каких тысячи в Австралии и Гонконге.
— Я его немного почистила. Отдадите?
— Обязательно. Спасибо за беседу. — Я вынул медведя из ее руки, видя, что она начинает колебаться.
— Я буду молиться, чтобы вам все удалось.
Не открывая больше рта, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость, я поклонился и быстро вышел. В лифте я поднял с пола надорванный пластиковый пакет и сунул туда мишку. Выйдя, я купил в киоске газету и в который уже раз просмотрел объявления. Снова ничего. Бросив газету в урну, я пошел к машине. Несмотря на все усилия, я не мог отыскать в голове никаких идей на сегодня. Поехав куда глаза глядят, я добрался до открытого кинотеатра, заплатил за въезд, включил звукоусилитель и откинул спинку кресла. Устроившись поудобнее, я ткнул в кнопку вентилятора, чтобы дым не мешал смотреть, и, закурив, стал ждать конца фильма, начала которого не видел, поглядывая по сторонам. Машин было не слишком много, да и те, стоявшие тут и там, выглядели пустыми. Какая-то тень промелькнула позади моей машины; не меняя позы, я сунул руку в щель между креслами и сжал рукоятку «биффакса». Кто-то постучал в боковое стекло, я повернулся.
— Тебе не холодно, котик? — Отвратительно размалеванная рыжеволосая девица наклонилась к окну, демонстрируя обширный бюст. Я отрицательно покачал головой. — Дай хотя бы сигарету, — не унималась рыжая.
Я достал пачку, опустил стекло и, подавая ей сигареты, спросил:
— Что сегодня идет?
Рыжая прикурила от моей зажигалки и выпустила дым над крышей. Она вела себя очень культурно, этого я не мог не признать.
— Старые комедии, Лорел и Харди, Чаплин, Китон, Меник, братья Маркс, Кодисил и Рэмбо. Мне нравится.
Она отошла на несколько шагов и встала на цыпочки, пытаясь найти какую-нибудь машину, владелец которой был бы занят только созерцанием экрана. Свет фар сзади падал ей на плечи; она быстро сорвалась с места и поспешила к новому клиенту. Девочки с хорошим киношным вкусом. Работа формирует интересы. Обернувшись, я увидел, что в той машине отопление, видимо, работает похуже моего, поскольку она почти сразу же села в нее, а затем снова устремил свой взгляд на экран.

Когда я подъехал к гостинице, было двадцать минут девятого. Под предлогом, что мне нужно поставить машину на парковку, я вошел в холл через задний вход и, стоя в дверях, огляделся по сторонам, хотя это и не имело особого смысла. Субъект, с каблуком которого я имел счастье близко познакомиться, завалил всю работу, и приятели наверняка отправили его на дно океана с ведром бетона на ногах. Однако я все же решил не пренебрегать разумной осторожностью.
Стараясь не слишком бросаться в глаза, я прошел через холл и вошел в ресторан, где быстро поужинал, после чего переместился в бар. Втиснувшись в угол между колонной и стеной, я позвал бармена и заказал мартини с двойным лимоном. Присев на табурет, я сделал глоток из высокого стакана.
— Ну и везет же мне! — послышалось сзади.
Несколько секунд я сидел неподвижно, надеясь, что эти слова обращены к кому-то другому. К сожалению, повезло в данном случае не мне. Почувствовав легкое прикосновение к плечу, я обернулся.
Лиретта Ней, лауреат платинового «Оскара», садистка и неблагодарная душа, наверняка была великой актрисой. Тот, кто в состоянии был забыть разыгравшуюся несколько часов назад сцену и стоять с невинной миной, искренне радуясь встрече, заслуживал подобного определения — или я не Оуэн Йитс, частный детектив, охотник за двойниками.
— О! — удивился я. Я полагал, что сыграл неплохо, но Лиретта быстро развеяла мое заблуждение.
— Не притворяйся. Ты на меня злишься, и ты прав… Слипинг! — бросила она бармену, и тот невозмутимо отошел, но я столь же невозмутимым оставаться не мог. Она посмотрела на меня и рассмеялась. — Сейчас ты, по крайней мере, ведешь себя искренне… Я могу тебя называть по имени? Можешь звать меня Ли, или Лир, или как хочешь. — Она не глядя взяла поставленный перед ней барменом низкий широкий хрустальный бокал со светло-желтой жидкостью и слегка смочила в ней губы. — Я вела себя ужасно, я знаю, но ты, пожалуй, еще хуже.
Я чувствовал, как моя броня плавится и стекает на пол под взглядом серых глаз. Сосредоточившись на коктейле, я допил его и кивнул бармену.
— Не о чем говорить, — медленно сказал я, ничего не уточняя.
— Может, и так. Я только хотела тебе объяснить, что я не такая же, как на экране — это я, наверное, могу? А все ожидают, что я именно такая, как Эйли из «Детей осени».
— Что ты не такая, я уже знаю, — буркнул я, наблюдая за приближающимся барменом.
— Я и не извращенная садистка, как пишут в газетах, — совершенно спокойно ответила она.
— Ясное дело. — Я затушил сигарету и взял стакан. — Скажи это той, которой ты сожгла внутренности. И тем двум, которые смотрят сейчас на небо в крупную клетку.
— Все это чушь, но я не могу ничего доказать. — Она сказала это так, что если бы я не знал, кто она по профессии, то тут же отмел бы всяческие подозрения и немедленно извинился бы за минутную слабость. Я не смотрел на нее, сосредоточившись на ее словах. Легче почувствовать фальшь в голосе, чем во взгляде, впрочем, большинство лжецов выдает выражение лица. А она либо говорила правду, либо была исключительной лгуньей, и я склонялся ко второму. — Я окружена ложью и чаще всего говорю и делаю то, чего от меня ожидают. Твоя глупая история… Я в нее вовсе не поверила и подумала, что у тебя какая-то другая цель. А поскольку ты мне понравился, я решила, что мы могли бы провести какое-то время вместе. Может быть, я неверно тебя оценила… Во всяком случае, мне хотелось бы, чтобы мы стали друзьями, — спокойно закончила она.
Я посмотрел на нее. Она наверняка была не глупа, и потому все это не было похоже на шитую белыми нитками ложь, скорее… Скорее, черт побери, на правду! Она явно почувствовала, что я начинаю поддаваться, поскольку добавила:
— Ничего больше сказать не могу, мне нечем оправдаться.
Она несколько перестаралась, но была столь обрадована успехом, что даже не заметила выражения моего лица. А оно явно изменилось, ибо меня давно уже никто так не гипнотизировал… Нет! Недавно! Груки! Неплохой дуэт… Я позвал бармена и спросил, не найдется ли у него пачки «Дромадера». Вскоре он принес сигареты, я открыл пачку и предложил сигарету Лиретте. Она отказалась, все еще грустная, непонятая, обиженная, предающаяся воспоминаниям о сыплющихся на нее несчастьях.
— Не знаю, что обо всем этом думать, — задумчиво сказал я.
— Понимаю. — Она посмотрела на меня так, что три четверти мужского населения — впрочем, как и я сам пять минут назад — пали бы перед ней ниц, умоляя позволить им поцеловать краешек ее платья.
— Сомневаюсь. Ты должна была бы быть мужчиной. — Я кивнул бармену и попросил бутылку «Клуб 1999» в номер триста пятьдесят два. — Но допустим, что между нами мир, что означает ровно то, что означает. Роман кинозвезды и посредственного детектива может случиться только на экране. До свидания. — Я слез с табурета и направился к выходу.
В холле я ускорил шаг и почти подбежал к стойке портье.
— В машине, на которой я сегодня ездил, осталась сумка. Пожалуйста, отнесите ее ко мне в номер и положите содержимое на кресло. Очень прошу, побыстрее.
Портье наклонился к микрофону и повторил мою просьбу. Я поблагодарил и направился к киоску, где купил целую пачку журналов и газет, потом спустился на этаж ниже в медпункт и сменил повязку. Заодно я показал руки врачу, тот смыл пленку, осмотрел и наложил новую.
— Заживает прекрасно, мне тут делать нечего. Два дня, и вы об этом забудете. — Он был весьма деликатен и лишен любопытства. «Видимо, зарабатывает столько, что может позволить себе такую роскошь», — подумал я и, поблагодарив, вышел из кабинета. Решив дать мисс Ней еще несколько минут, я выкурил внизу сигарету. Если мои предположения были верными, она должна была с кем-то связаться — либо с шантажистом, либо с кем-то из приятелей — и посоветоваться относительно дальнейших шагов. Так я рассуждал, а поскольку чувствовал, что мой мозг работает словно правительственный компьютер, полностью ему доверился. Через десять минут я поднялся на лифте на свой четвертый этаж и вошел в номер. В кресле сидел медведь-коала. Я взял его в руки, оглядываясь в поисках более подходящего места, и в конце концов поместил его между столиком и кроватью. Сняв пиджак, я отстегнул кобуру, вынул из пистолета патроны, вставил обратно обойму и повесил кобуру на спинку кресла. «Элефант» я положил на окне, за жалюзи. Сев в кресло, я включил магнитофон, нашел какую-то спокойную музыку и откупорил виски. Налив дюжину капель на дно бокала, я развернул газету и закурил.
Через полчаса я начал от скуки просматривать прессу по-настоящему, а в бутылке несколько поубавилось содержимое. Я выключил магнитофон и сбросил ботинки.
В пакете с покупками я нашел мягкие тапочки, при виде которых у меня почему-то возникла мысль о том, чтобы принять душ. И когда я уже стоял в дверях ванной, звякнул дверной звонок. Я медленно подошел к двери и посмотрел в глазок.
Она стояла перед дверью, с сумочкой через плечо. Облизнув губы, я открыл. Мы стояли друг напротив друга, но недолго — Лиретта сделала два шага и ловко прошла между мной и дверным косяком. Я закрыл дверь и пошел следом. Она остановилась перед столиком и взяла бутылку.
— Ты меня не дождался, — сказала она с претензией в голосе.
Подойдя к бару, она достала бокал, вернулась и встала передо мной:
— Мне самой себя обслуживать?
Я откашлялся и вынул бокал из ее руки. Наши пальцы на мгновение соприкоснулись, в это могло бы продолжаться и дольше, если бы зависело только от нее. Но я не собирался облегчать задачу. Налив ей и себе, я подал ей бокал и показал на кресла; она уселась на то, что ближе.
Я сидел, взбалтывая напиток в бокале. Темная, коричневая, как дубовая кора, жидкость омывала стенки, оставляя на них тонкий слой, который, прежде чем стечь на дно, восполнялся очередной плывущей по стенке волной. Я покачивал рукой то быстрее, то медленнее, волны, соответственно, поднимались выше или ниже; так я забавлялся минуты две, не глядя на Лиретту. Какое-то время она терпела, но, видимо, ее не увлекало так, как меня, преобразование поступательного движения во вращательное; поставив свой бокал, она наклонилась надо мной, положив руки мне на плечи, и какое-то время стояла, касаясь лбом моего лба. Потом забрала у меня бокал и присела, взяв меня за руки.
— Почему ты меня не любишь? Зачем ты стараешься как можно сильнее меня унизить, вынуждаешь меня вести себя подобно проститутке?
— Потому что ты проститутка и есть. — Я погладил ее по голове. — И мне хочется, чтобы ты была собой, такой, какая ты на самом деле, — улыбнулся я.
Я держал улыбку на лице довольно долго, ожидая, что она заедет мне в физиономию, а при напряженных мышцах это не так больно.
— Наверное, я должна была бы тебя ударить. — Она не изменила позы, не прикрыла колени юбкой, не дрогнула. — Видимо, так, по твоему мнению, должна вести себя оскорбленная невинность, да? Я не невинная.
Я слегка дернул плечом в знак согласия.
— Никто тебя в этом не обвиняет. Всякая глупость имеет свои границы. — Мои пальцы соскользнули с ее головы и вплелись в волосы на шее.
Поглаживая кожу на ее шее, я ощутил под пальцами какую-то гладкую цепочку, намотал ее на палец и потянул к себе, желая разглядеть подвеску. Меня охватила уверенность, что это нечто важное — такие предчувствия слишком редко меня подводили, чтобы я мог ими пренебрегать. Я потянул цепочку еще выше, но она за что-то зацепилась. Все это время мы продолжали смотреть друг другу в глаза. Мой взгляд — надеюсь — ничего не выражал, ее же — молниеносно менялся, от сожаления и грусти до обещания, которого я не мог понять.
— Если уж ты начал меня раздевать, то лучше начни с чего-нибудь другого. Цепочку я сниму последней, — медленно сказала она.
Вопреки собственной воле и тому, что я о ней знал, в полном противоречии с принципами, которых я придерживался всю жизнь, мне вдруг страстно захотелось швырнуть ее на кровать, разодрать на ней одежду и целовать так, чтобы после каждого поцелуя оставался кровоподтек. И я все больше был убежден, что должен быстро поддаться желанию, поскольку поддамся ему все равно, может быть, только в большей или меньшей степени превратившись в безвольную тряпку. И еще в одном я был уверен: она прекрасно знает, какая внутренняя борьба происходит сейчас во мне, я не был лишь уверен, радует это ее или беспокоит. В исходе же происходившей внутри меня борьбы между совестью и желанием она наверняка не сомневалась, поскольку медленно встала, повернулась и направилась к кровати. Ей нужно было пройти четыре или пять шагов, но за это время она успела полностью избавиться от одежды. Однако я не видел, когда она сняла цепочку и где ее спрятала. Склонившись над Лиреттой, я сразу заметил отсутствие цепочки, но поиски ее решил отложить на потом.

Очередную сигарету я закурил лишь два с половиной часа спустя. Лиретта, что мне понравилось, закурила другую, а не стала — как это часто любят делать любовницы в фильмах — вынимать ее у меня изо рта. Я сел, свесив ноги на пол и уставившись в окно, и передвинул сигарету языком, чтобы дым не попадал в глаз. Позади меня висела тишина.
Я обернулся и посмотрел на Лиретту.
Она лежала на спине, впервые за два часа, подложив руку под голову и с сигаретой во рту, как и я. Глаза ее были закрыты, волосы, остававшиеся пушистыми и мягкими, несмотря на слегка вспотевший лоб, разметались по подушке. Соски, еще несколько минут назад бывшие острыми и твердыми, разгладились, грудь мягко двигалась в ритме дыхания, гипнотизируя меня. Я с трудом отвел от нее взгляд и встал.
— Что ты делаешь?
Она повернулась ко мне, вынув сигарету изо рта и держа ее в пальцах руки, лежавшей на идеальной формы бедре. Похоже, все в ней было идеальным. Я вспомнил другую женщину — несколько дней назад ее фигура казалась мне столь же прекрасной.
— Ты ведь меня тут не оставишь? — Она протянула мне сигарету.
Я вынул ее из пальцев девушки и бросил в пепельницу. Затем наклонился и поднял с пола мишку.
— Я в ванную. Держи. — Я подал ей медвежонка. — Чтобы тебе не было скучно.
Она взяла его, не глядя. Я пошел в ванную и, встав перед зеркалом, посмотрел на собственное лицо. Лицо посмотрело на меня, я читал по его глазам. Глаза были слегка прищурены, словно мое отражение хотело выразить свое презрение к второразрядному детективу, который забавляется в постели с подозреваемой, мотивируя это необходимостью получить от нее информацию. Потом лицо посмотрело иначе, может быть, даже с легкой завистью — все-таки мне удалось! Сейчас я был вполне уверен, что та прекрасная самочка в постели — не Лиретта, или уже не Лиретта.
Я наклонился и плеснул в лицо водой, затем причесался и, вернувшись в комнату, оделся, закурил и сел в кресло. Протянув руку назад, я нащупал выключатель магнитофона. Из углов комнаты полилась тихая музыка. Она была единственным, что пребывало в движении, все остальное замерло в неподвижности.
Лиретта, прекрасная Лиретта, лежала с закрытыми глазами, детектив Йитс сидел, наблюдая за ней и обдумывая дальнейшие шаги, «биффакс» висел пустой, а «элефант» лежал на подоконнике и ждал. Другие, самые важные в этой статичной системе предметы были также неподвижны — одежда Лиретты, в которой она спрятала цепочку, и мишка, вид которого должен был быть ей небезразличен. Я встал, поднял платье и все остальное, разбросанное на трассе кресло — кровать. Цепочка нашлась в полушарии бюстгальтера. Я вытащил ее и сжал в левой руке. Па подвеску я не смотрел, но ее форму узнал без труда. Лиретта открыла глаза.
— Мне одеться и убираться вон? — спокойно спросила она.
— Вовсе нет! Тебе нравится мишка? — Я показал пальцем на игрушку.
— Умеренно. — Она села, взяла медвежонка в руки и, осмотрев его, начала раскачивать, держа за ноги. — Зачем он тебе?
Я вернулся в кресло, достал из пепельницы сигарету и затянулся. Нужно было ее затушить — она почти вся сгорела.
— Не узнаешь?
Она ответила почти мгновенно:
— Такой же, как мой. То есть у меня был когда-то такой, потом я его выкинула. Я выросла. — Она встала и подошла к кучке своих вещей. Когда она начала одеваться, я раскрыл ладонь и посмотрел на подвеску. Два натянутых скрещенных лука без стрел. Я положил цепочку в карман.
— Это мое! — Лиретта тряхнула головой, чтобы уложить волосы. — Зачем ты взял? — Она села на край кровати, надела туфли и протянула руку за своими сигаретами.
— Кто ты такая? — спросил я, когда она выпрямилась и затянулась дымом.
— Не понимаю. — Она удивленно посмотрела на меня.
— Не ври, редко можно встретить столь хорошо понимающих друг друга людей, как мы сейчас. Ты не Лиретта Ней. Ты ее только заменяешь. Неплохо, но это не то же самое.
Она слушала спокойно, с легким удивлением в глазах. Потом пожала плечами:
— Я сумасшедшая, раз сюда пришла, но не знаю, когда и почему свихнулся ты. Не знаю, что ты имеешь в виду, не понимаю, о чем ты говоришь, и не могу тебе даже дать адреса хорошего психиатра. Похоже, что здесь мне больше нечего делать. — Она встала и, подойдя ко мне, протянула руку: — Цепочку!
— Повторяю: ты не Ней. И я хочу знать, как это произошло. Сядь. — Я показал на кресло, на спинке которого висела кобура с «биффаксом». — Побеседуем.
Она молча вернулась к кровати, окинула взглядом пол, а потом комнату. Взяв сумочку, она открыла ее и достала гребень. Я сидел, думая, почему она не воспользовалась «биффаксом» и что это может значить; я смотрел на Лиретту, но мысли мои были заняты другим. Может, именно поэтому, лишь когда она полезла в сумочку во второй раз, я почувствовал, что тут что-то не так.
— Цепочку! — снова сказала она.
Я полез в карман и достал цепочку. На меня смотрело дуло револьвера. Я улыбнулся.
— Может, это ты для меня оставил тот, незаряженный? — Она кивнула в сторону кресла рядом со мной. — Если так, то надо было хотя бы за мной следить или не улыбаться в зеркало, а наблюдать за комнатой. Брось мне цепочку. — Она протянула вторую руку, чтобы ее поймать.
— Я ее тебе отдам, а потом все равно заберу, сэкономишь на ненужных манипуляциях…
— Не думаю, что для тебя будет какое-то «потом». Жертва изнасилования застрелит напавшего. — Я внимательно вслушивался в ее голос, но не ощущал в нем хоть какого-то колебания. — Ты сам виноват, не такой конец забавы я предполагала. Что ж, жаль. Брось цепочку.
Я поднял вверх руку с цепочкой, слегка ее раскачав, заложил ногу на ногу и перебросил левую руку через спинку. Она вглядывалась в раскачивающуюся подвеску, и поэтому у меня не было никаких проблем с тем, чтобы нащупать кнопку, открывавшую дверь номера. Двери бесшумно раздвинулись у нее за спиной, открыв пустой коридор. Я нажал еще одну кнопку — у меня не было времени ждать, пока там появится случайный гость.
— У меня есть еще одна такая, — сказал я, глядя на раскачивающуюся подвеску. — Так что эта даже не столь важна. — Я повернулся к Лиретте. Она выставила подбородок и прикусила нижнюю губу. — И в данной ситуации ты ничего не можешь мне сделать, поскольку не знаешь, что с той второй подвеской. Я добавил к комплекту несколько страниц записей и отправил в одно место, где работают чрезвычайно дотошные люди. Они наверняка не выкинут ее в корзину. — В открытых дверях появился официант и вытаращил глаза. Я улыбнулся Лиретте. — Позади тебя стоит парень из обслуги этого отеля, так что номер с изнасилованием не пройдет. Разве что он тебя тоже изнасилует. Как твоя фамилия, парень? — Я посмотрел на перепуганного официанта. Лиретта даже не дрогнула, видимо подозревая, что я ее обманываю.
— Биркин… — Он запнулся и откашлялся. У него тряслись руки, и ему явно хотелось сбежать отсюда подальше.
Я встал и подошел к Лиретте. Она не шевелилась, пока я приближался к ней, не сопротивлялась, когда я вынимал оружие из ее руки — лишь затем она повернулась и быстро вышла. Парень поспешно уступил ей дорогу. Я достал из кармана двадцать долларов и протянул ему. Наверняка моя жизнь стоила больше, но ему об этом незачем было знать. Поблагодарив его, я закрыл дверь. В комнате снова стало тихо, я посмотрел на небольшой револьвер, который держал в руке, и бросил его на смятую постель. Потом подошел к кровати и, переложив его на столик, лег и закрыл глаза Я решил подождать два часа. За это время она должна была успеть поговорить с кем надо, после чего я ожидал какого-либо предложения — или пули.

Меня разбудил удар по ноге, я продолжал лежать неподвижно, не открывая глаз, лишь слушая.
— Мистер Йитс! Подъем! — сообщил мне о завершении моего отдыха мужской голос с расстояния двух метров.
Я открыл глаза. Один стоял, опираясь о подоконник, с моим «элефантом» в руке. Я обернулся к двери: как я и предполагал, там стоял второй. Я бросил взгляд на столик. Револьвер Лиретты все еще лежал там, но я даже не попытался до него дотянуться. Сам не столь давно устроил подобную ловушку.
— Идем. — Тот, что стоял у окна, подошел ближе и бросил мне «элефант».
Я поймал его, сделав вид, что ничто меня не удивляет, и проверил обойму — все патроны были на месте. Я проверил револьвер — он тоже был заряжен.
— Этот тоже заряжен. — Тип, стоявший у двери, сделал несколько шагов и подал мне кобуру с «биффаксом».
— Не слишком ли у меня много оружия против вас двоих? — спросил я, кладя на кровать револьвер и пистолет, которые держал в руках. Надев сбрую, я облачился в пиджак и сунул обе пушки в карман, потом по очереди посмотрел на каждого из незнакомцев.
— Я готов. Что будем штурмовать?
Они направились к двери, первый остановился и посмотрел на меня.
— Чтобы не было недоразумений — мы не из тех гостей, которых ждут. Прошу. — Он сунул руку в карман и достал значок. Это явно не был юбилейный знак Клуба любителей настоящего бри. Я кашлянул и пошел к двери.
Одновременно с нашей машиной с места тронулись еще две, что наверняка не было случайностью. Проехав несколько улиц, мы въехали в подземный гараж под зданием общества «Тет и Симмонс» и после нескольких поворотов оказались в большом боксе. Вспыхнул свет, и двери закрылись. Передняя стена отодвинулась в сторону, и нашим глазам предстал широкий коридор, по которому мы ехали минуты четыре. Потом водитель остановил машину, мы вышли, прошли сто метров, отделявших нас от лифта, и поднялись, как мне показалось, этажей на восемь. Один из провожатых остался у лифта, второй пошел вперед. Нашей целью оказалась комната в конце коридора.
— Подождите, пожалуйста. — Незнакомец, показавший мне значок ЦБР, исчез за очередной дверью, но вернулся через пять секунд. — Если бы вы были так любезны оставить здесь свою артиллерию… — Он замолчал.
— Мне всегда недоставало хороших манер, — дружески улыбнулся я.
Незнакомец пожал плечами, и меня вдруг перестало интересовать, что они могут мне сделать. Достав «биффакс», револьвер и «элефант», я положил их на пустой стол, затем толкнул указанную мне дверь и вошел.
Комната напоминала компьютерную лабораторию — две стены больших экранных мониторов, несколько копировальных аппаратов, по крайней мере пять терминалов. Пульт телефона мог бы обслужить небольшой городок, а трубка была снабжена потенциометром. Видимо, шеф любил порой рявкнуть в микрофон так, что его голос сметал волосы с головы собеседника. Мне это, впрочем, показалось преувеличением, поскольку сидевший за столом человек мог как никто другой нагнать страху самым тихим шепотом. Но следовало признать, что в этом ему весьма помогала его внешность. Люди чаще всего боятся бульдогов, а Эзра М. Парсон выглядел именно как творение безумного ученого — морда бульдога на человеческом туловище.
— Садитесь, — буркнул он, когда счел, что я уже достаточно насмотрелся.
Я сел, достал сигареты, закурил и огляделся в поисках пепельницы.
— Здесь не курят! — рявкнул бульдог за столом, а когда я не ответил, нажал какую-то клавишу. — Пепельницу.
Секунду спустя открылась дверь, и уже знакомый мне тип вкатил солидных размеров ведро с автономным сжигателем на дне.
— Мистер Йитс, мне кое-что о вас известно. Вы изображаете из себя независимого, неподкупного детектива без комплексов, впрочем, может быть, вы даже и не играете, это ваше дело. Но предупреждаю: если вы хоть что-нибудь ляпнете о том, о чем сейчас пойдет разговор, вы кончите как уборщик бункеров на какой-нибудь из баз. В лучшем случае! Ясно?
— Ясно. А сколько там платят? — Я заложил ногу за ногу и оперся о подлокотник.
— Речь идет о деле, которое вы сейчас ведете, — проигнорировал он мой вопрос. — О дубликатах или двойниках. Теперь ясно? — Его щеки забавно пошевелились.
Я бросил половинку сигареты в пепельницу и молча сглотнул слюну.
— Мы многое о тебе знаем. Ты случайно вступил на нашу тропу. — Он перешел на «ты». Я вспомнил, что такие обвислые губы у бульдогов называются «брылы». Ну да, брылы. — У тебя уже, кажется, есть какие-то результаты?
Я не шевелился, наблюдая за движениями его брыл. И думал.
— Ладно, пусть ты не хочешь делиться. Пока что я с этим примирюсь. У меня предложение: будешь заниматься тем же, что и прежде, и мы — тоже. Тебе не нужно ни о чем нас информировать, мы не будем вмешиваться, мы хотим лишь обеспечить тебе помощь в любой момент и в любом виде. Вот и все.
— По вашему мнению… — выговорить «по твоему мнению» я не смог, — я на ложном пути и таким образом успокою этих… копировщиков, чтобы ребята из ЦБР могли им устроить хорошую жизнь?
— Нет, ты на верном пути, видимо… Мои тоже до этого дошли, но ни ты, ни мы не добрались еще не то что до высшего руководства, даже до среднего персонала этой копировальной фабрики. Ты сможешь делать все что захочешь, только получишь в придачу такую помощь, о какой даже не мечтал.
— Я всегда мечтал, чтобы никто не лез ко мне со своей помощью, может быть, именно поэтому я еще жив.
— Я не дам тебе никакой информации просто потому, что у нас ее намного меньше, чем у тебя. — Он совершенно не слушал, что я ему говорю, вопрос, по его мнению, был решен. — Собственно, именно та сцена в отеле — первый наш успех.
— Вы ведь должны были что-то знать, чтобы наблюдать за Лиреттой или мной. К чему это все?
— Лиретта Ней, или как ее там на самом деле, и Билл Кэмпион были в нашем поле зрения. Когда ты побывал по очереди у обоих… — Он тряхнул брылами и поднял вверх обе руки. Подержав их так немного, он с силой ударил ими о стол, словно утомленный подобным усилием. — Кое-что я тебе все-таки покажу… — Он нажал какую-то кнопку на пульте, словно позаимствованном из космического центра управления.
С края стола поднялась большая пластина из толстого стекла. Вся ее внутренность была пронизана таинственной сетью из тоненьких серебряных проволочек. Заинтригованный, я наклонился, чтобы посмотреть поближе, как вдруг пластина моргнула, проволочки внутри исчезли, и вся ее поверхность оказалась одним большим экраном. Иллюзия трехмерности была превосходной, разрешение и цвета не могли быть более идеальными. Я мог утверждать это со всей ответственностью, поскольку изображение на экране ничем не отличалось от реальности, то есть от гостиничного номера. Я отлично видел кровать и торчавшую высоко над ней Лиретту, она изгибалась и раскачивалась, словно пальма под порывами урагана.
— Не могли бы вы не прерывать демонстрации? Мне страшно интересно, как это выглядит сбоку, — сказал я, не отрывая взгляда от экрана.
Экран тотчас же погас. Чавкнули брылы, я посмотрел на Э. М. П. и вздохнул.
— Твои пожелания? — как бы безразлично буркнул он.
— Хочу такой телевизор!
— Выполнено. Что-нибудь еще?
— Одного хорошего стрелка, умного и готового пожертвовать собой. На несколько дней. Красивым ему быть не обязательно, — добавил я с многозначительной гримасой.
Бульдог наклонился ко мне. Маленькие глазки на дне коротких туннелей мутно блеснули.
— Он должен охранять Пиму Гордениус?
Я остолбенел настолько, насколько это было возможно. Жена Лота по сравнению со мной выглядела бы звездой балета. Чтобы открыть рот, мне пришлось приложить усилий не меньше, чем для того, чтобы раздвинуть челюстями стены каньона Колорадо. Я набрал полную грудь воздуха, показавшегося мне плотным, как свинец.
— Он должен делать то, что я скажу. И уметь хранить тайну. — Я был настолько потрясен, что даже не удивился, услышав собственный голос.
Он что-то коротко рявкнул и положил руку на пульт. Почти в то же самое мгновение открылась дверь позади меня. Э. М. П. посмотрел куда-то над моей головой и четко произнес:
— Саркисяна ко мне.
Сзади донеслось нечто похожее на стук каблуков, дверь зашипела, закрываясь, и почти тотчас же открылась снова. Местный персонал, похоже, ходил как быстрые албанские часы.
Я обернулся. Возле двери, не отрывая взгляда от шефа, стоял худой блондин с темными усиками, примерно моего роста.
— Этот господин хочет знать, насколько ты проворен, — прорычал Парсон.
Блондин пожал плечами и выпрямил правую руку. Прежде чем до меня дошло, что он держит в ней короткий полицейский «боксер», я мог бы уже три раза умереть.
— Подойдет, — повернулся я к Парсону. — Только почему блондин с армянской фамилией?
Он щелкнул пальцами, сзади послышался звук закрывающейся двери.
— Пойдешь на наш склад и выберешь себе, что понравится. У выхода будет ждать Саркисян. Он тебя выведет отсюда, а потом — удачи.
Я встал и, не прощаясь, вышел. Все тот же тип проводил меня на этаж выше и открыл какую-то дверь. Я вошел, а он остался в коридоре. Из-за стены появился коренастый и коротконогий мужичок лет сорока, окинул меня взглядом, словно оценивал размер доспехов, и спросил, растягивая гласные:
— Ну-у так что-о да-ать?
— Собственно, я сам еще точно не знаю…
— Здесь есть все. — Он начал говорить быстро и не растягивая слова. — Парики, оружие разных видов, пуленепробиваемая одежда, медицинские наборы для извлечения и блокировки информации, средства связи, и так далее, и тому подобное. Можем ампутировать палец и на его место вставить маленький пистолет. Надежность гарантирована! — Он облизнулся.
— Мой палец пока что тоже достаточно надежен, а лучшее — враг хорошего. Я хотел бы просто посмотреть. — Я ткнул пальцем в сторону склада, но быстро его убрал, опасаясь, как бы моему собеседнику не пришло в голову сразу его отрезать. — Может, что-нибудь выберу.
Я провел на складе час, потом забрал Саркисяна, и мы на моей машине поехали к Пиме. Из сообщений сопровождавшего нас автомобиля следовало, что никто за нами не едет, нас не подслушивают и никто не тратит зря энергию, чтобы следить за нами радаром с самолета. Весь путь прошел в полном молчании. Когда мы доехали до лесной дороги, я дал Саркисяну пустую пачку от «Дромадера». Он вытащил из багажника какую-то солидных размеров коробку.
— Что это? — не выдержал я.
— Телевизор. От шефа. — Ему удалось сверкнуть глазами, хотя, клянусь, я никогда не видел, чтобы кому-то удавалось это сделать, имея голубые глаза. Видимо, дело было в его армянском происхождении.
В город я вернулся на рассвете. Сняв комнату на два часа в пригородном мотеле, я вздремнул, выпил две чашки кофе, проглотил таблетку фортенина и с юго-запада въехал в город.

Остановившись у ближайшего газетного автомата, я раскрыл утреннюю газету на предпоследней странице и почти сразу же увидел объявление, обрамленное большим восклицательными знаками:

Сандра! Вернись! Не перечеркивай того, что мы уже пережили вместе. Жду звонка по телефону 134-8788-5710. Фил Т. Т.

Самым важным было последнее число. До десяти оставалось еще несколько часов, и я совершенно не знал, что делать. Я чувствовал, что начало происходить нечто действительно важное, и пытался защититься от этого предчувствия, боялся сделать что-то не так, а может, к тому же несколько опасался, что дело чересчур серьезное для ничем не выдающегося и притом уже не очень молодого детектива. Два из четырех часов я провел в машине на стоянке. Стекла в машине были двойные, я затемнил их и, невидимый снаружи, курил и думал. Я курил все быстрее, думал все медленнее, но эти действия никак друг от друга не зависели — когда я начал курить медленно и спокойно, мои мыслительные способности отнюдь не улучшились. Мозг работал тяжело и со скрежетом, словно механизм старых часов на башне в Тотомаке. Хорошо еще, что он не отбивал часы.
Потом я позвонил Карлу, но разговор не клеился. Карл был расстроен и сказал мне, что узнал о смерти профессора Огдена, «отца» Груки. Я понял, что Карл все это время в глубине души верил, что у его питомца будет подруга. Его постигло разочарование. Слишком мрачные были у нас обоих чувства, чтобы мы могли хоть как-то договориться.
Я позвонил Пиме. Очередная неудача. Она забросала меня вопросами, на которые я или не мог, или не хотел ответить. Повесив трубку, я подозвал торговый автомат и забрал у него весь запас сигарет и пива. В благодарность он угостил меня кофе, но вкус оказался обратно пропорциональным доброжелательности автомата. Вылив кофе на асфальт, я выпил три бутылки пива и медленно двинулся в сторону парка. Я объехал весь город, но времени оставалось еще много. Обогнув парк, я вышел из машины на стоянке в ста метрах от пруда. Цветной зонтик над тележкой с корном медленно вращался, из расположенного под прилавком динамика доносилась веселая музыка. Подготовив пять десятидолларовых бумажек, я подошел к продавцу.
— Добрый день, — с улыбкой приветствовал я его. — Два пакета. — Я подтолкнул к нему плотно свернутые банкноты.
Он не протянул руку, не ответил улыбкой.
— Дик умер, — сказал он и, взяв пачку пакетов, ударил ими о прилавок, чтобы разошлись края. Громкий треск завяз в воздухе и в моих ушах и медленно возвращался, равномерно ударяя в барабанные перепонки. Лишь несколько мгновений спустя я понял, что это мой пульс.
— Что случилось? — Я бросил деньги на груду пакетов.
— Утонул в этой луже! Сердце. — Он все время возился со своим оборудованием, не глядя мне в глаза.
— Он был… под дозой?
— Нет. После вашего визита он ничего не принимал.
— Вчера… — тихо сказал я. Значит, это случилось вчера, если он успел дать объявление в сегодняшнюю газету.
— У меня кое-что есть. — Он наконец поднял глаза и посмотрел на меня. Сунув левую руку куда-то под прилавок, он протянул мне небольшую табличку. На ней были выгравированы четыре цифры. — Прибавь к ним год, в котором познакомился с Лэнгом. Западный вокзал.
Я положил табличку в карман и собрался уже уходить, но что-то меня остановило.
— Ты что-нибудь видел?
— Ничего конкретного. Но в этом городе можно без особых хлопот найти специалистов по сердечным приступам.
— Можно, — согласился я. — Я их поищу, — пообещал я продавцу, сам не зная почему.
Он снова посмотрел на меня, на этот раз прямо в глаза.
— Надеюсь, — сказал он. — Это твое дело прикончило Лэнга. Ты отобрал у него месяца три жизни.
Я вернулся к машине, по дороге выбросив табличку в сточную канаву. До вокзала я доехал целым и невредимым, хотя в этом не было моей заслуги — я жил в городе прирожденных водителей. Найдя ячейку с номером, указанным на табличке, я прибавил 2027 и открыл. На дне лежал тонкий конверт. Вынув его, я захлопнул дверцу, бегло окинул взглядом огромный ангар, в котором находился, и пошел в аптеку. Даже там было не слишком пусто, пришлось подождать, пока освободится какая-нибудь кабина; я вскочил в нее и разорвал конверт. Нужно было еще каким-то образом заткнуть автомат, я дунул в трубку анализатора и велел найти что-нибудь от кашля. Наконец, я достал письмо Дика.

Дональд Инглхардт. Никакого компромата в его биографии или деятельности я найти не смог. А поскольку это уже последняя моя услуга, я очень старался. Контакты Инглхардт — Гордениус: ноль. Гордениуса с Инглхардтом ничто не связывает. Единственная не вполне понятная фигура в этом наборе — друг и отчасти компаньон Инглхардта, Фаррел. У меня на него ничего нет, но он слишком богат, обладает слишком большой властью и к тому же слишком уверен в себе. Три года назад он купил большой участок земли на побережье, недалеко от Корка. До этого там была лаборатория некоего одиночки, Алана Уэста. Физик-экспериментатор. Случившийся взрыв его полностью разорил, он продал землю и испарился. Фаррел вновь отстроил здания, а его владения охраняются не хуже Форт-Нокса II. И еще одно: что-то нехорошее начало твориться вокруг меня, когда я зацепил Фаррела. Будь очень, очень осторожен. Привет.

Я едва не задохнулся воздухом, состоявшим на восемьдесят процентов из мяты. Мне удалось перевести дух, лишь оплатив счет за ингаляцию и выскочив в холл. Письмо я сразу же бросил в ближайшую пепельницу и выбежал на стоянку. Выехав на автостраду и убедившись, что могу спокойно мчаться со скоростью почти двести в час, я проглотил еще одну таблетку фортенина и почистил оба ствола. Этим я занимался полтора часа, всю дорогу до Корка. В пригороде, уже съехав с автострады, я остановился у желтой телефонной будки и набрал номер, который на прощание дал мне провожатый по королевству ЦБР.
— Говорит Йитс. Соедините меня с кем-нибудь осведомленным, — сказал я, услышав какое-то бурчание в трубке.
— Да? — ответил кто-то несколько секунд спустя.
— Мне нужна связь с кем-то от вас в Корке. Быстро. — Я постукивал пальцами по корпусу телефона, отбивая ногой ритм на полу.
— Пасифик Роуд, восемьдесят шесть. Флора Кеннеди, ответит на пароль «Бабатча». Что-нибудь еще?
— А мужчины у вас нет?
— Поблизости нет. Но и так недалеко от тебя только информаторы. Если тебе нужна помощь, придется немного подождать.
— Посмотрим. — Я бросил трубку и вышел из будки.
Проехав еще немного, я купил в автомате план Корка и нашел большие частные владения у берега океана. Видимо, я попал по адресу, поскольку данные в компьютере были закрыты, а другие частные участки земли имели намного меньшую площадь, и потому их можно было не учитывать. Я отказался от услуг агента Флоры Кеннеди, хотя в другой ситуации мне было бы интересно увидеть, как под воздействием пароля она из обычной домохозяйки становится штатным сотрудником ЦБР. Выехав на дорогу номер 227, я направился на юг. Замедлив ход у стены, окружавшей владения Фаррела, хотя сама по себе она не представляла из себя ничего выдающегося, я съехал с дороги, когда появилось узкое ответвление, ведущее на невысокий холм. Доехав до половины склона, я обшарил машину и с биноклем взобрался на вершину, чтобы залечь в траве. Бинокль мало чем мне помог, разве что я обнаружил присутствие собак, автоматов и кучи охранников. Напротив ворот располагалось низкое желтое строение, большое и почти без окон. По крыше непрерывно кружили трое охранников. Довольно далеко от здания из земли торчали крышки топливных цистерн. Если они были полны, то могли обслуживать весь Корк в течение недели, к тому же сразу за цистернами начиналось целое поле, выложенное фотосинтезирующей пленкой. Я разглядывал владения почти час, потом спустился к машине и поехал вперед. Минут через семь я добрался до пляжа с комплексом из нескольких домиков и маленькой пристанью. Причал был столь старым и рассохшимся, что скорее глайдеры и моторки удерживали его на месте, чем наоборот. Я подъехал к самому маленькому бунгало, единственному с открытым окном.
— Эй! Есть кто живой? — Я высунул голову в окно и ждал целую минуту, прежде чем дверь дрогнула и медленно открылась.
Прошло еще секунд пятнадцать, и в дверях появился заспанный мужчина. Он выглядел так, словно сошел с экрана, на котором демонстрировался фильм о Диком Западе девятнадцатого века. Подтяжки свисали ниже бедер, брюки держались на животе с помощью куска нейлоновой веревки, а майка была грязнее, чем мостовая на турецком базаре. Владелец майки стоял и молчал. Я вышел из машины.
— Я хотел бы нанять снаряжение на вечер. Лодку, удочки, гарпун, акваланг. Можно?
— Да.
Не похоже было, чтобы он собирался продолжать со мной разговор. Я кивнул и, вернувшись к машине, сел и снова высунулся в окно.
— Я буду здесь около пяти.
Выехав на шоссе, я направился в Амосе, небольшую дыру, как две капли воды похожую на Корк. Там я купил брюки, белье, носки и рубашку, потом заглянул на пляж, где добросовестно купался и загорал несколько часов. Потом надел новые вещи, бросил грязные после ползания по траве в урну и пошел в сторону центра. У автомата моментальной лотереи я остановился. Ближайший розыгрыш должен был состояться через четыре минуты. Я набрал пять комбинаций из семи цифр, оплатил ставки и ввел свою фамилию. Прождав еще минуту, я узнал, что мои два доллара пополнили счет, предназначенный на выигрыши, что были лишь две угаданных комбинации по семьдесят тысяч с мелочью и в связи с крупным пулом ставки выросли с сорока до сорока пяти центов за розыгрыш. Я потерял еще четыре с половиной доллара, прежде чем вспомнил, что это невероятно глупая игра, и ушел. Найдя телефонную кабину, я еще раз позвонил Пиме, велел Саркисяну ждать до моего завтрашнего звонка, а если не позвоню — сматываться оттуда. Из будки я вышел полный злости, ничем не обоснованной. В половине пятого я сел в машину и, не торопясь, вернулся за заказанным снаряжением.
У самого въезда на пляж, вдруг почувствовав, как между лопатками побежали мурашки, я притормозил и огляделся вокруг. Не заметив ничего подозрительного, я подъехал к домикам, вышел из машины и постучал в дверь. Чувство опасности исчезло столь же быстро, как и появилось, и, может быть, поэтому я вошел чуть быстрее, чем следовало. Остановился я лишь за порогом, и то потому, что ощутил прикосновение чего-то твердого к шее. В противоположность тысячу раз описанным холодным стволам на затылке этот как раз таким не был. Видимо, его владелец достаточно долго согревал его в руках.

Я стоял не шевелясь и пытался, вытаращив глаза, заглянуть себе за спину. Не знаю, может быть, я уже слишком стар для таких трюков, во всяком случае, ничего из этого не вышло. Впрочем, почти сразу же из-за другой двери появился громадный детина, за ним еще один, существенно меньших размеров, а потом еще один, занимавший промежуточное положение между первым и вторым. Считая того, что сзади, — четверо. Гигант подошел ко мне и ловко выковырял из меня «биффакс». Я почувствовал руку стоявшего сзади у себя на ягодицах.
— Эй, не столь резво, может, сначала поцелуемся? — Язык сам двигался во рту, без какого-либо участия сознания. А жаль. Гигант так врезал мне в живот, что, падая, я старался не удариться спиной о пол, будучи уверен, что от удара его кулака у меня появился горб. Я свернулся в клубок, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха, но, видимо, уже использовал весь свой лимит, и в легкие ничего не попадало. Я дернулся несколько раз, и, когда уже почти терял сознание, сильный пинок в позвоночник распрямил меня, и воздух с хрипом прорвался в легкие. Я начал с трудом подниматься, хотя видел огромные ботинки, приближавшиеся ко мне сбоку.
— Оставь его, Сони!
Я уже стоял на ногах, все еще казавшихся мне чужими. Посмотрел на Сони, ожидая увидеть разочарование на его лице, но нет — он спокойно отошел к стене. Тот, кто вошел третьим, средних размеров, показал мне большим пальцем на дверь. Я пошатнулся и двинулся в указанном направлении, несколько раз споткнувшись.
— Табби, он притворяется, — сказал Сони.
— Вижу. Сделай что-нибудь, — ответил Табби.
Прежде чем я успел среагировать, Сони схватил меня за волосы и ударил головой о стену. Я начал его ненавидеть, как, впрочем, и стену, и себя за глупое притворство. Но ненависть эту я ощутил лишь после того, как холодная вода из ведра привела меня в чувство. Я снова поднялся и оперся спиной о дверной косяк.
— Шеф вам, случайно, не велел меня беречь? — спросил я и хотел улыбнуться, но мышцы лица не слушались, я чувствовал себя так, словно с моего лица содрали кожу, или наоборот — как будто натянули новую, на два размера меньше.
— Верно. — Табби подошел ближе. — Но ведь мы ничего еще тебе не сделали. Идем.
Он с безразличным видом обошел меня и вышел первым. Он мог себе такое позволить — остальные трое только и ждали любого моего подозрительного движения, причем у двоих из них были только стволы, а у третьего — кулаки, которыми он мог бы сминать танковую броню. Я повернулся и тоже вышел. Табби шел в сторону причала. Я двинулся следом, постепенно ускоряя шаг. Не переставая идти, он обернулся ко мне и оскалился.
— Сони обожает драться в воде. Если не веришь — прыгай!
Он продолжал смотреть мне в глаза. На моем лице отразилось разочарование. Что я должен был ему сказать? Что не верил в другую возможность пробраться в цитадель и ждал именно такого приглашения? Что лишь слепой не заметил бы перископа, торчавшего с крыши, и только слепой не обнаружил бы меня, лежавшего на холме и пялившегося в бинокль? Что направленная антенна над бунгало на пляже выглядела совершенно неуместной и к тому же была нацелена в точности на владения Фаррела?
Замедлив шаг, я ступил на доски причала и огляделся. Сони и остальные были в двух шагах позади меня.
Я споткнулся и, имитируя падение, ласточкой прыгнул в воду. Еще не успев замочить руки, я почувствовал, как мою лодыжку словно стиснули клещи, и, завопив от боли в вывернутой ступне, с открытым ртом свалился в воду. Я пытался что-то сделать, но двухтонный Сони обрушился на меня, словно небо на Геракла. Вдавив мое лицо в песок на дне, он придержал меня и извлек на поверхность лишь тогда, когда я уже полностью уверился, что буду иметь именно такую посмертную маску — в песке. Затем он швырнул меня на доски причала, где тот из них, что был меньше всех, проверил на моем туловище качество своей обуви. Табби даже не дрогнул. Я поднялся как можно быстрее, выгреб языком песок изо рта и сплюнул. Песок был прекрасного розового цвета, словно с Копакабаны или Залива Трех Сосен. Табби отодвинулся и показал на большую лодку, слегка покачивавшуюся у причала. Я посмотрел на нее и, резко развернувшись, выпрямил левую руку, с удовлетворением ощутив, как мой кулак сокрушает его тонкий нос. Он полетел по изящной дуге в воду, с плеском рухнул в нее и долго не появлялся на поверхности. Я смотрел на место его падения, несмотря на то что гигантская рука Сони обхватила мою шею, почти полностью отрезав доступ воздуха к моим органам дыхания. Я ждал удара в почки или печень, как можно сильнее напрягая мышцы. В поле зрения появился тот, кто приставил мне в комнате к голове нагретый пистолет, и, улыбнувшись, врезал мне кулаком в живот.
— Это тебе ничем не поможет, — убежденно заявил он. Лицо у него было совершенно обычное и ничем не примечательное, и улыбался он тоже совершенно обычно. — У Сони такой кулак, что пробьет любой корсет из мышц, даже если бы ты провел десять лет в Шаолине. Не буду говорить «в любом доступном месте», поскольку для него доступны все.
Достав из кармана сигарету, он сунул ее в рот и обернулся, услышав бульканье, плеск и кашель. Из воды вынырнул Табби. Он стоял погрузившись по грудь, держась одной рукой за борт лодки, а другой утирая лицо. На меня он не смотрел. Я почувствовал, что совершил ошибку, — нужно было проделать то же самое с Сони. Он наверняка прикончил бы меня быстро, этот же постарается, чтобы я хорошо запомнил собственную смерть — если такое вообще возможно. Мускулистая рука толкнула меня в спину, я прыгнул в лодку и сел на носу. Не оборачиваясь, я ощутил, как лодка дважды покачнулась, когда в нее усаживались низенький и средний, потом качка и плеск усилились — в лодку забирался Табби, наконец, она мягко осела в воде на несколько сантиметров — влез Сони. Тихо загудел двигатель, мощный японский «наасай», без каких-либо усилий увлекая вперед нагруженную лодку. Мы рассекали воду словно нож — в этом была своя красота, и даже жаль, что я мог никогда больше не насладиться такой поездкой. Я обернулся. Оружие было в руках лишь у моего недавнего собеседника, Табби доставал из кармана какие-то бумаги, Сони держал руль, хотя не знаю зачем — опустив в воду палец, он мог бы остановить лодку и уж наверняка — ею управлять. Низенький, специалист по пинкам, курил и с интересом смотрел на меня. Идиллия.
Мы плыли на расстоянии в полкилометра от берега, к которому я на всякий случай приглядывался, стараясь, однако, этого не показывать. Так продолжалось пятнадцать минут, потом Сони слегка повернул руль, моторка мягко свернула и помчалась к большой пристани, совершенно не похожей на ту, от которой мы не так давно отчалили. Собственно, это был небольшой порт с двумя кранами, наклонным пандусом и большим бараком со стеклянными стенами. Целый флот лодок, парусников, глиссеров закачался на воде, когда мы подплыли ближе и до них добралась волна, расходившаяся от носа лодки. Два больших катера тоже покачнулись пару раз. Судя по количеству встречающих, а на специально приглашенных похожи они не были, захват местного укрепления превосходил возможности десантной роты. Я вынужден был в душе признать, что выбрал, похоже, единственный возможный способ сюда попасть. Молодец.
Не дожидаясь, пока меня поторопят, я выскочил на берег, едва лишь нос лодки коснулся обитого резиной края причала. Сразу же следом за мной выскочили остальные. Сони оттащил лодку немного в сторону, прицепил магнитный карабин на конце тонкого провода к замысловатому гнезду на носу и оттолкнул лодку от пристани. Видимо, она должна была стать на якорь в точно определенном месте и приплыть лишь по получении некоего сигнала. Пришлось отбросить всякую возможность воспользоваться ею для того, чтобы выбраться отсюда.
Табби прошел мимо, не глядя на меня, низенький пошел за ним, средний, все так же с пистолетом в руке, показал подбородком направление. Я повернулся и пошел за первыми двумя. Нужно было подняться по дюжине ступенек, ведущих мимо погрузочного пандуса и узкой транспортной дороги; лестница, так же как и пандус с дорогой, заканчивалась еще до вершины полукруглыми входами в туннели. Они были выкопаны в земле, на глубине метра в два, и потому я не видел с холма никакой дороги от дома до берега. Хозяину не требовалась реклама его деятельности. В туннеле дул приятный ветерок, я снял пиджак и с удовольствием почувствовал, как рубашка начинает на глазах высыхать. Я бросил взгляд на шедшего сзади с сигаретой во рту, он понял мой взгляд, чуть ускорил шаг и протянул мне пачку «Морриса» и спички, после чего сразу же снова пошел медленнее. Я спрятал курево в карман. Мы приближались к концу туннеля, перед массивной дверью стоял тип в свободной рубахе с массой карманов. Длинная тонкая трубка в его руках покоилась в наиболее удобном положении. В мгновение ока он мог усеять коридор тысячами тонких стальных иголок, пронзавших человека с той же легкостью, что и рентгеновские лучи. Отличная штука, особенно если не хочется целиться. Табби буркнул что-то охраннику и прошел мимо него не останавливаясь. Дверь ушла в стену, приведенная в действие нажатием педали, и мы оказались в большой кабине лифта. Двумя этажами выше мы вышли в коридор. Табби остановился перед первой дверью справа и достал пистолет. Остальные двое пошли дальше, к ним присоединился четвертый из-за моей спины. Мы остались одни.
— Никаких фокусов! Я все равно тебя сразу не убью. — Он вонзил в меня взгляд своих землистых глаз. Если бы не они, он выглядел бы довольно смешно с распухшим носом.
Я молчал. Он положил руку на круглый сенсор и произнес в пустоту:
— Табби с гостем.
Дверь начала медленно открываться, уходя в стену. Я подождал полсекунды и сказал:
— Я тебе сочувствую. — Он остановился в дверях и удивленно посмотрел на меня. — После того купания насморк тебе обеспечен, а сейчас ты скорее обосрешься, чем высморкаешься, — закончил я и сделал два шага в его сторону.
Он машинально попятился. Рука с пистолетом дрогнула и начала подниматься. Я почти увидел, как пуля, дрожа от нетерпения, выходит из патронника, спеша на встречу с моим животом.
— Табби! — Тихий голос из глубины помещения остановил руку Табби на полпути, а с моего лица стер улыбку.
Я вошел в комнату, обойдя неподвижно стоявшего на пороге Табби, и подошел к столу. Он был как раз настолько высоким и большим, чтобы исключить прыжок через его крышку. Я пожалел, что не совершил чего-то подобного раньше, когда это имело шансы на успех, а именно когда Вуди сидел за своим столом в управлении. Я сел на стул напротив.
— Хочешь, чтобы я восхитился твоей выдержкой? — Вуди поудобнее откинулся на спинку кресла. Голос у него был чуть хриплый, тени под глазами свидетельствовали, что он не настолько расслаблен, как хотел бы казаться.
— Я знал, что ты один из них. Уже давно. — Я показал пальцем на пачку сигарет на столе. Он кивнул. Я достал одну и закурил. — Вы копались в моем компе, чтобы впихнуть туда разговор с фальшивой Пимой, но вам не удалось найти настоящую. Халтурщики. Вы даже не почистили как следует квартиру Кэмпиона. — Он слегка поднял бровь. — Там остался такой маленький значок. Такой же, как ты сам когда-то приколол к галстуку, а Лиретта носила бы его до сих пор, если бы я у нее его не отобрал. Вы убили Лэнга, и кто знает, может быть, и Миллермана тоже? А делали вы все в спешке, исправляя старые ошибки, совершали новые…
— Не пугай, родной, и не таких крутых видали, — медленно процедил он.
— Вижу, любимые словечки Джеймса ты знаешь. Вот только не всегда употребляешь их в подходящий момент.
— Я это чувствовал, — неожиданно согласился он. — Когда мы его считывали, данные временами шли неровно и несвязно. Кто знает, не намеренно ли, хотя спецы исключают подобное в состоянии глубокого наркоза.
— Вуди жив? — Я глубоко затянулся.
— Да-а… — Он слегка наморщил лоб. — Физически — да. Вне всякого сомнения. Но сначала объясни до конца, когда ты начал меня подозревать и почему. Потом я отвечу на твои вопросы. Сегодня мы поговорим откровенно.
— Это мелочи. Ты вроде как много о нас знаешь, сыплешь словечками, реагируешь на намеки, но он был моим другом, и в конце концов я перестал относить твои ошибки на счет того, что ты просто перетрудился. А дело Кинальи окончательно развеяло мои сомнения. Джеймс никогда бы не подложил мне такую свинью. Когда я дал тебе просмотреть те вырезки, меня интересовала только твоя реакция. Не слишком сложный тест. С положительным результатом. Надо было по-быстрому меня убить, а не играть в запутанную игру, которой не способствует спешка. Хотя бы тот идиотизм с ножом у меня под ванной…
— Я не хотел тебя убивать.
— Ну конечно, я мог тебе пригодиться.
— Само собой, ну и к тому же мы не знали, не спрятал ли ты где-нибудь случайно копии тех бумаг.
— Вот именно. Джеймс знал, что обычно я такого не делаю.
— А теперь? — Он наклонился ко мне.
— Минута откровенности закончилась, — сказал я и поскреб макушку. — Впрочем, что я все время болтаю? Может, теперь ты ответишь на мои вопросы? Например — что с Джеймсом? И Ивонной? И всеми остальными?
Громко вздохнув, он встал, подошел к окну и выглянул наружу. Я обернулся. Табби стоял у дверей, испепеляя меня взглядом.
— Ты не мог бы вышвырнуть отсюда этого придурка? Он страшно сопит, это меня нервирует, — сказал я лже-Вуди.
Он посмотрел на Табби и на меня, затем снова сел за стол.
— Жаль, приятель, что ты не с нами, — сказал он.
— Чтобы мне приходилось ежедневно видеть эту рожу? — Я мотнул головой назад. — Это свыше моих сил.
— Табби! — Лже-Вуди вскочил из-за стола.
Мне как-то было не слишком интересно, что его так взволновало. Интерес следовало сохранить при себе для другого. Мнимый Вуди сел, но не спускал глаз с подчиненного.
— Позови Ника и больше сюда не возвращайся.
— Он может выкинуть какой-нибудь номер, — донесся сзади до меня комплимент.
— Знаю. Поэтому поторопись. — Он взял пистолет и отошел к окну.
Мне нечем было в него швырнуть, не было возможности прыгнуть, не из чего было стрелять. Впрочем, всего этого мне не особо хотелось. У меня было желание кое-что выяснить.
— Когда я узнаю, что здесь происходит? После того как приедет Фаррел? — спросил я.
Он не удивился, услышав фамилию Фаррела, но не ответил.
— Кто убил Лэнга? — спросил я. Молчание.
— Зачем вы зарезали фальшивую Пиму Гордениус? — задал я еще один вопрос, и мне сразу стало холодно.
Он вздрогнул.
— А кстати! Где она сама? — Он потер левой рукой висок.
— Хо-хо! Далеко, — широко улыбнулся я. — Это был мой первый успех в данном деле. Есть пара мест на этой планете, куда вам будет нелегко добраться.
— Врешь, но это неважно. Мы все узнаем, и уже скоро. Не думай, что сумеешь ее спасти. Жаль ее, но что поделаешь… Нужно вычистить все, к чему ты притронулся. — В его голосе я не слышал ни чрезмерного любопытства, ни колебания. Он просто меня информировал.
Я открыл рот, но он внезапно отвел взгляд в сторону.
— Забирай его и хорошенько скуй. И будь осторожен — мне кажется, он может что-то еще натворить. — Он направил на меня пистолет и показал дулом, что я должен встать.
Я обернулся. Средний из приветственной делегации вышел первым в коридор, нацелив пистолет мне в живот. Я вышел с ним, и мы спустились на лифте на этаж ниже. Где-то на середине коридора мой охранник сказал:
— Эй, куда несешься?
Он открыл какую-то дверь и жестом пригласил меня внутрь. Я вошел в пустую темную комнату без окон и обстановки. Монотонность гладких стен нарушал лишь большой крюк с длинной цепью, заканчивавшейся наручниками.
— Застегни, — сказал охранник и подтвердил просьбу движением ствола.
Я надел наручники и защелкнул замки.
— Подойди ко мне, так чтобы цепь натянулась, — велел он.
Я выполнил поручение, после чего он положил оружие у порога и, достав из кармана тонкую цепочку, обошел меня по большой дуге и связал ею мои ноги. Конец он пристегнул к крюку и сунул ключ в карман.
— Я ведь мог дать тебе пинка, — буркнул я. — Так не подходят…
— Отсюда ты никуда не сбежишь, приятель. — Он поднял пистолет, поставил на предохранитель и спрятал в кобуру. — Разве что на ту сторону.
Он повернулся и шагнул вперед, потом остановился и снова повернулся ко мне.
— Дам тебе хороший совет, — тихо сказал он. — Цепь достаточно длинная — повесься. Это лучшее, что ты можешь для себя сделать.
— Э-э… Знаешь, как бывает с хорошими советами — никто им обычно и не думает следовать, — весело ответил я.
Я продолжал улыбаться, когда он закрывал дверь, и потом еще немного после, пока не осознал, что, возможно сам того не желая, он снабдил меня кое-какой существенной информацией. Впрочем, это все равно нужно было проверить. Я тщательно осмотрел стены и потолок, а потом, не видя никаких объективов, обмотал шею цепью и подогнул ноги. Дернув несколько раз головой, я поскреб пятками по полу и, полузадушенный, повис на цепи. Я провисел так минуты две или три, но никто не появлялся. Решив, что, если бы здесь за мной как-то подсматривали, кто-то уже наверняка бы пришел, я встал, освободил шею и, несколько раз глубоко вздохнув, сел у стены и опустил голову на руки.
Я застыл в классической, хорошо всем известной позе, полной отчаяния и безнадежности. Лишь язык размеренно двигался во рту. Я водил им по нижней десне с левой стороны до тех пор, пока из дырки от удаленного вчера коренного зуба не выскользнула маленькая капсула. Интендант из ЦБР не сумел убедить меня в ампутации пальца, но зубом я пожертвовал. Я повернул капсулу несколько раз языком, пока не убедился, что держу ее между зубами нужным концом вперед. Раздвинув губы в широкой улыбке, я сдавил капсулу зубами. Что-то слегка треснуло, капсула стала несколько мягче, и из маленького сопла ударила тоненькая струйка кислоты. Несколько секунд спустя цепочка, соединявшая браслеты наручников, распалась; я поспешно пережег цепь, соединявшую меня со стеной, и, наконец, тонкую цепочку, спутывавшую ноги. Встав, я выплюнул капсулу в угол, положил куски цепочки на ботинки, так чтобы она казалась целой и одновременно ее можно было бы легко отбросить ногой, и взял в руки концы цепочки наручников. Внешне все выглядело так, будто я все еще скован по рукам и ногам. Все могла испортить лишь какая-нибудь камера слежения, но, как известно, не всегда все удается. Я терпеливо простоял час и восемь минут, пока не послышались шаги в коридоре. Кто-то остановился у двери, прислушиваясь или оглядываясь. Или наблюдая за мной. Я тоже смотрел на дверь, чуть наклонив голову. Щелкнул замок, и в полосе света появился Табби.
Быстро войдя внутрь, он зажег свет, посмотрел на меня и, закрыв дверь, оперся о стену, скрестив руки на груди. Оружия у него не было, по крайней мере, я его не видел, и это меня слегка обеспокоило.
— Вуди не хочет портить тебе рожу, — тихо сказал он. — Фаррел тоже. Но об остальном разговора не было. Почки тебе, например, на той стороне не понадобятся. — Он слегка раздвинул сжатые губы. — Детей ты тоже больше делать не будешь, — добавил он, упиваясь собственными словами. — Я тебя кастрирую.
Он начал проявлять самостоятельность, и это мне не понравилось. В любой момент сюда мог за мной кто-то прийти. Я с сожалением посмотрел на него.
— Зато ты можешь делать детей носом. Видел я как-то раз хрен столетнего индейца. Совсем как твой шнобель. Ну просто и-ден-тичный! — оскалился я.
Он прикусил нижнюю губу, но не набросился на меня.
— Нос-с-с… — прошипел он. — Да я тебе оба твоих яйца в ноздри засуну. Будешь задыхаться…
— Хватит выделываться, гнида. — Я сплюнул в его сторону сквозь зубы. — Х-ха! Знал я таких чудаков — становились вечерами у плаката с Шварценеггером и дрочили до потери пульса…
Он стиснул челюсти и сделал шаг в мою сторону. Потом бросил взгляд на цепь и остановился.
— Не тяни лапы, дерьмо собачье! — рявкнул я.
Он прыгнул вперед, оттолкнувшись от пола правой ногой. Когда он начал совершать пинок, нацеленный мне в пах, я отодвинулся вправо, держа конец цепи в правой руке. Второй конец вырвался из кольца и со свистом описал дугу. У Табби не было никаких шансов. Несколько последних звеньев угодили ему в висок, размозжив кость с отвратительным хрустом. Он ударился всем телом о стену, у которой я только что стоял, и упал, скорее всего, уже мертвым. Быстро обшарив его, я вытащил свой «биффакс» и его пистолет с запасной обоймой. Потом подошел к двери и прислушался. Найдя капсулу с остатками кислоты, я выдавил по капле в замки наручников и, сбросив браслеты, сунул пистолеты в карман. Сжав в руке обрывок тонкой цепочки с ног, я снова прислушался. Тишина. Я вышел в коридор и быстро направился к лифту. Вовсе не обязательно весь персонал должен был сразу же распознать во мне чужого. Нажав кнопку вызова, я небрежно оперся о стену, обхватив пальцами правой руки рукоятку «биффакса» в кармане. Тихо звякнул сигнал, двери открылись. Кабина была пуста, я вошел и нажал на кнопку с единицей. Я был спокоен, даже руки у меня не вспотели; именно поэтому, когда двери открылись и я увидел перед собой любителя давать хорошие советы, Ника, я не дал ему никаких шансов, выставив вперед карман пиджака.
— Веди к Фаррелу. Быстро.
Он открыл рот и с шумом втянул воздух. Потом повернулся и пошел по коридору. Я ждал какого-нибудь подвоха, но он шел совершенно спокойно. Он еще мог привести меня в комнату, полную своих приятелей, или выкинуть сотню других фокусов, но пока что он шагал чуть ли не с охотой и остановился у последней двери в коридоре. Пока вроде бы все сходилось — у шефа была угловая комната с хорошим видом на окрестности. Я прижался к стене и кивнул.
Он окинул меня внимательным взглядом, словно оценивая мои шансы и состояние, а потом коснулся ладонью сенсора.
— Шеф! Это Ник. У меня срочное дело, — спокойно сказал он.
Дверь отодвинулась в сторону, я втолкнул Ника в комнату и ввалился следом, стараясь увидеть сразу все. Впрочем, смотреть было особо не на что. Шкафы, тяжелый сейф, письменный стол. И Фаррел. Он стоял возле шкафа с какой-то папкой в руках. Увидев меня, он застыл неподвижно. Впрочем, не совсем — у него отвалилась челюсть.
— Стой так и даже не пытайся закрыть рот, — бросил я.
Я нацелил «биффакс» на Ника.
— Достань пушку, двумя пальцами и медленно! — сказал я.
Он выполнил требуемое и бросил пистолет мне под ноги. Я поднял его и сунул в карман.
— К стене!
Я обыскал его и отодвинул в сторону.
— Теперь шеф. То же самое и точно так же. Вперед.
Фаррел распахнул полы пиджака и уткнулся лицом в стену. Оружия у него не было.
— Сядьте там! У стены на пол. Ник, теперь у меня для тебя есть хороший совет. Догадываешься?
Он кивнул и сел на пол, скрестив ноги. Демонстрация послушания. Фаррел присел, а потом, когда я приподнял брови, уселся на задницу, бросив взгляд на Ника. Видимо, он надеялся, что его сотрудник подставит собственную башку под мои пули и даст шефу шанс сбежать. Я прошел за стол и открыл шкаф. Под какими-то бумагами обнаружился превосходный «кольт» двадцатого века с доработанным глушителем.
— Работает? — Я посмотрел на Фаррела.
Он криво усмехнулся и не ответил. Я оттянул курок и, прицелившись ему в голову, пошевелил пальцем на спусковом крючке.
— Прекрати! — прохрипел он.
Я слегка приподнял ствол и нажал на спуск. Из стены над головой Фаррела разлетелись мелкие крошки бетона. Звук был не громче, чем от падения книги на пол.
— Ага! — сказал я себе под нос. — Это может пригодиться.
Я положил «кольт» на стол и сел в кресло.
— Где камеры и микрофоны? — спросил я Фаррела.
— Здесь их нет. В самом деле, — быстро заверил он.
— Неважно. Всегда успею тебя прикончить. А теперь к делу. Выкладывай! Можно курить, — добавил я, глядя на Ника, и сам закурил.
— Не понимаю. — Фаррел сглотнул слюну. Его рука потянулась к воротнику рубашки и, не в силах справиться с застежкой, дернула так, что аж что-то треснуло.
— Рассказывай быстро и все об этой фабрике двойников. И лучше не морочь мне голову. Надо полагать, ты понимаешь, что ты жив, пока жив. А если умрешь, то что тебе толку от того, что ты меня одурачил? Ну?
— Не понимаю, — повторил он. — Это частная собственность, я здесь работаю в свободное время…
— А время это столь редко и ценно, что тебя вынуждена охранять целая команда крепких ребят вроде Табби, вечная ему память. Второй раз повторяю: ну? Третьего ты уже не услышишь.
— Что ты хочешь знать?
— Все. Что вы делаете с людьми, из-за чего они так меняются. Зачем? Как? Кто этим руководит?
Он заморгал и быстро, словно змея, провел языком по губам. Я знал, что он будет лгать.
— Это… лаборатория… Кгхм… Мы проводим специальные лечебные процедуры…
Он не заметил, что я взял в руку «кольт», лишь удивился, почувствовав удар в бедро. Только потом наступила настоящая боль и появилась кровь. Он схватился за ногу и свалился набок. Я быстро встал.
— Получишь пулю в позвоночник, если сейчас же не сядешь!
Он завыл и сел, сжимая ногу обеими руками.
— Это лаборатория, но людей здесь не лечат, — неожиданно сказал Ник. Я повернулся к нему. — Их заменяют на точно таких же, по крайней мере внешне.
Краем глаза я заметил, что Фаррел слегка переместился в сторону.
— Фаррел, общественное мнение будет мне благодарно, если я приведу приговор в исполнение уже сейчас. Заодно сэкономишь и на адвокатах. — Фаррел перестал ползти. Я повернулся к Нику: — Как это делается?
— Точно не знаю. — Он пожал плечами. — Говорят, что берут двойников с той стороны, а там оставляют наших. Что это в точности значит — понятия не имею.
— Почему ты мне все это говоришь?
— Я уже сыт по горло этим дерьмом. Я видел, как страдают люди во время считывания, и видел тех. Я не святой, но те — просто извращенцы и выродки. Иногда мне кажется, что Гитлер тоже прибегал к услугам с той стороны. — Он затушил окурок о пол.
— Что за считывание?
— Ну-у… Им нужно снабдить копию всей информацией о данном человеке. Его подключают к аппаратуре, и несколько дней идет такое считывание. После этого человек становится дебилом, большими слюнявым младенцем.
Я посмотрел на Фаррела. Лицо его было похоже на маску, искаженное не от боли, но от ярости.
— Встань и иди сюда, — быстро сказал я Нику. Он поднялся и подошел ко мне.
— Это шеф? — Я направил ствол на Фаррела. — Да.
— Кто тут еще есть из главных?
— Видимо, никого, — сразу же ответил он. — Десять минут назад уехал тот, к кому привел тебя Табби. Эти двое заправляют здесь всеми делами. Есть еще ученый, который все это придумал, не знаю, как его зовут.
— Уэст здесь? — повернулся я к Фаррелу.
Он вонзил в меня взгляд почти белых, сверкающих ненавистью глаз. Еще немного, и извлечь из него ничего не удастся. Я шагнул к нему, он оперся спиной о стену, ощерив мелкие острые зубы. Я прицелился и пнул его в рану на бедре. Он напрягся и взвыл, я ударил его дулом по оскаленным зубам. Он перевернулся на живот и заскулил, уткнувшись в ковер. Я отступил на шаг.
— Вставай, вставай! — процедил я сквозь зубы. Я вовсе не был разъярен, иногда мне удавалось овладеть собой и изобразить неподдельный гнев, полностью себя контролируя. Это давало лучшие результаты, чем настоящая ярость. Фаррел, похоже, поверил. Он всхлипнул и встал, согнувшись и опираясь всем весом на левую ногу. Обеими руками он держался за нижнюю часть лица. Несколько капель крови упали с подбородка на рубашку и галстук.
— Сейчас ты позовешь сюда Уэста. Ты ведь будешь хорошо себя вести, правда? Разве что тебе хочется первым перенестись на ту сторону. Только без считывания. — Я повернулся к Нику: — Ты знаешь… — В лицо мне вдруг ударила волна холодного воздуха, перехватив дыхание. Мой пленник стоял возле стола, и «биффакс» находился в нескольких сантиметрах от его руки. Он стоял там минуты три, во время всего моего выступления перед Фаррелом. В течение трех минут можно умереть бесчисленное множество раз. Я со свистом выдохнул. Ник посмотрел на стол и «биффакс», потом поднял взгляд на меня. — …Как работает этот пульт? — закончил я.
— Нет. Я тут был только два раза. Но, наверное, ничего особенного там нет. Они были чертовски уверены в себе.
Я обошел стол с другой стороны и, не дотрагиваясь до «биффакса», склонился над пультом.
— Подойди сюда! — бросил я Фаррелу.
Он послушно подковылял к столу. Мы стояли, разделенные мебелью.
— Какой код Уэста?
— Десять, — быстро ответил он. Я с удовольствием услышал, как он шепелявит.
Я наклонился и врезал ему дулом в глаз. Он завопил и шагнул назад, раненая нога подломилась, и он рухнул на спину. Я нагнулся через стол.
— Еще раз, — спокойно сказал я.
— Три нуля.
— Ну вот видишь. Теперь подойди сюда. Шевелись. Он поднялся и встал передо мной, закрывая левый глаз рукой.
— Соединись с Уэстом. Скажешь ему, чтобы пришел сюда. Немедленно и без каких-либо дискуссий. Я держу руку на кнопке отбоя, ничего не успеешь ни сделать, ни сказать, — предупредил я. Набрав три нуля, я нажал клавишу соединения. Несколько секунд спустя послышался голос:
— Уэст!
— Алан. Быстро приходи сюда. У меня к тебе дело, — поспешно сказал Фаррел, не сводя глаз с дула «кольта».
Вернее, глаза, поскольку я целился в правый.
— Погоди! У меня ведь куча дел. Сеанс же завтра, верно?
Я постарался, чтобы мой палец заметно дрогнул на спусковом крючке.
— Без разговоров. Быстро!
Я отключил телефон и посмотрел на Ника:
— А с тобой что делать?
— Что хочешь. — Он