бульваре, что иные из них придумала Констанция или откуда-то позаимствовала. Какую только обувь не таскала она во дворик Граумана на своей миниатюрной ножке - размера, наверное, четыре!
- И где теперь эта Молли, Полли, Салли, Герти, Конни?
- Это неизвестно даже ей самой. Здесь шесть разных адресов - летние, за двенадцать разных лет. Может, поросла быльем. Годы - вот где легче всего спрятаться. Господь тебя прячет. Эй! Как меня зовут?!
Шаркая ногами, он проделал круг по комнате. Я слышал, как скрипят его старые кости.
- Ну же! - Он мучительно осклабился.
- Мистер Метафора!
- Вы знаете! - Он свалился без чувств.
Я испуганно над ним склонился. Он распахнул один глаз.
- Это было тайное имя. Поддержите меня. Я так напугал Раттиган, что она сбежала. - Он болтал не останавливаясь. - Это была всего лишь прикидка. В конце концов, я Фейджин, Марли Скрудж,99 Гамлет, Шустро. Такому человеку, как я, нужно было бы поинтересоваться, в каком году она жила и существовала вообще или нет. Чем больше я старился, тем больше мучился ревностью, вспоминая, как обрел и потерял Констанцию. Я слишком много прождал лет, как Гамлет не торопился расправиться с подлецом, убившим призрака его отца! Офелия и Цезарь молили об убийстве. Воспоминание о Констанции рождало внутри бурю. Когда мне пошел десятый десяток, все мои голоса неистово потребовали мести. Как набитый дурак, я послал ей Книгу мертвых. Не иначе как из-за меня, психа, Констанция и удрала… Вызовите «скорую помощь», - добавил мистер Метафора. - Я сломал себе берцовые кости и заработал грыжу в паху. Вы все это записали?
- Потом запишу.
- Не ждите. Записывайте сейчас. Через час я буду в Валгалле донимать изваяния. Где кровать?
Я уложил его в кровать.
- Погодите, - сказал я. - По вашим словам, это вы послали Констанции Книгу мертвых?
- В прошлом месяце Дамская кинематографическая лига затеяла какую-то дурь типа распродажи барахла, принадлежавшего актерам. Мне достались несколько фото Фербенкса, листок с записью песни Кросби,100 и, надо же, обнаружилась выкинутая телефонная книжка Раттиган, а там до фига ее отставных любовников. БОГ мой, я был змием в Эдеме. Ни за понюх табаку подвергнут проклятию: просмотрел список - и вот, отрава сработала. А не подпортить ли Раттиган ее мирный ночной сон? Проследил ее, подкинул Книгу мертвых и давай бог ноги. Ну что она, чуть не окочурилась с перепугу?
- Боже, да уж. - Я вгляделся в ухмылявшуюся физиономию мистера Шустро.
- Получается, к смерти бедного старикана с Маунт-Лоу вы никак не причастны?
- Это первый простофиля, которого окрутила Констанция? Старый лопух мертв?
- Его убили газеты.
- Критикам это ничего не стоит.
- Нет. На него свалились тонны старых «Трибюн».
- Тем манером или другим - все равно они убивают.
- Царицу Калифию вы не трогали?
- Древний Ноев ковчег, в ней каждой враки по паре. Высоко-низко, горячо-холодно. Верблюжье дерьмо, лошадиные яблоки. Она сказала Констанции, куда идти, и та пошла. Калифия тоже умерла?
- Упала с лестницы.
- Я ее не толкал.
- Еще был священник…
- Ее брат? Та же ошибка. Калифия ей сказала, куда идти. Но он, бог мой, сказал, пусть идет к черту. И Констанция пошла. А он отчего умер? Господи, все как один на том свете!
- Она на него накричала. Думаю, это была она.
- Знаете, что она кричала?
- Нет.
- А я знаю.
- Вы?
- Вчера среди ночи я слышал голоса, хотя спал. Тот голос, не иначе, был ее. Может, мне она кричала то же, что и бедняге священнику. Хотите услышать?
- Жду.
- Ну да. Она вопила: «Как мне вернуться, где следующий след, как мне вернуться?»
- Куда вернуться?
Веки Шустро дрогнули: за ними пробежали какие-то мысли. Он фыркнул.
- Брат ей указал дорогу, и она пошла. И под конец говорит: «Я заблудилась, покажите мне путь». Констанция хочет, чтобы ее нашли. Так?
- Да. Нет. Господи, не знаю.
- И она не знает. Может, оттого она и вопила. Но мой дом построен из кирпича. Он не развалится.
- Другие развалились.
- Прежнего мужа, Калифии, брата?
- Это долгая история.
- И путь до дома ваш далек?101
- Да.
- Не подражайте только этой старой чокнутой наседке: куда посадят, такие яйца и несу. Красный шарф. Красные яйца. Голубой коврик. Голубые. Фиолетовая кофта. Фиолетовые. Это я. Заметили тут клетчатую простыню?
Простыня была белая, и я сказал ему это.
- У вас плохое зрение. - Он окинул меня взглядом. - Да уж, рот у вас не закрывался. Я устал. Пока. - Он захлопнул веки.
- Сэр.
- Я занят, - пробормотал он. - Как меня зовут?
- Фейджин, Отелло, Лир, О'Кейси,102 Бут,103 Скрудж.
- Ага-ага. - Он захрапел.

ГЛАВА 36

Я вернулся на такси к морю, в свой домик. Мне нужно было подумать.
И тут: дверь, выходящая на океан, содрогнулась от удара, словно бы строительной бабы. Бух!
Не дожидаясь, пока дверь высадят, я подскочил к ней.
Луч света из круглого кристаллика, вставленного в незамысловатый глазок, чуть меня не ослепил.
- Привет, Эдгар Уоллес,104 тупой ты сукин сын, чтоб тебя разнесло! - послышалось с улицы.
Я отпрянул, пораженный тем, что этот ни хрена не стоящий халтурщик осмелился обозвать меня Эдгаром Уоллесом!
- Привет, Фриц, - крикнул я, - сам ты тупой сукин сын, чтоб тебя разнесло! Входи!
- Угу!
Фриц Вонг затопал по ковру тяжело, словно в армейских ботинках. Скрипнув каблуками, выхватил монокль и уставил его на меня.
- Ты стареешь! - воскликнул он довольно.
- Ты тоже! - отбрил я.
- Хамишь?
- Повторяю за тобой!
- Потише, будь любезен.
- Ты первый начал, - выкрикнул я. - Сам-то слышал, как ты меня назвал?
- Микки Спиллейн105 лучше?
- Катись!
- Джон Стейнбек?106
- Ладно! Только не ори.
- Так пойдет? - произнес он шепотом.
- Нет, мне все еще слышно. Фриц Вонг громко фыркнул.
- Узнаю своего милого приблудного сынка!
- Узнаю своего гулящего приблудного папашу!
Заходясь смехом, мы изобразили объятие. Фриц Вонг вытер глаза.
- Ну, с формальностями покончено, - пророкотал он. - Как ты?
- Жив. А ты?
- Разве что. Где там провиант задержался?
Я вынул принесенное Крамли пиво.
- Поросячье пойло. Вина нет? - Фриц сделал основательный глоток и сморщился. - Ну вот. - Он грузно опустился в мое единственное кресло. - Чем я могу помочь?
- С чего ты решил, что мне нужна помощь?
- А когда она тебе была не нужна? Погоди! Это пойло не по мне. - Он вышел под дождь, тут же вернулся с бутылкой «Ле Гортона» и начал ее открывать фасонистым серебряным штопором, который вытащил из кармана.
Я вынул две не новые, но чистые банки. Презрительно на них покосившись, Фриц налил вино.
- Сорок девятый! - сказал он. - Знатный год. Не слышу восторгов.
Я выпил.
- Да не залпом! - завопил Фриц. - Ради Христа, вдыхай! Впитывай аромат!
Я вдохнул. Покрутил сосуд.
- Неплохо.
- Господи Иисусе! Неплохо?
- Дай подумать.
- Черт возьми. Не думай! Пей носом! Выдыхай через уши!
Закрыв глаза, он показал, как это делается. Я повторил.
- Превосходно.
- Теперь сядь и заткнись.
- Это мое место, Фриц.
- Было твое.
Я сел на пол, прислонился спиной к стене, а Фриц встал надо мной, как Цезарь над муравейником.
- Ну, выкладывай факты.
Я подобрал факты и выложил.
Когда я закончил, Фриц неохотно наполнил мою банку.
- Ты этого не заслужил, - пробормотал он, - но обращение с марочным вином ты изобразил дурно. Заткнись. Потягивай.
- Если кому-нибудь по зубам раскусить Раттиган, - произнес он, потягивая, - то это мне. Или нужно было сказать «по силам»? Спокойно.
Он распахнул переднюю дверь: с неба лился прекрасный нескончаемый поток. - Нравится?
- Очень.
- Олух! - Фриц подкрутил монокль, чтобы оглядеть большое пространство берега.
- Дом Раттиган вон там? Отсутствует семь дней? Может, нет в живых? Властительница империи убийств - да, но сама не даст увидеть себя мертвой. Однажды она просто исчезнет, и никто не будет знать, что случилось. А теперь моя очередь выкладывать факты?
Он разлил остатки «Ле Гортона», с неприязнью к банке из-под желе и с любовью к вину.
Он свободен сейчас, сказал Фриц, не снимается. За два года ни одного фильма. Стар, говорят.
- Да по кувырканью в постели второго такого юнца, как я, во всем мире не найдется! - возмущался он. - Теперь я взялся за пьесу Бернарда Шоу «Святая Иоанна».107 Но как в эту невероятную пьесу подобрать актеров? И вот, пока суд да дело, приступаю к роману Жюля Верна, срок авторских прав истек; у продюсера, придурка, ветер в голове, мало говорит и много ворует, так что мне нужен второразрядный писатель-фантаст - ты, - обтесать этот долбаный шедевр. Говори да.
Но раньше, чем я успел открыть рот…
Под небесный водопад, сопровождаемый вспышкой и громом, Фриц рявкнул:
- Ты принят! Ну вот . Есть еще что показать и рассказать?
Я показал и рассказал.
Фотографии, вырезанные из старых газет и прикрепленные скотчем к стене над постелью. Чтобы их рассмотреть, Фриц с руганью едва не распластался на полу.
- С единственным глазом, другой пострадал на дуэли…
- На дуэли? - удивился я. - Ты никогда не рассказывал…
- Заткнись и прочти немецкому режиссеру-циклопу имена под снимками.
Я прочитал. Фриц повторил.
- Да, я ее помню. - Он потянулся к фотографии. - И эту. Да, и эту тоже. Господи, прямо стенд «Объявлены в розыск».
- Ты со всеми работал или только с некоторыми?
- Кое с кем поработал, две схватки из трех, в мотеле Санта-Барбары. Я не хвастаюсь. Что было, то было.
- Ты никогда мне не врал, Фриц.
- Врал, но ты был слишком глуп, не догадывался. Полли. Молли. Долли. Звучит как убогий перезвон швейцарских колокольчиков. Погоди, Не может быть. Может. Да!
Он наклонялся, поправлял монокль, напряженно щурился.
- Как же я не замечал? Dummkopf.108 Но проходило время. Годы. Вот эта, и эта, и та. Боже правый!
- Что, Фриц?
- Все они - одна и та же актриса, одна и та же женщина. Разные волосы, прически, цвет волос, косметика. Брови густые, брови тонкие, нет бровей. Губы тонкие, губы пухлые. С ресницами, без ресниц. Женские штучки. На прошлой неделе на Голливудском бульваре подходит ко мне женщина и спрашивает: «Узнаешь меня?» «Нет», - отвечаю. А она: «Я такая-то». Разглядываю ее нос. Нос сделан. Смотрю рот. Тоже сделан. Брови? Новые. Плюс к тому, она сбросила тридцать фунтов и превратилась в блондинку. И с чего она взяла, что я обязан ее узнать?.. Эти снимки, где ты их взял?
- На горе Лоу…
- Тот дурачок, газетный библиотекарь. Взбирался я как-то к нему кое-что выяснить, без оглядки. Дышать было нечем от этих треклятых газетных штабелей. Крикнул: позови меня, когда очистишь помещение! Придурочный первый муж Констанции, она за него вышла после бомбежек, когда оправлялась от испуга. Как же я умудрился снять ее в трех фильмах и не догадаться, что это она! Иисусе Христе! Бесенок на черте сидит, сатаной погоняет!
- Может, потому, - предположил я, - что ты где-то в эти годы обхаживал Марлен Дитрих?
- Обхаживал? Это так называется? - Фриц хохотнул и откачнулся от края кровати. - Сними эти чертовы фотки. Если я сумею помочь, они мне понадобятся.
- Такие есть еще. Китайский театр Граумана, старая аппаратная кабина, старый…
- Этот свихнутый?
- Я бы так не сказал.
- Ну да! У него хранится недостающая часть моей «Атлантики», которую я делал еще для «УФА». Я пришел посмотреть. Он попытался привязать меня к стулу и напичкать старыми сериалами с Рин-Тин-Тином.109 Я пригрозил выпрыгнуть с балкона, только тогда смог забрать «Атлантику» и уйти. Так-то.
Он разложил фотографии на постели и яростно воззрился на них через монокль.
- Говоришь, наверху у Граумана есть другие наподобие?
- Да.
- Согласен сесть в «альфу-ромео» и максимум через пять минут быть в Китайском театре - скорость девяносто пять миль в час?
Кровь отхлынула у меня от лица.
- Согласен, - сделал вывод Фриц.
Фриц рванул под дождь. Когда я ввалился в машину, он уже дал полный газ.

ГЛАВА 37

Понадобятся фонарик, спички, блокнот и карандаш - делать записи. - Я порылся в карманах.
- Вино, - добавил Фриц, - на случай, если обормоты на верхотуре не держат бренди.
Бутылку вина мы приговорили промеж себя, пока разглядывали головокружительную темную лестницу, которая вела в старую аппаратную.
Фриц ухмыльнулся.
- Я первый. Не хочу тебя ловить, если ты свалишься.
- Спасибо, друг.
Фриц ступил в тень. Я шагнул следом, крутя в руке фонарик.
- Почему ты мне помогаешь? - спросил я шепотом.
- Я звонил Крамли. Он сказал, что целый день прячется в кровати. Мне общение с такими долбаными придурками, как ты, идет на пользу: кровь не застаивается и сердце крепнет. Не забывай о фонаре, я могу упасть.
- Не провоцируй меня. - Я качнул лучом.
- Не хочется это говорить, - продолжал Фриц, - но время, на тебя потраченное, не пропадает впустую. Ты мой десятый незаконный отпрыск, если не считать Мари Дресслер!
Мы забрались на самую верхотуру.
Достигли верхушки второго балкона; Фриц, упиваясь собственной руганью, яростно клял высоту.
- Объясни еще раз, - сказал он, пока мы карабкались. - Ну, мы заберемся. И что потом?
- Потом вниз, столько же ступенек. Имена на зеркалах в подвальном этаже. Зеркальные катакомбы.
- Стучи, - скомандовал наконец Фриц.
Я постучал, дверь распахнулась внутрь, от двух проекторов, один из которых работал, шел слабый свет.
Обшарив лучом стену, я присвистнул.
- Что? - спросил Фриц.
- Они исчезли! Фотографии. Кто-то сорвал их со стен.
Я недовольно поводил лучом по пустым местам. Из темной комнаты действительно испарились все ее «призраки».
- Черт возьми! Иисусе Христе! - Я остановился и выругался. - Боже, я начал разговаривать как ты!
- Мой сынок, как есть мой, - довольно отозвался Фриц. - Поводи фонарем!
- Спокойно. - Я осторожно двинулся вперед, неуверенной рукой направляя луч на то, что виднелось между проекторов.
Это был, конечно, отец Констанции, прямой и хладный, одна рука на выключателе.
Один из проекторов на полной скорости прокручивал ленту, свернутую в кольцо, которое висело под объективом, и картинка повторялась снова и снова каждые десять секунд. Дверца, пропускавшая изображение на экран кинотеатра, была закрыта, и запертые образы мелькали внутри, маленькие, но, если придвинуться и прищуриться, можно было разглядеть:
Салли, Долли, Молли, Холли, Гейли, Нелли, Роби, Салли, Долли, Молли… и так до бесконечности.
Я присмотрелся к старику Раттигану, застывшему на месте: торжество выражалось на его лице или отчаяние, сказать было невозможно.
Перевел взгляд на стены, где уже не было Салли, Долли, Молли; завладевший ими, кто бы он ни был, не представлял себе, что старый человек, обнаружив исчезновение своей «семьи», запустит эту ленту, чтобы сохранить прошлое. Или…
В голове у меня все перемешалось.
Я услышал голос Бетти Келли, выкрикивавшей слова Констанции: «Прости меня, прости, прости». И Шустро: «Как мне вернуть, вернуть, вернуть?» Что «вернуть»? Ее второе «я»?
Кто сделал это с тобой, думал я, стоя над мертвым стариком. Кто-то другой? Или ты сам?
Беломраморные глаза мертвеца были неподвижны.
Я выключил проектор.
По моей сетчатке все еще проплывали лица: танцующая дочь, бабочка, обольстительница-китаянка, клоунесса.
- Бедняга, - прошептал я.
- Ты его знаешь? - спросил Фриц.
- Нет.
- Тогда никакой он не бедняга.
- Фриц! У тебя когда-нибудь сердце было?
- Шунт поставил. Удалено.
- Как ты без него существуешь?
- Потому что… - Фриц протянул мне монокль.
Я приладил к глазу холодное стекло и стал смотреть.
- Потому что, - повторил он, - я…
- Тупой сукин сын, чтоб тебя разнесло!
- В самое яблочко! - согласился Фриц. - Пойдем, - добавил он. - Это не аппаратная, а покойницкая.
- И всегда была, - кивнул я.
Я позвонил Генри и сказал, чтобы он взял такси и ехал к Грауману. Духом.

ГЛАВА 38

Слепец Генри ждал нас в проходе, который вел вниз к оркестровой яме и дальше, к раздевалкам, спрятанным в подвальном этаже.
- Не говори, - предупредил Генри.
- О чем, Генри?
- О фотографиях наверху, в аппаратной кабине. Капут? Жаргон Фрица Вонга.
- И тебя туда же, - отозвался Фриц.
- Генри, как ты догадался?
- Я знал. - Генри направил невидящий взгляд на оркестровую яму. - Посетил только что зеркала. Трость мне не нужна, а фонарь и подавно. Просто протянул руку и потрогал стекло. И понял, что фото наверху не должны были сохраниться. Общупал сорок футов стекла. Ничего. Все подчищено. Так что… - Он вновь перевел глаза на невидимые задние кресла. - Наверху. Все исчезло. Верно?
- Верно, - ответил я удивленно.
- Я вам кое-что покажу. - Генри обернулся к оркестровой яме.
- Погоди, у меня есть фонарик.
- Когда ты наконец усвоишь? - фыркнул Генри и одним бесшумным движением ступил в яму.
Я последовал за ним. Фриц глазел на шествие.
- Ну, - произнес я, - чего ты ждешь?
Фриц двинулся с места.

ГЛАВА 39

Вот. - Генри уставил нос в длинный ряд зеркал. - Что я говорил?
Я двинулся вдоль стеклянного ряда, касаясь поверхности сперва лучом фонарика, а потом пальцами.
- Ну? - нетерпеливо рявкнул Фриц.
- Фамилии были и сплыли, так же как фотографии.
- Я говорил.
- Почему слепые никогда не молчат? - произнес Фриц.
- Нужно чем-то заполнять время. Перечислить имена?
Я по памяти прочел список.
- Забыл Кармен Карлотту, - поправил меня Генри.
- А, да. Карлотта.
Фриц поднял взгляд.
- И тот, кто украл фотографии из аппаратной…
- Он же подчистил зеркала.
- Так что всех этих дам как бы и не существовало, - проговорил Генри.
Он наклонился и в последний раз прошелся кончиками пальцев по стеклу - там, сям и пониже.
- Ага. Пусто. Черт. Надписи затвердели. Враз не отчистишь. Кто это?
- Генриетта, Мейбл, Глория, Лидия, Элис…
- Все они спустились вниз очищать зеркала?
- И да и нет. Мы уже говорили, Генри, что все эти женщины приходили и уходили, рождались и умирали и писали свои имена, как на мемориальной табличке.
- Ну?
- И надписи были сделаны в разное время. И вот начиная с двадцатых годов эти женщины, дамы и прочие, спускались сюда на погребальную церемонию, собственные похороны. Когда они смотрелись в первое свое зеркало, на них смотрело одно лицо, когда переходили к следующему - лицо менялось.
- Это твои домыслы.
- Итак, Генри, здесь, перед нами, большой парад похорон, рождений и погребений, и на все хватило одной пары рук и одной лопаты.
- Но почерк, - Генри потянулся к пустоте, - почерк был разный.
- Люди меняются. Она не могла остановить выбор на одной жизни, на одном способе жить. И вот, стоя перед зеркалом, она стирала помаду и рисовала другие губы, смывала брови и рисовала другие, лучше, увеличивала глаза, поднимала границу волос, опускала поля шляпы наподобие абажура или снимала и отбрасывала шляпу или скидывала одежду и оставалась нагишом.
- Нагишом. - Генри улыбнулся. - Дошел до сути.
- Молчи, - сказал я.
- Работка, - продолжал Генри. - Царапать надписи на зеркалах, глядя, как ты изменилась.
- Не каждый же день. Раз в год, может в два года, покажется со ртом поменьше или губами потоньше, понравится себе и на полгода или всего лишь на лето сделается новым человеком. Как так, Генри?
Одними губами Генри шепнул:
- Констанция. Конечно, - пробормотал он, - пахла она всегда по-разному. - Трогая зеркала, Генри двинулся дальше и добрался наконец до открытого люка. - Почти дошел, да?
- Остался один шаг, Генри.
Мы посмотрели вниз, на круглую дыру в цементе. Оттуда несся шум ветра, дувшего от Сан-Фернандо, Глендейла, бог знает откуда еще - от Фар-Рокуэя, быть может? Дождевой сток скользил там тонкой струйкой, едва охлаждая лодыжки.
- Тупик, - проговорил Генри. - Наверху ничего, и внизу тоже. Разгадка спрятана. Но куда?
Словно бы в ответ из темной дыры в холодном полу донесся жуткий крик. Мы подпрыгнули.
- Боже правый! - вскричал Фриц.
- Господи Иисусе!
- Боже всемогущий! - присоединился Генри. - Надеюсь, это не Молли, Долли, Холли?
Я повторил про себя эту молитву.
Фриц прочел мои слова по губам и выругался.
Крик повторился, уже дальше, вниз по течению. У меня из глаз брызнули слезы. Я подскочил к люку, собираясь свеситься с краю. Фриц схватил меня за локоть.
- Слышал? - крикнул я.
- Ничего не слышал!
- Кто-то кричал!
- Шум воды, вот и все.
- Фриц!
- Хочешь сказать, что я лжец?
- Фриц!
- По твоему тону выходит, что я лгу. Ничего подобного. Черт возьми, неужто ты собрался туда спуститься? Проклятье!
- Пусти!
- Если бы твоя жена была здесь, она бы нарочно тебя туда скинула, dummkopf!
Я глядел в открытый люк. Издалека донесся новый крик. Фриц выругался.
- Ты идешь со мной, - распорядился я.
- Нет, ты что.
- Боишься?
- Боюсь? - Фриц вынул из глаза монокль. Словно бы выдернул затычку, которая удерживала кровь. Его загорелая кожа тут же побелела. Глаза увлажнились. - Боюсь? Фриц Вонг боится чертовой подземной пещеры?
- Мне жаль.
- Самый великий за всю историю кинематографа режиссер студии «УФА» в жалости не нуждается. - Он поместил свой огненный монокль в привычное углубление. - Ну, что теперь? - спросил он. - Найти телефон и позвонить Крамли, чтобы вытащил тебя из этой черной дыры? Чертов недоросль, жизнь свою ни в грош не ставишь!
- Я не недоросль.
- Нет? Мне, выходит, привиделось, что ты суешься в эту треклятую дыру - олимпийский чемпион по нырянию в воду глубиной в гулькин нос? Давай-давай, ломай себе шею, тони в нечистотах!
- Скажи Крамли, пусть гонит к водосточной канаве и встретит меня на полдороге к морю. Увидит Констанцию - пусть хватает. Увидит меня - пусть хватает еще живей.
Фриц прищурил один глаз, чтобы ожечь меня сквозь стекло презрительным огнем другого.
- Установки от постановщика с «Оскаром» за душой примешь или как?
- Что?
- Вались быстро. Стукнешься о дно - не останавливайся. Если припустишь со всех ног, тот, кто там прячется, тебя не схватит. Увидишь ее - скажи, пусть догоняет. Усек?
- Усек!
- Ну, умри как собака. Или… - он оскалился, - или живи как булыжник, протаранивший пекло.
- Встретимся на берегу?
- Меня там не будет!
- Будешь как миленький!
Он направился к двери подвала и к Генри.
- Хочешь пойти за этим полудурком? - прогремел он.
- Нет.
- Тьмы боишься?
- Я сам тьма! - отозвался Генри. Они ушли.
Ругаясь по-немецки, я стал карабкаться вниз, навстречу мгле, туману и ночному дождю.

ГЛАВА 40

Я очутился в Мехико 1945 года. В Риме 1950-го.
Катакомбы.
С темнотой проблема та, что впереди, а может, сзади в ней чудятся заполонившие помещение мумии, которых вышвырнули из могил, так как они не оплатили похороны.
Или мерещатся кучи из тысяч и тысяч костей, черепов: собьешь - и покатятся шары во все стороны.
Темнота.
И я в ловушке: одни пути ведут к вечному полумраку в Мехико, другие - к вечности под Ватиканом.
Темнота.
Я обратил взгляд к лестнице, которая вела в безопасное место - к слепому Генри и злому Фрицу. Но они давно ушли туда, где светло, к обшарпанному фасаду Граумана.
Было слышно, как в десяти милях вниз по течению, в Венисе, стучит, как огромное сердце, прибой. Там, небось, безопасно. Но между мною и соленым ночным ветром торчит смутное бетонное перекрытие, двадцать тысяч ярдов.
Я судорожно втянул в себя воздух, потому что…
Из тьмы, волоча ноги, выступил бледный мужчина.
Не назову его походку шаткой, но сквозило что-то такое в очертаниях его фигуры, коленях и локтях, в том, как хлопали руки, словно подстреленные птицы. От его взгляда я застыл.
- Я тебя знаю! - крикнул он.
Я уронил фонарик.
Схватив фонарик, он воскликнул:
- Что ты делаешь здесь внизу? - Звук отражался от бетонных стен. - Разве ты не был… - Он назвал мое имя. - Ну да! Иисусе, ты прячешься? Спустился, чтобы остаться? Тогда, наверное, добро пожаловать. - Бледная призрачная рука размахивала моим фонарем. - Ну и местечко, а? Я здесь целую вечность. Спустился посмотреть. Назад не вышел. Друзей целый ворох. Хочешь познакомиться?
Я помотал головой. Он фыркнул.
- Черт! Ну да, что тебе за прок от затерявшихся под землей!
- Откуда ты знаешь, как меня зовут? - спросил я. - Мы вместе ходили в школу?
- Не помнишь? Разрази меня гром!
- Гарольд? Росс?
Где-то вдали капала вода из крана.
Я назвал еще имена. К глазам подступили слезы. Ральф, Сэмми, Арнольд, школьные приятели. Гэри, Филип, ушли на войну, бога ради.
- Кто ты? Когда мы познакомились?
- Никто никого не узнаёт. - Он отступил.
- Ты был моим близким другом?
- Я всегда знал, что ты далеко пойдешь. И что меня не ждет ничего хорошего - тоже. - Голос доносился издалека.
- Война.
- Я умер перед войной. Умер после нее. Я никогда не рождался на свет, так что? - Все тише.
- Эдди! Эд. Эдвард. Эдуарде, не иначе! - Сердце у меня колотилось, голос окреп.
- Когда ты был у меня в последний раз? А на моих похоронах ты был? Ты хотя бы знал?
- Я не знал. - Я двинулся к нему.
- Приходи снова. Стучаться не надо. Я всегда буду на месте. Погоди! Ты кого-то ищешь? Как она выглядит? Слышишь? Как она выглядит? Я прав? Да, нет?
- Да! - выпалил я.
- Она пошла туда. - Он махнул моим фонариком.
- Когда?
- Только что. Что она делает здесь, в Дантовом аду?
- Как она выглядела? - рявкнул я.
- «Шанель» номер пять!
- Что?
- «Шанель»! От этого крысы забегают. Ей повезет, если доберется до берега. «Держись подальше от Маскл-Бич!» - крикнул я.
- Что?
- «Держись подальше!» - крикнул я. Она где-то тут. «Шанель» номер пять!
Я выхватил у него из рук свой фонарик и направил луч обратно, на его призрачное лицо.
- Где?
- Что такое? - Он громко фыркнул.
- Боже, я не понимаю.
- Да туда же, туда.
Отзвуки его смеха неслись со всех сторон.
- Погоди! Я ничего не вижу!
- Видеть не требуется. «Шанель»!
Снова хохот.
Я крутанул фонарик.
Под бормотание собеседника до моего слуха донеслись вроде бы отзвуки погодных явлений, смены времен года; отдаленный шум дождя. Сухая очистка, подумал я, но не сухая, стремительный поток; воды по щиколотку, будет по колено - затопит всю проклятую дыру, отсюда и до моря!
Я шатнул луч вверх, кругом, обратно. Ничего. Звук нарастал. Шепоты множились, да, но дело было не в перемене погоды с сухой на влажную - шептали голоса; не капли ударяли в цементный пол, а шлепали босые ноги; в глухом ропоте мешались спокойное удивление, споры, любопытство.
Люди, подумал я, бог мой, еще тени вроде этой, еще голоса, весь проклятый клан, тени и тени теней, подобные немым призракам на потолке у Раттиган, привидения, что поднимаются в потолок, кружатся, иссякают, как дождь.
А что, если ее киношных призраков сдуло ветром с ее проектора, с бледных экранов наверху, у Граумана, если они, одевшиеся в паутину и налитые светом, обрели голос - боже правый, что, если?
Глупость! Я выключил фонарь, потому что рядом продолжал заунывно нашептывать безумец дождя и туннелей. Чувствуя щекой его горячее дыхание, я отшатнулся назад: я боялся осветить его лицо, боялся вторично направить луч в туннель и тем овеществить прилив призрачных голосов, которые звучали уже громче, ближе. Тьма плыла, невидимая толпа собиралась, свихнутый чудак вырастал и приближался, пальцы, державшие меня за рукав, казалось, готовы были вцепиться, связать, ливень голосов стучал уже не в отдалении, пора было сорваться с места, бежать сломя голову, в надежде, что у этих тварей нет ног!
- Я… - начал я дрожащим голосом.
- Что такое? - крикнул мой приятель.
- Я…
- Чего ты испугался? Смотри. Смотри! Смотри сюда!
Невидимые руки подтолкнули меня сквозь темноту к сгустку тьмы, который затем распался на тени, а те, в свою очередь, оказались людьми. Толпа теснилась вокруг одной фигуры; в темноте тонули ее рыдания и жалобы, голос был женский.
Женщина ненадолго замолкла и снова принялась плакать, вскрикивать и стонать, а я тем временем приблизился.
Тут кто-то додумался поднести зажигалку, щелкнул ею, и голубой огонек изогнулся в сторону этого закутанного в шаль, нечесаного создания, этой мятущейся души.
По примеру первой из тьмы с шипением выплыла еще одна зажигалка, вспыхнул и застыл огонек. Пошли вспыхивать другие, как рой светлячков, выстраиваться в круг, световой круг замкнулся. Внутри его, являя наблюдателям это горе, это волнение, этот шепот, эти всхлипывания, этот внезапно возвышавшийся голос, плавало полдюжины - дюжина - два десятка голубых огоньков помельче; их протягивали и держали, чтобы воспламенить голос, придать ему очертания, осиять тайну. Светлячки умножались - голос звенел пронзительней, испрашивая какого-то незримого дара, желая одобрения; ему требовалось внимание, ему нужно было жить, он взывал к тому, чтобы этот облик, это лицо, эта суть были разгаданы.
- Если б не мои голоса, я бы совсем отчаялась, - горестно повторяла она.
Что, подумал я. Что это? Что-то знакомое! Я почти догадывался. Почти понимал. Что?
- Колокола зазвенели в небесной выси, и эхо их медлит в полях. Сквозь сельское затишье, мои голоса! - восклицала она.
Что это? Почти, думал я. Почти знакомо. О господи, что?
Дикий порыв штормового ветра примчался от далекого океана, пахнуло солью, прокатился гром.
- Ты? - крикнул я. - Ты!
Все огни погасли, оставив после себя полную тьму и испуганные голоса.
Я выкликнул ее имя, но вместо ответа последовала лавина панического топота и крика.
Под грохот и суету мне в руку, лицо, колено ткнулась мягкая плоть, я раз, потом другой крикнул: «Ты!» - и остался один.
Вокруг творилась полная кутерьма, тьма раздробилась на тысячи бешеных потоков, среди которых, прямо у моих губ, засветился единственный огонек, и одно из этих странных созданий при виде меня выругалось: «Ты, это ты ее спугнул! Ты!»
Ко мне потянулось множество рук, и я упал навзничь.
- Нет! - Я перевернулся и вскочил на ноги, надеясь, что бегу к океану, а не к призракам.
Потом я споткнулся и упал. Фонарик покатился. Господи, подумал я, если он потеряется…
Я встал на четвереньки. «Ну, пожалуйста, пожалуйста!»
Пальцы сомкнулись на фонарике, я ожил, вскочил и, ощущая за спиной темный поток, на шатких ногах пустился в бегство. Держись, думал я, только не падать, луч фонаря, как веревка, тянет, только не падать и не оглядываться! Где они: близко, далеко, а может, впереди ждут другие? Боже милостивый!
И тут туннель огласился самым прекрасным в мире звуком. Впереди, подобием солнечного восхода у райских врат, вспыхнуло освещение, громко запел автомобильный гудок, раскатился грохот. Машина.
Люди вроде меня мыслят кинокадрами, живыми мимолетными картинами без слов, вспышками молнии. Джон Форд,110 подумалось мне, Долина монументов! Индейцы! Наконец-то чертова кавалерия!
Впереди, вынырнув со дна морского… Мое спасение, древняя развалина. И привставший за рулем… Крамли. Изрыгает ругательства, каких от него прежде никто не слышал, клянет меня на чем свет стоит, но радуется оттого, что меня нашел, и вновь поносит чертова дурня.
- Смотри не зашиби! - вскрикнул я. Автомобиль затормозил у самых моих ног.
- Зашибу, когда выберемся! - пообещал Крамли.
Фары заставили тьму отступить. Крамли жал на гудок, размахивал руками, брызгал слюной, бесновался - от всего этого я ошалел.
- Твое счастье, драндулет пролез! Что там?
Я бросил взгляд обратно, во тьму.
- Ничего.
- Тогда и подвозить тебя незачем! - Крамли газанул.
Я прыгнул внутрь и так тяжело плюхнулся на сиденье, что колымага содрогнулась. Крамли ухватил меня за подбородок.
- Ты как?
- Теперь все нормально!
- Нам надо выбираться!
- Выбираться? - В глубине вырастали тени. - Со скоростью пятьдесят миль в час?
- Шестьдесят!
Крамли всмотрелся в ночь.
- Сэчел Пейдж111 говорил, никогда не оглядывайся. Как бы этим кто-нибудь не воспользовался.
На свет нетвердо выступила дюжина фигур.
- Давай! - заорал я.
Мы умчались…
В обратном направлении, со скоростью семьдесят миль.
Крамли громко произнес:
- Мне позвонил Генри, рассказал, куда занесло чертова дурня Марсианина!
- Генри, - со вздохом повторил я.
- Фриц тоже! Сказал, «дурень» - это для тебя слишком мягко!
- Он прав! Быстрей!
Мы прибавили газу. Слышался шум прибоя.

ГЛАВА 41

Мы вырулили из канализационного туннеля, я глянул на юг и ахнул.
- Боже правый, гляди!
Крамли посмотрел туда.
- Это дом Раттиган, в двух сотнях футов. Как мы не замечали, что выход ливневого стока отсюда в двух шагах?
- Раньше мы пользовались не им, а Шестьдесят шестым шоссе.
- Если мы добрались сюда от Китайского театра Граумана, то Констанция могла проделывать тот же путь в обратном направлении.
- Только если она свихнулась. Черт. У нее точно мозги набекренистей некуда. Гляди.
На песке виднелись узкие изогнутые отметины.
- Велосипедные следы. На велосипеде весь путь займет не больше часа.
- Бог мой, не может быть, я никогда не видел, чтобы она ездила на велосипеде.
Я привстал в драндулете, оглядываясь на туннель.
- Она там. Вряд ли ушла. Она все еще там, в другом месте, не здесь. Бедняжка Констанция.
- Бедняжка? - взорвался Крамли. - Да у нее шкура как у носорога. Скули себе дальше из-за этой негодной бабенки, а я позвоню твоей жене, пусть приезжает и намылит тебе шею!
- Я ничего такого не делал.
- Разве? - Крамли дал полный газ, выезжая на берег. - Три дня как псих мотался по приемным вшивых хиромантов, балконам Китайского театра, карабкался на Маунт-Лоу! Парад неудачников, и все из-за крали, получившей «Оскара» за то, что не слишком дорожилась. Ничего такого? Распотроши мою шарманку, если я сфальшивил!
- Крамли! Кажется, я видел Раттиган там, в туннеле. И что ж мне теперь, сказать «иди к черту»?
- Конечно!
- Лжец, - сказал я. - Ты пьешь водку, а писаешь яблочным соком. Я тебя раскусил.
Крамли прибавил газу.
- О чем это ты?
- Ты мальчишка при алтаре.
- Иисусе, дай мне отогнать свою колымагу, чтоб не стояла прямо перед хоромами этой водоплавающей дурищи!
Полузакрыв глаза, скрежеща зубами, он сперва погнал, потом замедлил ход.
Я с усилием сглотнул и произнес:
- Ты мальчик-сопрано. Папа с мамой умилялись, слушая тебя за полуночной мессой. Черт возьми, я заглянул тебе под шкуру в кино, где ты скрывал выступившие на глазах слезы. Католический верблюд со сломанным хребтом. Из великих грешников, Крамли, получаются великие святые. Как бы ни был плох человек, он всегда заслуживает второго шанса.
- У Раттиган их было девять десятков!
- Неужели Иисус ведет им счет?
- Проклятье, да!
- Ничего подобного, потому что однажды ночью, в далеком будущем, ты позовешь священника, чтобы он тебя благословил, и он вернет тебя в одну из рождественских ночей, когда папа тобой гордился, а мама всплакнула, и ты закроешь глаза, чертовски радуясь, что ты снова дома и не нужно прятаться в туалете, чтобы скрыть свои слезы. В тебе по-прежнему живет надежда. Знаешь почему?
- Почему, черт возьми?
- Потому, что я этого для тебя хочу, Крам. Хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы пришел домой, к чему-то, к чему-нибудь, пока не поздно. Позволь, я расскажу тебе историю…
- Нашел время трепать языком! Только-только унес ноги от компании ненормальных. Расскажи лучше, что ты видел в туннеле.
- Не знаю, я не уверен.
- Господи боже, погоди! - Крамли порылся в бардачке, откупорил с громким вздохом облегчения небольшую фляжку и выпил. - Если уж мне придется сидеть здесь и наблюдать за океанским отливом и приливом твоего красноречия… Говори.
Я заговорил:
- Когда мне было двенадцать, в мой родной город явился странствующий чародей, мистер Электрико. Он прикоснулся ко мне пламенеющим мечом и воскликнул: «Живи вечно!» Почему он мне это сказал, Крамли? Увидел что-то в моем лице, в манере держаться, сидеть, говорить - что? Знаю одно: прожигая меня своими глазищами, он выдал мне мое будущее. Уйдя с ярмарки, я остановился у карусели, слушал, как каллиопа112 играла «Прекрасный Огайо», и плакал. Я знал, случилось нечто невероятное, чудесное, не имеющее названия. Через три недели, двенадцати лет от роду, я начал писать. С тех пор писал каждый день. Чем это объяснить, Крамли? Чем?
- Вот, - произнес Крамли. - Можешь прикончить.
Я допил остатки водки.
- Чем это объяснить? - спокойно повторил я.
Очередь была за Крамли.
- Наверное, он разглядел в тебе легковерного романтика, что гоняется за сказками, мечтателя, который разглядывает тени на потолке и думает, будто они живые. Господи, не знаю. У тебя всегда такой вид, словно только что из-под душа, даже если ты вывалялся в собачьем дерьме. Твоя невинность меня просто доводит. Может, это самое Электрико в тебе и подметил. Где водка? А, ну да. Ты закончил?
- Нет. Мистер Электрико наставил меня на правильный путь - разве я, в свою очередь, ничего не должен? Держать мистера Электрико при себе или пусть поможет мне спасти ее?
- Слабоумная чушь!
- Озарения. Иначе жить я не умею. Когда я женился, друзья предупреждали Мэгги, что я никуда не стремлюсь. Я сказал: «Я стремлюсь на Луну и Марс, хочешь присоединиться?» И она ответила - да. И до сих все было неплохо, так ведь? И на пути к «благословите меня, отче» и счастливой кончине почему бы не набраться решимости и не прихватить с собой Раттиган?
Крамли смотрел прямо перед собой.
- Ты серьезно это говоришь?
Он потрогал мое нижнее веко и поднес пальцы ко рту.
- Без обмана, - пробормотал он. - Солоно. Твоя жена сказала, ты плакал над телефонными книгами, - заметил он миролюбиво.
- Может, ведь в них полно людей, которые уже на кладбище. Если я теперь отступлюсь, я себя не прощу. И не прощу тебя, если ты убедишь меня отступиться.
После долгого молчания Крамли вылез из автомобиля.
- Подожди, - проговорил он, не глядя на меня. - Я пошел пописать.

ГЛАВА 42

Вернулся он не скоро.
- Ты точно умеешь задеть человека за живое, - сказал он, забираясь в свой драндулет.
- Разве что слегка.
Крамли дернул головой, словно нацелившись меня боднуть.
- Ты чудило.
- Ты тоже.
Мы медленно двинулись вдоль берега к дому Раттиган. Я молчал.
- Опять что-то взошло в голову? - спросил Крамли.
- Почему так бывает, - начал я, - вот Констанция - человек-молния, циркачка, затейница, хохотунья, а в то же время она дьявол во плоти, злой искуситель на переполненном ковчеге жизни?
- Спроси Александра Великого, - отозвался Крамли. - Вспомни гунна Аттилу, который любил собак; да и Гитлера тоже. Обрати внимание на Сталина, Ленина, Муссолини, Мао, весь адский хор. Роммель113 - добрый семьянин. Как можно ласкать кошек и резать человеческие глотки, жарить пирожки и поджаривать людей? Как получилось, что нам симпатичен Ричард Третий, который швырял детишек в бочонки с вином? Как получилось, что из телевизора не вылезает Аль Капоне?114 Бог не ответит.
- Я не спрошу. Он дал нам свободу. Узда снята, значит, все зависит от нас. Кто написал: «Виски сделало то, что было не под силу Мильтону115, дабы оправдать обращение Бога с Человеком»? Я переписал эти слова и добавил: «А Фрейд портит детей и жалеет розгу, дабы оправдать обращение Человека с Богом».
Крамли фыркнул:
- Фрейд был семечком, потерявшимся в саду. Я всегда думал, что пересчитать наглому молокососу зубы - святое дело.
- Мой отец моих зубов и пальцем не коснулся.
- Это потому, что ты вроде черствого рождественского кекса, к которому никто не притронется.
- Но ведь Констанция красавица?
- Ты принимаешь энергию за красоту. Я за океаном обалдел от французских девушек. Они все время показывают, что в них кипит жизнь: строят глазки, машут рукой, стоят на голове. Черт, Констанция всегда на взводе. Если она замедлится, тут же станет…
- Уродливой? Нет!
- Дай-ка! - Он сорвал у меня с носа очки и посмотрел сквозь них. - Розовые! Что ты увидишь вокруг без них?
- Тут ничего нет.
- Отлично! Смотреть не на что!
- Есть Париж весной. Париж под дождем. Париж в канун нового года.
- Ты там был?
- Я видел кино. Париж. Дай очки.
- Я их попридержу, пока ты не поучишься у слепого Генри вальсировать. - Крамли сунул очки себе в карман.
Подогнав драндулет к фасаду белого замка на берегу, мы увидели у бассейна две темные фигуры, прятавшиеся под зонтиком от лунного света.
Мы с Крамли забрались на дюну и присоединились к Слепому Генри и злому Фрицу Вонгу. Перед ними стояли на подносе стаканы с мартини.
- Я знал, - заговорил Генри, - что после ливневой канализации вам нужно будет подкрепить силы. Хватайте. Пейте.
Мы похватали стаканы и выпили.
Фриц обмакнул монокль в водку, вставил себе в гляделку и произнес: «Так-то лучше!» Засим прикончил напиток.

ГЛАВА 43

Я прошелся крутом, расставляя вдоль бассейна складные стулья.
Крамли сказал, глядя исподлобья:
- Догадываюсь. Предстоит финал детективной истории Агаты Кристи, Пуаро устраивает у бассейна сходку всех подозреваемых.
- В самую точку.
- Продолжай.
Я продолжил.
- Этот стул - для коллекционера старых газет с горы Лоу.
- Который будет давать показания заочно?
- Именно. Следующий - для Царицы Калифии; давно на том свете, вместе со всей ее хиромантией и френологией.116
Я двигался дальше.
- Третий стул: отец Раттиган. Четвертый: киномеханик с верхотуры Китайского театра Граумана. Пятый: Дж. У. Брэдфорд, он же Таллула, Гарбо, Свенсон, Кольбер. Шестой: профессор Шустро, он же Скрудж, Николас Никльби,117 Ричард Третий. Седьмой: я. Восьмой: Констанция.
- Погоди.
Крамли встал и прикрепил мне на рубашку свой полицейский значок.
- И мы должны здесь сидеть, - проговорил Фриц, - и слушать третьесортную Нэнси Дрю…118
- Спрячь монокль, - распорядился Крамли.
Фриц спрятал монокль.
- Ну что, стажер?
Стажер прошел за стульями.
- Для начала, я Раттиган, гоню под дождем с двумя Книгами мертвых. Кто-то уже мертв, кто-то вот-вот умрет.
Я выложил книжки на зеркальную столешницу.
- Теперь нам всем известно, что одну из книжек с покойниками послал, в припадке тоски по прошлому, Шустро: попутать Констанцию. Она пускается в бегство от прошлого, от воспоминаний о своей стремительной, бурной, никчемной жизни.
- Можешь это повторить, - вставил Крамли.
Я замолчал.
- Прости, - сказал Крамли.
Я взял другую книжку, личную, недавний перечень телефонов.
- Но что, если Констанция, получив старую Книгу мертвых, перенеслась в прошлое, к былым печалям и потерям, и решила с ним покончить, уничтожить прежних знакомцев одного за другим? Что, если это она пометила красным фамилии, а потом обо всем забыла?
- Что, если? - Крамли вздохнул.
- Пусть придурок восторгается. - Фриц Вонг вставил монокль обратно в глаз и наклонился вперед. - Так Раттиган решает убить, покалечить или, по крайней мере, напугать свое собственное прошлое, ja? 119 - В его голосе слышалась характерная для немцев строгая озабоченность.
- Именно так полагается играть следующую сцену? - спросил я.
- Приключенческий жанр. - Фриц заинтересовался.
Я зашел за первый пустой стул.
- Здесь у нас тупик старой троллейбусной линии на Маунт-Лоу.
Фриц и Крамли кивнули, видя перед собой мумию, завернутую в газетные заголовки.
- Погоди. - Слепой Генри прищурился. - Порядок, я там.
- Здесь ее первый муж, первая крупная ошибка. И вот она взбирается на гору, чтобы стянуть газеты со своими прежними «я». Хватает газеты, как я хватал, и что-то кричит на прощанье. То ли обвал произошел от толчка, то ли от заключительного вопля, кто знает? Так или иначе, трамвайщик с Маунт-Лоу потонул в лавине плохих новостей. О'кей?
Я глянул на Крамли: его рот округлился в «о'кее». Он кивнул, Фриц тоже. Генри это уловил и сделал ободряющий жест.
- Стул номер два. Банкер-Хилл. Царица Калифия. Предсказывала будущее, гарантировала судьбу.
Я взялся за стул, словно собираясь подтолкнуть массивного слона на роликах.
- Констанция подняла крик у нее под дверью. Калифия не была убита, как не была убита египетская древность с горы Лоу. Разумеется, Раттиган на нее накричала, требовала забрать назад предсказания, гарантии будущего. Калифия развернула папирус - дорожную карту, Констанция отправилась следом, слепая, как летучая мышь, - прости, Генри, - и полная радостных надежд. Калифия лжет? Невозможно. Впереди радужное будущее? А как же! Позднее Констанция потребовала, чтобы та взяла свои слова обратно. Калифия признала свои ошибки, наврала что-то еще и осталась жива, но, разволновавшись, свалилась с лестницы и погибла. Это не убийство, это испуг.
- Это что касается Калифии, - проговорил Крамли, стараясь не показывать своего одобрения.
- Сцена третья, дубль первый, - объявил Фриц.
- Сцена третья, дубль первый, стул номер три. - Я переместился. - Исповедальня собора Святой Вибианы.
Фриц придвинулся ближе, монокль, как маяк, обрыскивал мою миниатюрную сцену. Кивком Фриц велел мне продолжать.
- А здесь великодушный брат Раттиган, который пытается наставить ее на стезю добродетели. Когда Калифия командовала «налево», он рявкал «направо»; грехи множились, вероятно, не один год, и наконец у него опустились руки и он отлучил Констанцию от церкви. Но она вернулась, беснуясь, требуя отпущения, выкрикивая: «очисть меня, прости собственную плоть и кровь, сжалься, уступи», но он зажал себе уши и на крик ответил криком; не от ее крика он умер, а от своего собственного.
- Это слова. - Фриц зажмурил один глаз, его монокль разил огненным кинжалом. - Докажи. Если тут снимается треклятый фильм, сочини момент истины. Скажи, почему ты так уверен, что священник стал жертвой собственного гнева?
- Черт, да кто тут детектив? - вмешался Крамли.
- Этот вот вундеркинд, - не глядя на него, протянул Фриц; обращенная на меня линза все так же сверкала. - От того, что он сейчас скажет, зависит, пройдет он или не пройдет.
- Я не на работу нанимаюсь, - откликнулся я.
- Ты ее уже получил. Или от ворот поворот. Я директор студии, а ты добиваешься сделки с судом. Откуда тебе известно, что священник сам довел себя до смерти?
Я выдохнул.
- Потому что я слышал его дыхание, глядел в лицо, видел, как он бежал. Он не переносил, как Констанция ныряет в волны, как выходит из воды в другом месте. Она была горячим воздухом пустыни, а он - туманом. Столкновение. Молния. Жертвы.
- И все из-за единственного священника и его единственной беспутной сестрицы?
- Святой. Грешница.
Фриц Вонг застыл с разгоряченным лицом, с нечестивой усмешкой на губах.
- Ты принят. Крамли?
Крамли посторонился, но в конце концов кивнул.
- Как доказательство? Сойдет. Что дальше?
Я переместился к следующему стулу.
- Мы в Китайском театре Граумана, на верхотуре, поздний вечер, прокручивается пленка, на экране фигуры, на стене фотографии. Все прежние «я» Раттиган прибиты к стенке, забирай тепленькими. И единственный человек, который знает ее как облупленную, ее отец, хранитель несвященного пламени, но ему она тоже не нужна, и вот она врывается и крадет фотоснимки, свидетельство ее прошлого. Она и их хочет сжечь, потому что ненавидит свои прежние «я». От последнего ее вторжения и от всего прочего папаша приходит в ужас. Его раздирают противоположные чувства (все-таки это его дочь), он мирится с потерей фотографий, но запускает закольцованную пленку: Молли, Долли, Салли, Холли, Гала, Уилла, Сью… Пленка все еще крутится, лица светятся, прибываем мы, но слишком поздно, чтобы спасти его или украденные фото. Некриминальный труп номер четыре…
- Итак, Дж. Уоллингтон Брэдфорд, он же Таллула Бэнкхед, вкупе с Крофорд, вкупе с Кольбер, все еще жив и не пал жертвой? - спросил Крамли. - И то же относится к шустрому на перемены артисту Шустро?
- Они живы, но ненадолго. Они не прочней бумажного змея в затяжную бурю. Констанция на них гневалась…
- Почему? - спросил Крамли.
- Они учили ее не быть собой, - вмешался Фриц, гордый своей проницательностью. - Не делай этого, делай то, не поступай так, поступай эдак. Ричард Третий учит тебя быть дочерью Лира, Медеей, леди Макбет. На всех один размер. Она становится Электрой, Джульеттой, леди Годивой, Офелией, Клеопатрой. Брэдфорд сказал. Раттиган исполнила. То же и с Шустро. Вот мчится Конни! Ей нужно показаться у обеих дверей, чтобы сбросить одежду, черты, сжечь бумаги. Могут ли учителя разучить? Констанция потребовала. «Кто такая Констанция, что она такое?» - вот суть ее слов. Но они умели учить только туда, а не обратно. И Констанцию понесло…
- В гардеробные подвального этажа, - продолжил я. - Сначала, конечно, наверх, забрать фотографии, но потом - стереть с зеркал свидетельства своих прежних «я». Убрать, соскоблить, стереть, имя за именем, год за годом.
Я закончил, хлебнул мартини и замолк.
- Ну что наше «Убийство в Восточном экспрессе»120 - поезд подходит к станции? - спросил Фриц, растягиваясь на спине, как римский император у себя в купальне.
- Да.
- А дальше, - произнес Фриц своим красивым голосом с гортанными немецкими нотами, - готов ли ты приступить к работе над киносценарием под названием «Раттиган, смерть за смертью»; начало в понедельник, пять сотен в неделю, десять недель, двадцать тысяч премия, если мы в итоге снимем эту чертову картину?
- Бери деньги и тикай, - посоветовал Генри.
- Что скажешь, Крамли, принять предложение?
- Ход мысли бездарный, но для фильма - то, что надо.
- Ты мне не поверил?
- Таких свихнутых, как ты только что описал, на свете не бывает.
- Боже милостивый, чего же ради я распинался? - Я рухнул на стул. - Не хочу больше жить.
- Хочешь-хочешь. - Наклонившись вперед, Фриц что-то царапал в блокноте.
Там лежало пять сотен в неделю.
Фриц кинул на стол билет в пять долларов.
- Твое жалованье за первые десять минут!
- Выходит, ты почти что поверил? Нет. - Я отодвинул бумагу. - Нужно, чтобы хоть один из вас принял мою идею.
- Я.
Мы подняли глаза на Слепого Генри.
- Подписывай контракт, - проговорил он, - но пусть он распишется в том, что действительно поверил каждому твоему слову!
Я заколебался, потом нацарапал свою декларацию на бумаге.
Недовольно ворча, Фриц подписал.
- Уж эта мне Констанция, - брюзжал он. - Проклятье! Стучится в дверь и набрасывается на тебя, как чертова змея. Разрази меня гром! Если она тебя убьет, кому до этого есть дело? Чего ради ей носиться, испугавшись собственных телефонных книг, и разыскивать всех придурков, что морочили ей голову? Ты бы испугался телефонной книги? Господи, нет! Должна быть причина, отчего она сорвалась с места. Мотив. Зачем, черт побери, вся эта суета, чего она добивалась? Погоди.
Фриц замолк, внезапно побледнел и медленно залился краской.
- Нет. Да. Нет, не может быть. Нет. Да. Точно!
- Что точно, Фриц?
- Хорошо, что я говорил сам с собой. И хорошо, что я слушал. Кто-нибудь слышал?
- Ты ничего не сказал, Фриц.
- Я буду говорить сам с собой, а вы подслушивайте, ja?
- Ja.
Фриц насквозь прожег меня взглядом. Погасив раздражение глотком мартини, он начал:
- Тому назад месяц - нет, два - она пригналась, запыхавшись, ко мне на работу. Правда ли, спрашивает, что ты приступаешь к новому фильму? Пока без названия? Ja, отвечаю. Возможно. А для меня там есть роль? Виснет у меня на шее, метит сесть на колени. Нет, нет. Да-да, как же. Роль должна быть. Какая, Фриц, скажи. Не нужно было ей говорить. Но я сказал, господи, помоги мне!
- Что это был за фильм, Фриц?
- Что я задумал, тебе знать не нужно, говорю я ей.
- Да, Фриц, но бога ради. Назови фильм!
Фриц словно не слышал; созерцая сквозь монокль усыпанный звездами небосвод, он продолжил говорить сам с собой, а мы должны были подслушивать.
- Эта роль не по тебе, говорю. Она заплакала. Пожалуйста, просит. Попробуй меня. Есть роли, Констанция, которые тебе не сыграть, в каких ты никогда не бывала. - Фриц вновь приложился к стакану. - Орлеанская дева.
- Жанна д'Арк!
- Боже мой, кричит. Жанна! Я должна это сыграть, все свои роли отдала бы за эту!
Должна это сыграть! - прозвенело эхо.
Жанна!
В ушах у меня звучал крик. Падал дождь. Бежала вода.
Дюжина зажигалок вспыхнули, придвинулись к печальной, плачущей женщине.
«Если бы не мои голоса, я бы совсем отчаялась! Колокола зазвенели в небесной выси, и эхо их медлит в полях. Сквозь сельское затишье, мои голоса!»
Подземные слушатели вздохнули: Жанна.
Жанна д'Арк.
- Боже правый, Фриц! - крикнул я. - Повтори!
- «Святая Иоанна»?
Я отпрыгнул назад, уронив стул. Фриц продолжал:
- Слишком поздно, Констанция, сказал я. Поздно никогда не бывает. А я говорю, послушай, я тебя испытаю. Если получится, если ты сможешь сыграть сцену из «Святой Иоанны» Шоу… это невероятно, однако если справишься, ты получишь эту роль. Она потрясена. Погоди, кричит, я умираю! Погоди, сейчас вернусь. И убегает.
Я спросил:
- Знаешь, Фриц, что ты только что сказал?
- Проклятье, а как же! «Святая Иоанна»!
- Боже мой, Фриц, как ты не понимаешь? Нас сбило с толку то, что она сказала отцу Раттигану: «Я убила их, убила! Помоги мне их похоронить!» - кричала она. Мы думали, она говорит о старике Раттигане с горы Лоу, о Царице Калифии с Банкер-Хилл, но нет, прах меня побери, она их не убивала, она хотела, чтобы ей помогли убить Констанцию!
- Что за опять двадцать пять? - спросил Крамли.
- «Помоги мне убить Констанцию!» - сказала Констанция. Почему? Ради Жанны д'Арк! Вот ответ. Ей до зарезу нужна была эта роль. Весь месяц она к ней готовилась. Верно, Фриц?
- Секундочку, я только выну монокль и вставлю обратно. - Фриц пристально на меня глядел.
- Смотри, Фриц! Она не годилась для этой роли. Но есть один способ, чтобы ей сделаться Святой Иоанной!
- Говори же, ко всем чертям!
- Черт дери, Фриц, ей нужно было убежать от тебя, вернуться в прошлое, подробно, строго рассмотреть свою жизнь. Нужно было убить одно за другим все свои «я», заклясть всех призраков, чтобы, когда все эти Констанции будут мертвы, пройти испытание и, возможно (всего лишь возможно), овладеть этой ролью. За всю жизнь у нее не было подобной роли. Констанции представился громадный шанс. И воспользоваться им она могла было лишь при одном условии: если убить свое прошлое, неужели не понятно, Фриц? Этим объясняется все, что происходило в последнюю неделю, со всеми этими людьми, с Констанцией, как она появлялась, исчезала и появлялась снова.
- Нет, нет, - мотнул головой Фриц.
- Да, да, - отозвался я. - Ответ лежал на поверхности, но только когда ты назвал имя, мне все стало ясно. За Святую Иоанну любая женщина отдаст что угодно. Невозможная мечта. Недостижимая.
- Я буду проклят.
- Нет-нет, Фриц! Благословлен! Ты разрешил загадку! Теперь, если мы разыщем Констанцию и скажем ей, что, может быть, - это всего лишь возможность - у нее есть шанс… Может быть… - Я сделал паузу. - Фриц. Отвечай.
- Что?
- Если Констанция внезапно явится Орлеанской Девой, невероятно юная, немыслимо изменившаяся, ты дашь ей роль?
Фриц нахмурился.
- Проклятье, не подталкивай меня!
- Я не подталкиваю. Гляди. Был у нее в жизни такой период, когда она могла сыграть Деву?
- Да, - помолчав, признал Фриц. - Но то тогда, а то теперь!
- Выслушай меня. Что, если каким-то чудом она себя покажет? Когда думаешь о ней, просто представляй ее стоящей здесь, а ее прошлое выкинь из мыслей. Вспомни женщину, которую ты некогда знал, - дал бы ты ей эту роль, если бы она попросила?
Фриц задумался, поднял стакан, наклонил, наполнил его из матового хрустального кувшина и наконец произнес:
- Господи, помилуй; думаю, мог бы дать. Не дави на меня, не дави!
- Фриц, если мы разыщем ту Констанцию и она тебя попросит, согласишься ли ты хотя бы подумать?
- Бог мой, - проворчал Фриц, - Господи Иисусе! Да! Нет! Не знаю!
- Фриц!
- Хватит, к чертовой матери, вопить! Да! Но только подумать!
- Отлично! Порядок! Замечательно! Теперь, если только…
Мой взгляд блуждал по берегу, отыскивая вдалеке выход ливневого стока. Я отвел глаза в сторону, но поздно.
И Крамли, и Фриц перехватили мой взгляд.
- Стажеру известно, где сейчас Медея, - заключил Крамли.
Боже, ну да, думал я, знаю! Но только я спугнул ее своим воплем!
Фриц направил монокль на выпуск канализации.
- Это оттуда ты явился? - спросил он.
- Явился не запылился, - фыркнул Крамли.
- Я ехал пассажиром, - признал я виновато.
- Черта с два! Для начала не нужно было вообще лезть в водосток. Похоже, ты нашел Раттиган, а потом снова потерял.
Похоже! - подумал я. О господи, похоже!
- Этот ливневый сток, - рассуждал Фриц. - Может - это всего лишь возможность, - ты побежал не туда?
- Я что?
- Здесь, в безумном Голливуде, - продолжал Фриц, - дорожек разбегается немало? Канализационные туннели, они ведь идут в разных направлениях?
- На юг, север, запад и… восток, - закончил я медленно.
- Восток! - выкрикнул Фриц. - Ja, восток, восток!
Наши мысли устремились через холмы вниз, к Глендейлу. В Глендейле никто не бывал, за исключением…
За исключением тех случаев, когда кто-то умирал.
Фриц Вонг крутанул монокль в своем яростном правом глазу и с на редкость язвительной улыбкой принялся изучать восточный горизонт.
- Черт возьми! - сказал он. - Это будет грандиозный финал. Не нужно и сценария. Сказать тебе, где прячется Раттиган? На востоке! Забилась в нору!
- Куда-куда? - спросил Крамли.
- Хитрющая лиса, проворная кошка. Забилась в нору. Устав от всех своих жизней, стыдясь их! Сунуть их все в финальный ковер Клеопатры, скатать, поместить в банк Вечности. Затемнение. Мрак. Нор там хватает.
Мы ждали.
- Лесная Лужайка, - сказал Фриц.
- Фриц, там ведь хоронят!
- Кто тут режиссер? - проговорил Фриц. - Ты свернул не туда: к открытому воздуху, к океану, к жизни. А Раттиган отправилась к востоку. Смерть позвала ее всеми двумя дюжинами имен. Она ответила одним голосом.
- Бред собачий, - сказал Крамли.
- Ты уволен, - откликнулся Фриц.
- Я и не нанимался. Что дальше?
- Пойди и докажи, что я прав!
- Итак. Раттиган спустилась в канализационный туннель и пошла на восток, или поехала, или ее погнали? - проговорил Крамли.
- Так я и стану это снимать. Фильм! Роскошно!
- Но зачем ей на Лесную Лужайку? - слабо запротестовал я, гадая, не я ли ее туда отправил.
- Чтобы умереть! - торжествующе объяснил Фриц. - Почитай повесть Людвига Бемельманса121 о старике; скончавшись, он водрузил себе на голову горящую свечу, обвесился цветами и, единственный участник похорон, прошествовал в могилу! Констанция поступила так же. Отправилась умирать в последний раз, да? Ну, я выезжаю? Кто за мной? Поедем поверху или прямо по канализационному туннелю?
Я поглядел на Крамли, он - на меня, оба мы - на Слепого Генри. Почувствовав наши взгляды, он кивнул.
Фриц уже снялся с места, прихватив с собой водку.
- Ступайте вперед, - предложил Генри. - И не забывайте время от времени ругаться, чтобы я вас не потерял.
Мы с Крамли направились к его драндулету. Генри пошагал следом.
Фриц первым забрался в машину, хлопнул дверцей и загудел.
- Ладно, чертов колбасник! - крикнул Крамли.
Автомобиль, забренчав, рванулся вперед.
- Проклятье, как выехать на ближайшее шоссе?
Мы помедлили у туннеля, взглянули внутрь, потом на открытую дорогу.
- Ну что, умник? - спросил Крамли. - Дантов Ад или Шестьдесят шестая магистраль?
- Дай подумать, - отозвался я.
- Поздно! - крикнул Крамли.
Фрица нигде не было видно. Мы окинули взглядом берег и не нашли его машину.
Мы повернули головы направо. В глубь туннеля удалялись два красных огонька.
- Иисусе! - взревел Крамли. - Он рванул по туннелю! Дурень чертов!
- Что будем делать? - спросил я.
- Ничего. Вот что! - Он газанул. Мы развернулись и нырнули в туннель.
- Безумие! - заорал я.
- Выпивка треклятая! - выругался Крамли. - Черт ее дери!
- Хорошо, что я этого не вижу, - произнес на заднем сиденье Генри, обращаясь к ветру, дувшему в лицо.
Мы помчались по туннелю, направляясь в глубь материка.
- Проедем? - спросил я. - Какова высота туннеля?
- В большинстве мест десять футов, - прокричал Крамли. - Чем глубже забираешься, тем выше потолок. Поток стекает с гор в Глендейле, поэтому канал должен быть большим, чтобы вместить воду. Держитесь!
Машина Фрица впереди едва виднелась.
- Идиот! - бросил я. - Он хоть знает, куда едет?
- Да, - кивнул Крамли. - До Китайского театра Граумана, а потом налево, к чертову мраморному саду.
Наш мотор дребезжал. Под грохот мы различили впереди толпу сумасшедших, которые прежде на меня набросились.
- Боже! - вскричал я. - Как бы они не сунулись под машину! Не сбавляй скорость! Это ненормальные! Вперед!
Мы гнали по туннелю. Мотор ревел. По сторонам, на стенах, мелькала история Лос-Анджелеса: пиктограммы, граффити, безумные рисунки, оставленные бездомными в сороковом, тридцатом, двадцать пятом году; лица и жуткие образы, и ничего живого.
Крамли сбавил газ. Мы въехали в толпу подземных психов, которые приветствовали нас жуткими визгливыми криками. Но Крамли не остановился. Мы разрезали толпу, разбросали ее в стороны.
Один из призраков выпрямился на шатких ногах, что-то невнятно бормоча.
Эд, Эдвард, Эдди, о, Эдуарде! - подумал я. Это ты?
- Ты не попрощался! - исступленно бросил он и пропал.
Я всхлипнул, и мы помчались дальше, обгоняя мою вину. Мы оставили все позади, и чем глубже забирались, тем мне становилось страшнее.
- Как, черт возьми, узнать, куда нас занесло? Тут нет указателей. Или мы их не видим.
- Может, они и есть, - отозвался Крамли, - давай посмотрим.
Вокруг виднелись какие-то знаки, написанные где мелом, где черной краской. Крамли сбросил скорость. На стене перед нами кто-то вырезал рисунок: несколько распятий и надгробий, как в комиксе.
Крамли сказал:
- Если положиться на Фрица как на проводника, мы в Глендейле.
- Это значит…
- Да. Лесная Лужайка.
Крамли включил верхние фары и на медленном ходу стал вилять то вправо, то влево; мы увидели на потолке туннеля отверстие, прикрытое решеткой, под ним пустую машину Фрица и его самого, карабкавшегося по лестнице. Вдоль ведущей вверх лестницы шел ряд крестов.
Мы вышли из автомобиля, пересекли высохшую лужу и тоже начали подниматься. Над нами что-то оглушительно клацало. Мы разглядели очертания Фрица и сдвинутый в сторону люк; с неба закапало нам на плечи.
Мы молча поднимались. Фриц над нами выкрикивал указания:
- Да быстрее же, полудурки чертовы!
Мы посмотрели вниз.
Слепой Генри не собирался выходить из игры.

ГЛАВА 44

Гроза кончилась, но оставила после себя мелкий дождичек. Небо, вроде миража, сулило щедро, но давало скупо.
- Мы еще на этом свете? - спросил Генри. Мы все смотрели в ворота кладбища Лесная Лужайка: пологий склон холма, засевшие в траве могильные камни - словно последствия метеоритной бомбардировки.
- Говорят, избирателей здесь наберется больше, чем в Падике, штат Кентукки, в Ред-Ривер, Вайоминг, или в Азузе на востоке Лос-Анджелеса, - заметил Крамли.
- Нравятся мне старомодные кладбища, - сказал Генри. - Надгробья, которые можно потрогать руками. Где можно растянуться, как статуя, где можно в поздние часы поиграть с подружкой в доктора.
- Были такие, кто приходил просто проверить, на месте ли у Давида фиговый листок? - спросил Фриц.
- Слышал я, - проговорил Генри, - когда его привезли на корабле, листка не было, и вот он год пролежал под брезентом, чтобы не оскорблять чувства старых дам в теннисных туфлях. За день до того как, назло зрителям, наклеить фиговый листок, невидимую условность пришлось срукоблудить прочь. Когда живые люди в полночь на кладбище выделывают гимнастические фигуры, это называется предварительными ласками. Когда тем же занимаются мертвецы - это уже заключительные ласки.
Мы стояли под моросящим дождем, глядя через дорогу на кладбищенскую контору.
- Забилась в нору, - шепнул кто-то.
Это был я.
- Шевелимся! - распорядился Крамли. - Через полчаса дождевая вода стечет к подножию. Наши машины смоет, вынесет в океан.
Мы уставились в открытый люк. Там журчал ручей.
- Боже! - забеспокоился Фриц. - Мой исторический автомобиль!
- Шевелимся!
Нырнув под дождь, мы побежали через улицу к зданию конторы.
- Про кого мы спросим? - сказал я. - И что?
Несколько секунд все переглядывались, ошарашенные.
- Спросим про Констанцию?
- Ага, как же, - отозвался Крамли. - Расспросим обо всех этих газетных заголовках и фамилиях. И обо всех прозвищах, что написаны помадой на зеркалах в подвальных гардеробных.
- Повтори, - попросил Генри.
- Это просто развернутая метафора. Бегом марш!
Беглым шагом мы вступили в чертоги смерти, а иначе - в обитель клерков и картотек.
Нам не пришлось брать номер и ждать: за передний стол скользнул очень высокий мужчина с льдисто-блестящими светлыми волосами и сероватым лицом и оглядел нас презрительно, словно сливную воду паровой прачечной.
Служащий выложил на стол карточку и подтолкнул ее к Крамли.
- Вы Грей? - спросил тот.
- Элихью Филлипс Грей, как видите.
- Мы покупаем участки на кладбище.
Запоздалая зимняя улыбка тронула рот Элихью Ф. Грея и повисла на нем, подобно туману. Жестом фокусника он продемонстрировал какой-то документ и прайс-лист.
Крамли не стал смотреть.
- Прежде всего, у меня есть список.
Он вынул составленный мною перечень имен и положил его вверх ногами перед Греем, который молча устремил на него взгляд.
Крамли вытащил шарик из скомканных стодолларовых билетов.
- Подержи у себя, ладно, стажер? - Бросив шарик мне, он обратился к Грею: - Вам известны эти фамилии?
- Все до единой. - Грей снова замолк.
Крамли выругался сквозь зубы.
- Прочитай их, стажер.
Я одно за другим перечислил имена.
- Холли Морган.
Грей пошуршал карточками.
- Она здесь. Похоронена в двадцать четвертом.
- Полли Старр?
Снова быстрый просмотр.
- Здесь. Двадцать шестой.
- Как насчет Молли Серс?
- Ага. Двадцать седьмой.
- Эмили Данс?
- Двадцать восьмой.
- Все похоронены здесь, точно?
Грей ответил кислым взглядом.
- За всю свою жизнь я не ошибся ни разу. Странно, однако. - Он снова просмотрел карточки, вынутые из картотеки. - Удивительно. Они что, друг другу родственницы, из одной семьи?
- Что вы имеете в виду?
Грей сфокусировал свой ледяной взгляд на именах.
- Потому что, смотрите, все они помещены в один и тот же готический каменный склеп.
- Это еще почему? - Крамли оживился и схватил карточки. - Как так?
- Странно, но все эти женщины, с разными фамилиями, положены в одну и ту же гробницу, мемориальное сооружение с восьмью полками для упокоения восьми членов одного семейства.
- Но они не принадлежали к одной семье! - заметил Фриц.
- Странно, - сказал Грей. - Непонятно.
Я вскочил, словно громом оглушенный.
- Погодите, - прошептал я.
Фриц, Крамли и Генри обернулись ко мне. Грей поднял свои белоснежные брови.
- Да-а. - Он сделал из этого слова два долгих слога. - Ну?
- Гробница? Фамильный склеп? На портике должно быть имя. Имя, высеченное в мраморе?
Грей просматривал карточки, мы ждали.
- Раттиган, - сказал он.
- Вы уверены?
- За всю…
- Да, знаю! Повторите имя! Мы все затаили дыхание.
- Раттиган. - Холодный голос служащего исходил изо рта, похожего на стальной капкан.
Мы выдохнули. Наконец я сказал:
- Они не могут все находиться в одном этом склепе.
Грей закрыл глаза.
- За…
- Знаю, знаю, - быстро проговорил я. И уставился на своих друзей.
- Вы думаете о том же, о чем и я?
- Господи Иисусе, - пробормотал Крамли. - Черт возьми. Не покажете ли, как пройти к гробнице Раттиган?
Грей нацарапал в блокноте карту.
- Найти проще простого. Перед гробницей свежие цветы. Дверь открыта. Завтра состоится заупокойная служба.
- Кого хоронят?
Мы ждали с закрытыми глазами, угадывая ответ.
- Раттиган. - Грей слегка заулыбался. - Некую Констанцию Раттиган.

ГЛАВА 45

С неба лились такие потоки, что кладбища не было видно. Взбираясь в небольшом электромобильчике по склону, мы различали только памятники по сторонам дороги. Тропа впереди была скрыта ливнем. На коленях у меня лежала карта, помеченная стрелкой, с названием участка. Мы остановились.
- Это здесь, - сказал Крамли. - Сады Азалий? Шестнадцатый участок. Неопалладианское сооружение.
Завесу дождя отдуло ветром, и в свете молнии мы увидели изящную гробницу с палладианскими колоннами122 по обе стороны высокой металлической двери, которая стояла нараспашку.
- Если захочет на выход, - сказал Генри, - она вышла. Или пригласит народ войти. Раттиган!
Дождь приостановился, отодвинулся под напором ветра, склеп ждал, пока по границам кладбища прокатывался гром. Открытая дверь тряслась.
Крамли заговорил себе под нос:
- Господи Иисусе! Констанция хоронила себя. Имя за именем. Год за годом. Покончив с одной работой, одним лицом, одной маской, она брала внаем могилу и упрятывала себя туда. А теперь, чтобы, возможно, получить работу у Фрица, она заново убивает все свои прежние «я». Не ходи туда, Уилли.
- Она сейчас там, - сказал я.
- Вот хренотень, - буркнул Крамли. - Чертова интуиция?
- Нет. - Я содрогнулся. - Чертово подозрение. Ее нужно спасать. - Я выбрался из машины.
- Она мертва!
- Все равно я ее спасу!
- Черта с два! Ты арестован! Полезай назад!
- Ты, конечно, представитель закона, но ты мой друг.
Меня залили холодные струи.
- Да пропади все пропадом! Давай! Беги, придурок! Мы внизу подождем. Чтоб меня разорвало, если я останусь здесь наблюдать, как из чертовой двери вылетит твоя оторванная башка. Ищи нас внизу! Будь ты проклят!
- Подожди! - крикнул Фриц.
- Черта с два!
Фриц кинул небольшую фляжку, она попала мне в грудь.
Пока я, дрожа под ливнем от холода, смотрел на Фрица, Крамли с руганью вылез из машины. Мы стояли среди обширного похоронного поля, с открытыми железными воротами и открытой дверью склепа; дождь грозил вымыть из земли гробы. Я закрыл глаза и выпил водку.
- Готов, нет ли, - произнес я. - Пора.
- Проклятье, - буркнул Крамли.

ГЛАВА 46

Ночь была темная, грозовая.
Боже, подумал я, опять?
Топот. Крик. Молния, гром, ночь, несколько суток тому.
И вот, боже, все повторяется!
Хляби небесные разверзлись, дождь стоял во тьме стеной, рядом со мной была холодная гробница, а там, глубоко во мраке, - кто-то безумный, а может быть, и мертвый.
Стоп, сказал я себе.
Прикосновение.
Скрипнули внешние ворота. Взвизгнула внутренняя дверь.
Мы стояли в дверном проеме мраморной гробницы; солнце скрылось безвозвратно, дождь зарядил навечно.
Было темно, только мерцали на дверном сквозняке три голубые вотивные свечечки.123
Мы глядели на саркофаг, расположенный справа внизу.
На нем значилось имя Холли. Но крышка отсутствовала и внутри было пусто, если не считать слоя пыли.
Мы посмотрели на следующую по высоте полку.
Снаружи, под дождем, сверкнула молния. Заворчал гром.
На следующей полке было высечено в мраморе имя Молли. Но и в этом саркофаге зияло пустое нутро.
Дверь у нас за спиной заливало дождем, а мы тем временем перевели взгляд на верхнюю и соседнюю с ней полки с мраморными вместилищами. Увидели имена Эмили и Полли. Один саркофаг точно был пуст. Дрожа всем телом, я потянулся к верхнему саркофагу. Мои пальцы не нащупали ничего, кроме воздуха.
Холли, Полли, Молли и Эмили, но вспышки молнии не явили нам ни одного тела, никаких останков.
Глядя вверх, на последнее вместилище, я встал на цыпочки, но тут где-то вдалеке раздался чуть слышный вздох и вроде бы плач.
Я отдернул руку и посмотрел на Крамли. Он поднял глаза на последний саркофаг и наконец произнес:
- Все в твоих руках, стажер.
Наверху, во мраке, кто-то еще раз вздохнул и замолк.
- Ну ладно, - сказал Крамли, - все на выход.
Все отступили наружу, под шелестящий дождь. Крамли оглянулся в дверях на свое безумное чадо, протянул мне фонарик, кивнул на прощанье и скрылся.
Я остался