Дембский
Та сторона мира

Оуэн Йитс – 1


OCR Фензин
«Дембский Е. Та сторона мира»: Крылов; СПб.; 2004
ISBN 5-94371-621-1
Оригинал: Eugeniusz Debski, “Ludzie z tamtej strony swiata”, 1989

Аннотация

У ничем не выдающегося автомеханика неожиданно прорезается талант оперного певца. Известный журналист случайно погибает от укуса змеи, несмотря на прививку. Милая и приятная в общении молодая актриса превращается в жестокую и холодную женщину-вамп. Юноша из добропорядочной набожной семьи оказывается садистом...
Все эти, казалось бы, никак не связанные между собой случаи привлекают внимание частного детектива Оуэна Йитса. В итоге расследования он нападает на след гигантской аферы. Опасность подстерегает его на каждом шагу, и вскоре он понимает, что доверять больше некому и неоткуда ждать помощи...


Евгений ДЕМБСКИЙ
ТА СТОРОНА МИРА

— Вы пьете, мистер Марлоу?
— Ну, раз уж вы об этом заговорили…
— Вряд ли я стану нанимать детектива, употребляющего алкоголь в каком бы то ни было виде. Я не одобряю даже курения.
— А если я очистил апельсин, ничего?
Ты сегодня не человек, Марлоу. Может, я никогда не был человеком и никогда не буду им. Может, я просто сгусток эктоплазмы с лицензией детектива. Может, мы все постепенно становимся такими в этом холодном тусклом мире, где всегда происходит не то, что нужно, и никогда — то, что нужно.
Рэймонд Чандлер. Сестренка


— Вы такой непостижимый. Такое мужество, такая решительность, и все это за ничтожную сумму. Вас душат, оглушают, бьют, накачивают наркотиками, а вы продолжаете действовать как ни в чем не бывало. Как это у вас получается, что вы такой необычный?
— Смелее, — рявкнул я. — К делу.
— Да поцелуйте же меня, черт бы вас побрал! — выпалила она.
Рэймонд Чандлер. Прощай, красотка

Пролог

Металлургия никогда не относилась к числу моих любимых отраслей промышленности. Ее изделиям я уделял столько же внимания, сколько домашняя кошка — семенам канадской сосны, за исключением разве что тех случаев, когда таковым изделием являлся изящный кузов автомобиля или одноглазый потомок Сэмюэля Кольта. Тем не менее эта обычная железная крышка люка в полу, стальная пластина, некогда расплющенная ударом могучего пресса, притягивала мой взгляд уже минут сорок с лишним. Я смотрел на нее, затаив дыхание. Уже целый час я не курил и, если бы потребовалось — не колеблясь, наделал бы в штаны, главное, лишь бы тихо. Правая рука онемела в кармане куртки, но это меня не волновало — подобное ощущение было хороню мне известно. Пальцы крепко сжимали идеально подогнанную рукоятку «элефанта», упиравшегося дулом в дно глубокого кармана без клапана. Я не боялся, что оружие за что-либо зацепится, когда придется его доставать — у «элефанта» не было никаких украшений, никаких выпирающих частей, даже мушки, лишь аккуратный округлый выступ на конце короткого трехдюймового ствола. Мушка была не нужна: любители не брали его в руки, а профессионалы знали, что достаточно лишь зацепить пулей такого калибра, чтобы оторвать руку от туловища. После удачного попадания в позвоночник жертва забавно переламывалась назад и стукалась головой о собственные пятки.
Левой рукой я нашарил в кармане зажигалку. И хотя она была бесшумной, а во всем здании не осталось в окнах даже осколка и сквозняк наверняка сразу же унес бы прочь сигаретный дым, я не стал закуривать. Я знал, что Киналья сидит в своей норе, напряженный, как взведенная катапульта, и у меня не было никакого желания давать ей лишний повод сработать.
Я оставил в покое зажигалку и несколько раз быстро моргнул. Мне очень хотелось, чтобы крышка люка дрогнула в действительности, а не лишь в моих мечтах.
Крышка и в самом деле дрогнула и медленно пошла вверх. Она была тяжелой, и Киналье приходилось поднимать ее прямо над головой. Я подождал, пока она поднимется на тридцать сантиметров, а затем прыгнул на нее, подогнув ноги и стараясь толкнуть как можно сильнее. Крышка довольно легко поддалась под моими ногами, ударившись сначала о что-то твердое и лишь затем грохнувшись о металлическую раму, о которую несколько секунд назад опиралась. Прежде чем она успела отскочить, я уже схватился за ручку и дернул вверх. В темноте, которую слегка рассеивал падавший сверху свет, мелькнула чья-то рука, я услышал несколько мягких ударов о металлические ступени, и каждый из них теплым эхом отдавался в моих ушах. В заключение этого короткого музыкального произведения, сыгранного на своеобразном ксилофоне, до моих ушей донесся сочный шлепок и довольно громкий, особенно приятный, хруст.
Достав из внутреннего кармана мощный фонарь, я направил луч света вниз. Киналья лежал, беспомощно растянувшись на сером загаженном полу. Пыль, поднявшаяся в воздух от его падения, еще кружилась над телом. Я окунулся в серебристое облачко, спускаясь по лестнице, и, спрыгнув с последних двух ступенек, отбросил ботинком тускло-серый револьвер, лежавший возле подогнутой правой ноги. Наклонившись над Кинальей, я обыскал его. В кармане у него обнаружился большой нож с выбрасываемыми лезвиями; капелька ртути в пустотелом клинке гарантировала требуемое направление полета. Я выстрелил обеими клинками в угол подвала и вложил нож обратно в карман Кинальи. Ничего больше я не нашел, впрочем, особо тщательно и не искал. Посветив вокруг, я увидел большую канистру с водой. Налив литра два в стоявшую рядом кастрюлю, я выплеснул воду на голову Киналье, затем отошел в сторону и присел в углу на некоем подобии нар, направив луч света прямо в лицо лежавшего на полу человека.
Киналья слегка пошевелился, рука его дернулась, поднимаясь к голове. На его глаза упала тень, и я не видел, в какой именно момент он их открыл, но тотчас же это почувствовал, ибо внезапно нечто отвратительно-холодное, словно мокрая скользкая тряпка, ударило мне в лицо. Затем Киналья опустил руку и сел.
У него была бесцветная, ничем не примечательная физиономия, однако, если задержать на ней какое-то время взгляд, спина деревенела от вида его водянистых глаз, ибо они не выражали ничего, в них читалось полнейшее равнодушие ко всему — наверное, такие глаза у смерти.
— Чего тебе надо? — спокойно спросил он.
Он отодвинулся назад и оперся спиной о стену, еле заметным движением руки расправив полу куртки, так чтобы левый карман, с ножом, лежал на полу. Я широко улыбнулся.
— Вряд ли ты думаешь, что я искал четвертого для бриджа, — сказал я.
— Бабки?
— Не беспокойся, за тебя я свое получу.
— Наверняка меньше, чем дам я.
— Наверное. Ты же выдоил свои жертвы досуха, но даже их гроши лучше, чем твои кровавые доллары.
— Коп… — проговорил он.
Я отрицательно покачал головой и тут только отдал себе отчет в том, что из-за направленного в лицо фонаря он не может меня видеть.
— Не совсем, — сообщил я.
— Ага… Тут уже несколько таких за мной гонялись… Двое уже покойники.
— Я догадывался. Одиннадцать детей, четверо взрослых плюс двое полицейских и двое детективов. Всего девятнадцать человек.
Некоторое время было тихо. Киналья, словно проверяя мои подсчеты, поднял взгляд к потолку. Невольно мой указательный палец чуть сильнее нажал на спуск «элефанта».
— Я умею считать, — сказал он и закусил губу. Кожа на лице натянулась, и теперь казалось, будто на слишком большом лице кто-то — кто, во имя всего святого? — чересчур близко друг к другу разместил нос и глаза.
— Нужно было учить в школе арифметику, тогда, может быть, ты не сидел бы сейчас здесь, и…
Его рука удивительно плавно скользнула в карман. Я не заметил, когда он снова вынул руку, но щелчок пружины в ноже дал мне понять, что он это уже сделал. Ствол «элефанта» прыгнул вверх, пуля выбила кусок бетона над головой Кинальи, и, если бы не предшествовавший обыск, это был бы мой последний выстрел. Какое-то время мы сидели неподвижно; наконец, уверившись, что коса костлявой лишь слегка меня зацепила, я сказал:
— Вот думаю сейчас, не привести ли хоть раз в жизни приговор в исполнение собственными руками. И случай как раз идеальный — ты ведь не сомневаешься в справедливости приговора? А? — Он молчал. — Вот именно. Газовая камера. Кроме того, исполняя приговор, я лишаю тебя шансов сбежать.
Я еще раз обвел помещение лучом фонаря, подошел к скамейке, на которой лежала небольшая кучка консервных банок, и начал выбрасывать их через люк в потолке. Киналья продолжал смотреть в ту точку, где я только что находился. Казалось, он не слышал стука жестянок над головой и не понимал значения этого звука. Покончив с ликвидацией съестных припасов, я сел на койку прямо напротив него:
— А еще я бы порадовался от души, вместе с семьями детей, которых ты убил, тому, что ты подыхал тут как минимум несколько дней… Без пищи, но с водой ты мог бы тут сидеть и месяц. Это слишком долго. Без воды ты протянешь неделю. А с этим ее количеством… — Я прицелился и нажал на спуск. Канистра взорвалась, словно была заполнена слабой гремучей смесью. Вода брызнула на стены, пол заблестел. Два луча света соединяли теперь меня и Киналью — от фонаря и его отражения в луже на бетоне. — …Может, дней десять… Когда я уйду, можешь собрать ее в тряпки, потом попробуй пить мочу, хоть что-то… — Я продолжал болтать, чувствуя, что он вовсе меня не боится, и потому, вместо того чтобы вывести его и вызвать патруль, я говорил и говорил, пытаясь выдавить из него хоть каплю страха, миллионную часть того, что испытывали его жертвы. — У меня в машине банка синтетического цемента и отвердитель — ты ведь знаешь, что это такое, верно? Именно этим ты забил рот Бобу Кседару. Он твердеет в течение двух секунд, и его никаким образом не удалить. Я вылью его на люк, а через две недели дам знать капитану Вуди. Если хочешь доставить ему удовольствие, выдержи эти две недели, хотя должен предупредить, что я отправляюсь в небольшой отпуск и могу там задержаться, так что не настраивайся ровно на четырнадцать дней, тяни, сколько удастся. Всегда есть шанс…
— Кто меня заложил? — прервал он мою тираду, прекрасно зная, что роль, которую я сам себе назначил, мне никогда по-настоящему не сыграть.
Я пожал плечами, многозначительно качнул лучом фонаря и ничего не сказал. Даже мертвому Киналье я не выдал бы имени осведомителя.
— Ладно, пошли. — Он начал подниматься. — А то тут с тобой со скуки сдохнуть можно.
Я уперся руками в колени и оттолкнулся от койки. В то же мгновение он прыгнул. Я нажал на спуск совершенно рефлекторно. В третий раз стены подвала приняли на себя грохот «элефанта», колено Кинальи столкнулось с пулей и переломилось назад, в стороны брызнули красные клочья, а Киналья рухнул, как от удара бетонным тараном. Он упал на правый бок, согнулся и схватился обеими руками за левое бедро, правая его нога была вытянута во всю длину, но левая и так была сантиметров на двадцать длиннее. Когда его отшвырнуло назад, она не успела за телом. Из того места, где несколько секунд назад было колено, из бедра и отдельно лежавшей ступни хлестала кровь и, быстро смешиваясь с водой, растекалась по полу.
— Наложи себе жгут, я особо торопиться не буду, — сказал я, хотя говорить мне совсем не хотелось.
Я обошел продолжавшую увеличиваться лужу и поднялся по лестнице наверх. Наложив старую, ржавую скобу, я закрепил ее куском медной проволоки, валявшимся у стены, и вышел из дома. Пройдя полтора десятка шагов, я обернулся и увидел, что от дверей ведут все менее различимые красные следы. Сглотнув слюну, я несколько раз шаркнул подошвами по асфальту и, выбравшись на улицу, зашагал вдоль развалин и еще целых домов, отмеченных печатью разрушения и упадка.

* * *

Колдобин на тротуаре было относительно мало, намного меньше, чем на не ремонтировавшейся много лет мостовой. Я быстро шел, надеясь, что тошнота пройдет, как только я окажусь достаточно далеко от подвала и всего того, что там произошло. На перекрестке я свернул налево, перешел через улицу, поймав себя на том, что машинально смотрю по сторонам, хотя уже много месяцев, а может быть, и лет колесо автомобиля не касалось здесь поблекшего и покрытого вмятинами асфальта. Пройдя еще триста метров, я свернул в широкие ворота и оказался во дворе. Дойдя до замшелой кирпичной стены, наверное еще середины двадцатого века, я протиснулся между ней и кузовом моего «бастаада». Я приложил большой палец к пластинке сенсора замка, дверца с шипением открылась; достав из кармана фонарь и пистолет, я бросил их на правое сиденье и уселся за руль. Вынув из бардачка бутылку «клуба» 1999 года, я сделал несколько глотков, смывая отвратительный осадок с десен и языка. Сделав еще глоток, я закурил первую за час сигарету и устроился поудобнее в кресле. Я чувствовал себя так, как могла бы чувствовать себя консервная банка, брошенная изголодавшемуся псу — пустым и дочиста вылизанным, лишенным всяческого содержимого. Посидев так с четверть часа, я закрыл дверь и положил палец на замок зажигания. Медленно выехав со двора, я прибавил скорости, потом, по мере приближения к центру и улучшающегося состояния мостовой, поехал все быстрее и быстрее. На перекрестке Семнадцатой и Сто двадцать третьей я вышел, купил пачку жевательной резинки и пластиковый стаканчик, после чего вернулся в машину, жуя резинку. Проехав еще немного, я остановился у телефонной будки и со стаканчиком в руке вошел в кабину. Вынув изо рта жвачку, я заклеил ею объектив под потолком, а затем, продырявив пальцем дно стаканчика, напялил его на микрофон. Бросив два цента в щель рядом с клавиатурой, я нажал клавишу с надписью «Полиция». На экране появился дежурный, бросил взгляд на свой экран и увидел, что он пуст. Когда едва заметным движением пальца он нажал кнопку вызова ближайшего патруля, я сказал:
— Не торопись, парень. Здесь им делать нечего, пусть едут к халупе под номером семьдесят четыре на бывшей Шестьдесят четвертой и спустятся в подвал. С врачом, — добавил я, все время внимательно наблюдая за ним, и, когда его левая рука дрогнула, быстро ударил в дверь ногой. Заблокироваться она не успела, так что я, не скрывая иронии, закончил: — Если вы и в самом деле хотите запирать своих собеседников в будках, то измените расположение кнопок или делайте загородку повыше. Каждый дурак в городе знает, что означают все эти ваши манипуляции.
Едва я вышел из кабины, послышался щелчок замка и сразу же следом — вой сирены. Кабина послушно заблокировала дверь, приведя в действие звуковой сигнал и желтый пульсирующий фонарь на крыше. Однако она была не настолько совершенна, чтобы знать, что внутри нее остался запертым лишь не очень свежий воздух. Я отъехал, не слишком торопясь, и через пятнадцать минут езды по сонным утренним улицам добрался до Уэст-Сулима. Свернув на Арнольд-авеню, я остановился на подъездной дорожке к гаражу возле виллы под номером сорок семь. Через газон, поросший слишком высокой для этой ухоженной улицы травой, я подошел к входной двери и поднес руку к домофону — возможно, чересчур резко, поскольку дверь открылась сама, словно от дуновения ветра.
Я вошел внутрь и услышал:
— Оуэн! Заходите.
Достав сигарету из пачки и держа ее в пальцах, я направился на голос. Миллерман сидел в кресле, на столике перед ним стоял стакан — пустой, но со свежими потеками на внутренних стенках. Рядом лежал плоский пульт голосового управления от телевизора.
— У меня в баре «девяносто девятый», — сказал Миллерман.
В голосе я не уловил никаких чувств, какие мог бы ожидать: ни облегчения, ни радости, ни даже усталости. Я подошел к бару и, достав бутылку и два стакана, вернулся к столу и сел напротив хозяина. Второй раз за этот день а откупорил бутылку самого дорогого в мире виски. Налив себе и Миллерману, я подвинул один стакан ему. Он взял его, но даже не поднес ко рту и посмотрел на меня. Глаза его глубоко запали, вокруг них образовались темные круги, взгляд был тяжелым и безразличным. Казалось, жизнь полностью его покинула.
— Я только что видел спецвыпуск, — тихо сказал он.
— Быстро работают, — согласился я, словно не знал, что дежурные репортеры Службы новостей не даром едят свой хлеб.
Джордж пригубил виски, глядя на темный экран телевизора, словно все еще мысленно смотрел спецвыпуск новостей о поимке Кинальи, убийцы девятнадцати человек, похитителя детей, садиста. Я был уверен, что он не заметил бы даже жирафа в собственной комнате.
Сделав большой глоток, я поставил стакан на стол и, наклонившись, сказал:
— Джордж, я знаю, что тебе это уже ни к чему. Ты считаешь, что это обычная месть. Но это не так, его необходимо было обезвредить. Если бы ты даже отменил свое поручение, точно такие же были у меня еще от троих, причем с еще более конкретной формулировкой. Впрочем, его преследовала полиция всей страны и куча любителей. Рано или поздно его схватили бы или убили, но кто знает, сколько еще раз до этого ему удалось бы поизмываться над своими жертвами. Это нужно было сделать. Понимаешь?
— Понимаю. — Он осушил стакан и подвинул его ко мне. — И поэтому я все же рад, что ты в конце концов его поймал. Это… — Он показал пальцем на стакан. Я наполнил оба, он взял свой и закончил, поднеся стакан ко рту, словно пытаясь замаскировать любопытство в голосе: — Полицейские его подстрелили?
Я покачал головой:
— Он бросился на меня. — Помолчав, я добавил: — Но, пожалуй, я его спровоцировал. И, честно говоря, не могу избавиться от угрызений совести.
— Не буду говорить тебе, что он тоже не давал никаких шансов своим… — Он прикусил губу. — В конце концов…
— Успокойся, — прервал я его. — Может быть, когда-нибудь я пожалею об этом, может быть, будь этот мир немного другим, я жалел бы уже сейчас, но сейчас в твоем сочувствии я не нуждаюсь. Лучше… — Я замолчал и взялся за стакан, чтобы получить пару секунд на поиск подходящего завершения фразы.
— Лучше перейдем к делу, ладно? — Он улыбнулся одними губами.
Я кивнул, хотя те слова, которыми собирался закончить фразу я сам: «…займись собой, а то плохо выглядишь», казались мне в данном случае более подходящими. Миллерман встал, подошел к телевизору и, сунув руку под аппарат, достал обычный желтый конверт и встряхнул им.
— Запылился немного, — сказал он и неожиданно покраснел. — Прошу прощения…
— Не придуривайся, — махнул я рукой и добавил: — Ты мне должен двенадцать тысяч. Столько стоило мне добраться до информации и получить наводку.
— Мы договаривались иначе. — Он положил конверт на столик передо мной.
Я взял его и открыл. Внутри было несколько десятков банкнот наименьшего из возможных четырехзначных номиналов; я вынул двенадцать, а остальные положил обратно в конверт и бросил его на стол. Он упал на пол, но никому из нас не пришло в голову двинуться с места, чтобы его поднять.
— Я вышел из дела, — сказал Джордж. — Продал свою долю. И делать мне совершенно нечего. — Он смотрел на меня, а я деловито взбалтывал виски. — Вот думаю. Полгода назад, когда Киналья убил Мойру, когда мы остались без дочери, я был в отчаянии. Лина покончила с собой, и я возжелал мести. Теперь же я не способен ни на что, кроме как размышлять. Иногда мне кажется, что я не слишком любил дочь и жену, раз столь быстро перестал страдать из-за их смерти. Я не ощущаю радости от известия о поимке убийцы, я пуст. И до сих пор думаю, зачем он это делал. Ведь он даже не всегда забирал выкуп…
— Это зверь. Он убивает ради удовольствия. Нет, не зверь — они не убивают для удовольствия, — быстро поправился я. — Он просто человек. Люди хотят славы, величия, богатства, могущества. Иногда любой ценой. Так я думаю. — Я встал и убрал в карман деньги, сигареты и зажигалку. — Я пошел.
На полпути к двери я остановился и сказал через плечо:
— Уезжай куда-нибудь. Займись чем-нибудь. Я позвоню через несколько дней. — И я вышел.
Когда я закрывал за собой дверь, по улице проехал желтый в черную полоску автомобиль Службы новостей. Мне подумалось, что подобное стремление вырваться из серой трясины, желание славы и аплодисментов, всего того, о чем я только что говорил, слишком хорошо мне известно по собственному опыту.
Я сел в машину, включил двигатель и тронулся с места. Несколько поперечных улиц я проехал машинально, словно на автопилоте, никуда не направляясь — просто отъезжал подальше от дома, где жила двадцатая жертва Кинальи. Лишь свернув на Рузвельт-авеню, я решился. Проехав еще полкилометра, я остановился перед магазином Эллиса и, преодолев воздушную завесу при входе, погрузился в его прохладное, чистое и светлое нутро. Кусочки и куски мяса различной величины почти полностью закрывали выкрашенные в желтый цвет стены. Под потолком вращались четыре больших рифленых диска вентиляторов; если бы они столкнулись, грохот был бы еще тот. Я подошел к прилавку, за которым стоял Эллис, делая вид, что не замечает полных восхищения взглядов двух клиенток: в левой руке он держал большой окорок, а в правой — тяжелый нож, которым взмахивал, словно судья, отсчитывавший секунды до нокаута. Каждый взмах сопровождался свистом ножа и смачным шлепком падающего на ровную стопку пласта мяса. Искоса бросив на меня взгляд, он отложил окорок и нож.
— Слушаю, — вежливо склонился он перед дамами.
— Мы хотели бы немного английской колбасы, — улыбнулась та, что помоложе.
— К сожалению, копченостями не торгуем. За исключением ветчины. — Эллис поднял брови и слегка развел руками.
— Ах, жаль, жаль, — защебетала старшая. — В таком случае идем, Айрис.
Они повернулись и вышли из магазина. Эллис вздохнул и покачал головой:
— Та, пожилая, постоянно приводит сюда знакомых посмотреть и никогда ничего не покупает. Только ветчину зря переводишь.
— Ну, тогда я ее возьму, — улыбнулся я.
— Да вы, наверное, шутите! Ведь в ней рассечены волокна, это нарезка. Придется продать ее за полцены. Сейчас принесу вам. — Он успокаивающе поднял руку. — Что-нибудь еще?
— Да.
Он кивнул, повернулся и вышел. Его не было минуты две. Затем он вернулся, таща телячью ногу в большом прозрачном пакете и пакет поменьше с нарезанной пластами ветчиной.
— Шесть тридцать, — сказал он.
Я достал из кармана десятку и положил на прилавок. Рука Эллиса смела купюру в кассу.
Я подвинул пакеты к себе и сделал два шага в его сторону.
— Слышали в новостях, поймали того садиста? — Он отсчитывал сдачу, не глядя на меня.
— Да, уже знаю, — бесстрастно ответил я.
— Вас опередили? — Он протянул руку с купюрами и монетами.
— Похоже, что так.
— Похоже или в самом деле так? — Он слегка улыбнулся.
— Похоже, что похоже, — усмехнулся я в ответ и махнул рукой на прощание.
Ворота номер пять находились метрах в четырехстах от магазина, я въехал на тротуар и выключил двигатель. С мясом в руках я прошел десятка полтора шагов, отделявших меня от входа, бросил в автомат монету и толкнул вертушку. Автомат мелодично звякнул и выбросил цветную наклейку-билет. Я прилепил ее к пакету с телятиной.
От юго-западных ворот до мутантов было неполных сто метров, по дороге я никого не встретил — может быть, время было неподходящее. Я сразу же направился к длинной клетке Груки. Он ходил по правой ее части, от стены к стене; левую часть, вернее, ее фрагмент, подвижную клетку в клетке, занимал Карл. Он чистил пол скребком, в углу стояла метла, рядом с ней на полу лежал свернутый шланг. Я подошел ближе и остановился перед половиной клетки, которую занимал зверь.
Черный тигр Груки, мутант, единственный и наверняка последний экземпляр на Земле, остановился и посмотрел на меня. На аппетитно пахнувший пакет он не обратил никакого внимания; я знал, что с его точки зрения я куда более лакомая закуска, поскольку живой, а Груки ничего так не обожал, как убивать, именно этим отличаясь от всех остальных известных животных. Поэтому у него не было ни братьев, ни сестер — любой другой зоопарк не имел как желания, так и возможности кормить живым мясом тигра, даже если он стоил три миллиона. Не совершая ежедневного убийства, черные тигры умирали, словно для самого их существования необходима была некая таинственная субстанция, которую они извлекали из живых существ. Груки изучил меня со всех сторон, но не отрывал от меня взгляда, рассматривая меня снова и снова, словно одно это доставляло ему немалое удовольствие.
— Если бы он мог, то расплавил бы решетку взглядом, но и тогда, я уверен, он особенно не торопился бы тебя прикончить. Я сотни раз видел, как он убивает свои жертвы, — он наслаждается их страхом, смакует его как можно дольше, стараясь, чтобы они умерли не слишком быстро. Он прекрасно чувствует, жив ли еще обреченный, и вытягивает из него весь возможный страх, прежде чем убить. — Карл стоял, глядя на меня, держа скребок в правой руке, со стороны клетки Груки. — Это самое страшное чудовище, какое я только видел за свою жизнь. После знакомства с ним я не боюсь встречи с дьяволом. Впрочем, многие считают, что, будучи близким знакомым этого зверя, я могу не бояться ада.
— Привет. — Я оторвался от тигра и подошел к Карлу. — Помочь?
— Как хочешь. — Он пожал плечами и ткнул большим пальцем в сторону двери сзади.
Я обошел клетку, прошел за ее заднюю каменную стенку и нашел дверь, ведущую в подвижную клетку на рельсах. Дверь была вся покрыта предупреждающими надписями. Самая большая гласила: «Подумай! Твоим детям будет плохо без тебя». Я толкнул дверь и вошел в узкий коридор с рядом окон по всей длине. Каждые несколько метров монотонная стена перемежалась узкими дверцами. Я отыскал ту, что вела в клетку с Карлом, оставил мясо в коридоре и вошел. Карл обернулся, и на лице его появилась улыбка. Мы обменялись рукопожатием, и Карл сразу же снова переложил скребок в правую руку, ту, что была со стороны тигра. Я сделал вид, что этого не замечаю, и спросил:
— Можно подметать?
— Ясное дело, только стой позади меня.
— Угу. — Я схватил метлу и начал ею махать. Минут пятнадцать мы трудились молча, Карл чистил пол, а я подметал, потом Карл снимал стопор и передвигал клетку в сторону Груки, оставляя ему все меньше места. При этом он всегда вставал так, чтобы быть между ним и мной. В какой-то момент, возясь с блокировкой рельсов, он что-то пробормотал.
— Ты мне? — спросил я.
— Не-ет… Шплинт сломался, черт бы его побрал! — Он вытер испачканную в смазке руку о штанину. — Пойду за новым.
— Будешь возвращаться, возьми телятину из коридора. Может, котик согласится скушать. — Я открыл кран и начал окатывать водой очищенный кусок пола, узкая струя с шумом ударялась о бетон, и, лишь сняв палец с клапана, я услышал какой-то странный звук, донесшийся со стороны Груки. Я удивленно обернулся, держа шланг в руках. Тигр стоял недалеко от разделявшей нас решетки и пел. Из его горла вырывался тонкий пронзительный вой, начинаясь на очень высокой ноте, а затем каскадами опускаясь все ниже и ниже.
— Что с тобой… — Я не договорил, увидев поразительную перемену в его обычно бледно-желтых, с тонкой вертикальной полоской зрачка глазах. Теперь они были полностью черными. Мне никогда не приходилось слышать от Карла, чтобы он хоть раз замечал нечто подобное.
Я подошел ближе. Груки запел очередной куплет своей песни, на этот раз завершившийся долгим горловым мурлыканьем. Невероятно расширенные зрачки притягивали, словно два туннеля. Я сделал еще шаг, загипнотизированный жуткой мелодией и бездонными черными кругами глаз. Мурлыканье Груки внезапно оборвалось, и в то же мгновение я услышал откуда-то сзади:
— Берегись!
Я слабо дернулся, в глазах тигра мелькнул желтый блеск, и Груки метнулся ко мне. Вновь вернувшись к реальности, я осознал, что это вовсе не был бездумный прыжок на решетку. Груки ударил в прутья плечом, клетка сдвинулась, не заблокированная сломанным шплинтом, стенка ее приблизилась ко мне, и тогда Груки ударил еще раз, просунув между прутьями лапы с могучими когтями, рассекавшими пространство передо мной. За секунду до этого я начал отскакивать назад, полностью осознавая, насколько медленно я двигаюсь; мы существовали словно в разных временах, я и Груки, он был, наверное, раза в три меня быстрее, лапы с пятнадцатисантиметровыми когтями приближались с ужасающей скоростью, в то время как я лишь сгибал ноги в коленях и начал, отклоняясь назад, вытягивать вперед руки. Я машинально сжал пальцы на горловине шланга, и в шею тигра ударила мощная струя воды. Застигнутый врасплох, он дернулся, извернулся всем телом и промахнулся. В то же мгновение клетка наткнулась на очередной выступ и остановилась, я же согнул ноги уже настолько, что мог их выпрямить, что и сделал. Я все больше отклонялся от прутьев клетки, уже осознанно направляя струю воды в морду зверя. Сзади послышался топот ног Карла, и я почувствовал сильный рывок за плечо. Я едва устоял после этого, уже, собственно, ненужного вмешательства, но даже не обернулся. Сняв палец с клапана, я ошеломленно смотрел на Груки.
Бешенство и ярость, охватившие его, не поддавались никакому контролю — он извивался и метался по клетке столь быстро и столь резко менял направление прыжков, что казался скорее молнией, чем двухсоткилограммовым зверем. Все стены, потолок и, похоже, даже бетонный пол стонали под ударами когтей, непрерывный вопль на одной, очень высокой ноте сверлил уши, словно скрежет острого ножа по стеклу. Внезапно он перестал метаться, встал мордой к нам, и впервые его действия стали результатом слепой, бессмысленной ярости — он прыгнул на разделявшую нас решетку и начал ее дергать и грызть. Толстые прутья скрежетали в зубах и издавали слабый звон под ударами лап.
— Он вне себя. Ничего себе зрелище, да? — Голос Карла дрожал, руки его тряслись. — Он вынес тебе приговор и едва его не исполнил. Я не знаю никого, кто был бы столь близок к смерти — и выжил.
— Действительно, — пробормотал я.
Я подумал, что выбрал слишком трудное слово, надо было просто сказать: «А!» Может, получилось бы лучше. Я откашлялся и повернулся к Карлу.
— Дадим ему телятины? — спросил я.
— Знаешь, что он с ней сделает? — Он поморщился и покачал головой. — Я знаю. Он воспримет это как нашу месть, как издевательство над его неудачей. Он к ней и когтем не притронется. Как-то раз он точно так же попытался напасть на меня, после чего ему подали на обед козу, которая прожила в его клетке четыре дня; в конце концов мне стало ее жаль, и я вытащил ее оттуда. Он мне не помешал. А коза сдохла через несколько минут в вольере. Идем.
Мы вышли из клетки, забрав с собой метлу, скребок и шланг. Я держал его в руке, пока Карл включал механизм, передвигавший нашу клетку в другой конец. Мы видели, как обезумевший тигр проезжает мимо нас, судорожно цепляясь за прутья. Я чувствовал, как постепенно тает лед в желудке и исчезает тягостное ощущение внутри.
Мы вышли в теплый и солнечный день, часы показывали половину третьего, автоответчик на рабочем телефоне сообщал о трех звонках. Весь газон за зданием-клеткой был заполнен кроликами.
— Несколько из них обязаны тебе жизнью, по крайней мере одним-двумя днями жизни. — Карл махнул рукой в сторону вольера. — Выпьешь чего-нибудь?
— Нет, спасибо. Я и так уже сегодня немало выпил, и мне кажется, что каким-то странным образом я от этого слабею. — Я глубоко вдохнул странный воздух города и парка, смесь запаха выхлопных газов и каких-то цветущих неподалеку кустов. — Пойду. Поцелуй котика, когда успокоится.
Я поднял на прощание указательный палец и пошел вдоль вольера с кроликами к выходу. Возвращался я другим путем, чтобы не проходить перед клеткой с черной бестией. По широкой аллее, пиная какой-то камешек, я добрался до машины и, резко взяв с места и не снижая скорости, направился домой. Первый раз я затормозил лишь на платформе перед гаражом, спрятал в лежавший на заднем сиденье пакет «элефант», виски и ветчину, включил сигнализацию и, выкарабкавшись из «бастаада», набрал на настенной клавиатуре код парковки. Дверь поднялась, платформа с «бастаадом» двинулась вперед и скрылась за поворотом в глубине, дверь снова опустилась. Поймав себя на том, что бездумно таращусь на ее желтую поверхность, я пошевелил бровями, стряхивая оцепенение. Дверь в мою квартиру приветствовала меня еще одним сенсором. Я послушно приложил к нему большой палец, а потом вставил в старомодную скважину ключ и повернул три раза.
Воздух в квартире был сухим и затхлым, несмотря на кондиционер. Не раздеваясь, я зажег в комнате несколько ароматических палочек и лишь затем распаковал пакет, сбросил куртку и пошел на кухню. Включив кофеварку, я бросил в самый большой стакан четверть кило льда и залил виски. По дороге в ванную я остановился возле стола и велел автоответчику переписать на домашний телефон разговоры из конторы, но их прослушивание оставил на потом.
Еще до того, как я разделся, ванна была уже полна, и сильный запах хвои распространился по всей квартире. Почти на час я отключился от окружавшей меня действительности.
Телефон защебетал в пять часов, когда я допивал вторую чашку кофе, сидя в толстом халате перед телевизором. Я протянул руку к пульту и ткнул пальцем в овальную клавишу в его нижней части. На экране появилось лицо Джеймса Вуди. Он смотрел мне прямо в глаза.
— Привет, — первым начал он.
Я поднял чашку из тончайшего фарфора, мой единственный «блюуотер», за который отдал когда-то семь сотен у Митцвольда, и глотнул кофе.
— Послушай… — медленно проговорил он.
— Нет, это ты послушай! — прервал я его. — Не знаю, известно ли тебе, что мне платят не за то, что я просто хожу на работу, как тебе, а за вполне конкретные усилия. Сегодня ты мне устроил ту еще работенку, хорошо еще, клиент не пытался меня обмануть. Иначе твоя дальнейшая карьера стала бы не более реальной, чем ночной полет на батарее отопления до Испании и обратно.
Я знал, что поступаю несправедливо, что Джеймс хочет сказать мне нечто важное, что должны были возникнуть невероятные обстоятельства, чтобы Вуди присвоил себе мой успех. До сих пор мы всегда как минимум делили его пополам, поражения же я брал на себя. Но сегодняшний день не был обычным днем даже для такого непробиваемого типа, как я. Мне просто нужно было на ком-то отыграться.
— Знаю. Зайди завтра ко мне. Я все тебе объясню. Проверь, есть ли у тебя на счете место для моей благодарности. — Он улыбнулся и подмигнул.
Экран погас. Несколько минут я сидел неподвижно, словно ожидая, что Джеймс появится на нем снова, затем ткнул клавишу «Новости» и кнопку выбора. Автомат нашел канал с новостями, и я увидел на экране крышку люка, по которой несколько часов назад прыгал. Диктор спокойным голосом сообщал о том, что Киналья, несмотря на тяжелую рану, полученную после первого обмена выстрелами, и сильную потерю крови, отстреливался, не давая себя схватить на месте. Лишь сброшенная в подвал шашка с одурманивающим газом обезвредила многократного убийцу. Я вспомнил, что сам же и оставил пистолет на полу подвала. Потом на экране мелькнула карета «скорой», кто-то толкал оператора, картинка плясала так, что голова кружилась, но все равно я заметил, что полицейские уложили на носилки оторванную пулей из «элефанта» ногу и под окровавленной простыней Киналья выглядел так, словно обе конечности у него на месте. Следы затирались сразу же. Следы моей работы. Я успел еще увидеть заднюю часть «скорой», с ревом сирены и всеми возможными сигналами уносившейся прочь. Затем экран заполнило лицо Вуди, пробор посреди головы мог служить образцом прямой линии, но галстук был слегка сбит набок — эта крошечная деталь ненавязчиво давала понять, что капитан только что завершил опасным финальным аккордом почти двухлетнюю погоню за самым жестоким убийцей нашего века. Подобное должно было внушать симпатию. И чувство благодарности. Я задумался о том, не знаю ли я, случайно, что, собственно, нужно Вуди. Потом достал из сейфа пачку листов, лежавших там уже три года, мельком просмотрел их и пошел спать. Какое-то время я лежал, пытаясь вспомнить некую увиденную на экране подробность, внезапно показавшуюся мне странной, но чем дальше я задумывался, тем больше путались у меня в голове экраны — экран видеофона и экран с новостями. В конце концов я заснул.
Проснувшись около восьми, я полежал еще минут пятнадцать в постели, хотя обычно этого не делаю, и закурил натощак сигарету, хотя подобного также избегаю. Будь у меня на расстоянии вытянутой руки бутылка молока или пива — я бы выпил, поскольку это также выходило за пределы ежедневного ритуала, но для этого мне пришлось бы встать, а вставать сразу же после пробуждения как раз являлось моей привычкой. Так что я лежал и курил, не затягиваясь, потом, держа сигарету вертикально, чтобы не стряхнуть трехсантиметровый столбик пепла, встал и, держа под сигаретой ладонь, дошел до пепельницы. Я окинул взглядом комнату в поисках чего-то, хотя не только не знал, чего именно, но даже не пытался отдать себе отчет в том, что, собственно, ищу. Бросив в пустоту несколько слов, за которые явно не удостоился бы премии Североамериканской комиссии по чистоте языка и культуре общения, я направился в ванную.
Тщательно смыв под сильной струей воды все впечатления вчерашнего дня и сегодняшнего до отвращения фальшивого утра, я побрился и нагишом двинулся на кухню. Включив старую запись «Каштанового ручья» Сая Хойта, я поставил на конфорку сковородку, выдавил на нее из тюбика несколько капель жира, сменил фильтр в кофеварке и поставил вариться кофе, а затем пошел в комнату и оделся в чистое. Первую чашку кофе я выпил натощак, затем съел яичницу с ветчиной. Вторая чашка кофе, уже без сливок, и вторая честно выкуренная сигарета симпатичным образом завершили завтрак. Я еще немного послушал Хойта, а потом выключил плеер и, не убирая посуду, вышел из квартиры с папкой, в которую сунул вынутые вчера из сейфа бумаги и вырезки.
У ворот гаража я ждал почти минуту — видимо, компьютер не прогнозировал сегодняшнего использования «бастаада» и запихал его куда-то за другие машины. Зато автомобиль был начищен до блеска, баки полны бензидола, и так далее — я не стал просматривать до конца довольно длинную распечатку с кодами выполненных за ночь услуг. Бросив папку на заднее сиденье, я сел за руль и тронулся с места. Проехав первые сто метров, я убрал крышу и ехал дальше, откинувшись на спинку сиденья, положив локоть левой руки на борт и с выражением полнейшего равнодушия на физиономии. Впрочем, с тем же успехом я мог бы ехать вверх ногами, никто не обращал на меня ни малейшего внимания — такой город. Такие времена, такие люди.
Здание городского полицейского управления находилось к юго-востоку от моего дома; я миновал довольно свободный в это время центр и начал подниматься на холмы, на которых расположился Динни Хилл, район юристов. На полпути к самой высокой точке города находилось управление, ничем не примечательное здание, о назначении которого говорили лишь несколько десятков антенн на крыше и неестественно блестящие стекла, которые невозможно было пробить даже крупнокалиберной пулей. Естественно, окна никогда не открывались, казалось даже, будто стекла вросли прямо в стены.
Я въехал на стоянку, непонятно отчего миновав въезд на площадку, где я обычно парковался, и из-за этого мне пришлось минуты полторы лавировать между рядами автомобилей, словно шарику в мультифлиппере. В конце концов я нашел свободное место и, стараясь не утратить расположения духа, направился к оказавшимся теперь в трехстах метрах воротам.
Я подверг свое хорошее настроение еще одному испытанию, с наивным видом подойдя к дежурному и спросив, на месте ли капитан Вуди. Он удивленно посмотрел на меня:
— Мне сперва показалось, будто это не вы, а ваш двойник. Уже года три мне не приходилось слышать, чтобы вы спрашивали о капитане. Обычно вы просто заходите, и все. Что-то случилось, мистер Йитс?
— Да нет. Я просто слегка загримировался, и мне было интересно, узнаете ли вы меня, сержант. Иду наверх. — Я повернулся и ушел. Тихий щелчок клавиши за спиной подтвердил, что сержант и впрямь потрясен моим поведением. Я надеялся, что Джеймс прочувствует это столь же глубоко.
На втором этаже я подошел к двери с табличкой с его именем и два раза постучал по мягкой обивке. В третий раз палец ударил в пустоту. Кто-то изнутри рванул дверь на себя.
Не окажись я вчера свидетелем настоящей звериной ярости, я бы подумал, глядя на стоящего на пороге Вуди, что столь взбешенного существа я еще ни разу в жизни не видел.
— Заходи, и хватит устраивать цирк, — сказал он, хотя слово «сказал» было наименее подходящим для этой смеси шипения и рыка.
— Добрый день. — Я поклонился и вошел.
Сев в кресло и внимательнее присмотревшись к Вуди, я решил прекратить придуриваться. Джеймс склонился над микрофоном интеркома и ударил по клавише:
— Я в городе, Гарднер, и не соединяй со мной даже президента. — Он выключил микрофон и быстро закурил. Я с удивлением понял, что это вовсе не сцена, разыгранная специально для меня, и достал пачку «Ред дромадера» и зажигалку. Несколько секунд мы деловито раскуривали свои сигареты. Потом я причмокнул сквозь зубы.
— Ну ладно, твои аргументы меня убедили. И закончим на этом, — сказал я.
— Нет-нет! — Он описал указательным пальцем круг в воздухе. — Я не собираюсь изворачиваться, только не знаю, с чего начать. Э-э-э… — Он подошел к столику, возле которого я сидел, и упал в кресло. Сильно затянувшись, он тут же начал говорить. Маленькие облачка дыма вырывались вместе со словами из его рта. Тембр его голоса несколько изменился. — Я женюсь. На дочери Иэна Огдена, Одри. — Он говорил быстро, без пауз между фразами, хотя они так и напрашивались. — Ты знаешь, кто такой Огден. Я должен занимать высокое положение в его глазах, очень высокое. Собственно, у меня нет шансов на то, чтобы полностью его в этом смысле удовлетворить. Этот этап для меня, к счастью, уже пройден, он дает мне Одри как бы авансом. Но мне приходится теперь пахать за двоих. Понимаешь?
— Понимаю, а как же, — кивнул я. — Но я тебе уже говорил, что в объяснениях не нуждаюсь. Итак…
— Погоди, — перебил он, сминая сигарету в пепельнице. — Я знаю, какова ситуация, — ты накрыл этого сукина сына, а я его у тебя подобрал. Так не делается, и я никогда бы так не сделал, по крайней мере раньше. — Он поморщился и сжал левый кулак так, что хрустнули суставы. — Я ее люблю. Дело не в миллионах ее папаши или в его положении, я никогда не подставил бы тебя ради этих дерьмовых денег. Но деньги эти все-таки ее, и, поскольку того, что мы друг друга любим, недостаточно, мне приходится за нее бороться. И получается так: деньги Огдену не нужны, так что…
— Так что тебе придется подумать о повышении, — подхватил я. — А выборы вот-вот. Ли может освободить свой пост и пойти выше, твой тесть ему поможет, но тебе нужно заработать на его должность. Поздравляю, комиссар Вуди.
— Не добивай меня. Я чувствую себя просто дерьмом… — Он взял со столика пачку и закурил.
— Я тебе третий раз говорю — закончим с этим. Я мог тебе раньше сказать, что он у меня на крючке, и вообще проблемы бы не было. У меня к тебе другое…
— Да погоди же! — снова перебил он меня. Пожалуй, мы с ним никогда еще так не разговаривали. — У меня в самом деле нет выхода, мне пришлось это сделать. Естественно, все расходы я возмещаю. — Он как будто немного успокоился.
— Расходов нет. Клиент все возместил, — махнул я рукой.
— Как это? — Он вскочил. — Ты сказал ему, что это ты поймал Киналью?
— Да, но проблем с этим нет. Для него ничего уже не важно, от него осталась горстка пепла.
— Кто это? Можешь сказать?
Я отрицательно покачал головой:
— Зачем тебе? Он ничего никому не скажет, можешь быть спокоен.
— Дело даже не в этом, только… У меня на столе рапорт. — Он встал и пошел к столу. В горле у меня словно застрял разбухший комок. — О… Миллерман! Киналья два года назад растерзал его дочь. Сегодня ночью он покончил с собой, знаешь? — Я не ответил. — А его жена сделала то же самое несколькими месяцами раньше. Он оставил письмо. — Вуди поднял со стола какой-то листок и тут же снова его бросил.
Я достал из пачки сигарету, бездумно вертя ее в пальцах и думая, что вчера ошибся, назвав Джорджа двадцатой жертвой Кинальи. Это его жена была двадцатой, он же — двадцать первой.
— Это не он? — достиг моих ушей вопрос Вуди.
Я покачал головой, сам не зная почему, — может быть, я настроился на то, чтобы скрывать фамилию Миллермана, и все еще действовал в соответствии с этой программой, как автомат, которому не сменили поставленную задачу.
— Неважно. — Джеймс уселся за стол. — Ты говорил, у тебя ко мне какое-то дело?
Я смотрел на его супермодный галстук из тонких колечек и думал, могу ли я еще иметь какое-то дело к этому человеку. Видимо, он понял, о чем я думаю, поскольку вздохнул:
— Я бы не хотел, чтобы между нами что-то изменилось. То, что я в этот раз подложил тебе свинью, не означает, что таким я теперь и останусь. Ты даже понятия не имеешь, как я тебе благодарен. В конце концов, ты меня знаешь, я на уши встану, но тебя отблагодарю. У тебя еще впереди куча дел, в которых знакомый коп очень бы тебе пригодился, разве нет?
— Ясное дело. — Я постарался искренне улыбнуться. — У тебя есть еще немного времени?
— Давай. Что там у тебя? — Он был готов сидеть со мной до следующего утра, и я почувствовал, что меня перестает волновать вся эта афера с Кинальей. Я протянул руку к папке, но не стал сразу ее открывать, лишь положил на колени.
— Помнишь Ивонну?
Вуди дернул головой и удивленно посмотрел на меня:
— Почему… Ну, помню вроде, но…
— Погоди. — Я постучал пальцами по папке. — Знаю, что помнишь, просто надо было как-то начать. Это была моя сестра-близнец. Мы много говорили о ее смерти. Ты знаешь, что кое-что в этой истории для меня не сходилось, у тебя, впрочем, тоже имелись сомнения. Ты знал ее достаточно хорошо, может быть, не так, как я, но тебе было известно, что она в жизни не брала в рот джина, скорее предпочла бы выпить царской водки. А вскрытие показало, что перед автокатастрофой, в которой она погибла, она выпила немного можжевеловой настойки — немного, но выпила. Кроме того, в ее сумочке был какой-то ключ, которого у нее никогда прежде не было, и помада «Хеннеси». Эти три вещи выглядели совершенно неуместными, и хотя все совпадало — отпечатки пальцев, зубы, шрам после удаления аппендикса и другие признаки, так что возможность какого-либо двойника была исключена — меня до сих пор не покидает уверенность в том, что это была не она. Да и ты сомневался…
— Оуэн, — он наклонился и положил руку мне на колено, — тогда… я немного солгал, ты был пришиблен и подавлен. Я хотел как-то… Может, я и плохо поступил, может быть, надо было сразу выбить у тебя из башки глупые подозрения, но мне казалось, что тебе нужно подтверждение, что не стоит тебя излишне раздражать сомнениями. Впрочем, в первый момент меня действительно удивил этот ключ, но, в конце концов, она провела три недели в Бразилии. Откуда ты знаешь, не познакомилась ли она там с кем-нибудь, не влюбилась ли, не начала ли пить джин из-за того, что его пил тот парень? Он вполне мог дать ей ключ от своей квартиры и подарить помаду, которую она терпеть не могла. Он вовсе не обязан был настолько хорошо быть с ней знакомым, чтобы знать, что она не терпит самой дорогой косметики, согласен?
— Я не нашел никакого парня, — отчетливо проговорил я. То же самое я сказал ему два с лишним года назад, вернувшись после месяца лихорадочных поисков из Бразилии.
— Но ведь это не исключает его существования?
— Почти исключает. — Я упрямо покачал головой.
— «Почти»! В том-то и дело. Он могло разным причинам не давать о себе знать. Достаточно того, чтобы он был женат или просто уехал, а Ивонна не дала ему своего адреса…
— Ладно, хватит об этом, речь идет не о том, чтобы возобновить расследование, а кое о чем другом. После этого несчастного случая… — я невольно подчеркнул слова «несчастный случай», Джеймс поморщился и покачал головой, глядя на меня как на упрямого ребенка, — я еще несколько раз сталкивался с делами, которые в конце концов начал связывать между собой. Во всех них речь идет о внезапной перемене в поведении и сущности людей, столь внезапной и радикальной, что меня это удивило. Они неожиданно становились совершенно другими людьми, с другими привычками, характером, поведением, интересами. За эти два года у меня набралось пять, а если считать Ивонну — шесть таких странных случаев.
— Черт побери, я пока ничего не понимаю. Но, наверное, ты еще что-нибудь добавишь? — Вуди встал и, подойдя к интеркому, наклонился к микрофону:
— Бэбис? Принеси мне из буфета два кофе.
Он вернулся к своему креслу и сел, выжидательно глядя на меня.
Я открыл папку и подал ему первую страницу. Это была подборка из нескольких статей в прессе.

Художественный руководитель Нью-Йоркской Государственной оперы, дал журналисту «Вокал Артс Мэгэзин» интервью, в котором сообщает, что в наступающем сезоне в его опере выступит артист, голос и талант которого потрясут слушателей и удовлетворят самых привередливых критиков. Пока что он не назвал никаких имен. По слухам, циркулирующим среди сотрудников оперы, открыт новый талант, у которого есть шанс войти в историю мирового вокала и затмить такие имена, как Карузо, Шаляпин, Хольдт, Биркенбах или Санин.

Дебют двадцатичетырехлетнего Александра Робинса в самой технически сложной опере всех времен «Мала Фидес» Патрика Истона открыл ему путь на сцены выдающихся театров мира! Еще полгода назад — автомеханик, никому не говоривший о своем увлечении музыкой, сегодня он стал магнитом, притягивающим толпы в Государственную оперу. Критики единогласно заявили, что исполнение мужской, партии, а фактически двух — Биаса и Оссо, несмотря на некоторые упущения с точки зрения интерпретации образа, технически абсолютно совершенно. «Оно холодно, но вместе с тем прекрасно, подобно мрамору!» — сказала Диана Ривз. Сам Робинс утверждает, что у него было слишком мало времени, чтобы вжиться в атмосферу абстракционистского произведения, но он обещает, что через полгода невозможно будет сказать ни об одной из сторон его мастерства хуже чем: «Абсолютное совершенство».

Ирвинг Сандерс: Говорят, ты можешь петь без репетиций? Просто взять в руки самую сложную партитуру и записывать диск или выступать на концерте?
Александр Робинс: Да. Я чувствую ноты и музыку. Когда я пою, я словно знаю, ощущаю, что будет несколькими тактами дальше. Я не могу этого объяснить, но это так.
И. С.:Но к «Мала Фидес» ты готовился полгода?
А. Р.: Конечно, но это потому, что я очень боялся, был слишком напряжен и скован. Я боялся какой-нибудь фальши. Все-таки — дебют!
И. С.: Как случилось, что никто не знал о твоем таланте?
А. Р.: Ну, это не совсем так. Родители знали, но их уже несколько лет как нет в живых, а хвастаться перед знакомыми и коллегами по работе не имело смысла. Они предпочитают легкую музыку, впрочем, я им и так не подхожу, друзей у меня никогда не было.

АЛЕКС РОБИНС МЕРТВ! Встревоженный молчанием телефона и отсутствием на репетиции, менеджер и директор по оргвопросам Гарольд Нельсон приезжает на роскошную виллу звезды и обнаруживает, что его череп разнесен вдребезги выстрелом из одноствольного «стартсана». В оставленном письме Робинс пишет: «С меня хватит. Это тоже, как оказалось, не то. Нет смысла скучать дальше. Мир не может дать мне ничего интересного. И потому я от него отказываюсь».

В последний год Алекс Робинс стал центральной фигурой нескольких громких скандалов — наркотики, мальчики и древние старухи попеременно, дюжина опасных автомобильных аварий (одна из жертв погибла). Тяжелые запои.

Вуди откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня. Слегка прищурив глаза, он переваривал мои выписки из полутора десятков разных, более или менее популярных, журналов и газет.
— Неприметный, никому не известный парень становится в один прекрасный день звездой. Никогда прежде не проявлял никаких музыкальных способностей, а тут вдруг величайший талант всех времен! То, что он всегда увлекался музыкой — неправда. Один из журналюг откопал его свидетельства из школы, разговаривал с его учителями. Полнейшее отсутствие слуха, не глухой, но и только. И на тебе! За не знаю какое время, но наверняка недолгое, он становится звездой серьезной музыки, даже не эстрады — там можно выплыть и без особого таланта. Что-то тут не так. — Я хлопнул ладонью по крышке стола. — Я не верю в чудеса. Может, это и был Алекс Робинс, но другой. Я не успел добраться до него и попросить совета насчет переделки двигателя, а никому не пришло в голову проэкзаменовать его по механике.
— Да ты бредишь! — Джеймс с серьезным видом посмотрел на меня. — Старик! Разве ты никогда не слышал о молниеносных карьерах — люди это просто обожают? Ведь вся биография Робинса могла быть сфабрикована, парень мог быть выпускником нескольких консерваторий, включая парижскую и петербургскую!
— Не был он им! Проверено.
— Оуэн, не сходи с ума. Бери чемоданы и вали в отпуск, а то…
— Да заткнись ты, придурок! — рявкнул я.
— Что?
— Ничего! Сначала прочитай до конца, а потом начинай умничать. Набрался уже дурных привычек от тестя, чтоб тебя! Или… поцелуй меня в…! — Я протянул руку к папке и оперся о подлокотник кресла, собираясь встать. Вуди подался вперед и ударил меня в плечо, я снова упал в кресло.
— Сиди. Давай остальное. Ничего больше говорить не буду. — Он протянул руку.
Я что-то буркнул и вытащил наугад следующий лист. Текст занимал неполных полстраницы. Речь шла о Генри Луппо.

Мелкий карманник Генри Луппо перерезал горло восьми проституткам. Тела убитых он затем изуродовал бритвой, изрезав груди, бедра, животы и половые органы. После четырехмесячных поисков полиция, в свою очередь, обнаружила его тело в переулке между Пятьдесят первой и Домонте, с единственной пулей между глаз. Полиция считает, что это была работа кого-то из сутенеров, поскольку Луппо стал причиной паники среди девушек всех категорий. Возможно также, что его попросту убрала какая-то из местных банд, которой не была на руку оживившаяся деятельность полиции. Убийца не обнаружен.

Листок упал на стол, я вытащил следующий и подал Вуди.

ТРАГИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ ЖУРНАЛИСТА ПИТЕРА ГОРДЕНИУСА
Вчера на территории серпентария в Попот Кэл погиб от укуса ядовитой пустынной змеи известный журналист Питер Гордениус, прибывший туда в связи с серией репортажей о работе герпетологов и предполагавшейся на июнь поездкой по крупнейшим пустыням мира. За месяц до смерти Гордениус прошел полный курс прививок против змеиных укусов. Директор центра в Попот Кэл сообщил, что имел место невероятно редкий случай однократного отсутствия иммунитета организма к яду. Укус змеи привел к впрыскиванию второй (после сыворотки) порции яда, которая убила Гордениуса. Таким образом, иммунитет Питера Гордениуса был мнимым. За исключением этого, состояние здоровья его было безупречным, год назад он провел два месяца в Сильвер-Сити на Луне.

Я держал следующий листок в руке и, как только Вуди закончил читать, подал его ему, предварительно бросив взгляд на начало. Отрывок из биографии Лиретты Ней. Наиболее примечательный случай.

Лиретта Ней, двадцать семь лет. В течение трех последних лет — кинозвезда. Исполнительница главных ролей в одиннадцати фильмах. Шесть «Оскаров» и один так называемый Платиновый «Оскар», учрежденный специально для нее за роль в «Осенних детях» Илфорда. Год назад — нервный срыв, два скандала, замятых студией. Радикальная перемена характера. Два фильма — «Месси» и «Жарарака» — радикально отличаются от ее прежних работ. Она безапелляционна, жестока, холодна. Некоторую часть зрителей старшего возраста она потеряла, но снискала признание широких масс молодых циников и нигилистов. До этого скромная и приятная в общении, теперь она стала хищным вампиром.

Я ждал реакции Джеймса, но, видимо, он действительно решил воздержаться от комментариев, пока не прочтет все до конца. Я подал ему последний лист.

Уильям Кэмпион. Шестнадцать лет. Двадцать четвертого декабря, в канун Рождества, выехал с приятелем на машине отца на старую Вторую Южную автостраду. Когда их машину обогнал автомобиль двадцатилетней Мэйлин Тан Ли, Уильям помахал ей рукой. Девушка ответила ему тем же. Тогда Кэмпион прострелил ей ладонь из ружья для подводной охоты и крикнул, чтобы она ехала за ними. Девушка, с вонзившимся в ладонь гарпуном, соединенным леской с автомобилем Кэмпиона и его приятеля, вынуждена была прибавить скорость и следовать за все быстрее ехавшими парнями. Билл Кэмпион следил, чтобы леска была все время натянута, и подгонял приятеля. В конце концов, когда они свернули на шоссе в сторону Фалькона, ей удалось поравняться с автомобилем Кэмпиона, слегка ослабить леску и обмотать ее вокруг зеркала, а затем ударить своей машиной их автомобиль. Кэмпион и второй парень, Кейт Баркер, налетели на дерево и погибли на месте.

— Уффф! — Вуди отложил последний лист и открыл было рот, но тут звякнул звонок, и дверь в кабинет распахнулась. Сперва появился поднос с чашками, а за ним Бэбис. Войдя, он пнул дверь пяткой.
— Неужели это тот кофе, что я заказывал вчера? — добродушно спросил Вуди. Мне показалось, что он чрезвычайно рад этой паузе в разговоре со мной.
— Шеф, ведь это не я кофе делаю. Пока у нас были в баре девушки, всегда можно было шепнуть: «Это для шефа!» — и кофе был лучше и быстрее. Теперь там автомат, для него все равны, и к тому же я вечно забываю заранее купить жетоны. Ну и вот, собственно… — Он пожал плечами и поставил поднос на столик, а затем, словно опасаясь реакции начальства, быстро повернулся и вышел. Вуди налил кофе, подвинул мне сливки и сахар. Я насыпал одну ложку и размешал.
— Ну так слушай. Я уже знаю, что ты хочешь сказать. Всех этих людей объединяет одно — внезапное изменение личности, ты сам это только что сказал. Может быть, за исключением Гордениуса, но это ты мне сейчас объяснишь. Впрочем, — он потер нос, — что касается той актрисы, то ведь в такой перемене стиля нет ничего нового. Она просто начала надоедать зрителям, так что спецы по психологии придумали ей новое лицо — и снова вокруг девицы бурлят страсти, люди толпой валят на фильмы, карусель крутится, деньги текут как вода в Ниагарском водопаде. Все просто. Теперь этот… Кэмпион. Оба были пьяны. Ну, стукнул алкоголь ребятам в башку, тоже не вижу ничего странного, особенно если вспомнить Киналью. Собственно, почему ты не включил его в этот свой архив?
— Он всегда был таким. Будь он до этого добропорядочным продавцом мороженого с семьей из пяти человек, то шел бы под номером первым в моем досье.
— А-а… Ну ладно. А тот певец?
— Вижу, что ты ничего не понял. — Я одним глотком допил кофе, собрав листы, аккуратно сложил их, постучав краями о стол, и убрал в папку. Я ждал, что Джеймс что-нибудь скажет, прервет меня, но он молчал. — Знаешь, что их всех объединяет? — Я встал с кресла и посмотрел на него сверху. — Все эти странные перемены прекрасно объяснила бы замена одних людей другими. За-ме-на! Послушного мальчика на распоясавшегося садиста, неуязвимого для змеиных укусов журналиста на не привитого от них дублера, экранного ангелочка на женщину-вамп…
— Девушки, которая терпеть не может джина, на его любительницу? — закончил он за меня.
— Именно так. И черт его знает, о скольких случаях мне неизвестно. Но это невозможно, не может существовать столько абсолютных двойников, с одинаковыми отпечатками пальцев и так далее.
— Ты сам себе противоречишь, Оуэн.
— Это только кажется. Я просто еще не знаю, что есть что, кто есть кто, где есть где и как все это связать вместе.
— Будешь с этим разбираться?
— Не знаю. Я думал…
— Я не могу. Слишком безумно все это выглядит, а кроме того, по-моему, ты на этот раз ошибаешься. Повторяю, хороший отпуск тебе бы не помешал.
— Может, ты и прав. — Я протянул руку. — Передай от меня привет невесте. Пока! — Он продолжал держать меня за руку, но я высвободил ее и вышел из кабинета.
Не дожидаясь лифта, я сбежал по лестнице и направился к выходу на служебную парковку. Лишь в дверях я сообразил, что сегодня припарковался в другом месте, щелкнул пальцами и повернулся кругом. Со стороны холла приближался Андерсен; увидев меня, он широко улыбнулся. Зубы его явно оставляли желать лучшего, особенно для негра.
— Давно вы у нас не появлялись, — сказал он, протягивая узкую длинную ладонь.
— Да была кое-какая работа, у вас, впрочем, тоже. — Я крепко пожал руку лучшему водителю в этой части штата.
— Э-э! — Он махнул рукой. — Шеф дает прикурить. Носимся как сумасшедшие. Что хуже, — он понизил голос, — редко когда по служебным делам. Уже полгода, после той погони за Черным Чулком, капитан вечно не в себе. Теперь еще эта куколка… Что-то с ним не то. Все время на нервах, из-за любого пустяка выходит из себя и начинает орать. Меня это пока никак не затрагивает, но остальные прямо-таки на цыпочках ходят. Недавно были на смотре, так когда какой-то лейтенант крикнул «Смирно!», капитан аж подпрыгнул. Крыша у него едет, что ли… — Он снова махнул рукой.
— Ничего с ним не случится. Скоро все устаканится. — Я хлопнул Андерсена по плечу и шагнул вперед, огибая его.
— Будем надеяться.
Мы разошлись каждый в свою сторону; машину, вопреки опасениям, я нашел сразу, сел и двинулся в сторону своей конторы на Уэст-Роуд. Припарковавшись на широком тротуаре, я вошел в ворота, миновав с правой стороны серую табличку с надписью: «Оуэн Йитс. Уголовные дела». Когда-то, вешая ее, я считал, что это звучит лучше, чем «Частный детектив». Я ошибался.
Приложив палец к сенсору, я открыл дверь, вошел и снял с нее почтовый ящик. Время от времени я обнаруживал в нем, кроме телексов, факсов и прочих разновидностей реальной и виртуальной почты, какую-нибудь открытку, автор которой полагал, впрочем справедливо, что так его будет труднее найти, чем с помощью нескольких нажатий на соответствующие клавиши компа. С папкой под мышкой и кассетой в руке я пошел к столу. Меня встретил недельный слой пыли и запах тухлятины, вполне подходивший для склада гробов. Я несколько раз пытался избавиться от этого запаха, но новые полы и свежие краски самое позднее через полгода пропитывались старой вонью. Повернув до упора регулятор кондиционера, я стер бумажным полотенцем пыль со стола и включил пылесос. Когда он медленно двинулся по комнате, оставляя за собой отчетливый светлый след на полу, я сел в кресло и начал просматривать почту. В ней я нашел чек на тридцать долларов — последний взнос одной старушки, которой я год назад отыскал сыночка среди местных подонков. В коротком письме она извещала меня, что парень образумился, работает и нежно заботится о матери. Ну и хорошо. Затем я выковырял из конвертов два счета за аренду и электроэнергию. Выписав чек на недостающие сорок долларов, оба счета и чек я сунул в щель компа. Получив секунду спустя подтверждение перевода, я спокойно просмотрел остальную почту. Рекламные листовки, предложения и письмо без адреса. Разорвав конверт и бросив взгляд на подпись, я увидел большое «Джи» и четкие, остроконечные буквы, складывавшиеся в слово «Миллерман». Осторожно набрав в грудь воздуха, я начал читать.

Объявляю тебя своим единственным наследником. Адвокат выплатит тебе всю сумму за вычетом расходов на похороны и поддержание могил какое-то время в порядке. Можешь делать с этими деньгами что хочешь, хотя я предпочел бы, чтобы ты не тратил их на какие-нибудь банальные благотворительные цели, но просто работал бы так же, как и до сих пор. Может быть, благодаря этим деньгам — чуть более независимо и успешно. Если тебе удастся хотя бы немного исправить этот мир, это будет стоить намного больших денег, чем те, которые я тебе оставляю. Не сердись на меня.
Дж. Миллерман

Я смотрел на ровные ряды слов; их было не более восьмидесяти, каждое само по себе невинное или по крайней мере нейтральное, но в таком сочетании, в такой роковой последовательности — холодное и гнетущее. Я положил листок на стол и, протянув руку к ящику, достал своего огромного «Доктора Макса» и банку «Дюк оф Этернити». Набив трубку, я раскурил ее, смел на пол ладонью крошки табака со стола и пинком развернул пылесос. Тот проглотил мусор и вернулся на свою трассу. Клубы дыма волнами плыли над столом, опускались ниже и, вытягиваясь в узкие струйки, исчезали в щели вытяжки. Я погрузился в некоего рода оцепенение или транс. Звонок в дверь показался мне приглушенным и каким-то бесцветным. Встав, я отодвинул висевший на двери календарь и заглянул в глазок. За дверью стоял почтальон. Среди моих знакомых не было никого, кто предпочитал бы живого письмоносца молниеносной почте. На всякий случай сунув руку в пустой карман, я открыл дверь.
— Экспресс, сэр, — сказал парень и протянул руку с маленьким конвертом.
Я взял его и подписал квитанцию. Почтальон повернулся и исчез из поля зрения. Я вернулся в контору, разорвал конверт и посмотрел на отпечатанный на диктофоне текст.

Уважаемый мистер Йитс.
Три дня назад я Вам звонила. Я хотела бы нанять Вас для расследования обстоятельств смерти моего мужа Питера. Вы наверняка знаете об этом из прессы, мне необходимо выяснить все до конца. Позвоните мне, пожалуйста. Я весь день буду дома.

Внизу стояла подпись матово-серебристыми чернилами — Пима Гордениус. Склонившись над компом, я вызвал из памяти телефонные разговоры. Первый, трехдневной давности, был именно тем, о котором говорилось в письме.
— Говорит Пима Гордениус. Пожалуйста, свяжитесь со мной как можно быстрее. У меня к вам очень важное дело. Цена не играет роли. До свидания.
Я выключил комп и задумался. Если бы Пима позвонила сегодня, стечение обстоятельств было бы как минимум удивительным. К счастью, она звонила три дня назад, то есть тогда, когда никто не мог знать, что я извлеку на свет свое досье. Я вставил письмо Пимы с узкой магнитной полоской наверху в щель телефона. После третьего гудка кто-то поднял трубку.
— Это Оуэн Йитс, — сказал я. — Вы хотели со мной поговорить?
— Да. Можете приехать ко мне? Естественно, все расходы с этого момента я беру на себя.
— Не уверен, что возьмусь за это дело, — медленно проговорил я. Часто, когда я лгу, я говорю медленно.
— Вы заняты? — Меня тронуло разочарование в ее голосе.
— Нет, но считаю, что заслужил право самому выбирать себе дела.
— Это дело не для кого попало, — услышал я в трубке.
На какое-то мгновение у меня возникло желание предложить ей включить видеофоны. Таковой у нее наверняка имелся, раз у нее была автоматическая пишущая машинка, но в конце концов я не стал ничего говорить.
— Ваш выбор мне льстит. Буду через двадцать минут.
— Жду.
Несколько секунд я вслушивался в тихие гудки, затем положил трубку на место. Еще раз проверив дату и время первого звонка Пимы Гордениус, я убрал письмо Джорджа в ящик и вышел из конторы.
Пришлось очистить стекла машины от пачки реклам, засунутых за оба стеклоочистителя, я выбросил их, не читая, хотя они пищали и заигрывали со мной, предлагая многоголосым хором отличные возможности приобретения дешевых товаров, и поехал в сторону Западных Ворот, через которые вела дорога на Корриетто. Такой путь проложил навигатор, в который я вставил письмо Пимы с адресной полосой. Естественно, автомат выбирал кратчайший маршрут, что не всегда соответствует истине; я застрял в нескольких пробках в центре и провел полчаса в тени офисных небоскребов. Едкий запах бензидола вынудил меня закрыть крышу и включить воздушные фильтры, я сидел, словно ценная живая рыба в герметичном аквариуме, видя, как по тротуарам пробегают немногочисленные пешеходы, прижимая платки к носам и ртам. Продавец в киоске быстро надел респиратор и вывел на экран на крыше призывную надпись. Десятка полтора прохожих воспользовались предоставленной возможностью и удалились с желтым тампоном на лице. Я вспомнил Карла, приходившего в неистовство при виде огромных пилонов, покрытых хромированной оболочкой, наэлектризованная поверхность которых притягивала пыль и грязь. Он считал, что нужно просто беречь воздух, а не загаживать его сперва до грани возможного, а потом очищать. Он не мог понять, что установка фильтров — дело предпринимателя, а чистый воздух — дело граждан, то есть государства. Поэтому города нашпигованы гигантскими серебристыми колоннами, по которым туда и обратно ездят кольца отсосов. Подобным же образом дело обстояло и с бензидолом, заменившим бензин. Он не должен был загрязнять воздух, что я сейчас ощущал на собственной шкуре. В конце концов несколько полицейских патрульных машин и вертолет разгрузили Миддл-стрит, и я, выехав на Девятнадцатую, через несколько минут был уже на мосту, именовавшемся Западными Воротами. Притормозив у шлагбаума, я бросил полдоллара в щель автомата и выехал на шоссе, ведущее в сторону Корриетто.
Кроме меня, на дороге не было никого, и я вдавил педаль газа, с удовольствием вдыхая намного более приятный воздух. Справа и слева тянулись самые большие, какие я только видел в жизни, кукурузные поля, которые каждые несколько сот метров пересекали дороги. Один раз, почти на горизонте, мелькнула силосная башня, а вскоре над шоссе пролетел вертолет. Пилот не выключил распылитель, и мне пришлось затормозить и закрыть окна; я въехал в легкий туман и включил стеклоочистители. Увидев по правой стороне станцию техобслуживания, я на всякий случай свернул в ответвление и проехал через туннель мойки. Черт его знает, чем удобряют кукурузу, если каждый початок весит по килограмму.
Прошел час со времени разговора с Пимой Гордениус, прежде чем я добрался до обширного фешенебельного района и нашел ее дом на пересечении двух улочек, поросших густыми кустами серпии. Когда я вышел из машины, она уже стояла на небольшом крыльце и ждала, положив руку на дверную ручку. Я остановился перед ступеньками. Несколько секунд мы разглядывали друг друга — ее стройные длинные ноги были просто великолепны, и остальное не слишком меня занимало. Ей, видимо, хорошо была видна моя лысинка на макушке, так что мы предстали друг перед другом совершенно с разных точек зрения. Видимо, моя внешность ее устроила, поскольку она сказала:
— Может, войдем?
Она двинулась вперед, благодаря чему я мог еще раз рассмотреть ее фигуру, на этот раз сзади, и снова признать, что Создатель отменно справился со своей работой. Мы вошли в большую гостиную с огромным телевизором во всю стену. Полукруглый диван со столиком посредине и несколько легких стульев, расставленных тут и там, дополняли обстановку. Одной стены не было, через нее можно было выйти в цветущий сад, может быть, чересчур пестрый на мой вкус, но я бы не отказался созерцать подобный вид, лежа на диване. Миссис Гордениус, все так же молча, показала рукой на диван, а сама вышла. Когда она вернулась, на ней было другое платье, однотонное и более длинное. Проходя мимо телевизора, она взяла пульт и, сев напротив меня, нажала две клавиши. Сад скрылся за блестящим стеклом, а с другой стороны, видимо из кухни, вкатился солидных размеров бар и остановился возле Пимы. На раме садового стекла были установлены несколько мини-генераторов импульсов, исключавших подслушивание лазером, а бар мог бы обслужить