ты посмотри, что он творит с этими бесценными сокровищами! Пусти, чтоб тебя!
Я ринулся к куче и схватил две или три первые полосы.
На одной Рузвельт победил на выборах, на другой он скончался, на третьей его выбрали снова, и еще были Перл-Харбор и Хиросима в самом начале.
- Господи Иисусе, - прошептал я, прижимая к ребрам офигенную находку.
Крамли подобрал «Я ВЕРНУСЬ, ГОВОРИТ МАКАРТУР».
- Понял тебя, - кивнул он. - Пусть он был ублюдок, но лучшего императора Япония не знала.39
Водитель беспощадного жатвенного агрегата остановил его и уставился на нас, словно обнаружил новую кучу хлама.
Мы с Крамли отпрыгнули назад. Водитель пропахал борозду к грузовику, где уже были навалены «МУССОЛИНИ БОМБИТ ЭФИОПИЮ», «СВАДЬБА ДЖАНЕТТ МАКДОНАЛЬД», «СМЕРТЬ ЭЛА ДЖОЛСОНА».40
- Пожароопасно! - выкрикнул он.
Я наблюдал, как низвергается в мусорку поток времени - пятьдесят лет.
- Сухая трава и газетная бумага - легковоспламеняющиеся материалы, - задумался я. - Боже мой, боже, что, если…
- Что если что?
- Когда-нибудь в будущем люди станут использовать газеты или книги, чтобы разжечь огонь?
- Уже используют, - фыркнул Крамли. - Мой отец, бывало, подпихнет под угли в печке газету и подожжет спичкой.
- Хорошо, а насчет книг?
- Только идиоту придет в голову воспользоваться для этого книгой. Погоди. Эта твоя мина значит обычно, что ты задумал сочинить десятитонную энциклопедию.
- Нет, - заверил я. - Может, историю с героем, от которого пахнет керосином.
- Тот еще герой.
Мы прошли через убийственное поле с рассыпанной по нему половиной столетия: дни, ночи, годы. Газеты хрустели под ногами, как сухой корм.
- Иерихон, - заметил я.
- Кто-то явился с трубой и сотряс воздух?
- Трубой или воплем. Воплей в последнее время хватало. И у царицы Калифии, и здесь, у царя Тута.
- А еще этот священник, Раттиган, - проговорил Крамли. - Разве Констанция не постаралась обрушить криком его церковь? Но, черт, гляди, мы стоим на Омаха-Бич, в Нормандии, под ногами у нас черчиллевский театр военных действий, а в руках окаянный зонтик Чемберлена.41 Впитываешь это в себя?
- Погрузился по самые уши. Интересно, что чувствовал старик Раттиган в последнюю секунду, утопая в этом потоке. Фалангисты Франко, гитлерюгенд, сталинисты, беспорядки в Детройте, мэр Лагуардиа,42 читающий воскресные комиксы, - ну и смерть!
- Плюнь на это. Гляди.
Из подобия кошачьего туалета (куча «БИРЖЕВЫХ КРАХОВ» И «ЗАКРЫТИЙ БАНКА») торчал остаток смертного одра Кларенса Раттигана. Я подобрал последний макулатурный листок. На театральной страничке танцевал Нижинский.
- Пара психов, - сказал Крамли. - Нижинский и старый Раттиган, который сберег эту рецензию!
- Потрогай свои глаза.
Крамли коснулся пальцем влажного века.
- Черт, - воскликнул он. - Это кладбище.
Валим отсюда!
Я схватил «ТОКИО ЗАПРОСИЛ МИРА…».
Потом я направился к побережью.
Крамли подвез меня к моему старому обиталищу на берегу, но тут вновь хлынул дождь, и, поглядев на грозный океан, я представил себе, как в полночь в мою дверь постучится шторм, неся с собой мертвую Констанцию и другого Раттигана, тоже неживого, и сокрушит мою постель потоком дождя и водорослей. Черт! Я сдернул со стены газеты Кларенса Раттигана.
Крамли отвез меня обратно в мой пустой стандартный домик в коттеджном поселке, вдали от бурного океана, водрузил на столик у изголовья водку (эликсир Крамли), оставил включенным свет, пообещал, что позднее позвонит, проверить, как я себя веду, и уехал.
По крыше барабанила дробь. Кто-то заколачивал крышку гроба. Я позвонил, и с той стороны дождевого материка до меня донесся голос Мэгги. «Похоже, кто-то плачет?» - спросила она.

ГЛАВА 17

Поздно вечером зазвонил телефон.
- Знаешь, который уже час? - спросил Крамли.
- Боже правый, ночь!
- Как ты болезненно реагируешь на покойников. Отрыдал уже свое? Терпеть не могу истеричек с глазами на мокром месте и недоносков с «клинексом»43 наготове.
- Ты, что ли, меня вынашивал?
- В душ давай, зубы чисти и не забудь газету взять с веранды. Я звонил, но ты не отзывался. Царица Калифия предсказала тебе судьбу? О своей бы лучше позаботилась.
- Она?..
- Ровно в полвосьмого я отчаливаю на Банкер-Хилл. Выходи с мытой шеей, в свежей рубашке и при зонтике.
Я вышел с мытой шеей, в свежей рубашке и при зонтике в семь двадцать девять. В машине Крамли поднял мне подбородок и придирчиво осмотрел физиономию.
- Гляди, гроза прошла!
Мы погромыхали к Банкер-Хиллу.
Вывеска Каллахана и Ортеги вызвала неожиданно иные, чем прежде, чувства.
Ни полицейских автомобилей, ни фургона из морга на месте не было.
- Знаешь шотландский эль - «Старый особенный»? - спросил Крамли, когда мы подкатили к обочине. - Удивляет меня эта особенная тишина и спокойствие.
Я проглядел газету у себя на коленях. Калифия не попала на первые полосы. Ее засунули поближе к некрологам.
«Известный медиум, прославленная в немом кино, погибла, упав с лестницы. Альму Краун, иначе Царицу Калифию, обнаружили на ступенях ее дома на Банкер-Хилле. По сообщениям соседей, они слышали крик павлина, принадлежавшего Калифии. Доискиваясь, что случилось, Калифия упала. Ее книга „Химия хиромантии“ в 1939 году была бестселлером. Согласно завещанию, пепел Калифии надлежит рассеять в египетской Долине Царей, где, как утверждают некоторые, она родилась».
- Чушь собачья, - заметил Крамли.
На передней веранде дома Царицы Калифии кто-то стоял, и мы направились туда. Это была молодая женщина, двадцати с чем-то лет, с длинными темными волосами и смуглая, как цыганка; заламывая руки и проливая потоки слез, она смотрела на парадную дверь.
- Ужас, - стонала она. - Кошмар.
Я открыл дверь и заглянул внутрь.
- О боже, ну и ну.
Последним опустошение обозрел Крамли.
В доме не осталось ничего. Исчезли все до одной картины, магические шары, карты таро, лампы, книги, пластинки, мебель. Неведомый фургон от неведомого перевозчика вывез все, что тут было.
Я прошел в небольшую кухоньку, открыл ящики. Пусто, как после пылесоса. Кладовая для продуктов: ни пряностей, ни фруктовых консервов. В буфете хоть шаром покати; несчастной девушке нечем даже поужинать.
В шкафу в спальне полно плечиков, но гигантских, с палатку, платьев, чулок, обуви словно и не бывало.
Мы с Крамли вышли посмотреть на юную цыганку.
- Я все видела! - крикнула она, указывая то туда, то сюда. - Это они все украли! Бедные все. Тоже мне оправдание! Бедные! Когда уехала полиция, набежали с той стороны улицы, сбили меня с ног, старухи, мужчины, дети, вопили, хохотали, бегом туда-обратно, волокут стулья, портьеры, картины, книги. Хвать одно, хвать другое! Фиеста! Час - и ободрали все до нитки. Они туда побежали, в тот дом! Боже мой, а хохоту. Смотрите, мои руки, кровь! Вам нужно барахло Калифии? Стучитесь в двери! Вы уйти хотите?
Мы с Крамли сели рядом с девушкой. Крамли взял ее левую руку, я - правую.
- Сукины дети, - всхлипнула она. - Сукины дети.
- Дело кончено, - сказал Крамли. - Вам можно идти домой. Охранять больше нечего. Внутри пусто.
- Там она. Тело унесли, но она все еще там. Подожду, пока она меня отпустит.
Мы оба поверх ее плеча бросили взгляд на дверь-ширму и некую невидимую, но объемистую тень.
- Откуда вы узнаете, что она позволяет уйти?
Цыганка вытерла глаза.
- Узнаю.
- А ты куда собрался? - спросил Крамли.
Я направился на ту сторону улицы и постучал в дверь дома напротив.
Тишина. Я постучал снова.
Взглянул в боковое оконце. Посреди комнаты, куда мебель обычно не ставят, просматривались очертания мебели, слишком много ламп, свернутые ковры.
Я лягнул дверь, выругался, вышел на середину улицы и собирался покричать у каждой двери, но тут цыганка тихонько тронула меня за рукав.
- Теперь я могу идти, - сказала она.
- Калифия?
- Позволила.
- Куда? - Крамли кивнул в сторону своего автомобиля.
Девушке трудно было оторвать взгляд от дома Калифии, для нее это был центр всей Калифорнии.
- У меня есть друзья, они живут на Ред-Рустер-Плаза. Не могли бы вы…
- Могу, - отозвался Крамли.
Цыганка оглянулась на таявший в воздухе царский дворец.
- Завтра я вернусь, - крикнула она.
- Она знает, что вернетесь, - кивнул я.
Мы миновали Каллахана и Ортегу. Но в этот раз Крамли их проигнорировал.
Мы молча продолжали путь к площади, названной в честь петуха определенной окраски.
Высадили цыганку.
- Боже, - сказал я на обратном пути, - похожее было много лет назад, когда умер один знакомый и иммигранты из Куэрнаваки хлынули туда и разграбили коллекцию старых патефонов тысяча девятисотого года, пластинки Карузо, мексиканские маски. Оставили его дом пустым, как египетская гробница.
- Вот каково быть бедным, - отозвался Крамли.
- Я вырос в бедности. Но никогда не крал.
- Может, у тебя не было удобного случая.
Мы в последний раз миновали дом Царицы Калифии.
- Она там, все верно. Цыганка была права.
- Она была права. Но ты все равно псих.
- Все это… - начал я. - Это слишком. Слишком. Констанция вручает мне две телефонные книги с не теми номерами и пускается в бега. Мы чуть не тонем в милях и милях старых газет. А теперь мертвая царица. Поневоле задашь вопрос: а все ли в порядке с отцом Раттиганом?
Крамли резко свернул к обочине, где стояла телефонная будка.
- Держи десятицентовик!
В будке я набрал номер собора.
- Мистер… - Я покраснел. - Отец Раттиган… у него все нормально?
- Нормально? Он принимает исповедь!
- Хорошо, - сдуру ляпнул я, - если все ладно с тем, кто исповедуется в грехах.
- Все ладно никогда и ни с кем не бывает!
В трубке щелкнуло. Я потащился обратно к автомобилю. Крамли ел меня глазами.
- Ну как?
- Он жив. Куда мы теперь?
- Кто знает. Отсюда наша поездка становится отходом. Как отход в католический приют. Знаешь, какая там обстановка? Долгие молчаливые уик-энды. Рты захлопнуты раз и навсегда. Идет?
Мы порулили к зданию муниципального совета Вениса. Крамли вышел, хлопнув дверцей.
Полчаса его не было. Вернувшись, он просунул голову в окошко у водительского места и проговорил:
- Ну вот, послушай, я взял сейчас неделю отпуска по болезни. Господи Иисусе, а что же это, как не болезнь. У нас есть неделя, чтобы разыскать Констанцию, защитить служителя Святой Вибианы, воскресить из мертвых Лазаря и предупредить твою жену, пусть держит меня, чтобы я тебя не задушил. Кивни, если согласен.
Я кивнул.
- В ближайшие двадцать четыре часа открываешь рот только с моего позволения! Ну, где эти окаянные телефонные книги?
Я протянул ему Книги мертвых.
Крамли, сидя за рулем, хмуро на них воззрился.
- Прежде чем заткнуться, можешь сказать последнее слово.
- Ты по-прежнему мой кореш! - выпалил я.
- Увы, - признал он и нажал на газ.

ГЛАВА 18

Мы вернулись к Раттиган и остановились на береговой линии. Едва наступил вечер, дом по-прежнему был ярко освещен; он напоминал полную луну и восходящее солнце архитектуры. Гершвин продолжал выколачивать пыль то из Манхэттена, то из Парижа.
- Бьюсь об заклад, его в фортепьяно и похоронили, - бросил Крамли.
Мы извлекли одну Книгу мертвых - личных телефонных знакомцев Раттиган, в основном покойных и похороненных, и вновь по ней прошлись. От страницы к странице в нас нарастало ощущение собственной бренности.
На тридцатой мы добрались до Р.
Вот оно: недействительный телефон Кларенса Раттигана и красный христианский крест над фамилией.
- Черт. Проверим-ка снова Калифию.
Мы стали листать обратно и нашли ее, жирно подчеркнутую красным и с крестом.
- И это значит?..
- Тот, кто подсунул книжку Констанции, сперва пометил фамилии красными чернилами и крестом, а потом расправился с двумя первыми жертвами. Может. Винтики у меня совсем застряли на месте.
- Ага, понадеялся, что Констанция еще до убийства обнаружит красные кресты, запаникует, что и произошло, и неумышленно прикончит жертвы своими воплями. Господи Иисусе! Проверим другие отметки и крестики. Проверим Святую Вибиану.
Крамли перевернул страницу и проговорил едва слышно:
- Красный крестик.
- Но отец Раттиган еще жив! О черт!
Я поплюхал по песку к бассейну, где у Раттиган был телефон. Набрал номер Святой Вибианы.
- Кто? - спросил резкий голос.
- Отец Раттиган? Слава богу!
- За что?
- Это приятель Констанции. Полудурок.
- Черт побери! - воскликнул священник.
- Не принимайте сегодня больше исповедей!
- Это приказ?
- Отче, вы живы! То есть, я хотел сказать, если мы можем что-нибудь сделать, защитить вас или…
- Нет, нет! - послышалось в трубке. - Отправляйтесь в ту, другую, языческую церковь! Где «Джек и бобовый стебель»!
В телефоне запикало.
Мы с Крамли обменялись взглядами.
- Посмотри Граумана, - предложил я.
Крамли посмотрел.
- Китайский, ага. И фамилия Грауман. И красный кружок с крестиком. Но он уже не один год как умер!
- Да, но там хранится Констанция или запечатлена в бетоне. Я тебе покажу. Последняя возможность посмотреть «Джек и бобовый стебель».
- Если подгадаем ко времени, - сказал Крамли, - фильм уже закончится.

ГЛАВА 19

Оказалось, подгадывать ко времени нет необходимости.
Когда Крамли высадил меня перед фасадом другой церкви, киношного собора, большого, шумного, беспокойного, романтического, обмоченного слезами… На красной китайской двери красовалось объявление «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ», туда и обратно сновали рабочие. На внешнем дворе несколько человек переступали ногами, соизмеряя их с отпечатками.
Высадив меня, Крамли был таков.
Я обернулся поглядеть на обширный, в стиле пагоды, фасад. Десять процентов Китая, девяносто - Граумана. Маленького Сида.
Он был, говаривали, от горшка два вершка, почти карлик, восьмой жевун лилипутского кино, вместилище ростом в четыре фута, набитое обрывками кинофильмов и фонограммами, Конг, вопящий на Эмпайр-Стейте, Колман в Шангри-Ла,44 приятель Гарбо,45 Дитрих46 и Хепберн,47 галантерейщик Чаплина, партнер по гольфу Лорела и Харди,48 хранитель огня, носитель памяти о прошлом десятка тысяч человек… Сид, что лил бетон, собирая оттиски подошв, с каблуками и плоских, Сид, просивший и получавший автографы на тротуаре.
Передо мной простирался поток застывшей лавы, где призраки былого запечатлели размер своих стоп.
Я понаблюдал за туристами, которые, негромко смеясь, сличали свои подошвы с великим множеством бетонных отпечатков.
Вот так церковь, думал я. Верующих побольше, чем в Святой Вибиане.
- Раттиган, - шепнул я. - Ты здесь?

ГЛАВА 20

Как уже говорилось, у Констанции Раттиган ножка была самая маленькая во всем Голливуде, а может, и в мире. Туфли ей шили в Риме и дважды в год посылали авиапочтой, потому что старые таяли в шампанском, пролитом безумными поклонниками. Маленькие ножки, изящные пальчики, крохотные туфельки.
Это доказывали ее отпечатки, оставленные на Граумановом бетоне вечером 22 августа 1929 года. Примерившись к ним и убедившись в постыдно-гигантской величине своих стоп, девицы удалялись с отчаянием в душе.
И вот, странной ночью, я находился один в Граумановом переднем дворе, единственном месте в мертвом, непогребенном Голливуде, куда приносят на продажу мечты.
Толпа рассеялась. В двадцати футах от меня виднелись отпечатки Раттиган. Я взглянул и застыл на месте.
В отпечатки Раттиган как раз ступал человечек в черном непромокаемом пальто и в надвинутой по самые брови широкополой шляпе. - Господи Иисусе, - вырвалось у меня, - как раз!
Человечек опустил взгляд на свои крохотные ботинки. Впервые за сорок лет в следах Раттиган кто-то уместился.
- Констанция, - шепнул я.
Человечек дернул плечами.
- У тебя за спиной, - шепнул я.
- Вы из них? - прозвучало из-под широкополой черной шляпы.
- Из кого?
- Ты - Смерть, что за мной охотится?
- Я просто друг, пытаюсь тебе помочь.
- Я ждала тебя. - Ноги, утвердившиеся в следах Констанции Раттиган, не сошли с места.
- Что это значит? - спросил я. - К чему эта игра в кошки-мышки? Ты так напугана или шутки шутишь?
- Почему ты так говоришь? - спросил потаенный голос.
- Силы небесные, может, все это дешевый трюк? Кто-то предположил, что ты хочешь написать автобиографию и тебе нужен помощник. Если ты выбрала меня, то благодарствую, нет. У меня есть дела поважнее.
- Что может быть важнее меня? - Голос сделался тоньше.
- Ничего, но вправду ли за тобой гоняется Смерть или ты нацелилась на новую жизнь, а какую, знает один Бог?
- Что может быть лучше, чем бетонная покойницкая дяди Сида? Все имена, а под ними ничего. Спрашивай дальше.
- Ты собираешься повернуться ко мне лицом?
- Тогда я не смогу говорить.
- Цель затеи в том, чтобы я помог тебе раскопать твое прошлое? Сокровищница наполовину полная или наполовину пустая? Кто сделал красные отметки в Книге мертвых - кто-то другой или ты сама?
- Другой, как же иначе. Отчего меня, по-твоему, бросило в дрожь? А эти отметки, мне нужно было найти их всех, узнать, кто уже умер, а кто только собирается. Было у тебя когда-нибудь чувство, что все вокруг рушится?
- Только не у тебя, Констанция.
- Господи, да! Иной раз засыпаешь ночью Кларой Боу, а просыпаешься Ноем, упившимся водкой. От моей красоты остались одни воспоминания?
- Очаровательные воспоминания.
- Но все же… - Раттиган оглядела Голливудский бульвар. - Когда-то здесь ходили настоящие туристы. А теперь вокруг рваные рубашки. Все потеряно, юноша. Венисский мол затоплен, фуникулерные пути вросли в землю. «Голливуд и Вайн»,49 да было ли все это?
- Было. Некогда. Когда в «Коричневом котелке»50 оклеивали стены шаржами на Гейбла и Дитрих, а в метрдотелях служили русские князья. Роберт Тейлор и Барбара Стэнвик разъезжали в спортивных автомобилях.51 «Голливуд и Вайн»? Ты поселялся здесь, и тебе открывалось, что такое чистая радость.
- Красивая речь. Хочешь знать, где мамочка побывала?
Она шевельнула рукой. Достала из-под пальто несколько газетных вырезок. Я заметил слова «Калифия» и «Маунт-Лоу».
- Я был там, Констанция, - произнес я. - На старика обрушился стог газет и раздавил его. Боже, выглядело это как разлом Сан-Андреас.52 Сдается мне, кто-то подтолкнул штабеля. Не самое достойное погребение. А Царица Калифия? Падение с лестницы. И твой брат, священник. Ты побывала у всех троих, Констанция?
- Я не обязана отвечать.
- Задам другой вопрос. Ты себя любишь?
- Что?!
- Смотри. Я себя люблю. Я не совершенство, боже упаси, но мне не случалось затаскивать женщину в постель, зная, что ей это может выйти боком. Куча мужчин сказали бы, пользуйся случаем, живи на всю катушку! Но я не такой. Даже когда мне это подносят на блюдечке. Грехов я не накопил, поэтому и кошмары мне почти никогда не снятся. Конечно, бывало в детстве, я убегал от бабушки, обгонял ее на несколько кварталов, и она приходила домой в слезах. До сих пор не могу себе простить. Или ударил своего пса, всего один раз, но ударил. Прошло тринадцать лет, а мне все еще больно. Список невелик, на ночные кошмары не тянет, правда?
Констанция стояла как застывшая.
- Боже, боже, - проговорила она, - мне бы твои сны.
- Проси, одолжу.
- Несчастное бессловесное дитя, глупое и невинное. За это я тебя и люблю. Удастся ли мне где-то у небесных врат получить чистые ангельские крылья в обмен на свои черные, как сажа у меня в камине, кошмары?
- Спроси своего брата.
- Он давно уже дал мне пинка, чтобы я катилась в ад.
- Ты не ответила на мой вопрос. Ты себя любишь?
- То, что вижу в зеркале, конечно, люблю. А вот то, что под стеклом, в глубине, меня пугает. Просыпаюсь среди ночи, а все это проплывает перед глазами. Господи, горе да и только. Не поможешь ли?
- Как? Мне не отличить одно от другого, тебя и твое отражение. Что на поверхности, что в глубине.
Констанция переступала с ноги на ногу.
- Не можешь стоять спокойно? - спросил я. - Если я скажу «красный свет», стой. Твои ноги завязли в бетоне. Ну что?
Я видел, что ее туфли отчаянно стремятся выбраться.
- На нас смотрят!
- Кинотеатр закрыт. Фонари по большей части не горят. Во дворе ни души.
- Ты не понимаешь. Мне нужно идти. Немедленно.
Я посмотрел на все еще открытые парадные двери Граумана; внутри рабочие переносили какое-то оборудование.
- Это следующий отпечаток, но, боже, как мне туда попасть?
- Просто иди.
- Ты не понимаешь. Это игра в классики. К двери должна вести другая цепочка отпечатков, если я сумею ее найти. Куда мне перепрыгнуть?
Она повернула голову. Темная шляпа упала на тротуар. Показались коротко остриженные бронзовые волосы. Смотрела Констанция по-прежнему перед собой, словно прятала от меня лицо.
- Если я скажу «марш», что тогда?
- Пойду.
- И снова встретишься со мной, где?
- Бог знает. Живей! Говори «марш». Они у меня на пятках.
- Кто?
- Все те, другие. Они меня убьют, если я не убью их первая. Ты ведь не хочешь, чтобы я умерла прямо здесь? Не хочешь? - Я помотал головой. - На старт, внимание, марш?
- На старт, внимание.
И она сорвалась с места.
Пересекла двор зигзагами. Дюжина стремительных шагов направо, дюжина налево, пауза и последние две дюжины к третьей цепочке следов, где она застыла, словно перед наземной миной.
Взревел автомобильный гудок. Я обернулся. Когда я вновь взглянул на дверь Граумана, она проглотила какую-то тень.
Чтобы дать Констанции хорошую фору, я сосчитал до десяти, а потом склонился и подобрал крошечные туфельки, которые она оставила в своих отпечатках. Дальнейшей моей целью была первая цепочка следов, где останавливалась Констанция. Салли Симпсон, 1926. Да, эхо прошедших времен.
Я переместился к второй последовательности. Гертруда Эрхард, 1924. Опять тень времени, совсем уже расплывчатая. И последняя дорожка, вблизи парадной двери. Долли Дон, 1923. «Питер Пэн». Долли Дон? Прикосновение летучего тумана годов. Я почти вспомнил.
- Черт, - шепнул я. - Не может быть.
И приготовился исчезнуть в гигантской драконьей пасти фальшивого китайского дворца дяди Сида.

ГЛАВА 21

Перед самой малиновой дверью я остановился, ибо в ушах прозвучал отчетливый, как оклик, голос отца Раттигана: «Плачевно!»
Это заставило меня вытащить Раттиганову Книгу мертвых.
Прежде я обращал внимание на фамилии, а теперь - на места. Среди Г нашлось: Грауман. Затем адрес и имя: Клайд Раслер.
Раслер, подумал я, боже, он кончил сниматься в 1920-м, а до этого работал с Гриффитом и Гиш,53 был замешан в истории со смертью Долли Димплз54 в ванной. А вот его имя (жив ли?) на бульваре, где тебя хоронят без предупреждения и стирают со страниц истории - так же расправлялся со своими сотоварищами славный дядюшка Джо Сталин, используя ружье вместо резинки.
Сердце у меня застучало: фамилия была обведена красными чернилами и помечена двумя крестами.
Раттиган… я всмотрелся в темноту за красной дверью…
Раттиган, да, но Клайд Раслер - тут ли вы, ау? Подавшись вперед, я схватил медную ручку, но чей-то голос за спиной уныло протянул:
- Пусто там внутри, стянуть нечего!
Справа от меня стоял костлявый бродяга, одетый в различные оттенки серого, и говорил, обращаясь в пустоту. Он почувствовал мой взгляд.
- Иди, чего там, - прочел я по его губам. - Что ты теряешь.
Многое мог бы приобрести, подумалось мне, но как разворошить большую китайскую гробницу, набитую обрезками черно-белых кинокартин, вольеру, где бороздят воздух птицы, где от большого прожорливого экрана отскакивают рикошетом фейерверки, быстрые, как память, недолговечные, как угрызения совести?
Бездомный ждал, глядя, как я извожу себя воспоминаниями. Я кивнул. Улыбнулся.
И так же стремительно, как Раттиган, нырнул в темноту театра фортуны.

ГЛАВА 22

В вестибюле красовалась застывшая армия китайских кули, наложниц и императоров, облаченных в старинный воск и шествующих парадным маршем в никуда.
Одна из восковых фигурок моргнула:
- Да?
Бог мой, подумалось мне, что снаружи, что внутри, одно сумасшествие, и Клайд Раслер, на десятом десятке, рассыпается от старости.
Время сдвинулось. Если я вынырну обратно, то найду на этом месте дюжину кинотеатров для автомобилистов, где катаются на роликах подросточки, развозя гамбургеры.
- Да? - повторил китайский восковый манекен.
Я быстро шагнул в первую дверь зала и пошел по проходу под балкон, обернулся и внимательно всмотрелся.
Это был большой темный аквариум, морское дно. Можно было вообразить, как тысяча киношных призраков, вспугнутых огнестрельным шепотом, взмывает к потолку и просачивается в вентиляционные отверстия. Там проплывал незримо мелвилловский кит, «Старик - железный бок»,55 «Титаник». Вечный странник «Баунти», который никогда не доберется до порта.56 Я поднял взгляд и, минуя многочисленные балконы, сфокусировал его на том, что прежде называлось негритянской галеркой.
Боже, подумал я, мне три года.
В тот год мое воображение было поглощено китайскими сказками, которые читала мне шепотом любимая тетушка; смерть я представлял себе просто вечной птицей, тихой кладбищенской собакой. Дедушке полагалось еще лежать в ящике в похоронном бюро, а Тут тем временем восстал из гробницы. Чем славен этот Тут, спросил я. А тем, что он мертв уже четыре тысячи лет. Как он умудрился, спросил я.
И вот я в обширной гробнице под пирамидой, где всегда мечтал побывать. Убери из прохода ковровые дорожки и обнаружишь потерянных фараонов, а рядом свежие караваи хлеба и яркие перья лука - провиант для долгого пути вверх по реке к Вечности.
Эти стены нельзя рушить, подумал я. Меня должны здесь похоронить.
Здесь вам не кладбище Зеленая Поляна, - отозвался поблизости старый восковый китаец, прочитавший мои мысли.
Я говорил вслух.
- Когда построен этот кинотеатр? - пробормотал я.
Изо рта воскового чучела хлынул сорокадневный потоп:
- Двадцать первого года постройки, один из самых старых. Здесь не было ничего, только пальмы, фермерские дома, коттеджи, грязная главная улица, маленькие бунгало, которые построили, чтобы завлечь Дуга Фербенкса, Лилиан Гиш, Мэри Пикфорд.57 Радио - детекторная коробенка с наушниками. Будущего по нему не услышать. Начало было потрясающее. Народ ломился сюда пешком или на машинах от самого Мелроуза на севере. По субботним вечерам любители кино тянулись караванами. Кладбище тогда не начиналось у Гауэра и Санта-Моники. Разрослось оно после двадцать шестого года, когда лопнул аппендикс у Валентино.58 На вечере открытия у Граумана был Луис Б. Майер, приехал из зоосада Селиг в Линкольн-парке. Лев «МГМ» - оттуда. Злобная тварь, но беззубая. Тридцать танцующих девушек. Уилл Роджерс крутил лассо.59 Трикси Фриганца60 спела свое знаменитое «Мне все равно», а чем она потом занималась? В тридцать четвертом снялась статисткой в одном из фильмов Свенсон!61 Сойдите в подвальный этаж, суньте нос в одну из старых раздевалок: там осталось нижнее белье тех самых девиц, что умерли от любви к Лоуэллу Шерману. Эдакий франт с усами, умер от рака в тридцать четвертом.62 Вы слушаете?
- Клайд Раслер, - выпалил я.
- Господи Иисусе! Его-то кто знает! Видите наверху старая аппаратная? Там его похоронили в двадцать девятом, когда устроили новую аппаратную на втором балконе.
Я поднял взгляд на фантомы тумана, дождя и снега Шангри-Ла, выискивая среди них верховного ламу.
Мой призрачный приятель сказал:
- Лифта нет. Две сотни ступеней! Длительный подъем, ни одного шерпа в проводниках, сначала среднее фойе и бельэтаж, еще один балкон и еще, а после - восхождение мимо трех тысяч сидений. Как ублажить три тысячи посетителей? Я задумался. Как? Если восьмилетнему мальцу за время фильма раза три не приспичит пописать, считай, что тебе повезло.
Я карабкался.
На середине дороги я задохнулся и сел, внезапно одряхлев, вместо того чтобы наполовину обновиться.

ГЛАВА 23

Добравшись до задней стены Эвереста, я постучался в дверь старой аппаратной.
- Кто там - те самые? - раздался испуганный выкрик.
- Нет, - отвечал я спокойно, - это всего-навсего я. Вернулся через сорок лет на единственный дневной сеанс.
Это была гениальная идея, извергнуть свое прошлое.
Испуганный голос заговорил спокойней.
- Пароль?
Мой язык сам собой затараторил по-детски:
- Том Микс и его лошадь, Тони.63 Хут Гибсон. Кен Мейнард.64 Боб Стил.65 Хелен Твелвтриз.66 Вильма Бэнки…67
- Хорошо.
После затянувшейся паузы я услышал, как в дверную панель заскребся гигантский паук. Дверь взвизгнула. Наружу высунулась серебристая тень, живое олицетворение черно-белых призраков некогда мелькавших передо мной на экране (с тех пор прошла целая жизнь).
- Сюда никто никогда не поднимается, - проговорил древний-предревний старик.
- Никто?
- В мою дверь никто никогда не стучится. - Серебристые волосы, серебристое лицо серебристая одежда - все цвета поблекли за семь десятков лет, что он прожил в вышине под скалой, тысячекратно наблюдая фантасмагорию, которая разворачивалась внизу. - Никто не знает, что я здесь. Даже я сам.
- Вы здесь. Вы Клайд Раслер.
- Правда? - На мгновение мне показалось, что он сейчас начнет обхлопывать свои подтяжки и резинки для рукавов.
- Вы кто? - Его лицо толчком высунулось наружу, как голова черепахи из-под панциря.
Я назвал себя.
- Никогда о вас не слышал. - Старик глянул вниз, на пустой экран. - Вы из них?
- Из покойных звезд?
- Они, бывает, сюда поднимаются. Прошлым вечером приходил Фербенкс.
- Зорро, д'Артаньян, Робин Гуд? Это он к вам стучался?
- Царапался. У мертвых свои трудности. Вам сюда или вы уходите?
Я поспешил войти, пока он не передумал.
В комнате, напоминавшей чунцинский похоронный покой, стояли направленные в пустоту кинопроекторы. Помимо пыли и песка резко пахло кинопленкой. Единственный стул находился между двумя проекторами. Как сказал старик, к нему никто не ходил.
Я уставился на плотно увешанные стены. Там было прибито не меньше трех дюжин картинок, некоторые в дешевых вулвортовских68 рамках, иные в серебряных; были и просто вырезки из старых журналов «Серебристый экран», тридцать женских фотографий - все разные.
По лицу глубокого старика скользнула тень улыбки.
- Мои славные лапочки, с тех времен, когда я был ого-го.
Взгляд древнейшего из древних людей прятался за лабиринтом морщин, какими бываешь украшен в шесть часов утра, когда лезешь в холодильник за смешанным накануне мартини.
- Я держу дверь запертой. Думал, это вы недавно устроили вопеж у порога.
- Это не я.
- Кто-то там был. А больше никого не бывало с тех самых пор, как умер Лоуэлл Шерман.
- Два некролога за десять минут. Зима тридцать четвертого. Рак и пневмония.
- Никто этого не знает!
- Как-то в субботу, в тридцать четвертом, я, перед тем как пойти на футбол, катался у Колизея на роликах. Тут появился Лоуэлл Шерман, надсадно кашляя. Я взял у него автограф и сказал: «Берегите себя». Через два дня он умер.
- Лоуэлл Шерман. - Обращенный на меня взгляд старика заблестел. - Пока вы живы, жив и он.
Рухнув на единственный стул, Клайд Раслер вновь смерил меня взглядом.
- Лоуэлл Шерман. Какого черта вы карабкались на такую верхотуру? Кто-то, бывало, и умирал по пути. Раз или два здесь побывал Дядюшка Сид, сказал «к чертовой матушке» и построил большую аппаратную кабину на тысячу ярдов ниже, в реальном мире, если такой существует. Никогда туда не спускался. Ну?
Он заметил, что мой взгляд блуждает по стенам его первобытного приюта, по дюжинам вечно молодых лиц.
- А не хотите ли пройтись по этим когтистым бродячим кискам? - Он подался впереди ткнул пальцем.
- Ее звали Карлотта, или Мидж, или Дайана. Она была кокетливая испанка, бойкая кулиджевская «Деваха» в юбчонке до пупа,69 римская царица прямиком из молочной ванны Демилля.70 Еще была женщина-вамп по имени Иллиша, машинистка Перл, теннисистка из Англии - Памела. Сильвия? Держала мухоловку для нудистов в Шайенне. Кое-кто звал ее «Жестокосердая Ханна, вампирша Саванны». Одевалась как Долли Мэдисон,71 пела в «Чае на двоих», «Чикаго»,72 выскакивала из раковины, вроде райской жемчужины, мания Фло Зигфелда.73 В тринадцать лет застреленная собственным отцом за поведение, подобающее рано созревшей человеческой особи: Уилла-Кейт. Работала в восточном ресторанчике: Лайла Вонг. Победительница Кони-айлендского парада красоты в двадцать девятом году, голосов собрала больше, чем президент: недурная собой Уилла. Сошла с ночного поезда в Глендейле: Барбара-Джоу, и чуть ли не на следующий день глава «Глори филмз»: Анастасия-Элис Граймз…
Он замолк. Я поднял глаза.
- Что приводит нас к Раттиган, - сказал я.
Клайд Раслер застыл на месте.
- Вы уверили, что уже годы никто сюда не заходил. Но… она поднималась к вам сегодня, верно? Может, посмотреть на эти снимки? Да или нет?
Древний старец осмотрел свои пыльные ладони и, медленно привстав, приблизил губы к латунной трубе-свистульке в стене, из тех приспособлений на подводных лодках, куда дунешь, услышишь писк и отдаешь приказ.
- Лео? Вина! Два доллара на чай!
В отверстии трубы взвизгнул тоненький голосок:
- Вы ведь не пьете!
- Теперь выпью, Лео. И хот-догов!
Латунное отверстие взвизгнуло и примолкло. Древний старец крякнул и уставился в стену. Миновали долгие, нескончаемые пять минут. Пока мы ждали, я открыл блокнот и списал туда фамилии, нацарапанные на фотографиях. Затем послышался шум: по кухонному лифту поднимались хот-доги и вино. Клайд Раслер выпучил глаза, словно успел забыть про это крохотное устройство. Он бесконечно долго открывал вино пробочником, присланным снизу Лео. Стакан был только один.
- Один, - извинился он. - Сначала вы. Мне не страшно что-нибудь подцепить.
- А у меня ничего такого и нет. - Я выпил и отдал стакан Раслеру. Он тоже выпил и, как я заметил по его осанке, расслабился.
- Что теперь? - произнес он. - Давайте я покажу вам кое-какие отрывки, которые я недавно склеил. Почему? На прошлой неделе кто-то позвонил мне снизу. Этот голос в телефоне. У Гарри Кона74 жила как-то сиделка, никогда не скажет «да», а исключительно «да-да, Гарри, да!». Сказала, ей нужен Робин Локсли. Робин Гуд. Ищет Робина Локсли. Одна актриса взяла это имя, успеха не имела. Сгинула в замке Херста или в его закулисной кухне. И вот спустя многие годы этот голос спрашивает про Локсли. Как призрак. Я обыскал свои коробки и нашел фильм, который она сняла в двадцать девятом, когда уже набрало силу звуковое кино. Глядите.
Раслер вставил пленку в проектор и включил лампу. На большом экране внизу появилось изображение.
На экране крутилась цирковая бабочка, взмахивая прозрачными крылышками и демонстрируя улыбку, смех, потом она побежала, преследуемая белыми рыцарями и черными злодеями.
- Узнаете?
- Нет.
- Попробуем вот это.
Он запустил пленку. На экране показался задымленный берег с кострами в снегу, русская аристократка томно курила длинные сигареты, мяла в руках платок: кто-то умер или умирал.
- Ну? - с надеждой спросил Клайд Раслер.
- Нет.
- Попробуем еще!
Проектор осветил темноту образами 1923 года: какой-то сорванец лезет на дерево за фруктами, смеется, но видно, как грудь рубашки вздымается двумя бугорками.
- Том Сойерша. Девушка. Кто? Проклятье!
Старик заполнял экран десятками новых образов, начиная с 1925 года по 1952-й, отрывочными и законченными, загадочными и ясными, светлыми и темными, неистовыми и спокойными, красивыми и невзрачными, своенравными и безобидными.
- Так ничего и не узнали? Бог мой, как я ломал себе голову. По какой-такой причине я сохранил эти треклятые кадры. Черт, посмотрите на меня! Сколько, по-вашему, мне лет?
- Девяносто, девяносто пять - около того?
- Десять тысяч. Иисусе. Это меня нашли в корзинке, плывшей по Нилу. Я упал с холма со скрижалями. Я тушил неопалимую купину. «Спустите псов войны», - сказал Марк Антоний, и я спустил их множество. Знакомы ли мне все эти чудеса? Ночами не сплю, стучу себя по голове чтобы шарики с винтиками встали на место. Бывает, ответ уже вертится на языке, но поворот головы - и треклятые шарики раскатились в стороны. Вы уверены, что не вспоминаете ни отрывков, ни фотографий на стене? Вот ведь загадка!
- Вы перехватили мои слова. Я сюда явился не просто так, а по следам. Может, за тем человеком, что звонил вам снизу.
- Каким человеком?
- Констанцией Раттиган.
Я подождал, пока у него перед глазами рассеется туман.
- Какое она имеет к этому отношение? - удивленно спросил Раслер.
- Может, это известно ей. Когда я ее в последний раз видел, она стояла в отпечатках собственных ног.
- Думаете, она может знать, чьи это лица, что значат эти фамилии? Погодите. За дверью… Наверняка это было сегодня. Не может быть, чтобы вчера. Сегодня она сказала: «Отдай их!»
- Что отдать?
- Черт, да много ли здесь такого, что может кому-то понадобиться?
Я взглянул на фотографии на стенах. Клайд Раслер проследил мой взгляд.
- На кой они кому-то сдались? - пожал плечами Раслер. - Не стоят ни гроша. Даже я сам не знаю, какого черта я их здесь развесил. Чьи-то жены или прежние подружки?
- Сколько у вас экземпляров каждой?
- Не хватит пальцев, чтобы сосчитать.
- Ясно одно, Констанция хотела, чтобы вы их отдали. Она ревновала?
- Констанция? Бывают хулиганы на дорогах, она была постельной хулиганкой. Желала сгрести всех моих красоток и растоптать их, порвать, сжечь. Давайте. Приканчивайте вино. У меня дела.
- Какие, например?
Но он снова заправлял пленки в проектор, зачарованный тысячью и одной ночью из прошлого.
Я прошел вдоль стены, поспешно списывая в блокнот все имена, потом попросил:
- Если Констанция вновь придет, дадите мне знать?
- За снимками? Я ее сброшу с лестницы.
- Так же выразился еще один человек. Только скинуть хотел в преисподнюю, а не на второй ярус балкона. Почему вы хотите ее сбросить?
- Должна быть причина, так? Не помню! Как вы сказали, зачем вас сюда принесло? И как вы меня назвали?
- Клайд Раслер.
- Ах, да. Он. Мне как раз пришло в голову. Известно ли вам, что я отец Констанции?
- Что?!
- Отец Констанции. Думал, я вам уже говорил. Теперь можете идти. Спокойной ночи.
Я вышел, оставив за закрытой дверью неизвестно кого и фотографии на стенах - неизвестно чьи.

ГЛАВА 24

Спустившись, я прошел в начало зала и посмотрел вниз. Потом шагнул в оркестровую яму, достиг задней стены и заглянул за дверь, в длинный вестибюль, с ночной тьмой в конце перспективы и еще более глухой тьмой там, где были заброшенные гардеробные.
Мне захотелось выкликнуть имя.
Но что, если она откликнется?
Далеко, в конце черного коридора, мне почудилось гудение невидимого моря или реки, притекавшей где-то в темноте.
Я выставил вперед ногу, но тут же ее убрал.
Снова услышал, как темный океан бьется в бесконечный берег.
Потом повернулся и двинулся назад сквозь великую тьму, из оркестровой ямы в проход между рядами без единого зрителя, торопясь к желанному выходу, за которым ждало манящее вечернее небо.
Я поднес невероятно крохотные туфельки Раттиган к ее отпечаткам и опустил их строго в след.
И тут я почувствовал на плече руку моего ангела-хранителя.
- Вернулся из царства мертвых, - проговорил Крамли.
- Можешь это повторить, - сказал я, уперев взгляд в широкую красную дверь Китайского театра Граумана, где плавали в темноте все эти киношные создания. - Она там, - пробормотал я. - Хотел бы я знать, как ее оттуда извлечь.
- Динамит, привязанный к пачке купюр, сгодился бы.
- Крамли!
- Прости. Я забыл, что мы говорим о Флоренс Найтингейл.75
Я отступил. Крамли стал разглядывать крохотные туфельки Раттиган в следах, оставленных давным-давно.
- Не совсем похоже на рубиновые туфельки,76 - заметил он.

ГЛАВА 25

Мы ехали по городу, было тепло и тихо. Я попытался описать огромное черное море у Граумана.
- В кинотеатре есть большой подвал с гардеробными, может, там хранятся какие-то вещи с двадцать пятого, тридцатого года. Я чувствую, она, вероятно, там.
- Побереги слова, - отозвался Крамли.
- Кому-нибудь нужно спуститься и проверить.
- Боишься пойти один?
- Не то чтобы.
- Это значит, боишься будь здоров! Заткнись и не мешай вести машину.
Скоро мы добрались до жилища Крамли. Он приложил мне ко лбу холодное пиво.
- Держи, пока не почувствуешь, что мозги прояснились.
Я послушался. Крамли включил телевизор, стал перебирать каналы.
- Не знаю, что хуже, - сказал он, - твоя болтовня или местные телевизионные новости.
«Отец Шеймас Раттиган», - сказал телевизор.
- Слушай! - крикнул я.
Крамли переключил канал обратно.
«…Собор Святой Вибианы».
Статический разряд, «снег».
Крамли стукнул проклятый ящик кулаком.
«…Естественным причинам. Ему сулили должность кардинала…»
Снова пурга. И телевизор дал дуба.
- Я собирался вызвать мастера, - сказал Крамли.
Мы оба уставились на телефон, призывая его зазвонить.
Оба мы подпрыгнули.
Потому что он зазвонил!

ГЛАВА 26

Звонила женщина, ассистентка отца Раттигана, в третий уже раз, говорила невнятно, отчаянно просила помочь.
Я предложил малость, которая была в моих силах: приехать.
- Только быстрее, а то я тоже умру, - плакала она.
Когда мы с Крамли приехали, Бетти Келли ждала нас у фасада Святой Вибианы. Она не сразу нас заметила, машинально махнула рукой и опустила взгляд. Мы подошли. Я представил Крамли.
- Мне жаль, - сказал я.
Она подняла голову.
- Так значит, вы тот самый человек, который говорил с отцом Раттиганом! О господи, пойдемте внутрь.
Большие двери были закрыты на ночь. Мы вошли через боковую. Внутри Бетти Келли пошатнулась и чуть не упала. Я подхватил ее и отвел к скамье; она села, переводя дыхание.
- Мы спешили изо всех сил, - проговорил я.
- Вы были с ним знакомы? - Она тяжело дышала. - Все так запутано. У вас были общие знакомые, друзья?
- Родственница, - пояснил Крамли. - Под той же фамилией.
- Раттиган! Она его убила. Погодите! - Она схватила меня за рукав.
Потому что я поднялся на ноги.
- Сядьте, - выдавила она из себя. - Я не убийство имела в виду. Но она его убила.
Похолодев, я снова опустился на скамью. Крамли отступил. Она сжала мой локоть и понизила голос.
- Она бывала здесь, иногда по три раза на дню, в исповедальне, шептала, потом бесновалась. Когда она уходила, бедный отец Раттиган выглядел совсем измотанным (но она норовила не уйти первой, а остаться, пока он не вывалится, чуть живой), есть не мог, хватался за спиртное. Она бушевала в одиночестве. Позднее я заходила проверить: в исповедальне бывало пусто. Но в воздухе стоял запах, как после удара молнии. Она все кричала одно и то же.
- Что?
- «Я их убиваю, убиваю! - орала. - И буду убивать, пока всех не перебью. Помоги мне их убить, благослови их души! Тогда я убью остальных. Всех! Долой их, прочь из моей жизни! Тогда, отче, - вопила она, - я избавлюсь, очищу себя! Но помоги мне их похоронить, так чтобы они не вернулись! Помоги!»
«Прочь! Убирайся! - кричал отец Раттиган. - Боже, чего ты от меня требуешь?»
«Помоги мне от них избавиться, помолись, чтобы они не возвращались, лежали в могиле! Скажи да».
«Вон!» - крикнул отец, и у нее изо рта полились ругательства.
- Какие?
- Она сказала: «Тогда будь ты проклят, проклят, провались ты в ад!» Орала так громко, что народ побежал из церкви. Я слышала ее плач. Отец Раттиган, наверное, был потрясен до глубины души. Потом в темноте прозвучали частые шаги. Я ждала, что отец Раттиган заговорит, что-нибудь скажет. Потом осмелилась открыть дверь. Он был там. И молчал, потому что… потому что умер.
По щекам секретарши полились слезы.
- Несчастный, - проговорила она. - Его сердце остановилось от этих ужасных слов - мое тоже чуть не остановилось. Мы должны найти эту жуткую женщину. Заставить ее взять свои слова обратно, чтобы он мог жить. Господи, что я говорю? Он лежал простертый, словно она выпустила из него кровь. Вы ее знаете? Расскажите ей, что она натворила. Ну вот сказано. Я сбросила с души камень, а вы думайте, куда пойти, как себя очистить. Это теперь не мое, а ваше дело, уж простите.
Я опустил глаза на свой костюм, словно ожидая увидеть на нем следы помоев.
Крамли пошел к исповедальне, открыл об дверцы и всмотрелся во тьму. Присоединившись к нему, я втянул носом воздух.
- Чувствуете запах? - спросила Бетти Келли. - Все им пропитано. Я сказала кардиналу чтобы снес исповедальню и сжег.
Я еще раз принюхался. Запах отдавал углем и огнями святого Эльма. Крамли закрыл дверцы.
- Это не поможет, - сказала Бетти Келли. - Она все еще там. И он тоже, бедняга, смертельно усталый и мертвый. Два гроба, рядышком. Помоги нам Господь. Я вас совсем вымотала. Вид у вас как у бедного отца Раттигана.
- Не говорите так, - попросил я слабым голосом.
- Не буду.
На неверных ногах, опираясь на руку Крамли, я поплелся к выходу.

ГЛАВА 27

Я не мог ни спать, ни бодрствовать, не мог писать, не мог думать. Наконец, запутавшись и дойдя до ручки, я снова позвонил в собор Святой Вибианы.
Бетти Келли откликнулась страдальческим голосом, словно под пыткой.
- Я не могу говорить!
- Одну секунду! - взмолился я. - Вы помните все, что она кричала в исповедальне? Не было ли чего-то важного, существенного, особого?
- Боже. Слова, слова, слова. Но погодите. Она все время повторяла - ты должен простить нас всех! Всех нас без исключения! Но в исповедальне никого, кроме нее, не было. Всех нас, сказала она. Вы слушаете?
- Слушаю, - откликнулся я наконец.
- Вам еще что-нибудь нужно?
- Пока нет.
Я повесил трубку.
- Всех нас, - прошептал я. - Простить всех нас!
Я позвонил Крамли.
- Ничего не говори. - Он высказал свои догадки: - Не спится? Хочешь встретиться через час у Раттиган? Собираешься обыскать дом?
- Просто дружественный досмотр.
- Досмотр! Что это, догадки или наитие?
- Чистое умозрение.
- Махнись им вслепую на мешок дерьма! - Крамли повесил трубку.
- Он не стал с тобой разговаривать? - спросил я зеркало.
- Не стал, - ответило оно.

ГЛАВА 28

Зазвонил телефон. Я схватил трубку осторожно, как раскаленный предмет.
- Это марсианин? - послышалось в трубке.
- Генри! - обрадовался я.
- Это я. Бред, но мне тебя не хватает, сынок. Чуток глуповат, как сказал один цветной пилоту летающей тарелки, тоже не белому.
- В жизни не слышал ничего приятней, - сказал я прерывающимся голосом.
- Черт, если ты собрался рыдать, я прощаюсь.
- Не надо, - захлюпал носом я. - Боже, Генри, как здорово слышать твой голос!
- Это значит, ты подоил корову и у тебя полное ведро не скажу чего. Мне как, быть вежливым или нет?
- И то и другое, Генри. У меня все наперекосяк. Мэгги опять на Востоке. У меня здесь, правда, Крамли, но…
- Это значит, тебе требуется слепец, чтоб вывел тебя из самого что ни на есть дальнего угла хлева? Проклятье, погоди, достану носовой платок. - Он высморкался. - Черт, и когда же тебе нужен мой всевидящий нос?
- Вчера.
- А я уже здесь! В Голливуде, навещаю кое-какое черное отребье.
- Знаешь Китайский театр Граумана?
- Черт, да!
- Как скоро сможешь приехать туда на встречу?
- Как желаешь, сынок. Буду стоять в чечеточных туфлях Билла Робинсона.77 Отправляемся на другое кладбище?
- Почти что.
Я позвонил Крамли, сообщить, куда собрался: к Раттиган, наверное, доберусь позже, но зато привезу с собой Генри.
- Слепец ведет слепца, - прокомментировал он.

ГЛАВА 29

Он находился ровно там, где обещал: на отпечатках «балдежных» танцевальных туфель Билла Робинсона; не задвинутый на прежнюю галерею для ниггеров, а выдвинутый вперед, на виду у проходящих белых.
Корпус его был прям и недвижен, однако ногам в отпечатках Билла Робинсона явно не стоялось на месте. Глаза, как и рот, были закрыты; судя по всему, он созерцал приятные воображаемые картины.
Я встал перед ним и выдохнул.
Генри разразился потоком слов.
- Радость дарит двукратную резинка «Риглиз» дважды мятная! Чур меня, чур! - Он засмеялся и схватил меня за локти. - Господи, малыш, ты отлично выглядишь! Не вижу, но знаю. Голос у тебя всегда был как у тех, на экране.
- Часто просачивался на сеансы, оттого.
- Подойди-ка поближе, малыш. Э, да ты пивом налился.
- Вид у тебя великолепный, Генри.
- Мне всегда хотелось знать, какой у меня вид.
- Как Билл Робинсон на слух, так ты на вид Генри.
- Тут в самом деле его следы? Скажи что да.
- Попадание полное. Спасибо, что пришел Генри.
- А как же. Давненько мы не прочесывали кладбища! Мне уж могилы по ночам снятся. А здесь что за кладбище, какого разряда?
Я оглядел ориентальный фасад Граумана.
- Здесь духи. Так я сказал в шесть лет, когда прокрался за экран и увидел черно-белые тени, которые злобно оттуда таращились. Призрак за органом, лишившись маски, прыжком вырастает до тридцати футов, чтобы убить тебя одним-единственным взглядом.78 Картины высокие, широкие и бледные, актеры по большей части умершие. Духи.
- С родными ты этими соображениями поделился?
- С родными? Словом не обмолвился.
- Послушный сын. Чую благовония. Не иначе, мы рядом с Грауманом. Настоящий класс. Не какое-нибудь китайское рагу.
- Вход тут, Генри. Я подержу дверь.
- Э, да тут темнотища. Карманный фонарик прихватил? Мне всегда нравилось помахивать фонариком и изображать, будто мы знаем, что делаем.
- Вот фонарик, Генри. - Духи, ты сказал?
- Тридцать лет по четыре сеанса в день.
- Не держи меня за локоть, а то я чувствую себя бесполезным. Если упаду, пристрели меня!
И Генри двинулся, почти не отталкиваясь от кресел, по проходу к оркестровой яме и обширным помещениям сверху и снизу.
- Все темнее? - спросил он. - Давай-ка я включу фонарик.
Вспыхнул огонек.
- Ага. - Генри улыбнулся. - Так-то лучше!

ГЛАВА 30

В темном, без освещения, подвальном этаже за комнатами следовали комнаты, все стены были в зеркалах, отражения переотражались, пустота глядела на пустоту, заливы безжизненного моря.
Мы вошли в первую, самую большую комнату. Генри крутил фонариком, как лучом маяка.
- Духов тут внизу до черта.
Луч потонул в океанских глубинах.
- Они не такие, как наверху. Призрачней. Меня всегда интересовали зеркала и то, что называют отражением. Другое «я», верно? В четырех или пяти футах от тебя, под коркой льда? - Генри, потянувшись, коснулся стекла. - Есть там кто-нибудь под коркой?
- Ты, Генри, и я.
- Елки-моталки, хотелось бы мне в этом убедиться.
Мы двинулись вдоль холодного ряда зеркал.
Они были тут. Больше, чем духи. Надписи на стекле. Я, должно быть, шумно втянул в себя воздух: Генри направил фонарик мне в лицо.
- Видишь что-то, чего я не вижу?
- Боже мой, да!
Я протянул руку к первому холодному Окну во Время.
На пальце остался слабенький след старой губной помады.
- Да? - Генри склонился, словно рассматривая мое открытие. - Что там?
- Марго Лоренс, R. I. Р.,79 октябрь двадцать третьего.
- Кто-то припрятал ее здесь, за стеклом?
- Не совсем. А наверху, футах в трех, другое зеркало: Хуанита Лопес, лето двадцать четвертого.
- Ничего в голове не всплывает.
- Следующее зеркало: Карла Мур, Рождество, двадцать пятый год.
- Ага, - встрепенулся Генри. - Немой фильм, но один зрячий приятель как-то на дневном сеансе читал мне титры. Карла Мур! Она была не из последних!
Я направил свет фонарика.
- Элинор Твелвтриз, апрель двадцать шестого, - читал я.
- Хелен Твелвтриз играла в «Коте и канарейке»?80
- Может, это ее сестра, но трудно сказать, когда столько было псевдонимов. Люсиль Лесюэр стала Джоан Кроуфорд.81 Лили Шошуан пережила второе рождение как Клодетт Кольбер.82 Глэдис Смит - Кэрол Ломбард. Кэри Грант был Арчибальдом Личем.83
- Ты мог бы вести викторину. - Генри вытянул ладонь. - Это что?
- Дженнифер Лонг, двадцать девятый.
- Она умерла?
- Исчезла, приблизительно тогда же, когда сестра Эйми погрузилась в море и восстала к новой жизни на берегу Аллилуйя.
- Сколько там еще имен?
- Столько же, сколько зеркал. Генри облизал палец.
- Недурно! Прошло много времени, но… помада. Какого цвета?
- Танжи, оранжевая. Летний зной, Коти, Ланвьер, вишня.
- Как по-твоему, зачем эти леди писали свои имена и даты?
- Потому, Генри, что речь не идет о многих леди. Все эти разные имена написаны одной женщиной.
- Одной женщиной, которая была не леди? Подержи мою трость, пока я думаю.
- У тебя нет трости, Генри.
- Удивительно, как рука ощущает предметы, которых нет. Хочешь, чтобы я угадал?
Я кивнул, хотя Генри не мог этого видеть, в расчете, что он ощутит движение воздуха. Мне хотелось, чтобы он сказал это вслух, нужно было услышать это имя. Генри улыбнулся в зеркала, и они ответили стократной улыбкой.
- Констанция.
Его пальцы тронули стекло.
- Та самая Раттиган, - добавил он.

ГЛАВА 31

Генри снова склонился, провел пальцем по красной надписи и поднес его к губам.
Перешел к следующему зеркалу, повторил манипуляции.
- Вкус разный, - заметил он.
- Похоже, и женщины разные?
- Все возвращается. - Его глаза обратились в щелки. - Боже, боже. Сколько женщин прошло через мои руки, через мое сердце, приходили незримые и уходили; и все эти запахи. Почему у меня чувство, будто в меня вставили затычку?
- Потому что у меня тоже такое чувство.
- Крамли говорит, когда ты отвернешь кран, лучше держаться подальше. Ты хороший мальчик.
- Я не мальчик.
- Ты разговариваешь как в четырнадцать лет, когда у тебя ломался голос и ты пытался отрастить усы.
Он тронул стекло и уставил невидящий взгляд на след старой помады.
- И все это имеет какое-то отношение к Констанции?
- Похоже.
- У тебя крепкие нервы; я это знаю, мне читали ерунду, что ты пишешь. Моя мама сказала как-то, что крепкое солнечное сплетение лучше, чем два мозга. Большинство людей слишком полагаются на свой мозг, но лучше бы им прислушиваться к этой штуковине под ребрами. Ганг… ганглий? Моя мама никогда ее так не называла. Домашний паук, вот как она говорила. Когда ей попадался на пути кретин-политик, у нее всегда появлялось особое ощущение повыше живота. Когда паук корчился, она улыбалась: да. Но когда он сжимался в шар, она закрывала глаза: нет. Точь-в-точь как ты… Моя мама тебя раскусила. Говорила, ты пишешь свои шутковатые - это значило жутковатые - истории не серым веществом. Ты дергаешь за лапки паука, что сидит под ребрами. Мама говорила: «Этому малышу отрава не страшна, он знает, как извергнуть из себя людской яд, что делать со свернувшимся в шар пауком, чтобы он развернулся». Говорила: «Он не станет ночами прожигать жизнь, чтобы до срока состариться. Из него бы вышел великий врач, который умеет вырезать и выбросить болячку».
- И это все слова твоей мамы? - Я залился краской.
- Женщины, которая родила двенадцать детей, шестерых похоронила, остальных вырастила. Один плохой муж, один хороший. У нее были свои тонкие соображения насчет того, на каком боку лежать в постели, чтобы распутать, высвободить кишки.
- Хотел бы я с ней увидеться.
- Она по-прежнему в форме. - Генри приложил к груди ладонь.
Он изучил невидимые зеркала, вынул из кармана черные очки, протер и надел.
- Теперь порядок. Раттиган… эти имена… что она, совсем рехнулась? Если по-честному, она бывала когда-нибудь нормальной?
- В открытом море. Слышал, она плавала с тюленями, тявкала по-тюленьи, свободная как ветер.
- Может, лучше бы она там и оставалась.
- Герман Мелвилл, - пробормотал я.
- Что-что?
- «Моби Дика» осилил за несколько лет. Мелвиллу нужно было оставаться в море, вместе с Джеком, его преданным другом. Земля? На берегу его душа рвалась на части. Старел тридцать лет на таможенном складе, полумертвый.
- Бедный сукин сын, - прошептал Генри.
- Бедный сукин сын, - тихо повторил я.
- А Раттиган? Думаешь, ей бы надо жить в море, а не в ее причудливом доме на берегу?
- Он большой, яркий, белый и красивый, но то гробница, полная призраков. Как те кинофильмы наверху, сорок футов высотой, пятьдесят лет шириной, как эти зеркала и женщина, которая, непонятно почему, их ненавидит.
- Бедный сукин сын, - пробормотал Генри.
- Бедная сука, - проговорил я.

ГЛАВА 32

Посмотрим еще, - сказал Генри. - Включи свет, чтобы мне не нужна была трость.
- Ты разве чувствуешь, когда свет включен?
- Глупое дитя. Прочитай мне имена!
Я взял его за руку и пошел с ним вдоль стены с зеркалами, читая имена.
- Даты под именами, - скомандовал Генри. - Они теперь более свежие?
1935. 1937. 1939. 1950. 1955. В сопровождении имен, имен и имен - и все разные.
- Слишком много, - сказал Генри. - Это все?
- Еще одно зеркало и дата. Тридцать первое октября. Прошлого года.
- Как получается, что все твои приключения приходятся на Хэллоуин?
- Судьба и провидение благосклонны к таким занудам, как я.
- Дату ты назвал, но… - Генри тронул холодное стекло. - Имени нет?
- Нет.
- Собирается вернуться и добавить имя?
Явиться потихоньку, услышит разве что собака, и без света. Она…
- Помолчи, Генри. - Я смотрел в конец зеркального ряда, во тьму подвала, где бегали тени-призраки.
- Сынок. - Генри взял меня за руку. - Пойдем.
- Еще одно. - Я сделал десяток шагов и остановился.
- Не рассказывай. - Генри втянул в себя воздух. - Под тобой кончился пол.
Я посмотрел вниз, в круглое отверстие. Тьме внизу не было конца.
- Судя по звуку, пусто. - Генри вдохнул. - Ливневый сток с чистой водой!
- Под задней частью кинотеатра, да.
- Черт!
Внезапно внизу хлынул поток, чистый прилив с запахом зеленых холмов и прохладного воздуха.
- Пару часов назад шел дождь. Избыточные воды доходят сюда за час. Большую часть года сток стоит сухой. А теперь там около фута глубины, бежит в океан.
Я наклонился и потрогал края отверстия. Ступени.
- Тебе не вздумалось, надеюсь, спускаться? - встревожился Генри.
- Темно и холодно, и к океану путь далек, а если не будешь осторожен, можно утонуть.
Генри фыркнул.
- Вообразил, она пришла этим ходом, что бы проверить надписи?
- Или спустилась из кинотеатра.
- Эй! Воды прибыло!
Из отверстия дохнуло ветром, очень холодным.
- Господи Иисусе! - вскричал я.
- Что?
Я всматривался.
- Я что-то видел!
- Не знаю, как ты, но я - точно!
Луч фонарика забегал отчаянными дугами по зеркальной комнате: Генри схватил меня за локоть и потянул от дыры.
- Мы идем куда надо?
- Господи, - отозвался я. - Надеюсь!

ГЛАВА 33

Такси высадило нас на обочине за белой арабской крепостью Раттиган.
- Боже мой, - вздохнул Генри и добавил: - Этот счетчик нащелкал лишнего. С нынешнего дня водить буду я.
Крамли ждал не под дверью у берега, а дальше, у бассейна, с полудюжиной стаканов мартини, два из которых были уже пусты. Окинув стаканы любовным взглядом, он объяснил:
- Теперь я подготовлен к вашим дурацким номерам. Подкреплен. Привет, Генри. Генри, тебе не досадно - притащился из Нью-Орлеана расхлебывать эту кашу?
- Один из этих напитков попахивает водкой, так? Давай сюда, и мне досадно не будет.
Я протянул стакан Генри и поспешно взял один себе, так как Крамли хмурился, недовольный моим молчанием.
- Ладно, выкладывай, - потребовал он.
Я рассказал ему про Граумана и гардеробные с зеркалами в подвальном этаже.
- Плюс я составлял список.
- Держи. Ты меня протрезвил. Прикончу-ка еще один. - Крамли поднял стакан в шутливом приветствии. - Хорошо, зачитывай свой список.
- Мальчик из бакалейной лавки на горе Лоу. Соседи Царицы Калифии на Банкер-Хилл. Секретарша отца Раттигана. Киномеханик с верхушки Китайского театра Граумана.
- Что еще за джентльмен? - вмешался Генри.
Я описал Раслера среди штабелей старой пленки, стены в фотографиях грустных женщин с потерянными фамилиями.
Генри задумался.
- Слушай. Ты не составил список этих дам на фотографиях?
Я стал читать из блокнота:
- Мейбл. Хелен. Мэрили. Аннабел. Хейзел. Бетти Лу. Клара. Поллианна…
Крамли выпрямился.
- Есть у тебя список имен на зеркалах в подвале?
Я помотал головой.
- Там было темно.
- Чего уж проще. - Генри стукнул себя по лбу. - Хейзел. Аннабел. Грейс. Поллианна. Хелен. Мэрили. Бетти Лу. Обнаруживаешь сходство?
По мере того как Генри произносил имена, я ставил галочки в моем карандашном списке. Совпадение полное.
Тут сверкнула молния. Освещение погасло. Слышно было, как ревет прибой, обдавая соленым потоком пляж Раттиган, пока бледный лунный свет серебрил берег. Загремел гром. Это дало мне время подумать.
- У Раттиган есть полный комплект ежегодников Академии, с фильмами, годами жизни, ролями. Все эти дамы ей соперницы. Есть связь со снимками наверху и зеркалами внизу, да?
Послышался отзвук грома, огни снова вспыхнули.
Мы вошли внутрь и извлекли книги Академии.
- Поищите имена с зеркал, - посоветовал Генри.
- Знаю, знаю, - проворчал Крамли. Через полчаса у нас в руках были ежегодники Академии за тридцать лет, заложенные скрепками.
- Этель, Карлотта, Сюзанна, Клара, Хелен, - читал я.
- Невозможно, чтобы Констанция ненавидела их всех.
- Не исключено, - качнул головой Генри. - Что еще у нее на книжных полках?
Еще через час отыскались альбомы для вырезок, посвященные некоторым актерам; в них было полно снимков, довольно давних. На одной была сверху надпись с именем Дж. Уоллингтон Брэдфорд. Я прочитал: «Также известный как Таллулла Вторая, также Свенсон, Глория ин Эксцельсиус, также Кривляка».
У меня в затылке тихонько зазвенел колокольчик.
Я открыл другой альбом и прочитал: «Альберто Шустро. Актерские трюки. Исполняет все роли в „Больших надеждах“. Разыгрывает „Рождественскую песнь“;84 Скрудж, Марли, Три Рождественских Духа, Физзиуиг в «Рождественской песни». «Святая Иоанна», несгораемый. Альберто Шустро. Мгновенные превращения. Родился: 1895. Свободный актер». Тихий колокольчик звякнул опять.
- Погодите. - Я поймал себя на том, что шепчу. - Снимки, зеркала, а теперь этот парень, Брэдфорд, в нем сидят все женщины. И еще другой парень, Шустро, в нем все мужчины, каждый мужчина. - Колокольчик заглох. - Констанция их знала?
Двигаясь как сомнамбула, я взял Книгу мертвых, принадлежавшую Констанции.
Ага.
Брэдфорд на одной странице, ближе к началу книжки.
Шустро - ближе к концу.
- Фамилии, однако, не обведены красным. И что? Живы они или мертвы?
- Почему бы не проверить, - предложил Генри.
Ударила молния. Электричество снова вырубилось.
В темноте Генри произнес:
- Не говори, дай мне угадать.

ГЛАВА 34

Крамли высадил нас у старого многоквартирного дома и укатил.
- Ну, - спросил Генри, - что мы тут делаем?
Внутри я поднял голову, разглядывая трехэтажную лестничную клетку.
- Разыскиваем Марлен Дитрих, живую и благополучную.
Еще не успев постучать, я через дверь почуял духи. Чихнул и постучался.
- Господи боже, - послышалось за дверью. - Мне и набросить на себя нечего.
Дверь распахнулась, на пороге появилось пышное кимоно в бабочках, в него судорожно куталась какая-то викторианская древность. Оставив в покое кимоно, странное создание обмерило взглядом мои ботинки, колени, плечи и наконец добралось до глаз.
- Дж. Уоллингтон Брэдфорд? - Я откашлялся. - Мистер Брэдфорд?
- Кто спрашивает? - поинтересовалось существо в дверях. - Господи Иисусе. Входите. Входите. А это с вами кто?
- Я - Всевидящий Глаз этого парня. - Генри втянул носом воздух. - Это кресло? Думаю, я сяду. Здесь сильный запах. Не примите за обиду.
Расправив усыпанную конфетти грудь, кимоно сделало размашистый жест рукавом.
- Надеюсь, вы не по делам пришли. Садитесь, а Мама пока нальет джин. Большую порцию, маленькую?
Прежде чем я успел открыть рот, он наполнил высокий стакан прозрачной, сапфирно-голубой жидкостью. Я отхлебнул.
- Молодчина, - проговорил Брэдфорд. - Вы на минутку или с ночевкой? Боже, он покраснел. Это насчет Раттиган?
- Раттиган! - подскочил я. - Как вы догадались?
- Она была здесь и ушла. Раз в несколько лет Раттиган исчезает. Так она расходится с новым мужем, старым любовником или своим астрологом. Quien sabe?85
Я растерянно кивнул.
- Она приходила несколько лет назад, спрашивала, как у меня это получается. Все эти люди, сказала она. Я ответил: а ты, Констанция, сколько жизней ты прожила? Кошке не угнаться? Тысячу? Тебе ли спрашивать, в какой я юркну дымоход, под какую нырну кровать?
- Но…
- Никаких «но». Матушка Земля знает все. Констанция придумала Фрейда, вбросила Юнга и Дарвина. А знаете, что она уложила в постель глав студии, всех шестерых? Это она поспорила с Гарри Коном в «Коричневом котелке». Пообещала оприходовать Джека Уорнера и всех его братьев.86
«Всех за один год?» - оторопел Кон.
«Кой черт, год. За неделю, воскресенье - выходной!»
«Ставлю сотню, не сможешь!»
«Ставь тысячу, и по рукам».
Гарри Кон вытаращил глаза.
«А что ты поставишь против?»
«Себя», - говорит Раттиган.
«Идет!» - крикнул Кон.
Она и пошла.
«Держи это!» - Раттиган кинула на колени Кону свои трусы и улепетнула.
Дж. У. Брэдфорд, задыхаясь, продолжал:
- Знаете, что однажды я был Джуди Гарленд.87 Потом Джоан Кроуфорд, потом Бетт Дэвис.88 Был Банкхед в «Спасательной шлюпке».89 Полуночник, поздняя пташка, гуляка. Вам нужна помощь, чтобы найти Раттиган? Могу составить список ее отбросов. Некоторые достались мне. Хотите что-то сказать?
- А ваше настоящее «я» хоть где-нибудь имеется? - вырвалось у меня.
- Господи, надеюсь, нет. Жуткая картина: обнаружить себя в постели, где только я один! Раттиган. А вы искали в ее доме на берегу? Там жил Арти Шоу, после Карузо.90 Его она заполучила когда ей было тринадцать. Он от нее полез на стенку «Ла Скала». Когда она турнула Лоренса Тиббетта, он пел сопрано.91 В тридцать шестом у ее дома дежурила «скорая помощь», пока она искусственным дыханием загоняла Тальберга на Лесную Лужайку.92
- Ушам своим не верю.
- Возьмите еще джина. Так говорит Таллула.
- Вы поможете нам найти Констанцию?
- Если не я, то никто. Миллион лет назад я одолжил ей весь мой гардероб. Отдал свою лишнюю косметику, научил, как пользоваться духами, поднять брови, поднять уши, укоротить верхнюю губу, сделать шире улыбку, сгладить или увеличить грудь, делаться выше или ниже. Я служил ей зеркалом; сидя напротив, она следила, как я всматриваюсь, щурюсь, изображаю угрызения совести, настороженность, отчаяние, восторг, пение в золотой клетке, нырянье в пижаму, разрыв сердца. Она бывала то гарцующим ученым пони, то целым выводком балерин. Вошла она одним человеком, а вышла другим. С тех пор миновало тысяч десять водевилей. И много всего прочего, так что ей уже ничего не стоило вытеснить из фильма какую-нибудь другую актрису, а при желании и увести чужого мужа… Ну ладно, красавчик. - Дж. У. Брэдфорд начал что-то царапать в блокноте. - Здесь еще фамилии тех, кто любил Констанцию. Девять продюсеров, десять режиссеров, сорок пять свободных актеров и один рябчик на грушевом дереве.
- Что ж ей, совсем не было угомону?
- Видели когда-нибудь тюленей у ее дома? Скользкие, как масло, проворные, как ртуть, бьют в цель, как молния. Первое место в лос-анджелесском марафоне можно отдать еще до старта. На трех киностудиях возглавляет совет директоров, а закончит Вампирой,93 мадам Дефарж94 или Долли Мэдисон. Вот!
- Спасибо. - Я просмотрел список, в котором уместился бы двойной состав узников Бастилии.
- А теперь, простите, Мата Хари95 должна преобразиться!
Вжик! Он взмахнул полой кимоно.
Вжик! Я схватил Генри за руку, и мы скатились по лестнице.
- Эй! - услышали мы на улице. - Погодите! Я обернулся и поднял глаза. Вверху, опираясь на оконный переплет, вовсю улыбалась Джин Харлоу - Дитрих - Кольбер; не хватало только фон Штрогейма, чтобы запечатлеть ее крупным планом.
- Я не один свихнутый, второй еще почище будет. Шустро!
- Альберто Шустро! Он жив?
- Раз в неделю ночной клуб, потом в больницу на поправку. Зашьют - и прощальный тур повторяется по новой. Чертов дурень, на десятом десятке; рассказывал, будто встретил Констанцию - враки! - на Шестьдесят шестом шоссе, когда ему было - бог мой - сорок или пятьдесят. Ехал с Запада на Восток или обратно и подобрал парнишку с подозрительными бугорками на груди. Сделал из нее звезду, пока у самого номер выдыхался. Устроил у себя в гостиной театр для избранного круга. Приглашает народ вечером в пятницу посмотреть, как будет заколот Цезарь, Антоний бросится на меч, умрет от укуса змеи Клеопатра. - Из окна слетел листок бумаги. - Вот! И кое-что еще!
- Что?
- Конни, Хелен, Аннетт, Роберта. Констанция не явилась на очередной урок преображения! На прошлой неделе. Должна была вернуться, но не вернулась.
- Не понял, - крикнул я.
- Я учил ее всяким вещам: темней-светлей, громче-тише, вовсю-легонько; что-то вроде новой роли, к которой она готовилась. Собиралась вернуться, чтобы подучиться еще. Желала стать другим человеком. Может, какой была прежде. Но я не знал, как ей помочь. Господи Иисусе, лицедейство затягивает, так ведь? У. К. Филдсу пришлось учиться, чтобы сыграть в водевиле У. К. Филдса. Oн тоже попал в эту ловушку. И вот приходит Констанция: «Помоги мне заново найти себя». Я отвечаю: «Констанция, ума не приложу, как тебе помочь. Хочешь обрасти новой кожей - ступай к священнику».
В голове у меня бухнул колокол. Священник.
- Ну, вот и все, - заключила Джин Харлоу. - Ума не прибавил, но позабавил? Чао. - Брэдфорд скрылся.
- Шустро, - взволнованно повторил я. - Зовем Крамли.
- Что за горячка? - удивился Генри.
- Да нет же, Альберто Шустро, кролик из пустой шляпы, призрак отца Гамлета.
- Ах, он .

ГЛАВА 35

Мы высадили Генри на Сентрал-авеню, у родственников (приятных людей с тихими голосами), а потом Крамли доставил меня к дому Альберто Шустро, первого «учителя» Раттиган, девяносто девяти лет.
- «Первый», - фыркнул Крамли. - Эксперт-бертильонажист, снимал с нее отпечатки пальцев от головы до пят.96
В водевилях он приобрел известность под именем мистер Метафора; играл все роли в «Лавке древностей» и шайку Фейджина в «Оливере Твисте», всю до последнего участника, под мольбы зрителей о пощаде. Он был мрачнее Марли, бледнее По.
Критики кричали: когда у Шустро Тоска бросается в пропасть,97 он закатывает такие реквиемы, что волны скорби вздымаются до небес.
Все это Метафора-Шустро радостно и пространно мне поведал, пока я сидел в его небольшой, превращенной в театральный зальчик гостиной. Прежде чем угостить меня Лючией, вновь тронувшейся умом,98 он предложил мне пачку бумажных носовых платков, от которых я отказался.
- Стоп, - вскричал я наконец. - Что насчет Констанции?
- Был с ней едва знаком, - отозвался он, - но хорошо знал ее Кэти Келли; двадцать шестой год, мое первое пигмалионово дитя!
- Пигмалионово? - пробормотал я. Фрагменты начали складываться.
- Помните Молли Каллахан, двадцать седьмой год?
- Слабо.
- А Полли Риордан, двадцать шестой?
- Вроде помню.
- Кэти была Алисой в Стране чудес, Молли была Молли в «Безумной Молли О'Дэй». Полли была «Полли из цирка», год тот же. Кэти, Молли, Полли - все они Констанция. Водоворот: втянет человека без имени, выкинет знаменитость. Я научил ее кричать: «Я Полли!» Продюсеры вторили: «Да-да, ты Полли!» Фильм сняли за шесть дней. Потом я ее разукрасил заново, чтоб взяла за глотку Льва Лео. «Я Милашка Кэти Келли». «Да-да!» - завопил лайоновский львиный прайд. Второй ее фильм сбацали за четыре дня. Келли исчезает, появляется Молли - карабкается на радиобашню «РКО». Молли, Полли, Долли, Салли Герти, Конни… и Констанция резвятся на студийных лужайках!
- И никто-никто не догадался, что Констанция за год играла не одну роль, а несколько?
- Я и только я, Альберто Шустро, дал ей в руки славу, богатство и любовь зрителей! Золотого порося в масле! Никто и подумать не мог, разглядывая имена на маркизах кинотеатров на Голливудском