– Человек только приподнял руку, слова возмущения, готовые уже сорваться с языка Сирха, застыли у него на губах. – Твоя ошибка, Сирх, заключается в том, что ты не заручился поддержкой какой-либо реальной силы, кроме кахимского наместника. Должно быть, ты забыл слова Граиса: "Единый корень может разделиться на десять тысяч ветвей, а десять тысяч ветвей могут сойтись в одном корне". Ты же уподобился старику, опирающемуся на клюку. Выбей палку у него из рук – и он упадет. Лишившись поддержки наместника, ты, Сирх, станешь полнейшим ничтожеством. А Граис для того и отправился в Халлат, чтобы убедить наместника лишить тебя своей милости.

Сирх, в начале речи незнакомца пытавшийся еще вставить какие-то свои замечания, теперь внимал ей, как завороженный. И по мере того, как человек в черном говорил, Сирх словно бы становился меньше и незаметнее. Странный незнакомец внушал ему дикий, подсознательный страх, который невозможно было контролировать, Сирх ненавидел незваного гостя и в то же время боялся, что он вдруг исчезнет, не высказав до конца того, зачем пришел.

– Твои мысли, Сирх, сделались медленными и неповоротливыми из-за непомерного употребления вина, – продолжал человек в черном. – Твои проповеди, на которые народ приходится сгонять насильно, внушают людям только раздражение и разочарование. А что останется от йеритов, если они утратят и веру в Поднебесного? Подумай, Сирх, на что способен человек, лишенный свободы и веры?… И, кроме всего прочего, ты смертельно болен, хотя даже самому себе не желаешь в этом признаться. Вот основные аргументы, которыми воспользуется Граис во время беседы с наместником.

– Наместник не станет разговаривать с убийцей, – сдавленно прошептал Сирх.

– Ты ведь и сам не веришь в то, что Граис мог кого-то убить.

– Но, наместник…

– Граис сможет убедить в этом и наместника. Ты ведь знаешь, как он умеет убеждать людей. К тому же, если наместник и не поверит ему до конца, то для него, как для прагматика, не составит большого труда закрыть глаза на прошлое, если Граис предложит ему вариант реформирования религиозно-идеологической политики, проводимой империей в Йере, результатом чего станет упрочение положения наместника и долгие годы покоя и мира на подвластной ему территории.

– Нет! – Сирх протестующе взмахнул руками, словно пытаясь отбросить от себя слова странного незнакомца. – Сущий бред! Ты хочешь сказать, что Граис попытается занять мое место?

– Тебя это удивляет?

– Нисколько. Я знаю, что такого просто не может быть. Граис учил людей смиренно принимать власть такой, какая она есть, но сам он никогда не станет служить никакой власти.

– Ты вновь допускаешь ошибку, – подавшись вперед, человек в черном поставил локти на стол. – Ты оцениваешь Граиса по меркам пятнадцатилетней давности. А с тех пор многое изменилось. – Но Граис…

– При чем здесь Граис?! – не дал договорить Сирху незнакомец. – Дело не в Граисе, а в Пути, предначертанном для него Поднебесным.

– Ты хочешь сказать, что тебе его Путь известен?

– Вот именно, – незнакомец снова откинулся на спинку кресла. – Наконец-то ты что-то начал понимать… преподобный.

Сирх в задумчивости потер руки. Незнакомцу, несомненно, было известно многое. Однако Сирх все еще не мог решить, заслуживают ли его слова доверия.

– Мне не нужно твоего доверия, – словно прочитав мысли преподобного, улыбнулся человек в черном. – У нас с тобой нет никаких общих интересов, и никаких дел с тобой я вести не собираюсь. После нашего сегодняшнего разговора ты меня больше никогда не увидишь. Но случилось так, что сейчас наши Пути пересеклись в одной точке, и мы можем извлечь из данной ситуации обоюдную выгоду.

– Я так понимаю, что задавать вопрос о твоих Целях не имеет смысла? – на всякий случай все же осведомился Сирх.

– Совершенно верно, – кивнул незнакомец. – Могу лишь заверить тебя, что мои цели ни в какой степени не затрагивают твоих интересов. Они, скажем так, лежат в иной плоскости мироздания.

– Понятно, – сказал Сирх, хотя, собственно, так ничего и не понял.

Сирх посмотрел на Миноса, который сидел ни жив ни мертв и не сводил с незнакомца заледеневшего бездумного взгляда.

– Минос, – негромко позвал его Сирх.

Минос медленно, словно совершая титаническое усилие, повернул голову в сторону преподобного. На Сирха глянули остекленевшие, словно у покойника, глаза.

– С ним все в порядке, – заверил Сирха незнакомец. – Он все видит, все слышит и все прекрасно понимает. Я просто счел нужным на время нашего разговора несколько снизить порог его нервной возбудимости. Иначе он перенервничает так, что станет абсолютно ни на что не годен. А в моем плане Миносу отведена немаловажная роль. Как только я покину твой дом, Минос сразу же вернется в свое обычное состояние.

– А что ты еще умеешь, кроме того, что становишься невидимым и превращаешь людей в живых мертвецов? – спросил Сирх.

Человек в черном улыбнулся.

– Я могу многое. Вот это, например…

Он только щелкнул пальцами, и вода в бассейне вспыхнула, как масло. Стена ослепительного пламени взметнулась едва ли не к самому небу. Сирх невольно отшатнулся и прикрыл глаза рукой. Хотя от языков огня, тянущихся в сторону преподобного, и не веяло жаром, но это был настоящий огонь, способный уничтожить все, чего коснется. Губы Сирха мелко задрожали, беззвучно изрекая покаянные слова, обращенные к Поднебесному…

Человек в черном скрестил пальцы на руке, и пламя, упав на дно бассейна, растворилось в воде.

– Или это…

Человек в черном снова сделал какое-то неуловимое движение пальцами, и на краю бассейна возникла обнаженная рыжеволосая красавица лет двадцати. Томно вздохнув, девушка призывно протянула руки в сторону Сирха…

Одним взмахом руки незнакомец уничтожил пленительный образ.

– Но, как мне кажется, Сирх, тебя интересует нечто совсем иное…

Человек в черном поставил правую руку локтем на стол. Между большим и указательным пальцами была зажата небольшая серебристая пилюля.

– Что это? – внезапно севшим голосом спросил Сирх, хотя уже догадывался, что именно предлагает ему незнакомец.

– Это лекарство от твоей болезни. Держи…

Незнакомец кинул пилюлю Сирху.

Подпрыгнув, словно гарата, которой хозяин бросил кость, преподобный поймал пилюлю и зажал ее в кулаке. Из груди его вырвался облегченный вздох. Незнакомец презрительно усмехнулся. Разжав кулак, Сирх посмотрел на лежащую на , ладони серебристую пилюлю так, словно это была величайшая в мире драгоценность.

– Откуда мне знать, что это не яд? – недоверчиво взглянул он на человека в черном.

– Если бы я хотел тебя убить, то давно бы уже сделал это, – ответил тот. – Чего тебе бояться, Сирх, без этого лекарства ты не протянешь и полгода.

Сирх снова посмотрел на серебристую пилюлю.

– Я должен принять ее прямо сейчас? – спросил он.

– Как хочешь, – безразлично дернул плечом незнакомец. – Но не советую тебе слишком тянуть с этим.

Сирх сделал глубокий вдох и затаил дыхание.

Сердце преподобного отбивало учащенный ритм. Сейчас Сирх не испытывал боли, но он знал, что она вернется, едва только начнет ослабевать действие алкоголя.

– Не делай этого, – услышал он вялый, бесцветный голос Миноса.

– Заткнись, – не глядя на Миноса, ответил

Сирх, дабы больше не испытывать никаких сомнений, решительно бросил пилюлю в рот.

Судорожно дернув подбородком, он проглотил предложенное странным незнакомцем лекарство. Скользнув по пищеводу, пилюля упала в желудок. Прикрыв глаза, Сирх ждал, что произойдет дальше.

– Ты ничего не почувствуешь, – произнес человек в черном. – Но лекарство уже начало свое действие.

Сирх натянуто улыбнулся и потянулся за графином с вином, чтобы запить лекарство.

– Прекрати пить вино, как воду, – одернул его незнакомец. – Иначе тебе никакое лекарство не поможет.

Рука Сирха изменила направление и уцепилась за кувшин с соком. Человек в черном удовлетворенно улыбнулся.

– И что теперь? – выпив сока, спросил Сирх.

– Теперь мы поговорим о моем плане, – сказал незнакомец. – Надеюсь, я смог убедить тебя в том, что не в твоих интересах допустить, чтобы Граис встретился с наместником….

– Я уже пытался договориться с судебным вершителем Меллении…

– Ты, как всегда, действовал слишком поспешно и необдуманно. Убить Граиса – проще всего. Но гораздо выгоднее использовать его в собственных интересах.

Сирх взглянул на чужака с плохо скрытым недоверием.

– Я слушаю тебя, – сказал он. – У меня лично на этот счет нет никаких идей. По-моему, проще подкупить стража Черной Ямы, в которую попадают души грешников, нежели заключить договор с Граисом.

– А никто и не говорит о договоре, – улыбнулся человек в черном. – Ты можешь использовать Граиса в своей игре так, что он и сам не будет знать об этом. Правда, времени для этого у тебя осталось совсем немного. Если ты хочешь успеть, то должен сегодня же еще до вечера отправить Миноса в Халлат. Дай ему самого лучшего чеклака, и пусть скачет всю ночь без остановки, чтобы к утру быть в столице. Там он должен найти Фирона…

– Того самого Фирона? – удивленно переспросил Сирх.

– Да, того самого, из вашей старой компании. Тебе, наверное, не известно, что Фирон связан с одним из отрядов вольных, базирующихся в горах неподалеку от столицы.

– Откуда, – развел руками Сирх. – Я не видел Фирона более десяти лет, – вспоминая подробности своей последней встречи с Фироном, Сирх приподнял левую бровь и приложил указательный палец к подбородку. – Да, именно так. Я не виделся с ним с того самого года, когда его первый раз посадили в тюрьму.

– Между прочим, по твоему доносу, – усмехнувшись, заметил человек в черном.

– Это имеет какое-то отношение к нашему делу? – недовольно сдвинул брови Сирх.

– Ни в коем разе, – отрицательно провел рукой по воздуху его собеседник. – Найдя Фирона, Минос должен рассказать ему об аресте Граиса, – при этом совсем не обязательно уделять внимание тому, какую роль в этом сыграл он сам, – и об обозе, который должен доставить арестованного в столицу. Ты сам тем временем приложишь максимум усилий к тому, чтобы задержать отправку обоза, – у Фирона должно быть достаточно времени, чтобы связаться с вольными и передать им новость. Вот и все, что тебе предстоит сделать.

– Ты рассчитываешь, что вольные попытаются отбить Граиса?

– Так оно и будет, – наклонил голову человек в черном. – За то, чтобы нападение вольных на обоз прошло успешно, отвечаю я.

– Значит, бандиты освободят Граиса?

– Именно.

– Я уже не спрашиваю о твоих интересах, но ответь, какую выгоду от этого буду иметь я?

– Учись мыслить глобально, преподобный. Во-первых, и это для тебя, пожалуй, самое главное, Граис не встретится с наместником и твоя репутация в глазах Центия Офра останется безупречной. Во-вторых, Граис не сможет рассчитывать на встречу с наместником в будущем. Тот факт, что вольные совершат нападение на имперский обоз с единственной целью – отбить Граиса, будет совершенно однозначно свидетельствовать о его связях с бунтовщиками. И наконец, в-третьих, Граис нужен бунтовщикам, как символ борьбы против Кахимской империи, как человек, способный сплотить разрозненные отряды вольных. Однако, поскольку Граис является противником любого насилия, им не удастся найти общий язык. Вместо объединения Граис внесет в ряды вольных окончательный разлад.

– И что же произойдет с Граисом в итоге?

– Он снова покинет Йер, чтобы больше никогда не возвращаться.

– Ты как будто даже не сомневаешься в том, что все произойдет именно так, как ты описываешь, – подумав, сказал Сирх.

– А ты в этом сомневаешься? – усмехнулся незнакомец.

– На словах все складывается очень удачно. Но, как все произойдет на деле, известно только Поднебесному.

– План, который я тебе предлагаю, построен не на вере в удачу, а на точном расчете, – заверил преподобного человек в черном. – И, если ты начнешь действовать безотлагательно, то, уверяю тебя, никаких проблем не возникнет.

– А если я откажусь? – на всякий случай поинтересовался Сирх.

Незнакомец усмехнулся и покачал головой.

– Надеюсь, что у тебя сохранилось достаточно здравого смысла для того, чтобы поступить так, как я тебе советую.

Человек в черном плеснул вина себе в бокал и не спеша, с наслаждением выпил. Поставив пустой бокал на стол, он поднялся на ноги.

– Что ж, я сказал все. Теперь тебе, Сирх, решать, как поступить, – тонкие губы незнакомца изогнулись в саркастической усмешке. – Провожать меня не нужно, я сам найду дорогу.

Коротко кивнув преподобному и даже не взглянув в сторону оторопело взирающего в пустоту Миноса, человек в черном быстрой и решительной походкой направился в сторону галереи, ведущей через дом к выходу из поместья Сирха.

Неподвижно сидя в своем шезлонге, Сирх как завороженный, не отрываясь, провожал взглядом удаляющегося таинственного незнакомца. Он даже не попытался задержать его, чтобы задать все вопросы, которые, словно мигаты в жаркий полдень, роились у него в голове.

Кто был сей загадочный визитер?… Пытаясь проникнуть в эту тайну, придешь только к тайне… Но почему-то Сирх был твердо уверен в том, что больше никогда не увидит этого поразительного человека. Несомненно, его сегодняшний гость был куда сильнее и мудрее самого Граиса… Да и человек ли он был?…

Как только дверь скрыла от взгляда Сирха незнакомца в черном, преподобный почувствовал, что к нему снова возвращается способность двигаться. Проведя ладонями по влажному лицу, Сирх встряхнул головой и потянулся было к графину с вином, чтобы с его помощью окончательно избавиться от нервного напряжения. Однако, вспомнив слова, сказанные незнакомцем относительно чрезмерного употребления алкоголя, преподобный вместо столь заманчивого графина взял в руку чашку с ягодами бельт.

Кидая ягоды одну за другой в рот и выплевывая обсосанные косточки на пол, Сирх наблюдал, как постепенно приходит в себя Минос. Вид у Миноса был, словно после трехдневной беспробудной пьянки: помятое лицо, блуждающий взгляд, неверные, как у сомнамбулы, движения.

– Выпей вина, – посоветовал приятелю Сирх.

Минос отрицательно потряс головой. Поставив чашку с ягодами на стол, Сирх взял другую, наполовину наполненную водой, в которой еще плавало несколько небольших осколков льда, и опрокинул ее над головой Миноса. Запрокинув голову назад, Минос со свистом втянул в себя воздух сквозь крепко стиснутые зубы.

– Ну как? – усмехнувшись, поинтересовался Сирх. – Очухался?

Минос наклонился вперед и потер ладонью мокрую шею.

– Проклятие… – тяжело выдохнул он. – Что этот тип со мной сделал?…

– Ты слышал, о чем шел разговор между нами? – не обращая внимания на причитания Миноса, спросил Сирх.

– Да, – кивнул тот.

– В таком случае, ты знаешь, что тебе предстоит сделать?

– Послушай, преподобный, – Минос поднял взгляд на Сирха. – Неужели ты и в самом деле собираешься последовать совету этого… – Не найдя нужного слова, Минос неопределенно взмахнул рукой в воздухе. – Ты же видел, на что он способен… С ним опасно иметь дело!

– Тебе предстоит иметь дело не с ним, а со мной, – подавшись вперед, негромко произнес Сирх.

– Нет, – решительно тряхнул головой Ми-нос. – Я отказываюсь в этом участвовать.

– Не смеши меня, Минос, – похлопал приятеля по плечу Сирх. – Ты, может быть, и трус, но не безумец же? Тебе ведь превосходно известно, что последует за твоим отказом… Ну?…

Обеими руками Минос откинул назад мокрые волосы и посмотрел в бездонное, ослепительно голубое небо. Во взгляде его, пронзающем пустоту, была только отчаянная обреченность пойманного в ловушку зверя.

– Когда я должен отправляться? – не глядя на преподобного, спросил Минос.

– Ты уже должен быть в пути, – ответил ему Сирх.




Глава 10


В тюрьме Граиса посадили не в камеру, а в железную клетку, толстые прутья которой были завязаны в перекрестьях узлами, словно над созданием ее потрудился некий, оставшийся неизвестным, титан. Клетка была квадратной, вдоль каждой из ее стенок можно было сделать три небольших шага. Кандалов с Граиса не сняли, поэтому он просто сел в углу, поджав под себя ноги. Трое шалеев, сменявшиеся так часто, что Граис даже не успевал привыкнуть к их лицам, не спускали с пленника глаз, как будто опасались, что он может исчезнуть прямо из клетки.

Одним несомненным преимуществом клетки по сравнению с камерой, в которой содержался Граис в столичной тюрьме, было то, что в ней не царили изнуряющая духота и смрад. К тому же и покормили пленника совсем неплохо, – той же кашей с мясом, которую ели и сами стражники, – после чего ему позволили вдоволь напиться воды.

Из разговоров шалеев Граис узнал, что на рассвете следующего дня его должны отправить в Халлат, где сам наместник вынесет ему приговор. Ксенос был спокоен – время у него в запасе еще имелось. Хотя из-за глупейшей истории с побегом из столичной тюрьмы, четыре дня ушло только на то, чтобы добраться до Меллении, увидеть Сирха и убедиться в том, что его бывший ученик превратился в слабого, больного старика.

Граису было достаточно одного взгляда, чтобы по внешним признакам поставить Сирху диагноз: цирроз печени в последней стадии. Кроме того, что попросту глупо было делать ставку на человека, жить которому осталось от силы полгода, Сирх не произвел на Граиса впечатления сильной, уверенной в себе личности, способной взяться за осуществление преобразований, конечных результатов которых ему самому увидеть было не суждено. Скорее, наоборот, – считая, что в настоящее время положение его достаточно стабильно, Сирх до последнего будет цепляться за то, что имеет.

Теперь ксеносу оставалось только вернуться к осуществлению своего первоначального плана – избавиться от Сирха, используя для этого кахимского наместника в Йере. О том, кто сможет занять место Сирха, Граис особенно не задумывался, – за пару месяцев он из любого йерита сможет сделать проповедника, ни в чем не уступающего преподобному. Наиболее сложным моментом, по мнению Граиса, оставалось разрешение проблемы ныне существующих разрозненных отрядов вольных. Любое их выступление могло заставить наместника взять в руку кнут вместо пряника. Наилучшим выходом из сложившейся ситуации стало бы объявление бессрочной амнистии всем, кто скрывается в горах. Однако Граис сомневался, что ему удастся убедить наместника пойти на такой шаг…

Граис не замышлял побега и все же, по привычке готовясь к любым неожиданностям, провел объективную оценку своих возможностей. Осторожно и незаметно опробовав на своих сторожах некоторые простейшие приемы психотехнического воздействия, ксенос смог убедиться, что даже при отсутствии психопреобразователя его собственных возможностей вполне достаточно для того, чтобы заставить шалеев открыть клетку и снять с него оковы. Но это дало бы ему возможность всего лишь выйти за пределы комнаты, в которой находилась клетка. Воздействовать одной только силой внушения на множество людей, заполняющих внутренние помещения тюрьмы и ее двор, Граис был не в состоянии. И, что самое главное, – без психопреобразователя он не мог создавать фантомов, успешно отвлекающих внимание преследователей от реальной цели.

Утром, когда пленника, по-прежнему в оковах, вывели на тюремный двор, где его уже ожидала повозка, на которой, укрытая полукруглым матерчатым пологом, была установлена такая же железная клетка, как та, в которой Граис провел ночь, только размером поменьше, неожиданно выяснилось, что у повозки сломалась задняя ось. Пленника снова отвели в здание тюрьмы, а спешно доставленные на тюремный двор мастера принялись за ремонт. Провозившись довольно долго, мастера заявили, что проще будет переставить клетку на другую повозку, чем исправить ту, ремонт которой был им поручен. Получив согласие судебного вершителя, который уже начинал нервничать из-за того, что отправка арестанта затягивается, мастера взялись за дело. Несмотря на заявления, что работа не займет много времени, они провозились до обеда. На центральной площади Меллении повозку с арестантом ждал уже полностью сформированный обоз. Возницы дремали, спрятавшись от солнца под пологи своих повозок. Чеклаки, уныло опустив морды к земле, где среди серой пыли не пробивался ни единый зеленый росток, меланхолично отгоняли хвостами надоедливых мигат. Шалеи, состоявшие в охране обоза, изнывали от жары, – начальник конвоя, ежеминутно ожидая команды к отправке, не позволял им укрыться в тени.

Команда "Разойтись!" прозвучала только тогда, когда стало ясно, что отправка обоза в очередной раз откладывается. Еще одна задержка случилась, едва в новую повозку, на которой была установлена клетка для пленника, начали впрягать чеклаков. Выяснилось, что оба потеряли подковы на задних копытах. Йерит, заботам которого были вверены чеклаки, недоумевающе разводил руками и твердил, что вчера вечером копыта обоих животных были в полном порядке. Он знал, что утром чеклаки понадобятся, и специально проверил, чтобы не возникло заминки… Судебный вершитель только раздраженно махнул рукой, не желая слушать оправданий насмерть перепуганного йерита.

Срочно доставленные на тюремный двор кузнецы спешно принялись за работу.

Шалеи из обозного конвоя получили возможность ненадолго покинуть свои посты, чтобы отдохнуть и пообедать в казарме.

День уже перевалил далеко за полдень, когда повозка с арестантом, сопровождаемая десятью верховыми шалеями, присоединилась к обозу, с самого утра ожидавшему ее на площади.

За сутки обоз не мог преодолеть все расстояние от Меллении до Халлата. Примерно на середине пути между двумя городами находился небольшой поселок Тиграт, где путники обычно и проводили ночь. После захвата Йера Кахимской империей Тиграт, обнесенный оборонительными сооружениями, превратился в место постоянной дислокации имперского гарнизона численностью в сотню шалеев, не считая старших командиров и гражданских служащих.

Если бы обоз выехал, как планировалось, рано утром, то еще засветло достиг бы Тиграта. Теперь же предстояло либо двигаться всю ночь без остановки, либо с наступлением темноты разбить временный лагерь где-нибудь у обочины.

Судебный вершитель Меллении начал даже подумывать о том, чтобы отложить отправку обоза на день, однако нанесший ему неожиданный визит преподобный Сирх осторожно высказал предположение, что проблемы с расковавшимися чеклаками и сломавшейся повозкой возникли, возможно, не сами собой. Вполне вероятно, сказал преподобный, что эти действия были совершены кем-то из сообщников вольных специально с целью задержать отправку арестанта. В таком случае можно ожидать, что вольные этой же ночью попытаются напасть на тюрьму, чтобы освободить своего сообщника. Мистелий Глат про себя подумал, что с таким же успехом вольные могут напасть и на обоз, но на словах согласился с Сирхом. Ему не терпелось скинуть с себя тяжкую ношу ответственности за опасного преступника, переложив ее на плечи бан-шалея, отвечающего за безопасность обоза во время всего пути следования.

Командующий конвоем бан-шалей был явно недоволен таким решением судебного вершителя, однако изменить что-либо было не в его власти. Он только бросил ненавидящий взгляд на шалея, доставившего ему от Мистелия Глата письменное предписание, и что было сил хлестнул плеткой чеклака. на котором сидел. Возмущенный такой вопиющей несправедливостью чеклак захрапел и взвился на дыбы. Однако крепкая рука опытного всадника мгновенно урезонила его.

Обоз, состоящий из восьми крытых повозок, загруженных главным образом ценными товарами, собранными налоговой службой и подлежащими отправке в метрополию, тронулся в путь.

Выбравшись за пределы города, повозки выстроились в линию и покатили быстрее. Застоявшиеся без дела чеклаки проворно отбивали копытами свой обычный ритм в дорожной пыли. Шалеи, ехавшие верхом по краям дороги, расслабленно покачивались в седлах. Бан-шалей, понимая, что добраться до Тиграта засветло им все равно не удастся, не особенно усердствовал, подгоняя возниц.

Большинство солдат, спасаясь от палящих лучей солнца, по примеру йеритов, накинули на головы белые платки с длинными концами. В городе за такое нарушение формы можно было получить строгое взыскание от командира. Но здесь, среди камней и чахлых деревьев, бан-шалей смотрел на вольности своих подчиненных сквозь пальцы.

Он и сам прекрасно понимал, что с кожаным шлемом на голове по жаре долго не попутешествуешь. Да, честно признаться, вся военная форма шалеев мало подходила для нестерпимой духоты и жары, царящих в Йере едва ли не круглый год. Гражданские служащие, прибывающие в Йер из Кахима, сразу же облачались в одежду, подобную той, которую носили богатые йериты. А вот шалеи были вынуждены таскать на себе свои тяжелые, не пропускающие воздух кожаные доспехи, защищенные нашитыми поверх них металлическими пластинами. Что ж, жаловаться не приходилось, – за это им и платили.

Больше всего шалеи радовались в Йере периоду дождей, когда вода низвергалась с неба сплошным потоком, превращая дороги в непролазные топи. На улицу лучше было и вовсе не высовываться, потому что на расстоянии вытянутой руки невозможно было ничего разглядеть. На месяц, пока шел кажущийся нескончаемым ливень, жизнь в Йере замирала. Даже вольные не беспокоили имперских подданных. Шалеям оставалось только сидеть в казармах, пить вино, играть в треугольники, да время от времени поглядывать в окно, чтобы убедиться, что ливень пока еще не превратился во всемирный потоп.

Миновав окружающую Меллению каменистую равнину, обоз, не сворачивая с основной дороги, углубился в лес.

Повозка с клеткой, в которой находился Граис, ехала четвертой от начала колонны. Матерчатый полог, делавший ее неотличимой от остальных, одновременно укрывал Граиса от жары и солнца. Двое шалеев, наблюдавших за пленником, сидели в конце повозки. Настроенные вполне благодушно, они делились с арестантом припасенной водой, а один из них даже попытался заговорить с Граисом. Солдата интересовало, каким образом Граису с сообщниками удалось сбежать из столичной тюрьмы. Граис отвечать отказался, сославшись на то, что план побега принадлежал не ему, а сам он так перепугался, что толком ничего и не помнит.

– А в Меллению зачем пришел? – спросил шалей. – Знал ведь, наверное, что здесь тебя могут схватить?

– Мы не выбираем свой Путь, а следуем тем, который указывает нам Поднебесный, – ответил на это Граис.

– Не пойму я этих йеритов с их Поднебесным, – обратился шалей к своему напарнику. – Какой толк в боге, который все решает за тебя? Вот я, например, обращаюсь к богам только в том случае, когда мне требуется помощь в каком-то конкретном деле. Да и то особенно на нее не рассчитываю. Как будто у богов нет других дел, как только следить за тем, чем мы здесь, на земле, занимаемся.

– Все Пути, ведущие к Поднебесному, были начертаны еще до сотворения мира, – сказал Граис. – Рождаясь, мы оказываемся в начале того или иного Пути, и наша задача – сделать его как можно прямее и короче.

– Это что же, выходит, вы стремитесь поскорее помереть? – удивился шалей.

– Смерть – это еще не конец Пути, – возразил ему Граис.

– Нет, здесь ты меня своими учеными штучками не проведешь, – хитро улыбнувшись, погрозил Граису пальцем шалей. – Умер – значит, все! Слышал я рассказы о мертвецах, встающих из могил, да только сам ни одного не видел. И не знаю никого, кто видел бы такое собственными глазами. А за свою жизнь мертвецов я повидал немало.

– Да и почему-то никто не торопится умереть, – поддержал его другой шалей.

– Я говорю не о теле человека, которое, по сути своей, всего лишь бренная оболочка, – сказал Граис, – а о заключенном в ней бессмертном духе.

– Ну, если говорить о бессмертии, то я предпочел бы вечное существование в своем собственном теле, – улыбнулся шалей. – Дух, как мне кажется, имеет некоторые существенные недостатки.

– Например?

– Например, он не может насладиться стаканчиком доброго вина. Кроме того, будучи бесплотным, дух не сумеет обнять и прижать к себе приглянувшуюся ему красотку.

– Ты судишь о способностях и недостатках духа с точки зрения чисто человеческих потребностей, – возразил Граис.

– Естественно, – кивнул шалей. – Ведь я – человек.

– Дух испытывает наслаждения совершенно иного рода, нежели человек.

– Возможно, – не стал спорить шалей. – Но мне нравится мое нынешнее телесное существование. А что там будет после смерти – никому неизвестно. Поэтому лучше туда не спешить.

– Никто и не говорит о том, что нужно стремиться к смерти, – сказал Граис. – Но не надо и бояться ее.

– Я видел немало смертей, – задумчиво произнес второй охранник. – Но вместо того, чтобы привыкнуть, я боюсь ее все сильнее. Смерть ужасна и безобразна.

– Я не видел еще ни одного человека, умершего с улыбкой на губах, – добавил его напарник. – Каждый умирающий до последнего вздоха отчаянно цепляется за жизнь.

– Так умирают только те, кто не постиг великой истины Пути к Поднебесному, – ответил на это Граис. – Смерть следует рассматривать как естественный процесс развития духа. Просто тело выполнило свою миссию, и пришла пора с ним расстаться. Разве мы плачем, выбрасывая старую, износившуюся одежду?

– Ну если надеть больше нечего, – улыбнулся разговорчивый шалей.

– Но для чего в таком случае человеку дается земная жизнь, если главное заключено в духе? – спросил его напарник.

– Земная жизнь – это испытание, которое мы должны пройти с честью и до конца, – ответил ему Граис. – Именно поэтому мы не можем самовольно оборвать свою жизнь.

– А если все же смерть наступает прежде времени? Не в результате самоубийства, а по какой-то иной причине?

– Такая смерть – это жертва. А тот, кто приносит жертву, становится богоизбранным. Чем больше страданий выпадает человеку в его земной жизни, тем прямее и короче его Путь к Поднебесному.

– Не нравится мне такая философия, – поморщился один из охранников. – По мне, так лучше собственными силами добиваться того, что ты хочешь, чем провести всю жизнь в выгребной яме, надеясь на счастье после смерти. Не обижайся, йерит, но мне кажется, что все ваши беды происходят из-за вашего бога, который лишает вас права выбора.

– А многого ты добился в жизни? – спросил шалея Граис.

– Я служу в лучшей армии мира, – без лишней гордости произнес шалей. – И мне это нравится. Когда своей службой я заработаю достаточно денег, чтобы купить хороший дом, то уйду в отставку и обзаведусь семьей.

– Если прежде тебя не убьют в бою.

– Я приложу все усилия для того, чтобы остаться в живых, – улыбнувшись, ответил шалей.

– Послушай, йерит, – обратился к Граису другой охранник. – Ты ведь знаешь, что тебя везут в Халлат для того, чтобы предать казни. Неужели при мысли об этом ты не испытываешь ни малейшего страха?

– Я не думаю о смерти, – ответил Граис. – Мой земной путь пока еще далек от завершения.

– Человек предполагает, – вздохнул шалей, – а судьба играет им, как куклой.

– Постижение истины о Пути к Поднебесному делает человека хозяином собственной судьбы, – сказал Граис.

– Это что же получается? – удивился шалей. – Поднебесный одновременно и определяет твой путь, и освобождает тебя от него? Так, что ли?

– Знание о том, что Путь существует, делает движение по нему осмысленным, – ответил Граис. – Тот же, кто не желает принять великую истину о Пути к Поднебесному, обречен всю свою жизнь блуждать во тьме.

– А после смерти?

– Начинать Путь заново.

Разговор между арестантом и его охранниками протекал вяло. Ни одна из сторон не испытывала к нему особого интереса, поскольку изначально имела сложившееся мнение по обсуждаемому вопросу и не собиралась его менять. У кахимцев, в повседневной жизни не придававших большого значения даже собственным богам, склонность йеритов сверять каждый свой шаг с предписаниями Поднебесного могла вызвать разве что недоумение и усмешку. Граис же, излагая шалеям основные положения учения о Пути к Поднебесному, прекрасно понимал, что философская концепция учения, разработанная специально для социально-бытовых условий Йера, вряд ли заинтересует кахимцев.

Впрочем, возможно, со временем к учению о Пути к Поднебесному, завоевавшему сердца и умы всех, без исключения, йеритов, обратятся и подданные Кахимской империи. Но произойдет это не прежде, чем сама империя переживет свой кризис и упадок. Вот тогда, когда кахимцы перестанут ощущать себя избранным народом, призванным повелевать всем остальным миром; когда радость бытия сменится тяжкой работой, не приносящей ни удовлетворения, ни достаточных средств к существованию; когда власть имущие будут печься не о благосостоянии своих подданных, а лишь о собственном кармане; когда воры и проходимцы станут жить лучше и спокойнее, чем честные труженики, – тогда кахимцы почувствуют, что почва повседневной реальности ускользает у них из-под ног. Видя то, что происходит вокруг них, они откажутся верить собственным глазам. Даже солнце покажется им слишком тусклым. И, не находя иного выхода, они обратят свои сердца к единому богу, обещающему спасение души в обмен на земные страдания. Только тогда, но не раньше.

А пока разговор между Граисом и присматривающими за ним шалеями был не более чем обычной дорожной беседой, цель которой – помочь путешествующим скоротать время в пути.

Когда солнце наполовину скрылось за деревьями, бан-шалей дал команду возницам сворачивать с дороги – пора было искать место для ночлега.

Шалеи, посланные на разведку, отыскали неподалеку от дороги поляну, достаточно большую, чтобы на ней могли разместиться все восемь повозок.

Двух десятков хорошо вооруженных солдат было вполне достаточно для того, чтобы отбить охоту нападать на обоз у бродяг, промышляющих грабежом вдоль дорог, поэтому командир конвоя не стал предпринимать никаких особых мер предосторожности. Как было принято у кахимцев, семь повозок установили кругом. В центр, поближе к разведенному костру, поместили повозку с арестантом и стреноженных чеклаков. Пятерых солдат бан-шалей отправил в дозор: троих – в лес, двоих – наблюдать за дорогой, откуда, по его мнению, скорее всего можно было ожидать появления незваных гостей. Остальные шалеи занялись обычными бивачными делами: одни таскали дрова для костра, другие уже подвешивали на срубленной жердине закопченный походный котел, третьи с кожаными ведрами отправились за водой к журчащему неподалеку ручью. Шалеи, незанятые приготовлением пищи, проверяли надежность осей и колес повозок и осматривали подковы на копытах чеклаков – командиру конвоя очень не понравилась сегодняшняя задержка с отправкой обоза, и он не хотел, чтобы завтра утром повторилась та же история.

Двух разговорчивых шалеев, присматривавших за пленником, сменили другие охранники. Эти были уже не такими словоохотливыми. Время от времени то один, то другой из них бросал мрачный взгляд в сторону Граиса, спокойно сидевшего в углу клетки. С большим интересом, откинув матерчатый полог повозки, охранники глазели на возню вокруг костра.

Котел на огне закипел, когда уже совсем стемнело.

Шалеи, за исключением часовых, расположились вокруг костра и, негромко переговариваясь, принялись за еду.

Один из охранников молча просунул плошку с кашей между прутьями решетки, за которой находился пленник.

– Спасибо, – принимая горячую посудину, поблагодарил его Граис.

Шалей что-то неразборчиво буркнул в ответ и уселся на краю повозки спиной к Граису.

Поев, Граис постучал пустой плошкой по решетке.

– Я бы не хотел причинять тебе лишнее беспокойство, – сказал он, возвращая посудину охраннику. – Но так же, как и всякий другой человек, я испытываю потребность не только в еде…

Стянув с головы шлем, шалей задумчиво поскреб в затылке. Так ничего и не ответив пленнику, он отправился докладывать о возникшей проблеме командиру.

Вернулся он в сопровождении троих вооруженных шалеев и самого бан-шалея.

Бан-шалей взобрался на повозку и вставил ключ в замок, запирающий клетку. Прежде чем снять замок, он сурово посмотрел на Граиса и строгим голосом предупредил:

– Чтобы никаких штучек у меня!

– Не более, чем обычно, – улыбнулся Граис.

Бан-шалей открыл дверцу клетки и отошел назад. Четверо шалеев направили на Граиса острия своих копий.

Спрыгнув с повозки на землю, Граис сделал несколько приседаний, чтобы размять затекшие ноги.

– Здесь, – бан-шалей указал на заднее колесо повозки. – И поторопись.

– Благодарю, много времени мне не потребуется, – снова улыбнулся Граис.

Справив нужду под пристальными взглядами шалеев, Граис еще раз поблагодарил их командира и, забравшись в клетку, сам прикрыл за собой дверцу. После того, как бан-шалей повесил на дверцу замок и, проверив, надежно ли он заперт, спрыгнул с повозки, Граис поудобнее устроился в углу клетки и, накинув на лицо платок, приготовился отойти ко сну. Возможно, уже завтра он встретится с наместником. Чтобы провести беседу с ним на должном уровне, он должен быть свежим и бодрым, – теперь, без психопреобразователя, он мог рассчитывать только на собственные силы.

Шалей, за исключением тех, кому первую половину ночи предстояло караулить, тоже постепенно разошлись по повозкам и улеглись спать. Охранники, приставленные к пленнику, дремали, прислонившись спинами к деревянным дугам внутри фургона, на которые был натянут матерчатый полог. Временами то один, то другой шалей, вскинув голову, бросал быстрый взгляд в глубь повозки и, удостоверившись, что пленник на месте, снова опускал подбородок на грудь.

Ночь была тихой и безветренной. Духота, заполнившая воздух, словно придавила к земле все, даже звуки. На деревьях не шевелился ни один лист. Время от времени негромко всхрапывали стреноженные чеклаки.

Трое часовых сидели на корточках возле костра, опираясь о поставленные вертикально копья. Двое негромко и довольно вяло о чем-то спорили. Взгляд третьего шалея, сидевшего чуть в стороне, был устремлен вверх, туда, где на черном бархате ночного неба поблескивали звезды, похожие на шляпки серебряных гвоздиков. Прямо над головой кахимца крутой дугой изгибалось созвездие Серпа. А чуть левее звездный Чеклак, встав на дыбы, вскидывал передние копыта, словно стараясь отбросить ими подальше от себя скопление звезд, похожее на занесенное для удара Копье.

Что за неведомый мастер создал эти фантастические рисунки? Почему они так завораживают смотрящего на них человека? Какая тайна скрыта в них и удастся ли ее когда-нибудь разгадать?…

Непостижимая красота звездного неба увлекала душу наблюдавшего за ней человека в свою бездонную глубину. Казалось, тому, кто проникнет в нее, она сулила покой, блаженство и вечную жизнь.

Жизнь…

Именно в тот момент, когда человек думал о жизни, его настигла смерть, смерть слепая и неотразимая. Вылетевшая из темноты стрела вонзилась шалею между лопаток, раздробив наконечником позвонок. Разум человека даже не успел осознать, что же именно произошло, но в последние мгновения своей жизни он отчетливо понял, что умирает, еще он успел испытать ужас, который не дано постичь никому из живущих, ужас перед бездной небытия, в которую он вот-вот должен был провалиться и из которой не существовало выхода. Человек отчаянно вцепился руками в границу, за которой ничего не было, – ни вечной жизни, ни вечных страданий…

Последняя мысль, промелькнувшая в меркнущем сознании солдата перед тем, как его не стало, была: "Все ложь…"

Почти без вскрика шалей выронил из рук копье и упал лицом в горящий костер. Двое его товарищей вскочили на ноги. Один из шалеев схватил мертвого за ноги и вытащил его из костра.

– Тревога! – закричал другой. – На нас напали!

Крикнув, шалей сам испугался собственного голоса, прозвучавшего так, словно он находился один на краю света и взывал о помощи к тем, кого уже не было. Но состояние необъяснимой жути, охватившее вдруг солдата, длилось не больше двух ударов сердца. С третьим ударом у ног его в землю вонзилась стрела, посланная, должно быть, не слишком умелой рукой.

– Тревога! – снова закричал солдат и, дабы не оставаться неподвижной мишенью для невидимого стрелка, отпрыгнул в темноту.

Пространство внутри круга, очерченного повозками, ожило. Из повозок с оружием в руках выскакивали разбуженные криком часового шалей. Опытные солдаты были готовы к бою, но врагов не было видно.

– Что случилось? – бан-шалей подбежал к часовым, сжимая в руке обнаженный меч.

– Тринтина убили! – шалей копьем указал на тело мертвого солдата.

– Больше огня! – крикнул бан-шалей.

Двое шалеев кинули в костер по охапке заранее припасенных сухих смолистых веток.

Пламя, взметнувшееся едва ли не до неба, озарило окружающие поляну деревья. И сразу же из темноты со всех сторон полетели стрелы.

По тому, под каким углом стрелы вонзались в землю, можно было догадаться, что стреляли люди, затаившиеся на деревьях.

Пронзительно вскрикнул шалей, которому стрела попала в плечо.

Чеклаки, напуганные криками и беготней, заметались по поляне, пытаясь порвать путы на ногах, не позволяющие им прорваться сквозь кольцо повозок и унестись прочь.

– В укрытия! – взмахнув над головой мечом, крикнул бан-шалей. – Занять круговую оборону!

Рассредоточившись по кругу, шалей залегли под повозками, готовые отразить атаку прячущихся в темноте врагов.

Шалей, сторожившие Граиса, оставив пленника в одиночестве, готовились вместе с остальными оборонять лагерь.

Граис, не видевший ничего из-за накрывающего повозку полога, лишь по звукам, доносящимся до него, мог догадываться о том, что происходит снаружи.

На какое-то время на поляне воцарилась почти полная тишина. Шалеи неподвижно лежали в своих укрытиях. Нападавшие, прекратив обстрел лагеря из луков, более никак не проявляли себя. Даже чеклаки успокоились, сбившись в кучу возле одной из повозок.

Как будто сама смерть накрыла лагерь и окружающий его лес своим черным крылом, уничтожив всякое движение, звуки и даже время, – своего извечного врага и союзника. Казалось, что теперь рассвет уже не наступит никогда. Ночь будет тянуться вечно, – если только для пустоты, лежащей по ту сторону границы жизни и смерти, приемлемо такое понятие, как вечность.

Какой-то глупец или сумасброд сказал как-то, что после смерти перед человеком раскрывается вечность… Бред, облеченный в красивые слова! Вечность – суть всего лишь образ, придуманный человеком для того, чтобы придать некоторую видимость определенности невообразимо долгому отрезку времени, которое само по себе является величиной относительной. А смерть – это вещь в себе, постичь которую можно только в одно последнее мгновение, уже падая в бездну. Но постижение это приносит не облегчение, а ни с чем не сравнимый ужас, и счастье человека, что испытывает он его лишь однажды и длится это ощущение всего-лишь мгновение, короче вздоха.

Едва начиная жить, человек уже готовится к смерти. Каждый представляет ее по-своему, но ни один из живущих не желает верить в то, что смерть – это просто НИЧТО. Об этом могли бы знать только мертвые, если после жизни существовала бы какая-то иная жизнь. Пусть не жизнь, но хоть что-то на нее похожее. Но НИЧТО это и есть НИЧТО, а потому о нем невозможно сказать ничего определенного.

– Кто бы это мог быть? – шепотом произнес бан-шалей, скосив глаза на лежащего рядом с ним под повозкой шалея.

– А кто их разберет, – так же шепотом ответил солдат, тот самый разговорчивый охранник, ехавший в одной повозке с Граисом. – Но я бы не стал ставить на то, что это просто разбойники с большой Дороги. Те бы не стали обстреливать лагерь, а попытались незаметно забраться в повозки и унести, что удастся.

– Кем бы ни были эти поганцы, – процедил сквозь зубы бан-шалей, – они скорее всего не ожидали, что в лагере окажется так много солдат. Должно быть, они уже оставили свою затею и убрались подобру-поздорову.

– Как знать, – ответил шалей. – Быть может, они только и ждут, чтобы мы покинули свои укрытия.

– Так что же, до рассвета валяться под повозками?

– Я думаю, что Тринтин, который сейчас лежит мертвый возле костра, сказал бы, что это не самое плохое место в мире.

Бан-шалей довольно хмыкнул – в ситуации, когда ничего хорошего ждать не приходилось, мрачноватый и незатейливый солдатский юмор пришелся как нельзя кстати.

Дрова, подброшенные в костер, быстро прогорели. Пламя костра опало, и окружающие поляну деревья вновь начали погружаться во мрак.

По приказу бан-шалея двое солдат выбрались из-под повозок, чтобы вновь распалить огонь. Двигались они осторожно, но опасения их оказались напрасными – из темноты леса не вылетела ни одна стрела.

– Может быть, и в самом деле, ушли? – с надеждой и все же с сомнением произнес лежащий рядом с бан-шалеем солдат.

– Как бы не так, – отозвался шалей из-под соседней повозки. – Все только еще начинается.

Вспыхнувшее с новой силой пламя костра осветило деревья на краю поляны и заросли невысокого кустарника между ними. В кустах происходило какое-то движение. То и дело над переплетением ветвей и листвы возникали и снова исчезали головы и руки людей, занятых какой-то активной деятельностью.

Вскоре появился и результат – человек десять разбойников вытолкнули из кустов толстый ствол дерева, очищенный от ветвей. Несколько оставшихся суков они использовали в качестве рукояток, за которые держали ствол. С нарастающим криком нападающие устремились вперед, толкая перед собой бревно, как таран, направленный на одну из повозок, составляющих кольцо обороны лагеря.

– Лучники! – крикнул бан-шалей.

Четверо шалеев с луками встали в полный рост между повозками и открыли стрельбу по атакующим. Солдаты были более искусными стрелками, нежели разбойники. Лишь две стрелы, выпущенные шалеями, не попали в цель. Те из разбойников, что остались живы, не в силах были удержать бревно и бросили его на землю.

Но они, похоже, даже не помышляли о том, чтобы спасаться бегством. Вместо того, чтобы бежать в лес, они залегли за бревном, а из кустов на помощь им выбежала новая группа. Трое из них упали, сраженные стрелами шалеев, но остальные добежали до бревна, подняли его на руки и снова направили на кольцо повозок.

– Они как будто ищут смерти, – недоумевающе произнес бан-шалей.

– Должно быть, именно это йериты и называют жертвенностью, – сказал лежащий рядом солдат. И, отвечая на удивленный взгляд командира, добавил: – Они считают, что таким образом быстрее окажутся рядом со своим богом.

– Идиоты, – сквозь зубы процедил бан-шалей.

– Точно, – мрачно кивнул солдат. – Однако, похоже, эти идиоты скоро добьются того, что хотят.

Третья волна нападающих, выбежав из кустов вновь подхватила упавшее на землю бревно и устремилась вперед, на стоящую прямо перед ними повозку.

Солдат, лежавший под телегой, попятился назад.

Находившийся рядом с ним бан-шалей на какое-то время замешкался, словно отказываясь верить тому, что вот-вот должно было произойти.

Пятеро несущих на руках бревно людей замертво упали на землю, сраженные стрелами разящих теперь уже почти в упор шалеев. Но оставшиеся из последних сил, вопя от непомерного напряжения дотащили бревно до цели.

Конец бревна ударил в борт повозки. Затрещали ломающиеся доски. Повозка накренилась и завалилась набок – дорога в лагерь обороняющихся была открыта.

Бан-шалей, придавленный дугой перевернувшейся телеги, уперся в нее руками, пытаясь приподнять и выбраться из ловушки, в которой оказался. Один из разбойников, вскочив на борт повозки, обнажил короткий меч и, оскалившись по-звериному, наискосок разрубил лицо кахимца.

То, что рубеж обороны вокруг лагеря прорван, а командир убит, вовсе не повергло шалеев в смятение или панику. Опытные бойцы, кахимцы знали, что рассчитывать на милость врагов следует только в том случае, когда ничего иного уже не остается. Пока же у них в руках имелось оружие, они готовы были сражаться за собственные жизни. Сомкнув ряды, солдаты ударили по нападающим, выставив вперед свои длинные, тяжелые копья. На стороне шалеев были отличная боевая выучка и умение обращаться с оружием. Противники же могли противопоставить им только отчаянное презрение к смерти. Шалеям удалось отбросить за пределы линии обороны первую волну нападавших, но на помощь им, размахивая топорами и мечами, уже бежали из леса новые бойцы.

Проломившись сквозь частокол направленных на них копий, йериты ворвались в лагерь. Сражение рассыпалось на десяток отдельных схваток, в каждой из которых шалеям противостояли противники, втрое превосходящие их числом.

Граис, вцепившись руками в прутья клетки, пытался рассмотреть, что происходит за пределами его темницы. Он слышал лязг металла, крики дерущихся и вопли раненых, но не мог понять, кто напал на лагерь и на чьей стороне преимущество.

Огромный широкоплечий верзила с топором в руке запрыгнул на край повозки, и Граис инстинктивно отшатнулся в тень. Верзила, нагнувшись, забрался под полог и чертыхнулся, ударившись в темноте лбом о клетку.

– Эй, Граис, ты здесь? – негромко окликнул он пленника.

Граис сразу же узнал голос Грудвара, бородача, вместе с которым бежал из Халлатской тюрьмы.

– Что происходит? – спросил он, сделав шаг к решетке.

– Битва, – коротко ответил Грудвар и, размахнувшись, ударил обухом топора по замку на двери клетки. – Крепкий, зараза, – недовольно буркнул он и ударил снова. Замок остался висеть на месете. – Помог бы, – обратился бородач к Граису.

– Здесь я бессилен, – развел руками тот.

– Ладно, – Грудвар выглянул из-под полога повозки. – Слим! Лехий! Давайте сюда чеклаков!

Йериты быстро впрягли в повозку двух чеклаков. Грудвар прыгнул на спину левого зверя и что было сил хлестнул его своей огромной ладонью.

– Выносите братки!…

Чеклаки, всхрапнув, понесли повозку в сторону пролома в линии обороны.

– Давай!… Давай!… – погонял их Грудвар.

Повозку подбросило так, что Граис, чтобы не разбиться, обеими руками вцепился в прутья решетки.

Едва не перевернувшись, повозка с арестантом проскочила между перевернутой повозкой и той, что стояла рядом с ней. Сорванный полог остался висеть на обломке дуги.

– Давай!… Давай!… – неистово нахлестывал чеклака Грудвар, правя в лес, прочь от кипевшей на поляне битвы.




Глава 11


Грудвару стоило немалых усилий остановить осатаневших от бешеной скачки чеклаков.

Как только повозку перестало бросать из стороны в сторону, Граис почти без сил опустился на пол своей клетки.

– Грудвар, – негромко позвал он.

Бородач спрыгнул с чеклака и забрался на повозку. Потерев одну об другую зажигательные палочки, он подпалил пучок соломы.

– Ну как? – лицо бородача сияло радостной самодовольной улыбкой. – Не растрясло?

– Что все это значит, Грудвар? – устало спросил Граис.

– Немножко порубали шалеев, чтобы вытащить тебя, – ответил бородач.

– Кто эти люди, напавшие на лагерь?

– Вольные, – коротко ответил Грудвар. – Нам пришлось поторопиться, чтобы не упустить обоз.

– Откуда вольным стало известно, что меня везут в Халлат?

– Сообщил верный человек из столицы.

– Значит, нападение на лагерь было устроено с единственной целью – освободить меня? – едва ли не с возмущением воскликнул Граис.

– Ты нужен вольным, Граис, – ответил Грудвар. – Ты просто необходим нашему движению. Без тебя разрозненные отряды вольных никогда не смогут объединиться.

– При чем здесь я?

– Ты живой символ сопротивления.

– Я уже говорил тебе, что не собираюсь принимать участие в борьбе!

– Поговорим об этом позже, – Грудвар бросил на землю догоревший пучок соломы и сел на место возницы.

– И куда мы теперь? – обреченно спросил Граис.

– Теперь мы отправимся в лагерь вольных. Он расположен в горах, неподалеку от столицы. Командует им человек по имени Касат из Сумия. Он тебе понравится.

Грудвар взялся за вожжи.

– Ты так и собираешься меня везти – в клетке? – недовольным голосом осведомился Граис.

– Будем возиться с замком, только время потеряем, – Грудвар посмотрел на все еще темное ночное небо и, слегка взмахнув вожжами, тронул чеклаков. – Хорошо бы затемно добраться до лагеря. Там и вытащим тебя из клетки.

Граис устало опустился на пол и, забившись в угол, обхватил голову руками.

Еще никогда у него не было столь неудачной операции. Что бы он ни пытался предпринять, все время находились какие-то посторонние силы, которые, вмешиваясь в самый неподходящий момент, полностью перечеркивали все его планы. Словно некто, заинтересованный в провале его миссии, наблюдал за каждым шагом ксеноса и всегда успевал предпринять упреждающие действия, сводящие на нет все его усилия… Но такого просто не могло быть!… Следовательно, ксеносом играл слепой случай?… Тоже маловероятно… Тогда в чем причина всех его неудач? Анализируя их, Граис не мог найти своих ошибок. Он действовал абсолютно правильно, и тем не менее результаты были совершенно противоположны тем, которые он ожидал.

Теперь, после вторичного побега Граиса из-под стражи, хотя так же, как в первом случае, в этом не было ни его заслуги, ни его вины, рассчитывать на встречу и мирные переговоры с кахимским наместником уже не приходилось. Против собственной воли Граис превратился в самого опасного и тщательно разыскиваемого преступника Йера. В этой ситуации наместник просто обязан отдать приказ о том, что всякий, узнавший Граиса из Сиптима, имеет право казнить его на месте, предоставив в качестве доказательства голову преступника, за которую наверняка будет объявлена далеко не символическая награда.

Впору было сворачивать операцию и возвращаться в Центр. Тем более что имелся и вполне благовидный повод, – вышедший из строя психопреобразователь…

У ксеноса невольно складывалось абсурдное впечатление, что кто-то неведомый заранее протоптал для него закрученную петлями тропинку, а теперь внимательно следит за тем, чтобы он с нее не сворачивал… Полнейший бред!… Направлять деиствия ксеноса так, чтобы он даже не замечал этого смог бы только ксенос, значительно превосходящий его по уровню квалификации. Те же работники Центра, которые, по имеющимся у Граиса данным находились сейчас на Тессе-3, были всего лишь наблюдателями. В их задачу входило только отслеживание ситуаций в тех или иных регионах. Значит, все же следовало искать ошибки в собственной работе…

С повозки был сорван матерчатый полог, и теперь, когда начало светать, Граис мог видеть, в каком направлении правит Грудвар. Они уже выехали из леса и двигались к северу по каменистой дороге, которой, похоже, редко кто пользовался.

Грудвар искоса поглядывал на светлеющее небо и что-то недовольно ворчал в бороду. С Граисом они больше не разговаривали. Йерит, должно быть, обиделся: пленник вместо того, чтобы благодарить за освобождение, сразу же накинулся на него с упреками.

Дорога все время поднималась в гору и становилась все уже и круче. Граис даже начал опасаться, что скоро повозка не сможет по ней пройти. Но Грудвар правил чеклаками уверенно – дорога была ему хорошо известна.

Солнце поднялось уже достаточно высоко и начало припекать, так что и Грудвару, и Граису пришлось накинуть на головы платки, чтобы укрыться от его палящих лучей. Дорога приобрела уклон вниз и вскоре нырнула в глубокое и длинное ущелье, заросшее колючим кустарником.

Ущелье вывело их к небольшому плато, попасть на которое можно было только по неприметному лля чужих глаз проходу в скале, или же по подвесному мосту, переброшенному через стремительный горный поток, огибающий площадку с двух сторон.

Возле прохода в скале дорогу повозке перекрыли четверо охранников.

По мнению Граиса, на воинов эти люди походили мало. Скорее на юнцов, впервые взявших в руки оружие и оттого неимоверно гордых и довольных собой. Несмотря на то, что одеты они были во что попало и оружие у них было по большей части далеко не новое, вид у великолепной четверки был непомерно серьезный.

Грудвара охранники знали в лицо и не стали задерживать повозку. Один из них махнул рукой в сторону прохода, а остальные проводили любопытными взглядами клетку с пленником.

– Ты решил выставить меня на посмешище? – спросил у Грудвара Граис. – Люди смотрят на меня, как на дикого зверя.

– Да нет же, – не оборачиваясь, ответил Грудвар. – Сейчас доедем и вытащим тебя из клетки.

Лагерь вольных состоял из двух десятков лепящихся к скале кособоких домиков, на строительство которых, судя по их нелепому внешнему виду, пошло все, что попадалось под руку. Возле этих жалких жилищ, бестолково размахивая крыльями, копошились в пыли тощие, облезлые труквы. Чуть дальше, на небольшой лужайке, паслись вперемешку чеклаки, лавахи и еще какая-то четвероногая живность. Люди, которых мог видеть Граис, были заняты самыми что ни на есть прозаическими делами: кто-то прибивал доску к стенке дома, кто-то вытряхивал пыльную одежду, кто-то помешивал варево в котле, установленном на чахлом костерке, кто-то занимался стиркой… Поселок показался Граису более похожим на бедную деревеньку, нежели на разбойничий лагерь.

Возле крыльца одного из домов собралась группа оживленно обсуждающих что-то людей. Именно к этому дому и направил повозку Грудвар. Заметив гостей, люди сразу же притихли, обратив свои взоры на запертого в клетке пленника.

–Учитель!…

Выбежав вперед, на повозку запрыгнул Фирон, руками он схватился за прутья клетки, словно намереваясь разорвать их.

– И ты здесь, Фирон? – удивился, увидев ученика, Граис. – Что ты здесь делаешь?

– Я прибежал в лагерь вольных сразу же, как только узнал о том, что тебя везут в столицу, чтобы предать суду наместника, а затем казнить.

Граис окинул быстрым взглядом окружающих повозку людей. В толпе мелькнуло знакомое грушеобразное лицо Слима, приятеля Грудвара, бежавшего вместе с ним из тюрьмы. Заметив, что Граис смотрит на него, Слим улыбнулся, приветственно взмахнул рукой и в одно мгновение куда-то исчез.

Когда Грудвар остановил повозку, вперед вышел невысокий мужчина лет сорока с острым подбородком и длинным носом. Глаза его были похожи на узенькие щелки, сквозь которые он словно бы не смотрел на мир, а подглядывал за ним. Длинные рыжие волосы, выдававшие уроженца севера, были зачесаны назад и стянуты шнурком на затылке, – так, по рассказам стариков, поступали в прежние времена йериты, дававшие обет убить десять врагов за одного мертвого родича.

Такие же прически были еще у нескольких человек, из тех, что обступили повозку.

Глядя на них, Граис не смог удержаться от того, чтобы не покачать головой, – прически-то у них, что и говорить, были боевые, да вот только времена, когда йериты представляли собой грозных воинов, давно прошли. Прирожденные бойцы вроде Грудвара в настоящее время были большой редкостью.

Из-под сомкнутых в щелочку век рыжий йерит окинул внимательным, изучающим взглядом всю троицу на повозке.

– Это он? – спросил рыжий, обращаясь одновременно к Грудвару и Фирону.

– Да! – быстро кивнул Фирон.

Грудвар молча наклонил косматую голову.

– Так почему же он все еще в клетке? – недоумевающе спросил рыжий.

– Мы не смогли открыть замок, – ответил Грудвар.

– Позовите кузнеца, – ни к кому конкретно не обращаясь, приказал рыжий.

Сразу трое человек бросились выполнять приказание. Судя по тому, как уверенно держал себя рыжий, это и был тот самый Касат из Сумия, предводитель вольных, о котором говорил Граису Грудвар.

Пришел кузнец со своими инструментами и, пару раз ковырнув замок каким-то замысловато изогнутым крючком, без особых усилий открыл его.

– Добро пожаловать в лагерь вольных, Граис из Сиптима, – приветственно вскинул руку рыжеволосый, когда Граис спрыгнул с повозки на землю и протянул кузнецу закованные в кандалы руки.

– Ты, должно быть, Касат из Сумия, – посмотрев на него, уверенно произнес Граис.

– Да, – Касату почти удалось скрыть свое изумление такой осведомленностью Граиса. – Я командую этими людьми.

Сковывавшие Граиса кандалы упали в пыль.

– И кто же дал тебе это право? – сделав шаг вперед, Граис подошел к Касату почти вплотную и теперь смотрел на него сверху вниз.

Граис готов был поклясться, что успел заметить недоумение и испуг, мелькнувшие за узкими щелками глаз Касата. Однако следовало отдать йериту должное, он довольно быстро сумел взять себя в руки.

– Ты, должно быть, желаешь отдохнуть, – приветливо улыбнувшись Граису, Касат сделал рукой приглашающий жест в сторону дома, на пороге которого они разговаривали. Вопрос, который задал ему Граис, он словно бы и вовсе не услышал.

– Для начала я хотел бы узнать, как и почему я здесь оказался? – не двигаясь с места, задал новый вопрос Граис.

– Об этом мы тоже поговорим, – рука Касата зависла в воздухе, по-прежнему указывая на дверь. – Хотя мне казалось, что тебе известно гораздо больше, чем мне.

– Не придавай слишком большого значения слухам, – усмехнулся Граис, направляясь к двери.

Касат, повернувшись к людям, стоявшим вокруг крыльца, вскинул над головой руки с раскрытыми ладонями.

– Вы видели Его! – громким, но при этом вибрирующим от показного волнения голосом произнес он. – Так расскажите об этом остальным! Пусть все узнают, что Великий учитель Йера Граис из Сиптима присоединился к нам! – Опустив руки, Касат согнутым пальцем подозвал к себе одного из йеритов и уже без ложного пафоса, негромко и по-деловому отдал распоряжение: – Пошли гонцов с известиями к Туркану, Аствиру и Малтуку.

– Велик один лишь Поднебесный, – заметил, оглянувшись на Касата, Граис.

– Твоя скромность, Граис, заслуживает наивысшей похвалы, – приложив руку к груди, учтиво поклонился ему Касат.

– Так же, как твоя самоуверенность, Касат, – поклонился в ответ ему Граис и вошел в дом.

В доме было темно и неприбранно. Тусклый свет проникал в помещение через единственное окно, затянутое белой промасленной тряпицей. Посреди комнаты стоял большой квадратный стол сколоченный из трех толстых досок. Вместо стульев – деревянные чурбаки. В дальнем углу чадил плохо затушенный очаг, сложенный из больших закопченных камней. Неподалеку от него – стопка истертых, выцветших циновок, служивших постелями для тех, кто здесь ночевал. Даже для временного убежища обстановка в доме была невероятно убогой.

– Присаживайся, – Касат указал Граису на один из чурбаков и сам сел на соседний. – Судя по тому, как тебя охраняли, ты действительно тот самый Граис из Сиптима, о котором говорил Фирон.

– У тебя есть в этом какие-то сомнения? – спросил Граис.

Касат усмехнулся и покачал головой.

– Дело не только во мне, – вновь взглянув на Граиса, сказал он. – Нужно, чтобы и у остальных не было в этом ни малейшего сомнения.

– Ты говоришь о людях из этого лагеря? – взглядом указал в сторону двери Граис.

– И не только о них. Ты нужен мне для того, чтобы объединить отряды вольных.

– Большинство из которых – просто разбойники, промышляющие на больших дорогах, – заметил Граис.

– Какая разница, – ответил Касат. – Пока разбойники грабят караваны империи, они делают одно с нами дело.

В дверь вошел мальчик лет десяти с двумя деревянными плошками в руках. Подойдя к столу, он поставил на него эту нехитрую посуду и быстро удалился прочь. От плошек шел теплый аппетитный запах.

– Угощайся, – пододвинул одну из них Граису Касат. – Еда не ахти какая, но, что уж есть…

В плошках был отварной патрат с мясом, – еда, которую в домах бедняков подают на стол не чаще одного раза в год, только в праздник Благодати Поднебесного.

– Прежде всего я хочу понять, как и почему я здесь оказался, – не притрагиваясь к еде, сказал Граис. – Кто сообщил вам о том, что меня арестовали и везут в столицу?

– Фирон, – коротко ответил Касат, помешивая ложкой горячую еду.

– А откуда об этом стало известно ему?

Касат молча пожал плечами.

– Ну так позови сюда Фирона! – воскликнул Граис. – И Грудвара тоже. Я и ему хочу задать пару вопросов.

– Хорошо, – сказал Касат.

Воткнув ложку в еду, он поднялся с чурбана, на котором сидел, и не спеша подошел к двери. Чуть приоткрыв ее, он высунул голову наружу и что-то коротко крикнул. Вернувшись к столу, он снова принялся перемешивать еду в своей плошке.

– Если я правильно понял то, что рассказывали о тебе Грудвар и Фирон, – произнес, не глядя на Граиса, Касат, – ты не являешься сторонником вольных?

– Нет, – коротко ответил Граис.

Ему вовсе не хотелось вести долгие пространные разговоры на тему, которая казалась ему не стоящей даже гнилого ореха. К тому же сейчас его больше интересовало то, что расскажут Фирон и Грудвар, нежели взгляды Касата, касающиеся движения вольных.

– Может быть, скажешь почему? – снова задал вопрос Касат.

– Не сейчас, – недовольно дернул уголком рта Граис.

– Что ж, – усмехнулся Касат. – Времени у нас предостаточно,

Дверь распахнулась, и в дом вошли Грудвар и Фирон.

– Присаживайтесь, братья, – предложил им Касат, указав на свободные чурбаки.

Граиса удивило то, как робко и неуверенно держались Фирон и Грудвар. Неужели этот рыжий коротышка внушал им такое почтение?

– Фирон, каким образом ты узнал, что меня арестовали и везут в столицу? – обратился Граис к своему бывшему ученику.

– Мне сообщил об этом Минос, учитель, – ответил Фирон. – Он специально для этого прискакал из Меллении. Не знаю уж, откуда ему стало известно о том, что я связан с вольными…

– Минос?! – удивленно переспросил Граис.

– Да, учитель, – поспешно кивнул Фирон.

Час от часу не легче! Сначала Минос сдает его шалеям, а после садится на чеклака и несется во весь опор в Халлат, чтобы предупредить Фирона об аресте учителя. Абсолютно никакой логики…

– Где сейчас Минос? – спросил Граис.

– Не знаю, – развел руками Фирон. – Он уехал сразу же, как только рассказал мне то, что ему было известно о твоем аресте.

– А он не говорил тебе, что сам указал на меня шалеям?

– Минос? – искренне удивился Фирон.

– Ты ведь знаешь, что Минос близкий друг Сирха. Почему же ты поверил ему?

– Ты сам говорил, что собирался встретиться с Сирхом, – словно оправдываясь, залепетал Фирон. – Я слышал о побеге из тюрьмы троих заключенных, одним из которых, по слухам, был ты… Потом, уже здесь, в лагере, Грудвар подтвердил, что, расставшись с ним, ты отправился в Меллению.

Граис внимательно посмотрел на Грудвара.

– А в чем, собственно, дело? – поежился под его колючим взглядом бородач. – Все ведь и произошло именно так, как предупреждал этот ваш Минос.

– Фирон, – снова перевел взгляд на своего бывшего ученика Граис. – Ты давно знаком с Грудваром?

– Да уже года три, – быстро глянув на бородача, ответил тот. И, что-то прикинув в уме, кивнул: – Да, точно, – три года.

– А когда ты последний раз виделся с Миносом? – спросил Граис. – Я имею в виду, до этой вашей встречи.

– Точно и не припомню, – озадаченно покачал головой Фирон. – Очень давно…

– Так с чего же он вдруг прискакал к тебе за помощью? Откуда ему было знать, что ты связан с вольными?

– Вот этого я не знаю, – снова покачал головой Фирон.

– Что, собственно, тебя беспокоит, Граис? – вмешался в разговор Касат. – К чему этот допрос? Ты на свободе – и это главное.

– Да, – саркастически усмехнулся Граис. – Вот только свобода моя ограничена пределами этого лагеря. Охота на меня уже, наверное, объявлена по всему Йеру.

– Но, если бы мы не освободили тебя…

– Не бери на себя роль Поднебесного! – резко оборвал Касата Граис. – Только ему одному известно, что было бы в том или ином случае!

Касат не нашелся, что на это ответить.

Грудвар негромко хмыкнул и, откинув голову назад, поскреб ногтями шею под бородой.

– Послушай, – сказал он, не глядя на Граиса. – Ты что, действительно думаешь, что будешь жить вечно?

Граис ничего не ответил, а только безнадежно покачал головой.

– Учитель, – тихо произнес Фирон. – Ты отказываешься помочь тем, кто взывает к тебе о помощи?

– Нет, Фирон, – уверенно посмотрел в глаза своему ученику Граис. – Я пытаюсь спасти тех, кто собирается совершить самоубийство.

– Каждый из нас готов умереть за свободу Йера! – с пафосом воскликнул Касат.

– Конечно, – снова усмехнулся Граис. – Нет ничего проще, чем умереть. Должно быть, особенно приятно, когда умираешь за некую высокую идею.

– Тебе доставляет удовольствие смеяться над нами, – Грудвар посмотрел на Граиса из-под сдвинутых вместе черных мохнатых бровей. – Быть может, тебе известен другой путь к спасению нашей страны от захватчиков?

– Конечно, известен, – без тени сомнения ответил ему Граис. – Точно так же, как и любому здравомыслящему человеку. И вам в том числе, хотя вы не хотите признаться в этом даже самим себе.

– Только не мне, – решительно тряхнул кудлатой головой Грудвар.

– Для того, чтобы победить, нужно в первую очередь остаться живым, – негромко произнес Фирон. – Ты это имел в виду, учитель?

– Именно, Фирон, – одобрительно улыбнулся ему Граис. – И еще: посредством нормального упорядочивают государство, посредством аномального применяют оружие. – Граис повернулся к Касату. – Вольные, взявшись за оружие, сразу же встали на неверный путь. При этом они еще и не умеют сражаться, поэтому единственное, что им остается, – умереть, веря в то, что они идут по Пути к Поднебесному. Но смерть, которой можно было бы избежать, – это всегда поражение. Это говорю не я, а Поднебесный.

– Граис, – Касат отодвинул в сторону деревянную плошку с едой и, подавшись вперед, навалился грудью на стол. – Таких проповедей мы уже наслушались от Сирха. Поэтому и ушли в горы, чтобы начать свою борьбу. Сейчас йериты нуждаются не в призывах к смирению, а в таких речах, которые позовут их в бой.

– Это тебе сказали сами йериты? – вскинув брови, с показной наивностью спросил у Касата Граис.

– Мы не в игры здесь играем! – крепко стиснул кулаки Касат. – Мы готовимся к войне с Кахимской империей! И если ты, Граис, йерит, если ты любишь свою страну и свой народ, ты должен быть с нами!

– Грудвар еще в тюрьме просветил меня насчет моего долга перед йеритами, – кивнул в сторону бородача Граис. – Почему вы все считаете, что именно я смогу объединить йеритов, сплотить их и поднять на борьбу?

– Потому что в Йере нет ни одного человека, который не знал бы твоего имени, – сказал Фирон.

– Лучше бы они так же хорошо помнили мое учение, – заметил Граис. – Я призывал людей только к смирению перед властью, а не на борьбу с ней.

– Как бы там ни было, Граис, хотел ты этого или нет, но для всего Йера ты стал символом борьбы против власти империи, – неожиданно убедительно и веско произнес Грудвар. – Я бы сказал, что ты уже не принадлежишь только самому себе. Ты уже стал частью истории. Право решать, как поступать и что делать дальше, безусловно, принадлежит тебе. Но помни о том, что сейчас ты стоишь не только на собственном Пути к Поднебесному, но и на Пути, по которому идет весь Йер.

Граис устало прикрыл глаза и, опершись руками на чурбак, служивший ему сиденьем, откинул голову назад.

– Если бы ты только мог себе представить, Грудвар, насколько ты прав, – медленно произнес он. – И именно поэтому я не стану предпринимать ничего, что могло бы подтолкнуть йеритов к восстанию. Война, начатая йеритами против Кахимской империи, будет проиграна, еще даже не начавшись.

– Откуда такая уверенность? – презрительно скривил губы Касат.

– Лучше всего будет, если все вы соберете свои вещи и разойдетесь по домам, – не вдаваясь в долгие объяснения, сказал Граис.

– Я считал тебя патриотом, Граис, – с грустью в голосе произнес Касат.

– Если называть патриотизмом любовь к своей родине и своему народу, то я патриот в гораздо