Эд Адлер пришел и снял мой прежний телефон,
обыкновенный, потому что мне нечем платить. Я пошел пройтись, хотел
немного собраться с мыслями, а когда вернулся, вдруг зазвонил вот такой
телефон.
Движением руки Шервуд остановил меня.
- Возьми конверт, - сказал он. - Положи в карман. Это не мои деньги.
Они твои.
Но я положил конверт на стол. Мне позарез нужны были полторы тысячи.
Позарез нужны были любые деньги, откуда бы они ни свалились. Но этот
конверт я взять не мог. Сам не знаю почему.
- Ладно, - сказал Шервуд. - Садись.
Я опустился на стул, стоявший боком у стола. Шервуд открыл ящик с
сигарами.
- Хочешь?
- Я не курю.
- Может, выпьешь чего-нибудь?
- Выпить я не прочь.
- Бурбон?
- Отлично.
Он подошел к шкафчику стоящему в углу, опустил в бокалы лед.
- Как тебе разбавить, Брэд?
- Хватит и льда.
Шервуд усмехнулся:
- Сразу видно понимающего человека.
Я сидел и смотрел на книжные полки, протянувшиеся вдоль двух стен
кабинета от пола и до самого потолка. Тут было немало каких-то многотомных
собраний и комплектов, почти все, насколько я мог разглядеть, в дорогих
переплетах.
Наверно, это очень здорово - быть не то что богачом, но человеком с
достатком, не маяться и не раздумывать, если тебе понадобилась какая-то
мелочь, не выгадывать каждый грош, а спокойно взять и купить, что хочешь.
Жить в таком вот доме, с книгами по стенам, с тяжелыми занавесями на
окнах, и чтобы, когда хочется выпить, было из чего выбрать и не
приходилось держать единственную бутылку дрянного виски в кухне на
полке...
Шервуд подал мне бокал, обогнул стол и снова опустился в кресло. С
жадностью отпил несколько глотков и отставил бокал.
- Брэд, - начал он, - много ли тебе известно?
- Ровным счетом ничего. Только то, что я вам уже сказал. Я говорил с
кем-то по телефону. И мне предложили работу.
- Ты согласился?
- Нет, - сказал я. - Пока нет, но, может, и соглашусь. Мне не худо бы
найти работу. Но то, что они предлагали, - не знаю, кто они такие, -
звучит довольно бессмысленно.
- Они?
- Ну, не знаю - либо их было трое, либо там кто-то один три раза
менял голос. Конечно, это очень странно, но, по-моему, один и тот же
человек говорил на разные голоса.
Шервуд опять жадно глотнул виски. Поднял бокал, посмотрел на свет и,
кажется, очень удивился, что там уже только на донышке. Тяжело поднялся и
пошел за бутылкой. Налил себе, чуть расплескав, потом протянул мне
бутылку.
Я еще не начинал, - сказал я.
Он поставил бутылку на стол и опять сел.
- Ладно, - сказал он. - Вот ты пришел и мы побеседовали. Все в
порядке. Соглашайся на эту работу. Бери свои деньги и ступай. Нэнси,
верно, тебя заждалась. Своди ее в кино или еще куда-нибудь.
- И это все?
- Все.
- Значит, вы раздумали, - сказал я.
- Раздумал?
- Вы хотели мне что-то сказать. А потом передумали.
Шервуд холодно, в упор посмотрел на меня.
- Вероятно, ты прав. Но это все равно.
- А мне не все равно. Я ведь вижу, вы чего-то боитесь.
Я ждал, что он обозлится. Кому приятно, когда тебя назовут трусом.
Но он не обозлился. И даже не поморщился, сидел как каменный. Потом
сказал:
- Пей же, черт подери. Смотреть на тебя тошно, сидит тут - и ни с
места!
Я отхлебнул глоток виски: я соврем забыл про свой бокал.
- Вероятно, ты вообразил себе всякие небылицы. И, конечно,
подозреваешь, что я ввязался в какие-то темные дела.
Вряд ли ты мне поверишь, но представь, я и сам не знаю, в какие такие
дела я ввязался.
- Да нет, я вам верю, - сказал я.
- Чего только я не натерпелся на своем веку, - сказал Шервуд. - Да
разве я один. У каждого свои беды - не одно, так другое. На меня свалилось
все сразу. Так тоже часто бывает.
Я покивал в знак согласия.
- Началось с того, что меня бросила жена. Это ты, конечно, знаешь. В
ту пору, надо думать, все милвиллские сплетники только об этом и говорили.
- Не помню, - сказал я. - Тогда я был еще мальчишкой.
- Да, верно. Скажу одно, оба мы вели себя вполне пристойно. Ни крику,
ни скандалов, никакой грязи на суде. Всей этой мерзости мы постарались
избежать. И сразу после развода - банкротство. В производстве
сельскохозяйственных машин разразился кризис, и я боялся, что придется
закрыть фабрику. Очень многие мелкие предприятия тогда прогорели.
Держались по пятьдесят, по шестьдесят лет, приносили солидный доход, а тут
лопнули.
Шервуд помолчал, словно выжидая, не скажу ли я чего-нибудь. А что
было говорить?
Он налил себе еще виски и продолжал:
- Во многих отношениях я просто глуп. Я умею вести дело. Умею
поддерживать фабрику на ходу, пока есть хоть какая-то надежда, пока можно
из нее выжать хоть какие-то гроши. У меня, видно, есть хватка, есть
способности. Но и только. За всю жизнь я ни разу не додумался до
чего-нибудь нового, до чего-нибудь значительного.
Он подался вперед, крепко стиснул руки и оперся ими на стол.
- Я все ломаю голову, - сказал он. - Все пытаюсь понять, что же
произошло? Почему именно со мной? Невозможно понять! Не должно это было со
мной случиться, не такой я человек. Мне грозило разорение, и ничего я тут
не мог поделать. В сущности, все это проще простого. Спрос на
сельскохозяйственный инвентарь резко упал, на то были веские экономические
причины. Крупным фирмам, у которых свои крупные магазины и вдоволь денег
на рекламу, такая передряга не страшна. У них есть простор, они могут
перестроиться, как-то извернуться, смягчить удар. А таким, как я, тесно, у
нас нет в запасе ни лишних возможностей, ни лишних денег. Моему
предприятию, как и многим другим, грозил крах. Пойми, мне совершенно не на
что было надеяться. Я вел дело по старинке, по испытанным и проверенным
канонам, как до меня мой дед и мой отец. А каноны эти говорят: если ты
больше ничего не можешь продать, значит-все, крышка. Другие, может,
исхитрились бы, нашли какой-то выход, а мне это не под силу. Делец я
толковый, но у меня нет воображения. Мне не хватает новых идей. И вдруг,
ни с того ни с сего, у меня начинают возникать новые идеи. Но они не мои.
Как будто мне их внушает кто-то другой.
- Понимаешь, - продолжал он, - иногда бывает и так, что новая идея
возникает мгновенно. Ни с того ни с сего. Словно бы на пустом месте. Ее
никак не свяжешь с тем, что ты делал раньше, или читал, или слышал -
ничего подобного! Но, наверно, если копнуть поглубже, можно докопаться до
ее корней и проследить, откуда что взялось, только мало кто из нас обучен
вот так докапываться. А главное, новая идея - это почти всегда только
зернышко, отправной пункт. Может, она и хорошая, и ценная, но ее еще надо
вынянчить. Надо ее развить. Обмозговать, повертеть и так и эдак, оглядеть
со всех сторон, помучиться с нею, все сообразить и взвесить - и только
тогда вылепишь из нее что-то полезное.
А с нынешними моими находками не так. Они выскакивают неизвестно
откуда совсем готовенькие. Мне нечего додумывать. Хлоп - и все уже в
голове, законченное, отшлифованное, заботиться больше не о чем. Бери и
пользуйся. Просыпаюсь утром - а к моим услугам новое открытие, я знаю
массу такого, о чем прежде и понятия не имел. Выйду пройтись, возвращаюсь
- а в голове еще открытие. Они рождаются пачками. Сразу эдакий букет,
будто кто посеял их у меня в мозгу, они полежали там немножко, созрели - и
вот прорастают.
- И все это разные механические поделки? - спросил я.
Шервуд посмотрел на меня с любопытством:
- Вот именно, поделки. А что ты про них знаешь?
- Ничего. Знаю только, что, когда с сельскохозяйственными машинами
стало худо, вы начали выпускать всякую техническую мелочь. А что именно -
не слыхал.
Но он мне этого не объяснил. Он продолжал рассуждать о своих странных
озарениях:
- Сначала я не понимал, что происходит. А потом открытия посыпались,
как из мешка, и стало ясно: что-то тут не так. Маловероятно, чтобы я сам
додумался хоть до одной такой новинки, а тут сразу целый фонтан. Скорее
всего я вообще никогда бы ничего не придумал, у меня от природы нет
воображения и никакой я не изобретатель. Ну, ладно, допустим, идейки
две-три я еще мог бы родить, да и то вряд ли. А уж на большее меня нипочем
бы не хватило. Словом, хочешь не хочешь, а пришлось себе сознаться, что
мне помогает кто-то извне.
- Как же так? Кто?
- Не знаю. И по сей день не знаю.
- А идеями этими вы все-таки пользуетесь, - заметил я.
- Я человек трезвый, практический. Кое-кто, наверно, даже скажет -
прожженный делец. Но подумай сам: предприятие лопнуло. И не просто мое
предприятие, пойми, а родовое, его основал мой дед и я получил его от
отца. Не просто мое дело, а дело, которое мне доверено. Это совсем не одно
и то же. Когда идет прахом то, что ты построил сам, - ладно, перетерпишь:
мол, на первых порах мне все-таки повезло, начну все сызнова, глядишь, и
еще раз повезет. А когда фирма перешла к тебе по наследству, тут совсем
другое. Во-первых, позор. А во-вторых, нет уверенности, что сумеешь все
поправить. Ведь не ты положил начало, первый успех не твой. Ты пришел на
готовенькое. И еще вопрос, способен ли ты сам добиться успеха,
восстановить то, что разрушено. В сущности, тебе всю жизнь внушалось
обратное.
Шервуд умолк; в тишине я услышал где-то позади негромкое тиканье, но
часов не видел и не поддался искушению обернуться. И чувствовал, если
поверну голову или хотя бы шелохнусь, что-то незримое в комнате разобьется
вдребезги. Будто в посудной лавке, где полным-полно стекла и фарфора и все
держится на честном слове: страшно вздохнуть, не дай бог, стронется
что-нибудь одно - и все рухнет.
- А ты бы как поступил на моем месте? - спросил Шервуд.
- Цеплялся бы за что попало, - сказал я.
- Вот я и уцепился. С отчаяния. Выхода-то не было. Фабрика, дом,
Нэнси, честное имя - все поставлено на карту! И я ухватился за эти самые
идеи, записал их, собрал своих инженеров, конструкторов, чертежников - и
мы взялись за работу. Понятно, всю заслугу приписали мне. Тут я ничего не
мог поделать. Не мог я им объяснить, что не я все это выдумал. И, знаешь,
может, оно тебе и странно покажется, но это-то и есть самое тяжкое: что
поневоле пользуешься почетом и уважением за то, чего не делал.
- Значит, так, - сказал я. - Родовая фирма спасена и все прекрасно.
На вашем месте я не стал бы особенно терзаться и каяться.
- Но ведь этому нет конца, - сказал Шервуд. - Будь оно все позади, я
бы выкинул это из головы. Если б мне вдруг помогли избежать разорениях -
ну, ладно. Но конца-то не видно. Как будто я раздвоился, что ли: есть
обыкновенный, всем известный Джералд Шервуд, который сидит вот за этим
самым столом, а есть еще какой-то другой, и он думает за меня. Все время
на ум приходит что-то новое, иногда только диву даешься, до чего здорово,
а иногда кажется - ну чистейшая бессмыслица! Будто из другого мира,
серьезно тебе говорю, у нас такого быть не может. Вещи, которым нет на
Земле никакого подобия и соответствия, вещи ни с чем не сообразные.
Догадываешься, что в них скрыты какие-то возможности, прямо на ощупь
чуешь: есть в этом что-то очень важное, значительное, - а как их
применить, непонятно.
И тут не только идеи, изобретения, тут еще и знание. Вдруг
оказывается я знаю такое, о чем никогда и не подозревал. Какие-то взрывы,
откровения. Никогда этим не интересовался, даже не задумывался. Или такое,
что наверняка вообще никому на свете не известно. Как будто кто-то взял
самые разные факты и сведения, сгреб в одну кучу клочки, обрывки -
вперемешку, беж разбору - и запихал мне в башку.
Он потянулся за бутылкой, налил себе еще виски. Ткнул горлышком в мою
сторону, и я тоже подставил бокал. Шервуд налил мне до краев.
- Пей, - сказал он. - Сам тянул меня за язык, так слушай. Завтра я,
верно, стану ломать голову - чего ради я тебе все это выложил. Ну да
ладно.
- Если вы не хотите рассказывать... Если вам кажется, что я сую нос,
куда не просят...
Шервуд отмахнулся:
- Ладно, не нравится - не слушай. На, бери свои полторы тысячи.
Я покачал головой:
- Нет уж. Сперва объясните, откуда они взялись и почему вы мне их
даете.
- Деньги не мои. Я только посредник. Мне их поручили.
- Кто? Ваш двойник?
Шервуд кивнул:
- Правильно. Как ты догадался?
Я показал на телефон без диска. Шервуд поморщился.
- Ни разу не пользовался этой штукой. Вот ты, говоришь, нашел такой
же у себя в конторе, а я и не знал, что у кого-то еще такие есть. Я их
выпускаю сотнями...
- Вы?!
- Ну, ясно. Только не для себя. Для этого двойника. А впрочем (Шервуд
подался ко мне через стол, доверительно понизил голос)... я начинаю
подозревать, что никакой это не двойник.
- Тогда что же это?
Он снова медленно откинулся на спинку кресла.
- А черт его знает. Раньше я думал да гадал, ломал голову, покоя не
находил - и все равно понять ничего не мог. А теперь мне плевать. Может,
есть и еще такие, как я. Может, я не один... все-таки утешение.
- Ну а этот телефон?
- Я сам его спроектировал. Или, может, не я, а тот двойник, если
только он человек. Этот телефон вдруг очутился у меня в голове, я и
выложил его на бумагу. И учти, я чертил, а сам понятия не имел, что это за
штука и для чего она. То есть, конечно, я сообразил, что это какое-то
подобие телефона. Но, хоть убей, не понимаю, каким образом он работает. И
никто на фабрике не понимает. Если верить законам физики и здравому
смыслу, то эта чертовщина просто не может работать.
- Но вы сами сказали, ваша фабрика выпускает еще уйму всяких поделок,
в которых вроде бы нет никакого толку.
- Сколько угодно, - подтвердил Шервуд. - Но там я не сам составлял
планы и чертежи, я их и не касался. А с этим так называемым телефоном
совсем другой коленкор. Я знал, что надо такие телефоны производить, знал,
сколько их понадобится и что с ними делать.
- Что же вы с ними делали?
- Переправлял их одной фирме в Нью-Джерси.
Что за чушь!
- Как же так? Значит, у вас в голове неведомо откуда берется
чертеж... что-то вам подсказывает - дескать, фабрикуй у себя эти телефоны,
а потом отсылай их куда-то в Нью-Джерси. И вы ничтоже сумняшеся покорно
все это выполняете?
- Какое там ничтоже сумняшеся. Не только сомневался, а чувствовал
себя дурак дураком. Но ты сообрази: этот мой двойник, мой второй мозг,
неведомый помощник из другого мира - зови, как хочешь, - ни разу меня не
подвел. Он спас меня от банкротства, давал дельные советы, столько раз
меня выручал. Кто же отвернется от своего доброго гения?
- Кажется, понимаю, - сказал я.
- Чего ж не понять. Игрок верит в свою удачу. Вкладчик, когда
покупает акции, полагается на чутье. Но и удача и чутье могут изменить, а
тут у меня штука верная и надежная.
Он протянул руку, взял телефон без диска, пытливо оглядел и опять
поставил на стол.
- Этот - один из первых, я давным-давно принес его домой, так он и
стоит. Все годы я ждал, но он ни разу не позвонил.
- Да ведь вам телефон ни к чему, вы и так обходитесь.
- Думаешь, причина в этом?
- Уверен.
- Пожалуй, так оно и есть. Но иногда не знаешь, что и думать.
- Ну, а эта фирма в Нью-джерси - они вам пишут?
Шервуд покачал головой.
- Ни строчки. Просто я отсылаю туда аппараты.
- И расписок не получаете?
- Никаких расписок. И никакой платы. Да я ее и не ждал. Когда ведешь
дело сам с собой...
- Сам с собой?! Так, по-вашему, фирмой в Нью-Джерси заправляет тот
двойник?
- Не знаю, - сказал Шервуд. - Ничего я не знаю, черт подери. Столько
лет это гвоздем торчит у меня в голове, и все время я пытался хоть что-то
понять, но так и не понял.
Лицо у него стало затравленное, и я от души его пожалел. Должно быть,
он это заметил. Он вдруг рассмеялся:
- Ты из-за меня не огорчайся. Вытерплю. Я что угодно вытерплю. Не
забывай, мне заплачено с лихвой. Расскажи-ка лучше о себе. Занимаешься
перепродажей недвижимости?
- Да, и еще страхованием.
- А заплатить по счету за телефон нечем.
- Можете меня не жалеть, - сказал я. - Уж как-нибудь да выкручусь.
- Чудно с вами, с молодежью. Почти никто не остался в Милвилле.
Видно, ничто вас тут не держит.
- Видно, что так, - согласился я.
- Нэнси только вчера вернулась из Европы. Я ей рад. Тоскливо одному в
пустом доме. В последние годы я ее почти и не видел. Училась в колледже,
потом ударилась во всякую общественную деятельность, потом ездила по
Европе. А сейчас вот хочет пожить дома. Надумала писать книжку.
- Это у нее, наверно, хорошо получится, - сказал я. В школе у нее
всегда были лучшие отметки за сочинения.
- Она прямо помешалась на писательстве. Уже напечатала с полдюжины
статеек в этой, как ее... в периодике. Знаешь, все эти журнальчики,
которые выходят раз в три месяца и не платят авторам ни гроша, а только
присылают несколько штук номеров. Прежде я про такие и не слыхивал.
Статейки ее я прочитал, но это ведь не по моей части. Кто их там знает,
хорони они или плохи. Наверно, что-то в них есть, раз напечатали. Главное,
ради своего писания она поживет тут со мной, а мне только того и надо.
Я поднялся.
- Пойду. Уж извините, засиделся.
- Нет-нет, я рад был с тобой потолковать. И не забудь деньги. Этот
мой двойник, или как бишь его, велел отдать их тебе. Я так понимаю, это
вроде аванса.
- Что за фокусы, - сказал я почти со злостью. - Деньги-то даете вы.
- Ничего подобного. Они взяты из особого фонда, он основан много лет
назад. Не годится мне одному снимать все сливки, ведь по-настоящему
изобретения не мои. Вот я и стал откладывать десять процентов прибыли в
особый фонд...
- Наверно, тоже по подсказке того двойника.
- Да, пожалуй... хотя это было так давно, что я уже и сам не знаю.
Короче говоря, завел я такой фонд и все годы давал деньги разным людям,
как подсказывал этот самый, который хозяйничает у меня в голове.
Я уставился на Шервуда во все глаза, невежа-невежей. Но уж очень это
было дико: сидит человек и преспокойно рассказывает, как кто-то неведомый
хозяйничает у него в голове! Свыкся он с этим, что ли, за столько лет?
Нет, все равно непостижимо!
- Я немало выплачивал из этого фонда, - невозмутимо продолжал Шервуд,
- но все равно набралась кругленькая сумма. С тех пор как у меня в голове
завелся сожитель, чего ни коснусь, все приносит изрядный доход.
- И вы не боитесь мне про это рассказывать?
- А чего бояться - что ты пойдешь болтать направо и налево?
- Ну да. Только я болтать не стану.
- Еще бы. Тебя просто поднимут на смех. Кто ж тебе поверит.
- Никто, надо думать.
- Брэд, - сказал Шервуд почти ласково, - не валяй дурака, черт тебя
дери. Возьми-ка этот конверт и сунь в карман. Приходи когда-нибудь еще.
Как захочешь, так и приходи - посидим, потолкуем. Чует мое сердце, что нам
найдется о чем потолковать.
Я протянул руку и взял деньги. И сунул в карман.
- Спасибо, сэр.
- Не стоит благодарности, - сказал он и помахал рукой на прощанье. -
Еще увидимся.



4

Я медленно прошел через прихожую - Нэнси нигде не было видно, ее не
оказалось и на веранде, а я-то надеялся, что она меня там ждет. Она ведь
сказала - да, попозже увидимся, нам надо о многом поговорить, и я,
конечно, решил, что это значит - попозже сегодня же вечером. А может, она
совсем этого не думала. Может, она думала - как-нибудь в другой раз. Или,
может, она меня ждала, а потом ей надоело. Я ведь и правда очень засиделся
у ее отца.
В безоблачном небе взошла луна, в тиши - ни ветерка. Исполинские дубы
стояли недвижно, как изваяния, летнюю ночь пронизывали сверкающие нити
лунного света. Я спустился с крыльца и замер, будто очутился в каком-то
заколдованном круге. Эти великаны-дубы, словно призрачные угрюмые стражи,
и все насквозь пронизавший лунный свет, и необъятная тишина, полная
затаенным ожиданием чего-то, и слабый, какой-то потусторонний аромат,
незримой пеленой стелющийся над податливой чернотой под ногами, - да разве
это мой знакомый, привычный мир, моя Земля?
А потом колдовство рассеялось, сверканье померкло - меня вновь
окружал тот прежний мир, который я знал с детства.
В летней ночи меня пробирала дрожь. Быть может, то был холод
разочарования оттого, что меня выгнали из волшебной страны, от сознания:
она существует, эта страна, но у меня нет надежды там остаться. Я ощутил
под ногами асфальт дорожки и ясно видел теперь, что тенистые дубы -
все-таки просто дубы, а никакие не изваяния.
Я встряхнулся, точно пес, вылезший из воды, окончательно овладел
собой и зашагал по дорожке. Вот и моя машина; я обошел ее, нашарил в
кармане ключи и распахнул дверцу.
Только усаживаясь за баранку, я увидел, что рядом сидит Нэнси.
- Я думала, ты уже никогда не придешь, - сказала она. - О чем это вы
с отцом так долго рассуждали?
- Да так, о разном. Все пустяки, ничего интересного.
- Ты часто у него бываешь?
- Нет, не очень.
Почему-то мне не хотелось объяснять ей, что до этого вечера я ни разу
с Шервудом и двух слов не сказал.
В темноте я на ощупь вставил ключ.
- Прокатимся? - предложил я. - Может, заедем куда-нибудь, выпьем по
стаканчику?
- Нет, не стоит. Лучше просто посидим и поговорим.
Я откинулся на спинку сиденья.
- Славный вечер, - сказала Нэнси. - Тихо, спокойно. По-настоящему
тихое место теперь такая редкость.
- Тут у вас есть совсем заколдованное местечко, - сказал я. - Как раз
перед крыльцом. Я нечаянно ступил на него, да только колдовство быстро
пропало. Все заливает луна, и так странно пахнет...
- Это те цветы...
- Какие?
- На клумбе, что у поворота дорожки. Она вся засажена чудесными
цветами, их еще давно отыскал где-то в лесу твой отец.
- Значит, и у вас они растут, - сказал я. - Наверно, в Милвилле в
каждом саду есть такая клумба.
- Твой отец был необыкновенно славный, я таких людей больше не
встречала. Когда я была маленькая, он всегда мне дарил цветы. Бывало, иду
мимо, а он непременно сорвет хоть один цветок и даст мне.
Да, правда, отец был, что называется, очень славный. Славный и
сильный, и при этим странный и, однако, несмотря на свою силу и на все
свои странности, удивительно мягкий. Цветы, плодовые деревья и все, что
растет на земле, он знал, как свои пять пальцев. Помню, кусты томатов у
него поднимались высокие, крепкие, листья у них были какого-то особенно
густого темно-зеленого света, и по весне весь Милвилл приходил к нему за
рассадой.
И вот однажды отец понес вдове Хиклин томатную и капустную рассаду и
корзину многолетних растений - и возвратился с какими-то странными
лиловыми цветами: он наткнулся на них по дороге, в Темной Лощине,
осторожно выкопал с полдюжины, заботливо окутал корни куском холстины и
принес домой.
Никогда еще отец не видывал таких цветов; оказалось, и никто другой
их прежде не видел. Отец высадил их на отдельную клумбу, холил за ними,
как за малыми детьми, и цветы благодарно отозвались на добрую заботу. И
теперь едва ли найдешь в Милвилле клумбу, где не росло бы хоть несколько
лиловых цветов - цветов, открытых моим отцом.
- Странные они, эти его цветы, - сказала Нэнси. - А удалось ему
определить, к какому виду они относятся?
- Нет, - сказал я, - так и не удалось.
- Надо было послать образчик в какой-нибудь университет хотя бы.
Кто-нибудь объяснил бы ему, что же это такое.
- Да он сколько раз об этом заговаривал. Но так и не собрался. Всегда
работы по горло. Ни минуты передышки. С этими теплицами вечно крутишься,
как белка в колесе.
- Ты сильно не любил теплицы, Брэд?
- Не то чтобы уж очень не любил. Я с детства к ним привык, умел
кое-как управляться. Но у отца был особый дар, сноровка, а у меня - нет.
Вся эта зелень у меня просто не желала расти.
Нэнси потянулась так, что руками, сжатыми в кулаки, коснулась верха
машины.
- А приятно вернуться домой! Пожалуй, я тут поживу. Мне кажется, папе
плохо одному.
- Он говорил, ты хочешь стать писательницей.
- Так и сказал?
- Да. По-моему, он не считал, что это секрет.
- Ну, пусть. Но вообще об этом как-то не говорят заранее, надо
сначала написать хотя бы половину. Может быть, ничего и не выйдет, тут
столько подводных камней... Есть такие мнимые литераторы - либо он вечно
что-то пишет и никак не допишет, либо вечно рассуждает о своей будущей
книге и никак за нее не сядет, а я так не хочу!
- А о чем ты собираешься писать?
- Вот об этом. О нашем городе.
- О Милвилле?
- Ну да, чем плохо? Наш городок и его жители.
- Да тут же не о чем писать!
Нэнси засмеялась и мимолетно коснулась моего плеча.
- Очень даже есть о чем! Сколько знаменитостей! Какие своеобразные
характеры!
- У нас - знаменитости? - изумился я.
- Конечно! Билл Симпсон Ноуэлз - известная романистка, Бен Джексон -
прославленный адвокат по уголовным делам, Джон Хартфорд стоит во главе
исторического факультета в...
- Но ведь они уже не живут в Милвилле, - перебил я. - Здесь им нечего
было делать. Они уехали куда-то и там прославились - и глаз не кажут в
Милвилл, погостить и то не приедут.
- Но первые-то шаги они сделали тут, у нас, - возразила Нэнси. -
Талант у них был, когда они еще не выезжали из Милвилла. И ты меня
перебил, я не всех назвала. Из Милвилла вышло еще много выдающихся людей.
Маленький, глупый, захолустный городишко, а породил столько прославленных
деятелей, и мужчин и женщин, что больше ни один такой городок с ним не
сравнится.
- Ты уверена?
Она говорила с таким жаром, что меня разбирал смех, но засмеяться я
все же не посмел.
- Придется еще проверить, - сказала она, - но незаурядных людей из
Милвилла вышло очень много.
- А насчет своеобразных характеров ты, пожалуй, права. Чудаков в
Милвилле хватает. Шкалик Грант, Флойд Колдуэлл, мэр Хигги...
- Это все не то. Они своеобразные не в том смысле. Я бы даже не
сказала, что они - характеры. Просто они личности. Они росли привольно, в
непринужденной обстановке. Никто не подавлял их, не связывал всякими
строгостями и ограничениями, и они остались самими собой. Наверно, в наше
время только в таких захолустных городках и можно еще найти подлинно
свободную индивидуальность.
Сроду я не слыхал ничего подобного. В жизни мне никто не говорил, что
Хигги Моррис - личность. Да и какая он личность! Просто самодовольное
ничтожество. И Хайрам Мартин тоже никакая не личность. Уж я-то знаю. В
школьные годы он был драчун и нахал, и вырос в безмозглого фараона.
- Ты со мной не согласен? - спросила Нэнси.
- Не знаю. Никогда об этом не думал.
А про себя подумал: ох, уж эта образованность. Сколько лет Нэнси
училась в университете, потом увлеклась общественной деятельностью,
работала в Нью-Йорке по улучшению быта населения, потом год путешествовала
по Европе - вот оно все и сказывается. Она чересчур уверена в себе,
напичкана теориями и всяческой премудростью. Милвилл стал ей чужим. Она
больше не чувствует его и не понимает - на родной дом не станешь смотреть
со стороны и разбирать по косточкам. То есть, она сколько угодно может по
привычке называть наш городишко домом, но на самом деле он ей больше не
дом. А может, никогда и не был домом? Правильно ли девчонке (или
мальчишке, все равно) называть родным домом захудалый нищий поселок, если
сама она живет в единственном богатом особняке, каким может похвастать эта
богом забытая дыра, и папаша разъезжает в кадиллаке, и к их услугам
кухарка, горничная и садовник? Нет, Нэнси вернулась не домой; скорее,
здесь для нее опытное поле, удобное место для наблюдений и изысканий. Она
будет смотреть на Милвилл с высоты Шервудова холма, исследовать,
раскладывать по полочкам, она разденет нас донага и, как бы мы ни
корчились от позора и мук, выставит нас напоказ, на забаву и поучение той
публике, что читает подобные книги.
- Мне кажется, - сказала Нэнси, - в Милвилле есть что-то такое, что
может быть полезно всему миру и чего пока в мире недостает. Некий
катализатор, благодаря которому в человеке вспыхивает искра творчества.
Особый голод, неутолимая пустота внутри, которая заставляет стремиться к
величию.
- Голод и пустота внутри, - повторил я. - У нас тут есть семьи,
которые тебе могут все до тонкости порассказать про голод и пустоту
внутри.
Я не шутил. В Милвилле иные семьи живут впроголодь - не то чтобы
умирают с голоду, но вечно недоедают, и едят не добротную, вкусную и
полезную пищу, а так, что придется. Три такие семьи я мог назвать с ходу,
не задумываясь.
- Брэд, - сказала Нэнси, - тебе, видно, не по душе эта моя затея.
- Да нет, я не против. Какое у меня право говорить что-то против.
Только уж, пожалуйста, пиши так, как будто ты тоже наша, здешняя, а не
гостья - поглядываешь со стороны и посмеиваешься. Постарайся нам хоть
немного посочувствовать. Попробуй влезть в шкуру тех, про кого пишешь. Это
будет не так уж трудно, все-таки ты столько лет жила в Милвилле.
Нэнси засмеялась, но на этот раз ее смех прозвучал невесело.
- Я очень боюсь, что у меня просто ничего не выйдет. Начну, изведу
гору бумаги, но все время надо будет возвращаться к началу, и менять, и
переделывать, потому что меняются люди, про которых пишешь, или начинаешь
смотреть на них другими глазами и понимать по-другому... и до конца я
дописать не сумею. Так что можешь не беспокоиться.
Вероятно, она права, подумал я. Чтобы написать книгу, чтобы довести
ее до конца, тоже нужно ощущать голод, пустоту внутри, только это совсем
другой голод. А Нэнси вряд ли так голодна, как ей кажется.
- Надеюсь, - сказал я. - То есть, надеюсь, что ты напишешь свою
книгу. И это будет хорошая книга, я уж знаю. Иначе просто быть не может.
Я старался как-то искупить недавнюю резкость, и Нэнси, видно, это
поняла. Но ничего не сказала.
Экая глупость, ребячество, корил я себя. Разобиделся, распетушился,
как заправский провинциал. А не все ли равное Не все ли мне равно, что она
там напишет, когда я и сам только сегодня стоял посреди улицы и чуть
зубами не скрипел от ненависти к этому убогому городишке, к жалкому
географическому ничтожеству под названием Милвилл.
А рядом сидит Нэнси Шервуд. Та самая, с которой на заре нашей юности
мы ходили, взявшись за руки... Та, кого я вспоминал сегодня, когда бродил
по берегу реки, пытаясь убежать от самого себя.
Что же случилось, не пойму... И вдруг Нэнси спросила:
- Что случилось, Брэд?
- Не знаю. Разве что-нибудь случилось?
- Не ершись, пожалуйста. Ты же сам знаешь, что-то неладно. Что-то у
нас с тобой нехорошо.
- Наверно, ты права. Все как-то не так. Я думал, когда ты вернешься,
будет совсем по-другому.
Меня тянуло к ней, мне хотелось ее обнять - и, однако, даже в эту
минуту я понимал, что хочу обнять не эту Нэнси Шервуд, которая сидит рядом
в машине, а ту, прежнюю подругу далеких-далеких дней.
Посидели, помолчали. И Нэнси промолвила:
- Давай как-нибудь в другой раз попробуем начать сначала. Давай
забудем этот разговор. Как-нибудь вечером я надену свое самое нарядное
платье и мы с тобой поедем куда-нибудь, поужинаем вместе и немножко
выпьем.
Я повернулся, протянул руку, но она уже отворила дверцу и вышла.
- Спокойной ночи, Брэд, - сказала она и побежала по дорожке к дому.
Я сидел и слушал, как она бежит по дорожке, потом по веранде.
Хлопнула входная дверь, а я все сидел в машине, и эхо быстрых легких шагов
все еще отдавалось где-то у меня внутри.



5

Поеду домой, говорил я себе. Даже не подойду к своей конторе и к
телефону, который ждет на столе: сперва надо все путем обдумать. Ведь
если, допустим, я пойду, сниму телефонную трубку и один из тех голосов
отзовется - что я скажу? В лучшем случае - что я был у Джералда Шервуда и
получил деньги, но, прежде чем браться за работу, которую они мне
предлагают, надо же все-таки понять, что к чему. Нет, это не годится: что
толку бубнить заранее заготовленные слова, точно тупица по шпаргалке? Так
я ничего не добьюсь.
И тут я вспомнил, что сговорился с Элфом Питерсоном с утра пораньше
отправиться на рыбалку, и преглупо обрадовался: значит, утром некогда
будет идти в контору!
Вряд ли что-либо менялось оттого, сговорился я насчет рыбалки или не
сговорился. Вряд ли тут что-либо могло измениться, какими бы рассуждениями
я себя ни тешил. В ту самую минуту, как я давал себе клятву немедленно
ехать домой, я уже знал, что неминуемо окажусь в конторе.
На Главной улице было тихо и безлюдно. Почти все магазины уже
закрылись, только редкие машины еще стояли у обочин. Перед "Веселой
берлогой" толпилась кучка фермеров - видно, собралась компания выпить
пива.
У конторы я остановил машину и вылез. Вошел и даже не потрудился
повернуть выключатель. Было не так уж темно: в окно падал с перекрестка
свет уличного фонаря.
Я подошел к письменному столу, протянул руку, хотел снять трубку...
телефона не было!
Я стоял столбом, смотрел на стол и глазам не верил. Наклонился,
провел по столу ладонью, обшарил его весь, будто вообразил, что телефон
вдруг стал невидимкой и если его не углядишь, то нащупать все-таки можно.
На самом деле ничего такого а не думал. А просто никак не мог поверить
собственным глазам.
Потом я выпрямился и застыл, а по спине у меня бегали мурашки.
Наконец медленно, с опаской я повернул голову и оглядел все углы, вдруг
там затаилась какая-то мрачная тень и подстерегает... Но нигде никто не
прятался. И ничего в конторе не изменилось. Все было в точности как днем,
когда я уходил, каждая мелочь на прежнем месте - только телефон исчез.
Я зажег свет и обыскал комнату. Пошарил по углам, заглянул под стол,
перерыл все ящики, перебрал папки в шкафу.
Телефона как не бывало.
Впервые я по-настоящему стряхнул. Может, кто-то нашел этот телефон?
Ухитрился залезть в контору или каким-то образом отпер дверь - и стащил
аппарат? Но зачем, почему? Он вовсе не бросался в глаза. То есть, конечно,
у него нет ни диска, ни проводов, но если посмотреть в окно с улицы, вряд
ли можно было это заметить.
Нет, скорее, тот, кто прежде оставил этот телефон у меня на столе,
вернулся и забрал его. Может быть, это означает, что те, кто мне звонил и
предлагал работу, передумали: решили, что я им не подхожу. И забрали
телефон, а тем самым взяли назад и свое предложение.
Если так, остается одно: забыть об этой работе и вернуть деньги. Не
так-то легко будет их вернуть. Они нужны мне, ох, как нужны - просто
позарез!
Потом я сидел в машине и тщетно пытался понять - что же дальше? - но
так ничего и не надумал, включил мотор и медленно покатил по Главной
улице.
Завтра утром, думал я, заеду за Элфом Питерсоном и двинем мы с ним на
целую неделю на рыбалку. Да, хорошо бы потолковать со старым другом Элфом.
Нам есть о чем потолковать - обсудим и его сумасшедшую работу в штате
Миссисипи, и мое приключение с телефоном.
И может быть, когда Элф отсюда уедет, я поеду с ним. Чем дальше от
Милвилла, тем лучше.
Я не стал заводить машину в гараж. Перед сном надо будет еще собрать
и уложить все походное снаряжение и рыболовную снасть, чтобы завтра с утра
выехать пораньше. Гараж у меня маленький, укладываться сподручнее прямо на
дорожке.
Я вылез из машины и остановился. В лунном свете угрюмой горбатой
тенью чернел дом; поодаль, за углом, поблескивали под луной два или три
уцелевших стекла обветшалых, вросших в землю теплиц. И чуть виднелась
макушка вымахавшего рядом с ними вяза. Помню, много лет назад я заметил
нечаянно пробившийся побег - слабый, тоненький прутик - и хотел его
выдернуть, но отец не позволил: дерево имеет такое же право жить, как и
все мы, сказал он. Так и сказал: такое же право, как и мы. Удивительный
человек был мой отец, в глубине души он верил, что цветы и деревья
чувствуют и думают, как люди.
И опять я ощутил слабый аромат лиловых цветов, вольно разросшихся
вокруг теплиц, - тот самый аромат, которым меня обдало у веранды Шервудов.
Но магического круга на этот раз не было.
Я обогнул дом и остановился: в кухне горел свет. Наверно, забыл
погасить, подумал я... Впрочем, хоть убей, не помню, что бы я его зажег.
Но и дверь кухни оказалась открытой, а я точно помнил, как, уходя,
захлопнул ее, да еще толкнул ладонью, проверяя, защелкнулся ли замок, и
только потом пошел к машине.
Может быть, кто-то меня ждет или в доме побывал вор и все очистил,
хотя, бог свидетель, поживиться у меня нечем. А может, ребята озоровали -
есть у нас такие шалые, никакого удержу не знают.
Несколько быстрых шагов - и я так и стал посреди кухни. Тут и впрямь
был посетитель, меня ждали.
На табурете сидел Шкалик Грант; он согнулся в три погибели, прижал
обе руки к животу и медленно раскачивался из стороны в сторону, словно от
боли.
- Грант! - крикнул я.
В ответ он то ли застонал, то ли замычал.
Опять нализался. Пьян вдрызг, в стельку, и как он умудрился допиться
до такого состояния на тот мой несчастный доллар? А может, он сперва
выпросил и еще у двоих или троих, чтобы уж сразу налакаться всласть?
- Грант, - зло повторил я, - какого черта?
Я обозлился всерьез. Пусть его пьет, сколько влезет, это не моя
забота, но по какому праву он врывается ко мне в дом?
Шкалик опять простонал, свалился с табурета и нелепой кучей тряпья
шмякнулся на пол. Что-то выпало из кармана его драной куртки, забренчало,
зазвенело и покатилось по истертому линолеуму.
Я опустился на колени и с немалым трудом кое-как перевернул пьянчугу
на спину, физиономия у него была распухшая, вся в багровых пятнах, дыхание
неровное, прерывистое, но перегаром от него не пахло. Не веря себе, я
наклонился пониже - нет, он явно трезвый!
- Брэд! - пробормотал он. - Это ты, Брэд?
- Я, я, не волнуйся. Сейчас я тебе помогу.
- Уже скоро, - зашептал он. - Времени в обрез.
- Что скоро?
Но он не ответил. Его одолел приступ удушья. Он силился что-то
сказать и не мог, слова душили его, застревали в горле.
Я вскочил, кинулся в гостиную, зажег свет у телефона. Второпях,
бестолково и неуклюже стал листать телефонную книжку, все время
подворачивались не те страницы. Наконец я отыскал номер доктора Фабиана,
набрал и стал ждать: в трубке раздавался гудок за гудком. Хоть бы старик
был дома, хоть бы не укатил куда-нибудь по вызову! Если его нету, никто не
отзовется, на миссис Фабиан надеяться нечего. У нее жестокий артрит, она
еле ползает. Доктор всегда старается залучить кого-нибудь, чтоб
присматривали за ней, когда его нет дома, и отвечали на звонки, но это ему
не всякий раз удается. Миссис Фабиан - старуха нравная, на нее не угодишь,
и сносить ее придирки никому не охота.
Наконец доктор снял трубку, и у меня гора с плеч свалилась.
- Док, - сказал я, - у меня тут Шкалик Грант, с ним что-то неладно.
- Пьян, наверно.
- Да нет, не пьян. Прихожу домой, а он сидит у меня на кухне. Его
всего скрючило, и он что-то лопочет.
- Что же он лопочет?
- Не знаю. Говорить не может, лопочет, не поймешь что.
- Хорошо, - сказал доктор Фабиан, - сейчас приеду.
Надо отдать старику справедливость: на него можно положиться. Днем
ли, ночью, в ненастье ли - никогда не откажет.
Я вернулся в кухню. Грант перекатился на бок, он по-прежнему держался
обеими руками за живот и тяжело дышал. Я не стал его трогать. Доктор скоро
будет, а до тех пор я ничем не могу помочь. Уложить поудобнее? А может,
ему удобней лежать на боку, а не на спине?
Я подобрал металлический предмет, который выпал у Гранта из кармана.
Это оказалось кольцо с полудюжиной ключей. На что ему, спрашивается,
столько ключей? Может, он их таскает для пущей важности - воображает,
будто они придают ему весу?
Я положил ключи на стол, вернулся к Шкалику и присел подле него на
корточки.
- Я звонил доку, Грант, - сказал я. - Он сейчас приедет.
Шкалик, кажется, услыхал. Минуту-другую он пыхтел и захлебывался,
потом выдавил из себя прерывистым шепотом:
- Больше помочь не могу. Ты остаешься один.
У него это вышло далеко не так связно - какие-то клочки, обрывки
слов.
- Про что это ты? - спросил я, как мог мягко. - Объясни-ка, в чем
дело.
- Бомба, - сказал он. - Они захотят пустить в ход бомбу. Не давай им
сбросить бомбу, парень.
Не зря я сказал доктору Фабиану, что Грант не говорит, а лопочет.
Я вышел к парадной двери поглядеть, не видно ли доктора, и тут он как
раз показался на дорожке.
Он прошел впереди меня в кухню и постоял минуту, глядя на Шкалика
сверху вниз. Потом отставил свои чемоданчик, тяжело опустился на корточки
и повернул Гранта на спину.
- Как самочувствие? - спросил он.
Шкалик не ответил.
- Глубокий обморок, - сказал доктор.
- Он только что со мной говорил.
- Что же он сказал?
Я покачал головой:
- Да так, чушь какую-то.
Доктор Фабиан вытащил из кармана стетоскоп и стал слушать сердце
Гранта. Потом вывернул ему веки и посветил в глаза. Потом медленно
поднялся на ноги.
- Что с ним? - спросил я.
- Шок. Не понимаю в чем дело. Надо бы свезти его в Элмор, в больницу,
и там обследовать по всем правилам.
Доктор устало повернулся и побрел в гостиную.
- Где у тебя телефон?
- В углу, возле лампы.
- Позвоню Хайраму, - сказал доктор. - Он отвезет нас в Элмор. Гранта
уложим на заднее сиденье, я сам тоже поеду, пригляжу за ним.
На пороге он обернулся:
- У тебя найдется парочка одеял? Надо его укутать потеплее.
- Что-нибудь найду.
Я пошел за одеялами. Когда вернулся, доктор уже снова был на кухне.
Вдвоем мы спеленали Гранта, как младенца. Он был весь обмякший, будто без
костей, по лицу его ручьями струился пот.
- Непостижимо, как еще в нем душа держится, - сказал доктор Фабиан. -
Живет в этой своей развалюхе у самого болота, хлещет спиртное подряд, без
разбору, питается вообще неизвестно чем. Ест всякую дрянь, сущие помои. И
за последние десять лет навряд ли хоть раз толком вымылся. - Старик вдруг
вспылил: - Черт знает, до чего безобразно иные субъекты относятся к
собственному телу.
- Откуда он взялся? - спросил я. - Я всегда считал, что он родом
нездешний. Но сколько себя помню, он вечно околачивался в Милвилле.
- Его сюда занесло уже тому лет тридцать, а то и побольше, - сказал
доктор Фабиан. - Тогда он был еще совсем молодой. Нанимался то туда, то
сюда, подрабатывал по мелочам, так тут и застрял. Никто не обращал на него
внимания. Верно, думали - перекати-поле, опять его каким-нибудь ветром
унесет. А потом как-то так прижился, что Милвилл без него и представить
нельзя. Может, ему здесь понравилось. А может, просто не хватило ума
двинуться дальше.
Мы помолчали.
- А почему он вдруг ввалился к тебе? - спросил доктор.
- Право, не знаю. Мы с ним всегда ладили. Иногда ходим вместе на
рыбалку. Может, он просто шел мимо и вдруг ему стало худо.
- Может быть, и так, - согласился доктор.
В дверь позвонили, я вышел открыть и впустил Хайрама Мартина. Хайрам
- рослый детина, морда у него мерзкая, зато полицейская бляха на лацкане
всегда начищена до блеска.
- Где он? - спросил Хайрам.
- На кухне, - сказал я. - И доктор с ним.
Сразу видно было, что Хайраму вовсе не улыбается везти Шкалика в
Элмор.
Он прошествовал в кухню и остановился, глядя на укутанное тело на
полу.
- Пьян, что ли?
- Нет, - сказал доктор. - Он болен.
- Ладно, - проворчал Хайрам. - Машина у крыльца, мотор не выключен.
Давайте перетащим его и поехали.
Втроем мы вынесли Шкалика из дому и пристроили на заднем сиденье.
Я стоял на дорожке, смотрел им вслед и спрашивал себя, каково-то
будет Гранту очнуться в больнице. Уж верно, он вовсе не стремился туда
попасть.
И еще мне было не по себе из-за доктора Фабиана. Он уже очень не
молод, наверняка целый день мотался по больным и все-таки счел своим
долгом поехать со Шкаликом.
Вернувшись на кухню, я надумал сварить себе кофе, хотел уже налить
воду в кофейник - и увидел ту связку ключей, я ее раньше подобрал с полу и
кинул на стол. Я взял ее в руки и стал разглядывать. Два ключа были
большие, возможно, от сарая, два - самые обыкновенные ключи, неизвестно от
чего, один от машины и еще один, похоже, от сейфа. Я вертел их в руках,
уже почти не глядя, и мысленно пожимал плечами. Откуда у нашего выпивохи
ключ от машины, а тем более от сейфа? Машины у него нет - и, даю голову на
отсечение, сроду у него не было ничего такого, что стоило бы хранить в
сейфе.
Времени в обрез, сказал он мне, они захотят сбросить бомбу. Доктору я
сказал, что Шкалик лопочет безо всякого смысла, но теперь, как вспомню, не
так уж я в этом уверен. Он задыхался, каждое слово давалось ему с великим
трудом, и все же он так старался. Нет, это были осмысленные слова, ему
важно было их выговорить. Он непременно хотел их сказать, собрал для этого
последние силы? Совсем не похоже на бред, когда язык сам собою мелет и
мелет всякую чушь. Но он сказал слишком мало. Ему не хватило сил или,
может быть, времени. Ему удалось выговорить лишь несколько слов, но в чем
их смысл, понять невозможно.
Есть одно место, где я, пожалуй, еще до чего-нибудь дознаюсь и тогда
пойму, что он хотел сказать, только очень мне это не по душе. Пьянчужка
Грант - мой старинный друг, мы стали друзьями в тот далекий день, когда
Грант, идучи ловить рыбу, прихватил с собой десятилетнего мальца и до
вечера просидел с ним на берегу, без устали рассказывая всякие
удивительные истории. Помню, тогда нам и кое-какая рыба попалась, но рыба
- это было не главное. Важнее всего - это важно и по сей день, - что
взрослый человек понимал десятилетнего мальчишку и держался с ним на
равных. В тот день, в те несколько предвечерних часов, я разом вырос. Пока
мы сидели на берегу реки, я был ничуть не меньше его - такой же человек, а
это случилось со мной впервые.
Да, надо кое-что сделать... очень мне это не во душе... но, может,
Шкалик и не рассердится. Он ведь пытался мне что-то сказать и не сумел, не
хватило сил. Уж, конечно, он поймет, что если я воспользуюсь ключами и
заберусь в его лачугу, так не с каким-то злым умыслом и не из праздного
любопытства: надо же хоть попытаться понять, о чем он старался меня
предупредить.
Еще никто никогда не переступал его порога. Свою халупу на окраине
Милвилла, у самого болота, в которое переходит луг Джека Диксона, Грант
строил понемногу, год за годом, из всякого хлама, какой попадался под
руку: бревешко или доска, которая плохо лежит, расплющенная жестянка,
обломок фанеры - все шло в ход. Сперва получилось что-то вроде конуры или
курятника с односкатной крышей - лишь бы кое-как укрыться от ветра и
дождя. Но по кусочку, по щепочке год за годом Грант все укреплял и
увеличивал эту странную постройку - и в конце концов вышло хоть и нелепое,
нескладное, с какими-то корявыми выступами и углами, а все-таки жилище.
Итак, я решился, в последний раз подбросил ключи, на лету поймал и
сунул в карман. Вышел из дому и сел в машину.



6

Призрачно белый туман тонкой пеленой стлался над болотом и завивался
у подножия пригорка, на котором стояла хижина Шкалика. Дальше, за этой
плоской белизной, вздымалась смутная тень: среди болота торчал поросший
лесом островок.
Я остановил машину и вылез; в нос ударил едкий болотный дух: пахло
тлением, плесенью, гниющими травами, ржавой стоячей водой. В сущности, не
такой уж тошнотворный завах, и, однако, было в нем что-то нечистое, меня
даже передернуло. Вероятно, к этому можно привыкнуть, подумал я. Шкалик
живет здесь так долго, что, скорей всего, принюхался и уже ничего не
чувствует.
Я оглянулся на город - сквозь темную массу мрачных, будто в дурном
сне приснившихся деревьев на миг блеснул луч уличного фонаря, что
раскачивался на ветру. Да, можно не беспокоиться, я наверняка доехал
незамеченным. Прежде чем свернуть с шоссе, я погасил фары и дальше, по
проселочной дороге, которая, петляя, доходила до хижины Гранта, полз, как
черепаха, при одном лишь тусклом свете луны.
Яко тать в нощи, подумалось мне. Да так оно и есть, вот только красть
я ничего не собираюсь.
Тропинка привела меня к двери, слепленной, будто из заплат, из
кривых, бросовых дощечек и обрезков; дверь заперта была на тяжелый засов с
огромные висячим замком. Я попробовал один из больших ключей, он подошел,
дужка замка откинулась. Толкнул дверь, она со скрипом отворилась.
Я засветил карманный фонарик, который на всякий случай прихватил из
машины. С порога повел лучом вправо и влево. Стол, три стула, у одной
стены койка, у другой очаг.
И - чистота. Деревянный пол устлан заботливо пригнанными друг к другу
кусками линолеума. И линолеум протерт до блеска. Стены оштукатурены и
тщательно оклеены клочками обоев, причем на какое-либо соответствие света
и узора мастеру было в высшей степени наплевать.
Медленно поводя по сторонам лучом фонаря, я вошел в комнату. Теперь,
кроме самых больших вещей, которые первыми бросились мне в глаза, - печка,
стол, стулья, кровать, я стал замечать и другие, помельче.
И среди прочего - то, что должен был бы заметить прежде всего, но
почему-то не заметил: на столе стоял телефон.
Я направил на него луч фонаря и долгие секунды смотрел, проверял то,
что было очевидно с самого начала, с самого первого взгляда: у этого
телефона не было ни диска, ни провода. Да и окажись у него провод, его
здесь не к чему было бы присоединить: телефонная линия никогда не доходила
до этой халупы на краю болота.
Стало быть, их три... то есть, это я знаю три. Один стоял у меня в
конторе, другой - в кабинете Джералда Шервуда, а вот и еще один - в лачуге
первейшего милвиллского лодыря и забулдыги.
А впрочем, не такой уж он забулдыга, как воображает весь Милвилл.
Мы-то думали, он зарос грязью в своей развалюхе. А между тем пол вымыт,
стены оклеены обоями, все чисто и опрятно.
Джералд Шервуд, я и Шкалик Грант - что, спрашивается, может нас
объединять? И сколько еще в Милвилле таких телефонов? С кем еще соединяют
нас неведомые, непонятные узы?
Я повел фонариком, луч взобрался на постель, застланную лоскутным
одеялом - не смятым, не скомканным, а расправленным гладко, без единой
морщинки. А потом луч осветил еще столик по ту сторону кровати. Под ним
стояли две картонные коробки. Одна без всякой надписи, на крышке другой
яркие крупные буквы - известная марка превосходного шотландского виски.
Я подошел к столику и вытащил ящик из-под виски. То, что я в нем
увидел, меня огорошило. Я думал, там сложено белье и прочие пожитки или
свален никчемный старый хлам, но никак не ожидал, что это и правда виски.
Не веря глазам, я доставал бутылку за бутылкой - непочатые, даже
нераскупоренные. Потом снова поставил их все в ящик и осторожно присел на
корточки. Где-то внутри росло желание расхохотаться... но, если вдуматься,
тут было не до смеха.
Только сегодня Шкалик выклянчил у меня доллар, уверяя, что ему с
самого утра нечем было промочить горло. А в это самое время у него под
столом стоял целый ящик первоклассного виски.
Неужели весь его вид, его повадки завзятого пьяницы и забулдыги -
просто маскарад? Грязные, обломанные ногти; мятая драная одежда; вечно
небритая физиономия и немытая шея, и вечно он клянчит на выпивку, и не
брезгует самой грязной случайной работой ради хлеба насущного... так что
же, все это - подделка и обман?
Но если это притворство, то - чего ради?
Я затолкал ящик с виски обратно под стол и вытащил вторую коробку.
Тут было уже не виски, но и не какой-нибудь старый хлам. Тут были
телефоны.
Я оцепенел, вытаращив глаза. Так, значит, вот каким образом тот
аппарат попал ко мне на стол! Его принес Шкалик, а потом дожидался меня,
подпирая стенку. Возможно, выходя из конторы, он увидал меня в конце улицы
- и попытался единственно правдоподобным образом объяснить, с какой стати
он тут околачивается. А может быть, это просто нахальство и больше ничего.
И все время он втихомолку надо мной насмехался.
Нет, неправда. Не станет Грант надо мной насмехаться. Мы с ним
старые, верные друзья, и не станет он надо мной измываться и дурачить
меня. Тут кроется что-то серьезное, что-то очень, очень серьезное, тут
совсем не до смеха.
Если это Шкалик принес телефон ко мне в контору, так, может, он сам
его и забрал? Может, потому он и заявился вечером ко мне домой - хотел
объяснить, отчего телефон исчез?
Нет, едва ли. Не похоже.
Но если телефон забрал не Шкалик, значит, тут замешан кто-то еще.
Вынимать телефоны из коробки не было никакой надобности, я отлично
знал, что это такое. И все-таки вытащил их - и, конечно, не ошибся. Ни
дисков, ни проводов у них не было.
Я поднялся на ноги и постоял в раздумье, глядя на тот телефон, что
стоял на столе; потом решился, подошел к столу и снял трубку.
- Слушаю! - отозвался уже знакомый мне деловитый голос. - Что вы
можете сообщить?
- Это не Шкалик говорит, - сказал я. - Шкалика отвезли в больницу. Он
заболел.
Короткая заминка, потом голос сказал:
- А, это мистер Брэдшоу Картер, не так ли? Очень мило, что вы
позвонили.
- Я нашел телефонные аппараты у Шкалика. Я сейчас у него дома. А тот
телефон, который был у меня в конторе, куда-то пропал. И я виделся с
Джералдом Шервудом. Мне кажется, приятель, вам пора объясниться начистоту.
- Да, конечно, - сказал голос. - Как я понимаю, вы согласны
представлять наши интересы.
- Стоп, одну минуту. Сперва объясните толком, в чем дело. И дайте мне
время подумать.
- Ну, вот что, - сказал голос, - вы все обдумайте и позвоните нам. А
что вы сказали про Шкалика, куда его увезли?
- В больницу. Он заболел.
- Почему же он не сообщил нам! - ахнули в трубке. - Мы бы привели его
в порядок. Ведь он прекрасно знает...
- Может быть, он просто не успел. Когда я его нашел, он был очень
плох.
- Как называется то место, куда его увезли?
- Элмор. Элморская больница.
- Элмор. Да, да, конечно. Мы знаем, где это.
- Может, вы и Гринбрайер знаете?
Сам не понимаю, как это сорвалось у меня с языка. Я и не думал про
Гринбрайер. Он вдруг выскочил из подсознания - быть может, где-то там, в
глубине, наши здешние происшествия связались для меня с тем, что
рассказывал о своей работе Элф.
- Гринбрайер? Да, разумеется. Это в, штате Миссисипи. Маленький
город, совсем как Милвилл. Так вы нас известите? Когда окончательно
примете решение, вы нас известите?
- Извещу.
- Большое спасибо, сэр. Рады будем сотрудничать с вами.
И телефон заглох.
Значит, и в Гринбрайере тоже. Не только в Милвилле. А может, и во
всем свете то же самое. Кой черт, что же это творится?
Надо поговорить с Элфом. Пойду сейчас домой и позвоню ему. Или лучше
поеду к нему, поговорим с глазу на глаз. Наверно, он уже в постели -
придется разбудить. Прихвачу чего-нибудь выпить.
Я взял телефон под мышку и вышел. Притворил дверь, проверил,
защелкнулся ли замок, и пошел к своей машине. Открыл заднюю дверцу,
поставил телефон на пол и накрыл плащом (он лежат сложенный на заднем
сиденье).
Глупо, конечно, а все же как-то спокойнее, когда эта штука спрятана
подальше и не бросается в глаза.
Потом я сел за руль и задумался. Пожалуй, не стоит ничего делать
второпях, очертя голову. Завтра утром мы с Элфом все равно увидимся, и
тогда будет вдоволь времени на разговоры: если надо проговорим хоть целую
неделю. А пока попробую сам обмозговать положение.
Час уже поздний, а надо еще собрать и уложить в машину все, что нужно
для рыбалки и хоть немного поспать.
Не делай глупостей, говорил я себе. Не спеши. Постарайся все
продумать.
Дельный совет. Только для кого-нибудь другого. И даже для меня - но
только в другое время и при других обстоятельствах. А тут надо было
действовать совсем иначе. Надо было гнать во весь дух к "Стоянке Джонни" и
вломиться к Элфу. Быть может, тогда все пошло бы по-другому. А впрочем,
кто его знает. Наверняка никогда ничего не знаешь.
Короче говоря, я все таки вернулся домой, уложил рыболовную снасть и
все прочее в машину, соснул часок-другой (теперь понять не могу, как мне
удалось уснуть), а ни свет ни заря меня поднял будильник.
И, не успев добраться до Элфа, я наткнулся на невидимый барьер.



7

- Эй! - радостно окликнуло меня развеселое пугало.
Он стоял передо мной нагишом и, пуская слюну, пересчитывал
собственные пальцы.
Обознаться было невозможно. За минувшие годы он ничуть не изменился.
Все то же безмятежно тупое выражение лица, лягушачий рот до ушей, в глазах
ни искорки мысли. Как и все в Милвилле, я не видел его целых десять лет,
но, казалось, он не стал старше. Разве что волосы отросли и спадали на
плечи, но он так и остался безусым. Просто всю физиономию покрывал
какой-то цыплячий пух. И он был совершенно голый, только на голове торчал
невообразимый соломенный колпак. Да, это был он, Таппер. Все тот же
прежний Таппер. Его нельзя было не узнать.
Он перестал считать пальцы и сглотнул слюну. Снял свою дурацкую шляпу
и протянул мне, чтобы я получше ее разглядел.
- Сам сделал! - сказал он, раздуваясь от гордости.
- Отличная шляпа, - отозвался я.
А про себя подумал: Таппер - принесла же его нелегкая! Не знаю,
откуда он вдруг взялся, но хуже времени выбрать не мог. У Милвилла сейчас
хватает забот, ему пока не до Тапперов.
- Твои папа, - сказал Таппер Тайлер. - Где твой папа, Брэд? Мне надо
ему кой-чего сказать.
А голос? Как можно было его не узнать? И как я мог забыть, что у
Таппера необычайный дар подражания? Он всегда мастерски передразнивал
любую птицу, лаял, мяукал и, к восторгу окружавшей его плотным кольцом
хохочущей детворы, разыгрывал целые сценки - драку кошки с собакой или
перебранку двух соседей.
- Твой папа? - повторил Таппер.
- Пойдем-ка в дом, - сказал я. - Дам тебе что-нибудь надеть. Нечего
разгуливать, в чем мать родила.
Он рассеянно покивал.
- Цветы, - сказал он. - Много-много, красивые.
И развел руки, показывая, как много цветов.
- Луга, луга. Всюду цветы. Конца-краю нет. И все лиловые. Такие
красивые, и пахнут как хорошо, и какие добрые.
Рукой, похожей на птичью лапу, он утер подбородок, по которому во
время этой длинной речи побежала струйка слюны. Потом вытер ладонь о
бедро.
Я взял его за локоть, повернул и повел к дому.
- А твой папа? Мне надо рассказать твоему папе про цветы.
- После расскажешь.
Я заставил его подняться на веранду, подтолкнул к двери и вошел
следом. Вот так-то лучше. Нечего ему болтаться в таком виде по улицам,
людей пугать. А я и без того сыт по горло. Только вчера вечером у меня в
кухне валялся без памяти Шкалик, и вот заявился нагишом Таппер. Чудаки
народ неплохой, и в захолустных городишках их всегда хватает, но сейчас
это, право, некстати.
Все еще крепко держа Таппера за локоть, я привел его в спальню.
- Стой тут.
Он стал как пень посреди комнаты и только бессмысленно озирался,
разинув рот.
Я отыскал рубашку, штаны. Вытащил пару башмаков, но поглядел на его
ноги и сунул башмаки на прежнее место. Наверняка малы. У Таппера огромные,
расшлепанные ножищи - видно, многие годы топал босиком.
Я протянул ему штаны и рубаху:
- Надевай. И сиди тут. Никуда не выходи.
Он не ответил и одежду не взял. И опять принялся пересчитывать свои
пальцы.
До этой минуты мне недосуг было задумываться, а тут я впервые спросил
себя - да где же он пропадал? Как это могло случиться: исчез человек,
скрылся без следа ни много ни мало на десять лет, и вдруг - здрасте! -
явился неведомо откуда...
Таппер исчез в тот год, когда я только поступил в среднюю школу, -
мне это крепко запомнилось, потому что на целую неделю нас, мальчишек,
отпустили с уроков и мы помогали его разыскивать. Миля за милей мы
прочесывали поля и леса частой цепью, на расстоянии вытянутой руки друг от
друга, и под конец думали уже, что найдем не живого человека, а мертвеца.
Полиция обшарила дно реки, окрестные пруды и озера. Отряд милвиллцев под
командой шерифа облазил болото за хижиной Шкалика, старательно прощупывая
трясину длинными шестами. Отыскали множество бревен, два или три дырявых,
выброшенных за ненадобностью бака для белья, да еще в дальнем конце -
давным-давно издохшего пса. Таппера не нашли.
- Ну что же ты, - сказал я ему. - На, оденься.
Он досчитал пальцы и из вежливости утер подбородок.
- Мне надо назад, - сказал он. - Цветы не могут долго ждать.
Он протянул руку и принял штаны и рубаху.
- Мои старые изорвались, - пояснил он. - Просто взяли и свалились с
меня.
- Полчаса назад я видел твою матушку, - сказал я. - Она тебя искала.
Сказал и насторожился: еще вскинется, никогда не знаешь, какая муха
его укусит. Но я нарочно сказал неосторожные слова - вдруг это немного
встряхнет его, всколыхнет в нем каплю здравого смысла.
- А она всегда меня ищет, - беспечно отвечал Таппер. - Она думает, я
еще маленький, мне нянька нужна.
Как будто он и не пропадал. Как будто не прошло десять лет. Как будто
он вышел из родительского дома всего час назад. Как будто время ничего для
него не значило... да, наверно, так оно и было.
- Оденься, - велел я. - Сейчас вернусь.
Прошел к телефону и набрал номер доктора Фабиана. Зачастили гудки:
занято.
Я повесил трубку. Кому еще позвонить? Можно Хайраму Мартину. Наверно,
ему-то и надо звонить. Но стоит ли? Доктор Фабиан - вот кто здесь нужен,
он умеет обращаться с людьми. А Хайрам только и умеет ими помыкать.
Я еще раз набрал номер доктора. Опять занято.
Брякнув трубку на рычаг, я кинулся в спальню. Таппера нельзя надолго
оставлять одного. Кто его знает, что он может натворить.
И все-таки я мешкал слишком долго. Его совсем не годилось оставлять
одного.
Спальня была пуста. Окно раскрыто настежь, рама с москитной сеткой
выломана, Таппера как не бывало.
В два прыжка я пересек комнату, высунулся из окна - никого!
В глазах у меня потемнело от страха. Почему - непонятно. Ну что за
важность, если Таппер и удрал, сейчас есть заботы поважнее. И однако, бог
весть почему, я знал: надо его догнать, вернуть, ни в коем случае нельзя
снова его упустить.
Безотчетно, не думая, я отошел вглубь комнаты, разбежался и нырнул
головой в окно. Свалился наземь, ударился плечом, перевернулся и вскочил.
Таппера нигде не было видно, но теперь я понял, куда он пошел. На
росистой траве ясно виднелись следы, они вели за угол дома, к старым
теплицам. Он пошел прямиком к чаще лиловых цветов, они разрослись на
заброшенном участке, где когда-то мой отец, а потом и я разводили на
грядках цветы и овощи на продажу. Таппер прошел шагов двадцать вглубь
этого лилового островка, за ним тянулась отчетливая борозда: примятые
стебли еще не успехи расправиться, и листья, с которых он стряхнул росу,
были темнее остальных.
В двадцати шагах борозда обрывалась. Дальше и вокруг лиловые цветы
стояли совершенно прямо, сплошь посеребренные капельками росы.
И больше никаких следов. Таппер не вернулся той же дорогой и не
двинулся потом в другую сторону. Только одна эта протоптанная им узкая
тропинка вела прямиком в заросли лиловых цветов и там обрывалась. Словно
он вдруг распахнул крылья и взлетел или же провалился сквозь землю.
Что ж, где бы он ни был, какие бы фокусы ни выкидывал, из Милвилла
ему не сбежать. Милвилл замкнут со всех сторон загадочной незримой
оградой.
Мир вдруг наполнился истошным воплем - пронзительным, нескончаемым,
леденящим душу. Застигнутый врасплох, я вздрогнул и оцепенел. А
нестерпимый вой длился и длился, вздымался до небес, заполнял Вселенную.
Я почти сразу понял, что это такое, но еще долгие секунды не
проходило мучительное, сводящее каждую мышцу оцепенение, и внутри все
оледенело от невыразимого ужаса. Уж очень много всякого стряслось за
последние часы, и этот железный вопль добил меня, я чувствовал: еще чуть -
и не выдержу!
Понемногу я кое-как совладал с собой и направился к дому.
А она все выла, вопила во всю мочь, неистово, неумолчно - сирена на
здании муниципалитете, вестница тревоги.



8

Когда я дошел до дверей, по улице уже бежали люди - сломя голову,
вытаращив глаза, неслись они туда, откуда изливался надрывный вой, словно
сирена эта - чудовищная дудка в руках Крысолова в последний день бытия, а
они - крысы и нет для них ничего страшней, чем опоздать на зов.
Торопливо прихрамывал дряхлый дядюшка Эндрюс, с необычайной силой
размахивая костылем, громко стуча им по тротуару, и ветер вздувал ему до
самых глаз длинную седую бороду. С мрачной решимостью ковыляла мамаша
Джоунс, она нахлобучила на голову старомодный капор с огромными полями для
защиты от солнца, но забыла завязать ленты, и они болтались по плечам. Сия
музейная редкость сохранилась у нее одной во всем Милвилле (а быть может,
и в целом свете), и старуха ужасно этим чванилась, словно щеголять в
головном уборе, в каких разгуливали модницы прошлого века, - признак
величайшей добродетели. Следом шагал пастор Сайлас Мидлтон, на лице его
застыла гримаса брезгливого осуждения, и все-таки он влился в общий поток.
Продребезжал древний "форд". К рулю пригнулся сумасбродный мальчишка
Джонсон; в машине полно было его приятелей, таких же хулиганов, они
вопили, свистели, мяукали - словом, рады были случаю пошуметь. Спешили еще
и еще милвиллцы, наперегонки мчались дети и собаки.
Я отворил калитку и вышел на улицу. Но не бросился бежать, как
другие, я ведь уже знал, из-за чего тревога, и меня угнетало и давило еще
многое, чего пока не знал никто. Главное - Таппер Тайлер: как он связан с
тем, что происходит?
Пусть это дико, нелепо, но в глубине души я уверен - без Таппера тут
не обошлось, каким-то образом он заварил эту кашу.
Надо бы все обдумать, разобраться, но уж очень это огромно, и никак
не укладывается в голове, и не за что зацепиться... За этими мыслями а не
услышал, как сзади, словно крадучись, подкатила машина. Очнулся, только
когда щелкнула распахнутая дверца.
Я круто обернулся - за рулем сидела Нэнси Шервуд.
- Садись, Брэд! - крикнула она сквозь вой сирены.
Я поспешно сел рядом, захлопнул дверцу, и мы понеслись. Машина была
большая, мощная, верх опущен; с непривычки как-то чудно мчаться в открытой
машине, когда над головой ничего нет.
Сирена утихла. Только что мир был до отказа полон воем ее медной
глотки - и вот все оборвалось коротким жалобным стоном и смолкло. Настала
тишина - огромная, давящая, под ее необъятным грузом глубоко в мозгу еще
таился слабый рыдающий отзвук. Словно вой не совсем кончился, а лишь
отодвинулся куда-то очень далеко.
Тишина обдала холодом, я почувствовал себя