, пальцы дернулись, и наступила неподвижность. Он медленно осознавал, что произошло несчастье. На мгновение он напряженно застыл, потом взял ее голову в руки, подвигал туда-сюда, пытаясь пробудить ее, перед тем как окончательно высвободиться. Даже глядя на его спину, можно было почувствовать его ужас. Он действовал медленно, словно в трансе. Короткими шагами он бесцельно походил по комнате, туда, потом сюда. Видимо, пытался собраться с духом и решить, что делать дальше. Каждый раз смотря все заново, я чувствовал нечто новое. Первые несколько раз я чувствовал напряжение, потом оно сменилось почти сексуальным чувством. Потом я стал более сосредоточенным, более анализирующим. Словно отошел в сторону, отодвинулся от монитора. И в конце концов вся последовательность событий, казалось, разбилась перед моими глазами на отдельные элементы, тела совершенно потеряли свою человеческую сущность, превратились в абстракции, в элементы обстановки, двигаясь и перемещаясь в темном пространстве зала.
Тереза сказала: «Эта девушка больна.»
«Похоже.»
«Она жертва. И он тоже.»
«Может быть.»
Мы снова следили. Но я больше не понимал, за чем мы наблюдаем. Наконец я сказал: «Давай дальше, Тереза.»

* * *

Мы прокручивали сцену до некоторой точки на счетчике ленты, а потом отматывали назад. Мы просматривали в этом режиме часть ленты, а потом шли дальше. Когда мы двинулись вперед, почти сразу случилось нечто особенное. Мужчина перестал расхаживать и резко посмотрел в сторону, словно увидел или услышал что-то.
«Другой?», спросил я.
«Наверное.» Она показала на мониторы. «Это то самое место на лентах, где тени кажутся не совпадающими. Теперь мы знаем, почему.» «Что-то стерли?»
Она прогнала ленту назад. На мониторе бокового обзора мы видели, как мужчина посмотрел в направлении выхода. У него был вид, словно он увидел кого-то. Однако, он не казался испуганным или виноватым. Она увеличила изображение. Мужчина превратился просто в силуэт. «Вы что-то различаете, верно?»
«Верно, профиль.»
«И что там?»
«Я слежу за линией челюсти. Вот, видите? Челюсть движется. Он разговаривает.»
«Разговаривает с тем другим?»
«Или сам с собой. Но он наверняка оглянулся. А теперь, видите? У него вдруг появилась новая энергия.»
Мужчина двигался по конференц-залу. Его поведение стало целенаправленным. Я вспомнил, какой запутанной казалась мне эта часть, когда я видел ее прошлой ночью на полицейской станции. Но с пятью камерами все стало довольно ясно. Мы точно видели, что он делает. Он подобрал трусики с пола.
Потом он наклонился над мертвой девушкой м снял с нее часы.
«Не слабо», сказал я, «он забрал ее часы.»
Мне в голову пришла лишь одна причина: на часах была надпись. Мужчина положил часы и трусики в карман и повернулся уходить, когда изображение снова замерло. Тереза остановила ленту.
«В чем дело?», спросил я.
Она показала на один из пяти мониторов. «Вот», сказала она.
Она смотрела на вид сбоку. Он показывал вид конференц-зала из атриума. В углу экрана я увидел призрачный силуэт. Угол зрения и освещение были как раз таковы, что его можно было разглядеть. Это был другой. Третий.
Он подошел ближе и теперь стоял в центре атриума, глядя на убийцу в конференц-зале. Изображение третьего полностью отражалось в стекле. Однако, было слабым.
«Вы сможете его вытащить?»
«Попытаюсь», ответила она.
Работа началась. Она настукивала команды декомпозиции изображения. Она увеличивала контрастность и четкость. Изображение пошло полосами, стало уплощенным. Она вернулась назад и попробовала по-другому. Увеличила. Сплошное мучение. Но мы почти-что могли сделать опознание.
Почти, но не совсем.
«Кадр вперед», сказала она.
Кадры один за другим щелкали вперед. Изображение мужчины попеременно становилось резче, смазанней, снова резче.
И наконец мы ясно его увидели.
«Ни фига», сказал я.
«Вы знаете, кто это?»
«Да», ответил я, «это Эдди Сакамура.»

* * *

После этого дело пошло гораздо быстрее. Мы вне всякого сомнения узнали, что ленты были обработаны и личность убийцы изменена. Мы смотрели, как убийца вышел из зала и направился к выходу, бросив на мертвую девушка взгляд сожаления.
Я спросил: «Как они смогли изменить лицо убийцы всего за несколько часов?»
«У них имеется весьма изощренное матобеспечение», ответила она. «Самое передовое в мире. Японцы заметно прибавили в софтвере. Скоро они перегонят американцев и в этой области, как уже превзошли в компьютерах.» «Значит, они сделали это с помощью лучших, чем у вас программ?» «Даже с самым лучшим софтвером пытаться это сделать - большая дерзость. А японцы - люди не дерзающие. Поэтому, я подозреваю, что работа не была настолько трудной. Убийца большую часть времени провел, целуя девушку, либо находясь в тени, и мы не видели его лица. Думаю, что мысль сменить саму личность пришла к ним довольно поздно, когда они увидели, что стоит изменить лишь один единственный кусочек - здесь, где он приходит мимо зеркала.»
В зеркале я четко различил лицо Эдди Сакамуры. На руке, протянутой к стене, виднелся шрам.
«Видите», сказала она , «если они изменили здесь, все остальное сойдет и даже во всех камерах. Это золотая возможность и они ею воспользовались. Так мне кажется.»
Но мониторах Эдди Сакамура прошел мимо зеркала в тень. Она вернула ленту назад. «Посмотрим-ка.»
Она выбрала отражение в зеркале и увеличивала лицо, пока оно не распалось на блоки. «Ага!», сказала она. «Видите пикселы? Видите регулярность? Кто-то здесь провел ретуширование. Здесь, на щеке, где тень под глазом. Нормально всегда есть некая нерегулярность на краю двух серых шкал. А здесь линия выровнена. То есть, она была исправлена. Дайте-ка посмотреть…»
Изображение отъехало вбок.
«Да!, здесь тоже.»
Множество блоков на экране. Я не понимал, на что она смотрит. «Что это?»
«Его правая рука, где шрам. Видите, шрам был добавлен, об этом можно судить по конфигурации пикселов.»
Я не видел, но верил ей на слово. «Кто же тогда настоящий убийца?» Она покачала головой. «Трудно определить. Мы искали отражения - и не нашли. Есть еще одна процедура, которую я еще не пробовала, потому что она легче всего, но ее так же и легче всего изменить. Это поиск деталей в тенях.»
«Поиск чего?»
«Деталей в тенях. Можно попробовать интенсифицировать изображение в темных областях картинки, в тенях и силуэтах. Там может оказаться место, где хватает окружающего света, чтобы получить узнаваемое лицо. Мы можем попробовать.»
Энтузиазма по поводу перспектив она явно не выражала.
«Думаете, сработает?»
Она пожала плечами. «Скорее всего, нет. Но попробовать можно. Это все, что нам осталось.»
«Окей», сказал я, «давайте попробуем.»
Она начала перематывать ленты к началу и Эдди Сакамура зашагал спиной мимо зеркала в конференц-зале. «Подождите-ка», сказал я, «а что там после зеркала? Мы не смотрели эту часть.»
«Я раньше смотрела. Он зашел под козырек и ушел в сторону лестницы.»
«Давайте все же посмотрим.»
«Хорошо.»
Лента побежала вперед. Эдди Сакамура живо пошел к выходу. Лицо мелькнуло в зеркале. Чем больше я его видел, тем сильнее этот момент казался фальшивым. Чувствовалось даже, что к его движениям была добавлена небольшая пауза, крошечная задержка. Чтобы облегчить нам опознание. Убийца прошел в темный пассаж, ведущий к лестнице, которая находилась вне зоны видимости где-то за углом. Дальняя стена была светлее и он вырисовывался силуэтом. Однако, в силуэте не хватало различимых деталей, он был совершенно темным.
«Нет», сказала она. «Я помню эту часть. Здесь ничего не найдешь, слишком темно. Куронбо. Как называли меня. Черный человек.» «Мне казалось, вы можете работать с тенями.»
«Могу, но не в этом месте. В любом случае я уверена, что эта часть ретуширована. Они понимали, что мы станем исследовать эту секцию ленты по обе стороны от зеркала. И понимали, что мы возьмем пиксельный микроскоп и просканируем каждый кадр. Поэтому они очень тщательно исправили эту зону. И зачернили тени этого человека.»
«Окей, но даже так…»
«Стоп!», вдруг воскликнула она. «А это что?»
Изображение застыло.
Я видел очертания убийцы, идущего в сторону дальней белой стены, знак выхода горел над его головой.
«Похоже на силуэт.»
«Да, но что-то здесь не так.»
Она медленно пустила ленту назад.
Наблюдая, я сказал: «Мачиган-но уми ошете кудосани.» Это фразу я выучил в одном из учебников.
Она улыбнулась во тьме. «Мне надо помочь вам с вашим японским, лейтенант. Вы спрашиваете меня, нет ли здесь ошибки?» «Да.»
Правильно говорить уму, а не уми. Уми-это океан. Уму означает, что вы спрашиваете меня о чем-то - да или нет. И да - мне кажется, что здесь может быть ошибка."
Лента продолжала крутиться назад, силуэт убийцы двигался спиной к нам.
Она удивленно выдохнула.
«Здесь есть ошибки. Трудно поверить. Вы видите теперь?»
«Нет», сказал я.
Она пустила для меня ленту вперед. Я следил, как удалялся силуэт человека.
«Вот, видите теперь?»
«Извините, нет.»
Она заговорила чуть раздраженным тоном: «Обратите внимание на плечо. Следите за плечом. Видите, оно поднимается и опускается с каждым шагом, очень ритмично, и вдруг… Вот! Вы заметили?» Я, наконец-то, заметил. «Кажется, силуэт подпрыгнул. И стал немного больше.»
«Да, точно. Стал больше скачком.» Она покрутила настройку. «Заметно больше, лейтенант. Они попробовали смазать скачок на шаге, чтобы выглядело не так подозрительно. Но не слишком-то получилось, все равно заметно.» «И что это значит?»
«Это значит, что они весьма самонадеянны», ответила она гневным голосом. Я все не понимал, почему.
Поэтому, спросил.
«Да, это меня злит», сказала она, увеличивая изображение и шустро работая одной рукой. «Потому что они совершили непростительную ошибку: они думали, что мы будем невнимательны, что мы не пробьемся. Они думали, что мы не разумны. Что мы не японцы.»
«Но…»
«О, как я их ненавижу…» Изображение двигалось, перемещалось. Она теперь сконцентрировалась на очертаниях головы. «Вам знакомо имя Такешита Нобору?»
Я спросил: «Это промышленник?»
«Нет, Такешита был премьер-министром. Несколько лет назад он пошутил по поводу визита американских моряков на военном корабле. Он сказал, что Америка ныне такая бедная, что ребята-морячки не могут позволить себе сойти на берег, чтобы насладиться Японией: для них все слишком дорого. Он сказал, что они вынуждены оставаться на корабле и заражать друг друга СПИДом. Большая шутка в Японии.»
«Так и сказал?»
Она кивнула. «Если бы я была американкой и кто-нибудь сказал такое мне, я увела бы корабль, сказала японцам, чтобы они шли на фиг и сами платили за свою оборону. А вы и не знали, что Такешита сказал такое?» «Нет…»
«Американские новости!» Она покачала головой. «Так-то вот!» Она заработала яростно и быстро. Пальцы летали по клавишам, изображение прыгало, теряло определенность. «Мать-перемать!» «Полегче, полегче, Тереза.»
«Твою мать, полегче! Сейчас мы победим!»
Она передвинулась на силуэт головы, выделила его, потом просмотрела кадр за кадром. Я увидел место, где изображение скачком увеличилось. «Видите, вот склейка», сказала она. «Вот где измененное изображение вернулось к оригинальному. Начиная отсюда на ленте первоначальный материал. Теперь от нас уходит настоящий убийца.»
Силуэт двигался к дальней стене. Она продолжала просматривать кадр за кадром. Потом абрис начал изменять форму.
«А-а. Окей. Боже, как я на это надеялась…»
«Что это?»
«Он бросает последний взгляд. Оглядывается на комнату. Видите? Голова поворачивается. Вот его нос, а теперь нет носа, потому что он совсем повернулся. Теперь он смотрит на нас.»
Силуэт был густо черным.
«Тут прорва работы. Смотрите.»
Еще больше нажатий кнопок.
«Все детали изображения здесь есть», сказала она. «Это похоже на передержку в фотографии. Подробности зафиксированы, но видеть их мы еще не можем. Вот так… Теперь чуть увеличим. Теперь я получу детали теней… Вот!»
В одно внезапное волнующее мгновение темный силуэт прояснился, стена позади вспыхнула ярко-белым, создав вокруг головы что-то вроде гало. Темное лицо стало светлее и в первый раз мы увидели его ясно и определенно. «Ха, это белый», разочарованно сказала она.
«Боже мой!», сказал я.
«Вы знаете, кто это?»
«Да», ответил я.
Черты лица были искажены от напряжения, губы сдвинуты в нечто подобное оскалу. Но узнать человека можно было безошибочно. Я смотрел в лицо сенатору Джону Мортону.

* * *

Я откинулся на спинку стула, уставившись на замершее изображение. Я слышал жужжание машин, слышал, как где-то в темноте лаборатории вода капает в ведра, слышал, как рядом со мной дышит Тереза, дышит глубоко и сильно, словно бегун, завершивший дистанцию.
Я сидел тут и просто пялился на экран. Все стало на место, словно головоломка, сама собой собравшаяся перед моими глазами. Джулия Янг: У нее есть бойфренд, который много путешествует. Она всегда в разъездах: Нью-Йорк, Вашингтон, Сиэтл… там она с ним встречается. Она его безумно любит.
Дженни с телестудии: У Мортона молодая подружка, которая заездила его до сумасшествия. Он ревнует. Какая-то молодая девушка. Эдди: Она любит причинять хлопоты, эта девушка. Любит устраивать переполох.
Дженни: Я уже почти шесть месяцев вижу эту девушку на вечеринках с разными типами из Вашингтона.
Эдди: Она какая-то больная. Ей нравится боль. Дженни: Мортон возглавляет финансовый комитет сената, тот, где идут слушания о продаже МайкроКон.
Охранник Коул в баре: У них большие шишки в кармане. Они