не едят! Через далекие годы он крикнул ей: «Не едят, мам!»
Нет, правда! Если положиться на память и учесть, что в детстве все кажется вкуснее, куриный суп его матери, если она не потчевала им каждый день, был подлинным объедением.
Он ел ложку за ложкой, а когда тарелка опустела, смущенно буркнул:
– А еще немножко не найдется?
– Столько, сколько хотите, Элайдж.
– Самую чуточку.
Когда он доедал вторую порцию, Глэдия сказала:
– Элайдж, эта завтрашняя встреча…
– Что, Глэдия?
– Она означает, что ваше расследование закончено? И вы знаете, что случилось с Джендером?
Бейли ответил, взвешивая каждое слово:
– Мне кажется, я знаю, что могло произойти с Джендером. Но не убежден, что сумею убедить в этом кого-либо.
– Тогда зачем вы устраиваете эту встречу?
– Не я, Глэдия. А мэтр робопсихолог Амадиро. Он против самой идеи расследования и рассчитывает отослать меня назад на Землю.
– Это он испортил вашу машину и послал роботов захватить Дэниела?
– По-моему, он.
– Так неужели его нельзя за это судить и заставить понести наказание?
– Можно-то можно, – ответил Бейли яростно. – Но только у меня нет пустячной мелочи – веских доказательств.
– И, сделав все это, он выйдет сухим из воды, а вдобавок прекратит расследование?
– Боюсь, так и будет. Говоря его словами: люди, не надеющиеся на справедливость, не разочаровываются.
– Но так же нельзя! Не допустите этого. Вы должны довести расследование до конца и узнать правду!
– Ну а если узнать правду я не сумею? – Бейли вздохнул. – Или сумею, но не смогу добиться, чтобы меня выслушали?
– Нет, вы можете и найти правду, и заставить выслушать себя!
– Ваша вера в меня, Глэдия, очень трогательна. Однако, если Законодательное собрание Авроры захочет отправить меня на Землю, а расследование прекратить, я не смогу этому помешать.
– Но разве вы хотите вернуться, ничего не добившись?
– Нет, конечно. И ведь я не просто ничего не добьюсь, положение гораздо хуже, Глэдия. Моя карьера пойдет прахом, а будущее Земли останется самым черным.
– Так не допустите, чтобы они этого добились, Элайдж!
– Иосафат, Глэдия! Я попытаюсь, Но не могу же я поднять планету голыми руками. Не требуйте от меня чудес.
Глэдия кивнула, опустила глаза и прижала кулачок ко рту. Она замерла, словно о чем-то задумавшись. Бейли не сразу сообразил, что она беззвучно плачет.

68

Бейли вскочил и обошел стол, рассеянно и с досадой заметив, что ноги у него подгибаются, а левое бодро сводит судорога.
– Глэдия, – сказал он, нагибаясь к ней, – не плачьте!
– Не обращайте внимания, Элайдж, – прошептала она. – Это пройдет.
Он беспомощно стоял рядом с ней. Протянул было руки и опустил их.
– Я не прикоснусь к вам, – сказал он. – Лучше не надо, правда?
– Да нет же, нет! Не так уж я обожаю свое тело, да и заразиться от вас я ничем не могу. Я… я не такая, как прежде.
И Бейли протянул руку и прикоснулся к ее локтю, неловко погладив его кончиками пальцев.
– Завтра я сделаю все, что в моих силах, Глэдия, – сказал он. – Я постараюсь.
Она встала, повернулась к нему и прошептала:
– Ах, Элайдж!
Машинально, почти сам того не заметив, Бейли раскрыл ей объятия. И так же, словно не отдавая себе отчета, она прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди, а он бережно обвил ее руками.
Он только чуть ее касался, ожидая, когда она осознает, что обняла землянина. (Конечно, она обнимала человекоподобного робота, но все-таки не землянина!)
Глэдия громко всхлипнула и пробормотала в рубашку Бейли:
– Это нечестно! Только потому что я с Солярии! Никому нет дела, что случилось с Джендером. Но будь я аврорианкой, они бы приняли его гибель близко к сердцу! А так все свелось к предрассудкам и политике.
Бейли подумал: «Космониты – просто люди. Именно это сказала бы Джесси в такой ситуации. А если бы Глэдию сейчас обнимал Гремионис, он бы сказал именно то, что сказал бы я – знай я, что сказать!»
Но он сказал:
– Это не совсем так, Я уверен, что доктор Фастольф принимает близко к сердцу гибель Джендера.
– Да нет же! Не по-настоящему, Он только хочет взять верх в Законодательном собрании, а этот Амадиро хочет того же, и они оба пожертвовали бы Джендером, лишь бы добиться своего!
– Обещаю вам, Глэдия, Джендером я не пожертвую, что бы мне за это ни предлагали.
– Да? А если вам пообещают, что вы сможете вернуться на Землю без ущерба для своей карьеры и против вашего мира никаких санкций предпринято не будет, при условии, что вы забудете про Джендера, как вы поступите?
– Какой смысл сочинять гипотетические альтернативы, когда заведомо ничего подобного произойти не может? Меня не станут прельщать, чтобы я забыл про Джендера. Их цель – отправить меня назад с пустыми руками, предрешая и мою гибель, и гибель моего мира. Но если они не воспрепятствуют мне, я доберусь до человека, уничтожившего Джендера, и добьюсь, чтобы он понес заслуженное наказание.
– Что значит «если»? Не допустите, чтобы они вам воспрепятствовали!
Бейли горько улыбнулся.
– По-вашему, аврорианцы с вами не считаются, потому что вы с Солярии, так подумайте, как они третировали бы вас, будь вы с Земли! – Он крепче ее обнял, – Но я попытаюсь, Глэдия. Не хочу пробуждать напрасные надежды, но кое-что в запасе у меня есть. Я попытаюсь…
Он почти забыл, что он с Земли, хотя только что сам это сказал.
– Вы говорите, что попытаетесь, но как? – Она чуть отодвинулась, чтобы заглянуть ему в лицо.
– Ну, я могу… – Бейли растерянно умолк.
– Найти убийцу?
– И вообще… Глэдия, простите, мне нужно сесть. Он попятился к столу и оперся о него.
– Что с вами, Элайдж?
– У меня был тяжелый день, и я еще не собрался с силами.
– Так вам лучше поскорее лечь!
– Честно говоря, Глэдия, я этого и хочу.
Она разжала руки, лицо у нее стало тревожно-сочувственным, и слезы были забыты. Она подняла руку, слегка махнула, и Бейли тотчас (так ему по крайней мере показалось) окружили роботы.
А когда он уже лежал в постели и последний робот ушел, Бейли уставился в темноту. Он не знал, идет ли еще во Вне дождь, вспыхивают ли еще редкие усталые молнии, но грома он больше не слышал.
Бейли глубоко вздохнул и подумал: «Что я обещал Глэдии? Что произойдет завтра?»
Финал драмы… Полная неудача?
И погружаясь в дремоту, Бейли думал об озарении, внезапно осеняющем на границе между сном и явью.

69

С ним это случалось уже дважды. Накануне ночью, когда он вот так же почти засыпал, и в этот вечер, когда он терял сознание, лежа в грезу под деревом. Оба раза его осеняло, что-то освещало загадку, как молния, рассеивающая на миг ночную тьму.
Но озарение исчезало с быстротой той же молнии.
Что, что это было? И сумеет ли он вспомнить?
На этот раз он приготовился удержать в уме ускользающую истину. Или ускользающую иллюзию? Вдруг в затмении сознания какой-то вздор представлялся истиной, проанализировать которую логически мозг в такую минуту не мог?
Поиски неуловимого нечто, однако, оказались бесплодными: призывать его было столь же бессмысленно, как звать единорога в мире, где единороги не водятся.
Проще было думать о Глэдии, о том, что ощущали его руки. Непосредственно – шелковистое прикосновение ее блузки, но под блузкой – хрупкие изящные плечи, стройную спину.
Рискнул бы он поцеловать ее, если бы у него не начали подгибаться ноги? Или это было бы слишком?
Он вдруг слегка всхрапнул и, как всегда, смутился. Заставил себя очнуться и снова думать о Глэдии, До своего отъезда, конечно же… но если он сможет предложить ей что-то вза… Плата за оказанную услу… Он снова всхрапнул и уже не смутился.
Глэдия… А он думал, что никогда больше ее не увидит… а чтобы прикоснуться к ней… тем более, обнять ее… обнять…
Он не заметил, как заснул.
И снова ее обнимал. Но блузки не было… только ее теплая нежная кожа… а его ладонь медленно скользнула по лопатке, по чуть прощупывающимся тонким ребрам…
Все было странно реальным. Пять его чувств подтверждали это. Он ощущал запах ее волос, его губы впивали легкую солоноватость ее кожи… и теперь они не стояли. А легли? Или лежали с самого начала? И куда девался свет?
Он ощущал матрац под собой, одеяло сверху… мрак… а она лежала в его объятиях, и тело ее было совсем обнаженным.
Вздрогнув, он окончательно проснулся.
– Глэдия? – Почти крик… недоверчивый…
– Ш-ш-ш, Элайдж. – Она нежно прижала пальцы к его губам. – Не говори ничего.
С тем же успехом она могла бы попросить, чтобы он остановил ток своей крови.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Ты не понимаешь? – сказала она. – Лежу с тобой в кровати.
– Но почему?
– Потому что я так хочу. – Она прильнула к нему, дернула воротник его пижамы и раскрыла ее.
– Не шевелись, Элайдж. Ты устал, и я не хочу, чтобы ты утомлялся еще больше.
По телу Элайджа прокатилась жаркая волна. Он решил, что больше не будет оберегать Глэдию от нее самой. Он сказал:
– Я не настолько устал, Глэдия…
– Нет, – перебила она. – Отдыхай! Я хочу, чтобы ты отдыхал. Не шевелись.
Ее губы прижались к его губам, словно чтобы не дать ему говорить. Он расслабился и невольно подумал, что подчиняется, что действительно устал и предпочтет предоставить все ей. И со стыдом сообразил, что это как бы его оправдывает («Что мне оставалось? – словно услышал он собственный голос. – Она меня заставила!») Иосафат! Какая подленькая трусость! Как унизительно…
Но и эти мысли исчезли. Откуда-то лилась тихая музыка, воздух заметно потеплел. Одеяло и пижама куда-то подевались. Ее руки обвили его голову, прижали к нежной мягкости.
Словно со стороны он понял, что мягкость эта – ее левая грудь, и губы ему щекочет сосок.
Глэдия тихонько напевала под музыку – радостный баюкающий мотив, который был ему незнаком.
Она легонько покачивалась, поглаживая кончиками пальцев его подбородок и шею. Он растворился в блаженном покое, предоставляя ей делать все, что она захочет. И послушно позволял ей двигать его руки, прижимать их то тут, то там.
Он не помогал ей, а когда отозвался с нарастающим возбуждением и достигнул пика, было это словно против его воли, просто иначе он не мог.
Она, казалось, не знала усталости, и он был этому рад. Снова за волнами чувственности он ощущал блаженство полной младенческой беспомощности.
Но в конце концов у него уже не осталось сил отзываться, и она, казалось, тоже совсем себя исчерпала и прилегла головой в ложбинку его левого плеча, ее левая рука протянулась через его грудь, и пальцы неясно поглаживали крутые завитки волос.
Ему почудилось, что она шепчет: «Благодарю тебя, благодарю»…
И удивился. За что?
Он уже почти не осознавал ее присутствия – этот блаженнейший конец тяжелейшего дня заставлял слипаться веки, точно сказочный сонный напиток, и он чувствовал, что соскальзывает в неведомые глубины, точно его пальцы перестали цепляться за край обрыва суровой реальности, чтобы он мог упасть… упасть сквозь туман дремоты в медленно колышущийся океан сновидений.
И пока он соскальзывал в сны, то, что не явилось на зов, пришло само. В третий раз занавес взвился, все события с того момента, как он покинул Землю, обрели четкость и последовательность. Вновь все стало абсолютно ясно. Он попытался заговорить, услышать необходимые слова, зафиксировать их, сделать неотъемлемой частью своих умственных процессов, но как он ни вцеплялся в них всеми щупальцами сознаний, они проскальзывали мимо и исчезали.
Так что в этом отношении второй день Бейли на Авроре кончился совершенно так же, как первый.


Глава семнадцатая
Председатель

70

Когда Бейли открыл глаза, в окно лился солнечный свет, и он ему обрадовался. К своему еще сонному удивлению он обрадовался солнечному свету!
Значит, гроза миновала, ее словно никогда и не было. В сравнении с ровным, мягким, теплым, контролируемым освещением Городов солнечный свет безусловно казался резким и неустойчивым. Но по контрасту с грозой он был залогом безмятежного покоя. Все относительно, подумал Бейли. Он уже никогда не будет считать солнечный свет злом.
– Партнер Элайдж? – Возле кровати стоял Дэниел, а за ним Жискар.
Мрачное лицо Бейли расплылось в улыбке чистой радости.
Он протянул руки обоим.
– Иосафат, ребята! – воскликнул он, не заметив полной человечности такого обращения. – Когда я в последний раз видел вас вместе, то не знал, доведется ли мне снова увидеть вас – или хотя бы одного из вас.
– Но в любом случае, – мягко заметил Дэниел, – ни при каких обстоятельствах никому из нас не причинили бы подлинного вреда.
– Теперь при свете солнца я это вижу, – ответил Бейли. – Но вчера вечером я думал, что гроза меня прикончит, и не сомневался, что тебе, Дэниел, грозит серьезная опасность, Казалось даже, что и Жискар может пострадать, защищая меня от многочисленных противников. Довольно-таки мелодраматично, не спорю, но я же был немного не в себе, понимаете?
– Нам это известно, сэр, – ответил Жискар. – Вот почему нам было так трудно уйти от вас вопреки вашим настойчивым требованиям. И надеемся, что сейчас это не вызывает вашего неудовольствия.
– Нисколько, Жискар.
– А кроме того, – сказал Дэниел, – мы знаем, что о вас хорошо заботились, пока мы отсутствовали.
И только тут Бейли вспомнил прошедшую ночь.
Глэдия!
Он осмотрелся. Ее не было в комнате. Или ему пригрезилось…
Да нет же! Сном это быть не могло.
Он хмуро взглянул на Дэниела, как будто заподозрив а его словах скабрезный намек.
Нет, и этого быть не могло. Робот, даже самый человекоподобный, не будет запрограммировав смаковать двусмысленности.
– Да, – ответил он. – Очень хорошо. Однако сейчас я котел бы, чтобы меня проводили в Личную.
– Мы здесь, сэр, – сказал Жискар, – чтобы оказывать вам необходимые утренние услуги. Мисс Глэдия решила, что с нами вам будет спокойнее, чем с ее роботами, и она специально подчеркнула, чтобы мы предупреждали ваши малейшие желания.
– Что она, собственно, под этим подразумевала? – спросил Бейли с некоторой тревогой. – Я чувствую себя вполне хорошо и не хочу, чтобы меня мыли и высушивали. Я сам могу о себе позаботиться. Надеюсь, она это понимает.
– Вам нечего опасаться, партнер Элайдж, – сказал Дэниел с легкой улыбкой, которая (как казалось Бейли) была аналогична той, которая у человека означала бы дружескую симпатию. – Мы просто должны позаботиться, чтобы у вас не возникало никаких затруднений. Если в какие-то моменты вам будет удобнее обходиться без нас, мы подождем в стороне.
– В таком случае, Дэниел – и Жискар тоже – мы во всем разобрались. – И Бейли спрыгнул на пол, заметив, что ноги его прекрасно слушаются. Ночной отдых и лечение, которому его подвергли, внеся в дом, – в чем бы оно ни заключалось, – сотворили чудеса. Не говоря уж о Глэдии!

71

Не одеваясь, ощущая приятную свежесть после душа, Бейли причесал волосы и критически оглядел в зеркале достигнутые результаты. Скорее всего завтракать он будет с Глэдией, но как она его встретит? Пожалуй, наиболее разумным будет держаться так, будто ничего не произошло, и руководствоваться ее поведением с ним. И почему-то ему казалось, что будет легче, если он придаст себе презентабельный вид – если это вообще возможно, Он состроил недовольную гримасу своему отражению.
– Дэниел! – позвал он.
– Что, партнер Элайдж?
– На тебе новая одежда? – пробурчал Бейли сквозь зубную пасту.
– Она не моя, партнер Элайдж. Это костюм Джендера.
– Она дала тебе костюм Джендера! – У Бейли глаза полезли на лоб.
– Мисс Глэдия не пожелала, чтобы я оставался нагим, пока мою промокшую одежду стирали и высушивали. Теперь она готова, но мисс Глэдия говорит, чтобы этот костюм я оставил себе.
– Когда она это сказала?
– Сегодня утром, партнер Элайдж.
– Так она проснулась?
– Да, она уже встала. И ждет вас к завтраку, когда вы будете готовы.
Бейли стиснул зубы. Странно, что пока встреча с Глэдией волновала его куда больше, чем предстоящая встреча с председателем. В конце концов, как пройдет встреча с председателем – решит судьба, а он уже продумал свою стратегию, и она либо даст результаты, либо нет, но что касается Глэдии, у него никакой стратегии нет.
Будь что будет. И он спросил по возможности равнодушнее:
– Как мисс Глэдия чувствует себя сегодня?
– Она выглядит хорошо, – ответил Дэниел.
– Она весела? Или кажется угнетенной?
– Судить о внутреннем состоянии человека очень трудно, – после некоторого колебания ответил Дэниел. – Но в ее поведении ничто не указывает на внутреннее волнение.
Бейли опять взглянул на Дэниела, и опять ему почудился намек на события прошлой ночи. И опять он отмел такую возможность.
И всматриваться в лицо Дэниела не имело смысла. По выражению лица робота догадаться о его мыслях было невозможно, поскольку мыслей в человеческом представлении у него не было.
Бейли вернулся в спальню и осмотрел приготовленную для него одежду, прикидывая, сумеет ли он одеться без ошибок, или придется просить роботов о помощи. Гроза и ночь остались позади, и он хотел вновь обрести взрослую независимость.
– Что это? – спросил он, поднимая широкую полосу ткани со сложным узором.
– Перевязь, – ответил Дэниел. – Назначение ее чисто орнаментальное. Надевают ее через левое плечо и завязывают на поясе справа. На некоторых космомирах ее принято надевать к завтраку, но не на Авроре.
– Так почему же она тут?
– Мисс Глэдия подумала, что перевязь будет вам к лицу, партнер Элайдж. Завязывается она сложным узлом, и я буду рад помочь.
«Иосафат! – подумал Бейли скорбно. – Она хочет придать мне смазливость! Что еще она задумала?»
Выбрось из головы!
– Не нужно, – сказал он вслух. – Завяжу простым бантом. Но вот что, Дэниел. После завтрака я пойду к Фастольфу и встречусь у него с Амадиро и председателем Законодательного собрания. Мне неизвестно, будет ли присутствовать кто-нибудь еще.
– Да, я знаю, партнер Элайдж. И, мне кажется, больше там никого не будет.
– Ну, в таком случае, – сказал Бейли, начиная надевать белье очень неторопливо, чтобы ничего не спутать и не воззвать о помощи к Дэниелу, – расскажи мне про председателя. Я вычитал, что на Авроре он примерно соответствует главе администрации, но пост этот скорее почетный и, несколько я понял, никакой реальной власти у председателя нет.
– Боюсь, партнер Элайдж, это действительно так, – сказал Дэниел.
– Сэр, – перебил Жискар, – политическую ситуацию на Авроре я знаю лучше, чем друг Дэниел, так как функционирую много дольше, чем он. Хотите ли, чтобы на ваш вопрос ответил я?
– Конечно, Жискар. Давай!
– Когда на Авроре, сэр, было учреждено правительство, – наставительно заговорил Жискар, словно внутри него равномерно крутился информационный диск, – главе администрации отводились чисто представительные функции. Он должен был принимать посланников других космомиров, открывать заседания Законодательного собрания, вести их, а голосовать только в случаях, когда голоса депутатов разделялись поровну. Однако после Речного спора…
– Да-да, я читал о нем, – поспешно сказал Бейли. Это был скучнейший эпизод в истории Авроры, когда спор по поводу использования гидроэнергии в первый и последний раз чуть не привел планету на грань гражданской войны. – Обойдись без подробностей.
– Хорошо, сэр. Однако после Речного спора было решено не допускать, чтобы споры подвергали опасности основы аврорианского общества, и в обычай вошло улаживать все спорные вопросы частным и мирным образом вне Законодательного собрания. Когда же оно, наконец, голосует, то уже по готовому решению, которому обеспечено большинство. Ключевой фигурой в улаживании всех недоразумений стал председатель Собрания. Считается, что он стоит выше частных интересов, и его власть (которая, хотя в теории и равна нулю, на практике довольно значительна) сохраняется только до тех пор, пока он занимает такую позицию. Поэтому каждый председатель ревниво оберегает свою объективность, и до тех пор, пока это так, именно он решает спор в пользу той или иной стороны.
– То есть, – сказал Бейли, – председатель выслушает меня, Фастольфа и Амадиро, а затем вынесет решение?
– Возможно. Однако, сэр, он может и не прийти к окончательному выводу и потребовать дополнительных доказательств, или дополнительного времени на размышления, или того и другого.
– А если председатель примет решение, Амадиро согласится с ним, если оно будет не в его пользу? И доктор Фастольф, если оно будет против него?
– Оно не абсолютно обязательно. Почти всегда находятся люди, не желающие смириться с решением председателя, а доктор Амадиро и доктор Фастольф – оба настойчивы и упрямы, если судить по их поступкам. Однако большинство членов Законодательного собрания поддержат председателя, каково бы ни было его решение, и при голосовании тот, с кем председатель не согласится, будь то доктор Амадиро или доктор Фастольф, останется в незначительном меньшинстве.
– Наверно, Жискар?
– Почти наверно. Председатель занимает свой пост тридцать лет, причем Законодательное собрание может переизбрать его на еще один тридцатилетний срок. Однако, если Собрание проголосует против какого-либо решения председателя, ему придется тут же подать в отставку и правительственный кризис будет продолжаться, пока Собрание в обстановке ожесточенных дискуссий не найдет нового председателя. Мало какой депутат захочет пойти на подобный риск, и шансы, что большинство проголосует против председателя с такими последствиями, ничтожны.
– В таком случае, – сказал Бейли тоскливо, – все зависит от этой утренней встречи.
– Вполне вероятно.
– Спасибо, Жискар.
Бейли мрачно обдумывал и перепроверял цепь своих рассуждений. Они казались многообещающими, но неизвестно, какие возражения найдет Амадиро и каким окажется председатель. Встречу эту устроил Амадиро, и, значит, он уверен в себе, в своей победе.
Тут Бейли вспомнил, что опять, когда он засыпал, обнимая Глэдию, он осознал – во всяком случае так ему показалось – смысл случившегося на Авроре. Все выглядело ясным, очевидным, неопровержимым. И вновь, в третий раз, все словно стерлось, словно ничего вообще не было.
И его надежды тоже исчезли.

72

Дэниел проводил Бейли в комнату, где был сервирован завтрак – более уютную и домашнюю, чем парадная столовая. Небольшая, просто убранная – стол и два стула исчерпывали всю мебель, и Дэниел не отступил в нишу (ниш вообще не было), а ушел, и на минуту Бейли оказался в ней один, совершенно один.
Разумеется, относительно один. По первому зову мгновенно явятся роботы. И все же это была комната для двоих, комната, смущенно подумал Бейли, для влюбленных.
На столе виднелись две горки… оладий? Только пахли они не оладьями, хотя и очень аппетитно. Два судка с чем-то вроде растопленного масла (но кто его знает!) стояли сбоку от тарелок. И кофейник с горячим якобы кофе, который он уже пробовал – без всякого удовольствия.
Вошла Глэдия, одетая довольно строго. Волосы у нее поблескивали, точно она только что сделала прическу. Она остановилась с легкой улыбкой на губах.
– Элайдж?
– Как вы, Глэдия? – с запинкой сказал Бейли, пойманный врасплох, и вскочил.
Она словно не заметила. Лицо у нее было веселым, беззаботным.
– Если тебе не нравится, что Дэниела тут нет, не тревожься. Он в полной безопасности. Ну а мы… – Она подошла к нему почти вплотную и медленно прикоснулась пальцами к его щеке, как когда-то давно на Солярии, и звонко засмеялась. – Вот все, что я сделала тогда, Элайдж. Ты помнишь?
Бейли молча кивнул.
– Ты хорошо спал, Элайдж? Садись же, милый.
Он сел.
– Очень хорошо. Спасибо, Глэдия. – Он поколебался, но решил обойтись без нежных слов.
– Не надо меня благодарить, – сказала она. – Я выспалась так, как давно уже не высыпалась. Но только потому, что ушла, когда убедилась, что ты крепко уснул. Если бы я осталась – а мне только этого и хотелось, – то не сумела бы оставить тебя в покое и ты бы не отдохнул по-настоящему.
Он понял, что молчать нельзя.
– Есть вещи, которые важнее от-т-дыха, Глэдия, – произнес он с запинкой таким нравоучительным тоном, что она опять засмеялась.
– Бедный Элайдж! Как ты смущен!
От ее слов он смутился еще больше. Он ожидал сожаления, отвращения, стыда, притворного безразличия, и был к ним готов – но не к такой веселой игривости.
– Не мучайся так, – сказала она. – Тебе надо поесть. Вчера вечером ты почти ничего не ел. Запасись калориями и сразу почувствуешь прилив сил.
Бейли с сомнением взглянул на псевдооладьи.
– А! – воскликнула Глэдия. – Ты же, наверное, никогда их не видел. Солярианское блюдо. Блинчики! Мне пришлось репрограммировать моего повара, иначе они у него не получались. А главное, нужна импортная мука с Солярии. Аврорианские сорта зерна не годятся. А делают блинчики с начинкой. Самой разной – есть тысячи рецептов. Но это моя любимая, и тебе она понравится, я знаю. А из чего она, догадайся сам. Я только немножко подскажу: толченые каштаны и капелька меда. Ну попробуй же! Я хочу знать твое мнение. Их можно брать пальцами, только поберегись, когда куснешь.
Она изящно взяла блинчик за концы большими и средними пальцами обеих рук, неторопливо откусила бочок и поймала на язык густую золотистую каплю, которая выползла наружу.
Бейли повторил все ее движении. Блинчик оказался почти твердым и не слишком горячим. Бейли осторожно сунул конец в рот и куснул, но блинчик не поддался. Тогда он сильнее сжал зубы, блинчик хрустнул и начинка вымазала руки Бейли.
– Ты откусил слишком большой кусок и очень резко, – сказала Глэдия, бросаясь к нему с салфеткой. – Лизни-ка! Блинчики невозможно есть аккуратно. Да этого и не нужно. Ими положено наслаждаться без церемоний. В идеале их едят раздетыми и сразу принимают душ.
Бейли опасливо лизнул – и выражение его лица оказалось красноречивей всяких слов.
– Вкусно, правда? – сказала Глэдия.
– Восхитительно! – пробормотал Бейли, медленно и осторожно кусая блинчик. В меру сладкий, он, казалось, таял во рту.
Бейли съел три блинчика и не взял четвертого только из стеснительности. Зато пальцы облизал без приглашения и салфеткой не воспользовался. Тратить такую прелесть на бесчувственную ткань?
– Ополосни пальцы, Элайдж, – посоветовала Глэдия, подавая ему пример. Судок с «растопленным маслом» оказался полоскательницей.
Бейли воспользовался ею по назначению, вытер руки и понюхал их. Ни малейшего запаха!
– Ты смущаешься из-за прошлой ночи, Элайдж? – сказала Глэдия. – И это все, что ты чувствуешь?
Ну, что тут можно ответить, уныло подумал Бейли, а вслух сказал:
– Боюсь, что да, Глэдия. То есть чувствую я далеко не только это, на двадцать километров дальше! Но я действительно смущен. Подумай сама. Я землянин, и ты это знаешь, но на какое-то время принуждаешь себя забыть, сделать вид, что «землянин» – всего лишь набор бессмысленных звуков. Вчера ночью тебе было жаль меня, тебя беспокоило, как на меня подействовала гроза, ты воспринимала меня как ребенка и (быть может, сочувствуя мне из-за собственной своей потери) подарила мне свою близость. Но это чувство пройдет – я удивлен, что оно уже не прошло, – и ты вспомнишь, что я землянин, и устыдишься, ощутишь себя униженной, запачканной. И ты возненавидишь меня за то, что я сделал с тобой, а я не хочу, чтобы меня ненавидели, не хочу, Глэдия. (Если он выглядел таким несчастным, каким ощущал себя, то должен был казаться воплощением горести.)
Видимо, она поняла это. Во всяком случае она нагнулась и погладила его по руке.
– Я тебя не возненавижу, Элайдж. За что? Ты не сделал мне ничего, о чем бы я пожалела. Я сама – и буду рада этому до конца моих дней, Два года назад, Элайдж., ты освободил меня одним прикосновением, и вчера ночью ты снова освободил меня. Два года назад мне нужно было узнать, что я способна ощущать желание, а вчера ночью мне нужно было узнать, что я способна чувствовать желание, и потеряв Джендера. Элайдж, останься со мной. Это будет…
Он торопливо ее перебил:
– Но как, Глэдия? Я обязан вернуться в свой собственный мир. У меня там есть обязанности, есть замыслы, а уехать со мной тебе нельзя. Жизнь, которую мы ведем на Земле, не для тебя. Ты умрешь от одной из земных болезней – если тебя прежде не убьют многолюдие и замкнутость в четырех стенах. Полагаю, ты понимаешь.
– Про Землю – да, – ответила Глэдия со вздохом. – Но ведь ты же не уезжаешь сию секунду.
– Еще до конца утра председатель может вышвырнуть меня с Авроры.
– Нет! – горячо воскликнула Глэдия. – Ты этого не допустишь… Но если и так, мы можем отправиться на еще какой-нибудь космомир. У нас огромный выбор – их же десятки и десятки. Неужели Земля значит для тебя так много, что ни один космомир тебе не подойдет?
– Я мог бы прибегнуть к отговоркам, Глэдия. Напомнить, что ни один космомир не разрешит мне поселиться там навсегда, и тебе это известно. Но это лишь ничтожная доля истины. Важнее то, что и прими меня какой-нибудь космомир, Земля значит для меня так много, что я должен был бы вернуться… Даже если это означает разлуку с тобой.
– И больше никогда не видеться со мной? Больше не посещать Авроры?
– Если бы я мог вновь тебя увидеть, я бы сделал для этого все, – ответил Бейли искренне, – Поверь мне. Но какой смысл говорить это? Ты знаешь, что меня вряд ли снова сюда пригласят. И ты знаешь, что это так и что без приглашения я приехать не смогу.
– Не хочу верить этому, Элайдж, – тихо сказала Глэдия.
– Глэдия, ты только делаешь себя несчастной. Не надо! Между нами произошло чудо, но тебя впереди ждет еще много чудес, самых разных, хотя это не повторится. Думай о них, о новых.
Она ничего не сказала.
– Глэдия, – произнес он настойчиво, – нужно ли кому-то знать о том, что было между нами?
Она посмотрела на него страдальчески:
– Ты до такой степени стыдишься?
– Того, что произошло? Нет конечно. Но хоть я и не стыжусь, возможны тяжелые последствия. Пойдут разговоры. Из-за этой гнусной гиперволновки, среди многого другого исказившей и наши отношения, мы оказались в центре внимания праздной публики. Как же! Землянин и солярианка. Если возникнет хоть малейшее подозрение, что… что нас связала любовь, новость эта долетит до Земли со скоростью гиперпространственного двигателя.
Глэдия высокомерно подняла брови:
– И Земля сочтет, что ты уронил свое достоинство? Что ты допустил сексуальную связь с кем-то ниже себя по положению?
– Ну что ты! – Но Бейли знал, что миллиарды землян взглянут на случившееся именно так. – Но ты подумала, что об этом узнает моя жена? Я ведь женат.
– Ну и узнает. Что тут такого?
Бейли перевел дух:
– Ты не понимаешь. Обычаи Земли иные, чем у космонитов. В нашей истории бывали времена большой половой распущенности. Во всяком случае, в некоторых местах и у определенных сословий. Но сейчас другое время. Земляне живут скученно, и только пуританская этика может обеспечить стабильность семьи в подобных условиях.
– Ты хочешь сказать, у каждого только одна, и наоборот?
– Нет, – ответил Бейли, – Честно говоря, не совсем так. Но принимаются все меры, чтобы не произошло огласки, чтобы люди могли… могли…
– Делать вид, будто ничего не знают?
– В общем так, но в этом случае…
– Огласка будет такой, что уже никто не сможет притворяться незнающим и твоя жена на тебя рассердится и даст тебе пощечину.
– Нет, обойдется без этого. Но она будет страдать от стыда и косых взглядов. И мой сын тоже, и я. Пострадает мой общественный статус и… Глэдия, если ты не понимаешь, то и не поймешь, но прошу тебя, не говори об этом другим на манер аврорианцев. – Он понимал, что ведет себя попросту жалко.
– Я не хочу делать тебе больно, Элайдж, – сказала Глэдия, задумавшись. – Ты был добр ко мне, и я не хочу платить тебе неблагодарностью, но (она беспомощно развела руками) ваши земные обычаи так нелепы!
– Не спорю. Но я должен считаться с ними. Как ты считалась с обычаями Солярии.
– Да. – Она помрачнела. – Прости меня, Элайдж. Я искренне прошу прощения. Мне нужно то, чего я не могу получить, и разочарование я вымещаю на тебе.
– Пустяки.
– Нет, не пустяки, Элайдж, ну пожалуйста! Я должна объяснить тебе. По-моему, ты не понял, почему вчера произошло… Но тебе, наверное, станет совсем уж неловко, если я заговорю об этом.
Что почувствовала бы и что подумала бы Джесси, если бы слышала этот разговор? Бейли прекрасно знал, что ему следует сосредоточиться на предстоящем разговоре с председателем – труднейшем, решающем испытании, которое ожидает его через час, – а не на своих супружеских проблемах. Ему следует думать об опасности, грозящей Земле, а не его жене, но думал он о Джесси. И сказал:
– Скорее всего мне будет очень неловко, но все-таки объясни.
Глэдия передвинула свой стул, не позвав для этого робота. Бейли нервно следил за ней, но помочь не предложил.
Она поставила стул прямо перед ним, чтобы все время видеть его лицо, села и вложила свою руку в его. Он почувствовал, что неясно сжимает тонкие пальцы.
– Видишь, – сказала она, – прикосновения меня больше не пугают. Время, когда я могла принудить себя только чуть погладить тебя по щеке, осталось далеко позади.
– Пусть так, но ведь это и не потрясает тебя, Глэдия, как то единственное прикосновение, правда?
Она кивнула:
– Да, не потрясает, но просто радует меня. И я считаю, что это шаг вперед. Ошеломление от краткого прикосновения показало, насколько ненормальной была моя жизнь и как долго. То, что теперь, несравненно лучше. Можно, я расскажу тебе почему? Пока было только предисловие.
– Расскажи.
– Лучше бы мы сейчас лежали в постели, в темноте. Я говорила бы свободнее.
– Мы сидим в светлой комнате. Глэдия, но я слушаю так же внимательно.
– Да… На Солярии, Элайдж, подлинного секса вообще не было, как тебе известно.
– Я знаю.
– И для меня его тоже не существовало. В редких случаях – очень редких! – мой муж исполнял свой супружеский долг. Я не стану ничего про это говорить. Поверь только, что теперь, вспоминая, я понимаю, что это было даже хуже, чем ничего.
– Я верю тебе.
– Но я знала про секс. Читала. Иногда говорила с другими женщинами, но они все делали вид, будто это тягостная обязанность. А если они уже выполнили свою квоту по детям, то всячески подчеркивали, как довольны, что могут покончить с сексом навсегда.
– И ты им верила?
– Конечно, Я ведь ничего другого не знала, а то немногое, что было написано не на Солярии, объявлялось вредными измышлениями. И этому я тоже верила. Мой муж как-то увидел эти мои книги, назвал их порнографией и уничтожил. Но ты же знаешь, люди способны заставить себя уверовать во что угодно. По-моему, солярианки верили собственным словам и действительно относились к сексу брезгливо. Во всяком случае, так мне казалось, и я боялась, что страдаю серьезными отклонениями, раз испытываю к нему интерес… и какие-то непонятные чувства.
– А тогда ты не использовала роботов, чтобы найти облегчение?
– Нет. Даже в голову не приходило. Ни их и ничто другое. На подобное иногда намекалось, но с такой гадливостью! Или с притворной гадливостью. И, конечно, я бы ни на что подобное не решилась. Естественно, у меня бывали сны… и во сне я иногда испытывала то, что было, как я понимаю теперь, подобием оргазма, и сразу просыпалась. Конечно, я ничего не понимала и не рисковала говорить об этом. Мне было невыносимо стыдно. Хуже того: я пугалась наслаждения, которое они мне доставляли… Ну а потом я переселилась на Аврору.
– Ты мне рассказывала. Секс с аврорианцами обманул твои ожидания.
– Да. Я даже начала думать, что солярианская точка зрения все-таки верна. Явь оказалась совсем другой, чем мои сны. Но только после Джендера я поняла причину. На Авроре это… это хореография. Каждая фигура диктуется модой, начиная от манеры предлагать себя и до расставания. Нет ничего неожиданного, ничего спонтанного. На Солярии никто не дарил и не принимал. А на Авроре стилизация привела к тому же: никто не дарит, не принимает. Ты понимаешь?
– Не уверен, Глэдия, так как не имел сексуальных отношений с аврорианками, да и аврорианцем никогда не был. Но не надо объяснять. По-моему, хоть смутно, но я понимаю, о чем ты говоришь.
– И чувствуешь себя ужасно неловко?
– Не настолько, чтобы отказаться слушать дальше.
– Затем в моей жизни появился Джендер, и я научилась использовать его. Он не был аврорианским мужчиной. Его целью – его единственной целью – было доставлять мне радость. Он дарил, а я принимала – и впервые узнала секс таким, каким он должен быть. Ты и это понимаешь? Способен ли ты вообразить, что это такое – вдруг узнать, что ты не безумна, не извращена, не порочна, что твои чувства тебя не обманывали? Узнать, что ты просто женщина, которая обрела настоящего сексуального партнера?
– Мне кажется, могу.
– И почти сразу же все это у меня отняли. Я решила… я решила, что это конец. Я обречена жить века и больше ни разу не испытать радости гармоничного сексуального общения. Не знать его вначале, жить без него – это было очень тяжело. Но обрести его вопреки всем ожиданиям, познать это счастье, а потом внезапно лишиться его, вернуться в пустоту… Невыносимо! Теперь ты понимаешь, как для меня важна прошлая ночь.
– Но почему именно я, Глэдия? Почему не кто-нибудь другой?
– Нет, Элайдж! Это могло быть только с тобой. Мы тебя разыскали – Жискар и я. Ты был совсем беспомощен. Совсем! Почти в сознании, но твое тело тебе не подчинялось. Тебя пришлось поднять, отнести в машину, уложить. Я следила, как тебя отогревают, приводят в порядок, купают, высушивают – такого беспомощного. Роботы проделывали все это очень компетентно, сосредоточивая все усилия на том, чтобы помочь тебе, оберечь от любого вреда, но без какого-либо подлинного чувства. А я только смотрела, и мне было так больно за тебя.
Бейли опустил голову, скрипнув зубами. Его беспомощность была выставлена напоказ! Тогда он наслаждался своим состоянием, но теперь думал только о его позорности. А Глэдия продолжала:
– Мне так хотелось самой ухаживать за тобой, Я сердилась, что роботы присвоили себе право помогать тебе… дарить. А когда я представила себя на их месте, я почувствовала сексуальное волнение, которого не испытывала после гибели Джендера ни разу. И тут я осознала, что в единственных сексуальных отношениях, что-то мне дававших, я только принимала. Джендер дарил мне все, чего бы я ни пожелала, но от меня не принимал ничего. И не был на это способен, поскольку единственное его удовлетворение заключалось в том, чтобы удовлетворять меня. А мне и в голову не приходило дарить – я ведь выросла среди роботов и знаю, что принимать они неспособны. И пока я смотрела, мне стало ясно, что я познала лишь половину того, что может дать секс, и у меня возникла всевластная потребность познать вторую половину. Но потом за столом, когда ты ел свой суп, ты, казалось, снова стал сильным. Настолько сильным, что мог утешить меня, а я, после того, что испытала, глядя, как роботы ухаживали за тобой, просто забыла, что ты с Земли, и радовалась твоим объятиям. Я хотела их. Но, пока ты меня обнимал, мне стало горько, что я вновь принимаю, а не дарю. И тут ты сказал: «Глэдия, простите, мне нужно сесть». Ах, Элайдж! Более чудесных слов я от тебя не слышала.
Бейли почувствовал, что краснеет:
– Мне было страшно неловко. Так сознаться в своей слабости!
– Но именно это и было мне нужно. Я вынудила тебя лечь в постель, пришла к тебе и впервые в жизни я дарила. А не брала. И вырвалась из чар Джендера, так как поняла, что и с ним настоящего не было. Ведь, наверное, можно и дарить, и брать одновременно… Элайдж, останься со мной.
Бейли покачал головой:
– Глэдия, даже разорви я свое сердце пополам, факты не изменятся. На Авроре я остаться не могу и должен вернуться на Землю. А ты не можешь приехать на Землю.
– Элайдж, а если я все-таки приеду на Землю?
– Зачем ты говоришь глупости? Даже если бы ты вопреки всему и приехала, так ведь я очень быстро состарюсь, стану тебе не нужен. Через двадцать, от силы тридцать лет я буду глубоким стариком, если не умру раньше, а ты останешься такой, как сейчас, не одну сотню лет.
– Но я же так и рассчитала, Элайдж. На Земле я подхвачу ваши инфекции и тоже быстро состарюсь.
– Тебе это не понравится. К тому же старость не болезнь, ее нельзя подхватить. Ты просто очень скоро начнешь болеть и умрешь. Глэдия, ты найдешь себе другого.
– Аврорианца? – В ее голосе прозвучало презрение.
– Но ты можешь научить! Теперь, когда ты поняла, как дарят и принимают, научи их.
– Но научатся ли они?
– Некоторые научатся. Не сомневайся. И у тебя достаточно времени найти такого. Например… (Нет, подумал он, еще рано упоминать про Гремиониса, но – как знать? – если он обойдется с ней более решительно, оставит пустые любезности…)
– Неужели это возможно? – задумчиво произнесла Глэдия и подняла на Бейли увлажнившиеся серо-голубые глаза: – Элайдж, ты помнишь хоть что-то о прошлой ночи?
– Должен признаться, – грустно сказал Бейли, – что многое словно в тумане.
– Если бы ты помнил, то не захотел бы расстаться со мной.
– Я и сейчас не хочу с тобой расставаться, Глэдия. Но ничего не могу поделать.
– А после ты выглядел таким спокойно-счастливым, таким безмятежным. Я положила голову тебе на плечо и слушала, как бьется твое сердце – сначала часто, а потом вес; медленнее, пока ты вдруг не привскочил и не сел на кровати. Ты помнишь?
Бейли вздрогнул и, чуть откинувшись, растерянно посмотрел ей в Глаза.
– Нет, этого я не помню. О чем ты? Что я сделал?
– Но я же сказала: ты вдруг сел на кровати.
– Да-да. Но еще что? – Его сердце учащенно билось – наверное, так же часто, как ночью, когда Глэдия прилегла к нему на плечо. Три раза он словно бы устанавливал правду, но в двух первых случаях он был один, а прошлой ночью – когда это случилось в третий раз, – с ним была Глэдия. Свидетельница.
– Больше ничего, Элайдж. Я спросила: «Что с тобой, Элайдж?» Но ты словно не услышал, а только повторил два раза: «Знаю! Знаю!» Ты говорил неясно, и глаза у тебя ничего не видели. Я даже немножко испугалась.
– Я сказал только это? Иосафат! Глэдия, неужели я ничего не добавил?
– Больше я ничего не помню, – Глэдия сдвинула брови. – Ты сразу снова лег, а я сказала: «Не бойся, Элайдж. Не бойся. Ты в безопасности». Я тебя погладила, И ты опять уснул и… и захрапел! Я никогда не слышала, как храпят, но было очень похоже на описания. – Она чуть улыбнулась.
– Послушай, Глэдия! – настойчиво сказал Бейли. – Ты говоришь, я пробормотал: «Знаю! Знаю!» Но я не объяснил, что именно я знаю?
Она снова сдвинула брови:
– Не помню… Подожди! Ты, правда, добавил совсем тихо: «Он успел раньше».
– «Он успел раньше»… Я это сказал?
– Да. Я решила, что ты говоришь про Жискара – что он успел раньше тех роботов, что ты опять испугался, не похитят ли тебя, что ты вспомнил, как ждал в лесу во время грозы. Да-да! Потому-то я и гладила тебя, повторяя: «Не бойся, Элайдж! Ты в безопасности!» – пока ты не уснул.
– «Он успел раньше». «Он успел раньше». Теперь не забуду! Глэдия, спасибо тебе за прошлую ночь. И спасибо за этот наш разговор.
– Но что важного в том, что Жискар успел найти тебя первым? Так и было. И ты это знаешь.
– Нет, Глэдия, тут что-то другое. Что-то, о чем я вспоминаю только когда мое сознание отключается.
– Так в чем смысл?
– Толком не знаю, но раз я это сказал, какой-то смысл тут есть. И у меня остается час, чтобы успеть разобраться. – Он встал. – Мне пора.
Он шагнул к двери, но Глэдия бросилась к нему и крепко его обняла.
– Подожди, Элайдж!
Бейли поколебался, потом нагнулся и поцеловал ее. На долгое мгновение они застыли, обнявшись.
– Но я тебя еще увижу, Элайдж?
– Не знаю, – тоскливо ответил Бейли. – Надеюсь, что да.
И он ушел на поиски Дэниела с Жискаром, чтобы как следует подготовиться к предстоящей встрече.

73

Бейли шагал через луг к дому Фастольфа. Ему было все так же грустно.
Роботы шли справа и слева от него. Дэниел казался спокойным, но Жискар, подчиняясь данным ему инструкциям, все так же бдительно оглядывал окрестности. Бейли спросил:
– Как зовут председателя Законодательного собрания, Дэниел?
– Не знаю, партнер Элайдж. В тех случаях, когда о нем говорили в моем присутствии, его называли просто «председатель». При обращении к нему говорят «господин председатель».
– Его зовут Рутилен Хордер, сэр, но официально его имя нигде не упоминается. Употребляется только титул. Это подчеркивает преемственность правительства. Люди занимают этот пост на определенный срок, а «председатель» существует всегда.
– Но данный председатель – сколько ему лет?
– Он уже не молод, сэр, Ему триста тридцать один год, – ответил Жискар с типичной молниеносностью.
– Здоровье у него хорошее?
– Насколько мне известно, сэр.
– Какие-нибудь особенности характера, о которых мне полезно было бы узнать заранее?
К этому вопросу Жискар явно не был готов. Он сказал после паузы:
– Затрудняюсь ответить, сэр. Он занимает свой пост второй срок и считается компетентным председателем, много работает и добивается результатов.
– Он вспыльчив? Терпелив? Не терпит возражений? Внимателен?
– О подобном вы должны сами судить, сэр.
– Партнер Элайдж, – вмешался Дэниел, – председатель – выше личных пристрастий. Он справедлив и беспристрастен по определению.
– В этом я уверен, – пробурчал Бейли. – Но определения – это абстракция, как и титул «председатель», а индивидуальные председатели – с именами – это конкретные люди, предположительно с собственными особенностями.
Он покачал головой. Вот и у него появилась особенность: три раза он что-то осознавал и трижды забывал, а теперь ему известны собственные слова по этому поводу, а толку никакого.
«Он успел раньше».
Кто успел раньше? Когда?
Ответа Бейли не находил.

74

Бейли увидел, что Фастольф ждет его в дверях, а сзади мается робот, словно огорченный тем, что не может встретить гостя, хотя это его функция.
(Вечная человеческая манера – приписывать роботам человеческие побуждения и реакции. На самом деле он не мается, не испытывает огорчения – или каких-либо других чувств, а только легкие колебания позитронных потенциалов из-за того, что он был запрограммирован принимать и оглядывать посетителей, но не мог выполнить свое назначение, не оттолкнув Фастольфа, а сделать этого он также не мог, поскольку отсутствовала достаточно веская причина. А потому он снова и снова делал шаг вперед и пятился, отчего создавалось впечатление, будто он мучится.)
Бейли поймал себя на том, что рассеянно уставился на робота, и с трудом заставил себя перевести глаза на Фастольфа. (Ну почему он все время думает о роботах?)
– Рад снова с вами свидеться, доктор Фастольф, – сказал он и протянул руку. После того что произошло между ним и Глэдией, легко было забыть, что космониты избегают физического соприкосновения с землянами.
Фастольф замялся, потом воспитанность взяла верх над благоразумием, он взял протянутую руку, на мгновение задержал в своей и тут же отпустил.
– Я еще больше рад, что вижу вас, мистер Бейли, – сказал он. – То, что вам пришлось перенести вчера вечером, очень меня встревожило. Гроза была не слишком сильной, но не могла не ошеломить землянина.
– Так вы знаете, что произошло?
– Дэниел и Жискар ввели меня в курс. Мне было бы легче, явись они сразу же сюда, с тем чтобы потом доставить сюда и вас, но их решение опиралось на то, что дом Глэдии находился ближе к месту поломки машины, а ваш приказ был абсолютно категоричным и безопасность Дэниела вы поставили выше своей. Они верно вac поняли?
– Да, Я принудил их оставить меня там.
– Но было ли это разумно? – Фастольф уже проводил его в гостиную и указал на кресло.
Бейли сел.
– Этого требовали обстоятельства. За нами гнались.
– Жискар сообщил об этом. И еще он сообщил…
– Доктор Фастольф! – перебил Бейли. – Извините, но времени остается мало, а я должен задать вам несколько вопросов.
– Прошу вас, – тотчас сказал Фастольф с обычной своей любезностью.
– Меня уверяли, что свои исследования функций мозга вы ставите превыше всего, что вы…
– Разрешите, я договорю, мистер Бейли. Я не позволю ничему встать на моем пути, я абсолютно беспощаден, не признаю никаких этических или нравственных обязательств, не остановлюсь ни перед чем, оправдаю что угодно, если это нужно для моих исследований.
– Да, именно.
– Кто вам это сказал, мистер Бейли? – спросил Фастольф.
– А это имеет значение?
– Возможно, что и нет. К тому же догадаться не трудно. Моя дочь Василия, я это твердо знаю.
– Может быть, – ответил Бейли. – Но я хотел бы знать, верна ли такая оценка вашего характера.
– Вы ждете от меня честного ответа о моем характере? – грустно сказал Фастольф. – В чем-то эти обвинения соответствуют истине. Я действительно придаю своей работе огромную важность и действительно испытываю потребность приносить ей в жертву все и вся. Я пренебрег бы общепринятыми понятиями морали и этики, если бы мог. Но не могу. И в частности, если меня обвинили в убийстве Джендера ради моих исследований человеческого мозга, я категорически это отрицаю. Я не убивал Джендера.
– Вы предлагали, чтобы я подвергся психическому зондированию, чтобы извлечь из моего мозга информацию, изгладившуюся у меня из памяти. А вы не подумали о том, что психическое зондирование могло бы продемонстрировать вашу невиновность, если бы вы на него согласились?
Фастольф задумчиво кивнул:
– Полагаю, Василия настаивала, что мое нежелание подвергнуться ему доказывает мою виновность. Вовсе нет. Психическое зондирование сопряжено с риском и внушает мне такие же опасения, как и вам. Однако остановило меня другое. Больше всего зондирование устроило бы моих противников. Оно не настолько тонко, чтобы послужить неопровержимым доказательством, и они постарались бы поставить под сомнение любые свидетельства моей невиновности. Но с помощью зондирования они получили бы сведения о теории и методах создания человекоподобных роботов. Вот что им нужно. Такой возможности я им не предоставлю!
– Превосходно, – сказал Бейли. – Благодарю вас, доктор Фастольф.
– Не стоит благодарности. А теперь, если разрешите, я вернусь к тому, что узнал от Жискара. По его словам, к вам, пока вы оставались в машине один, подходили неизвестные роботы. Во всяком случае, вы довольно бессвязно говорили об этом, когда вас нашли без чувств под дождем.
– Неизвестные роботы действительно подходили ко мне, доктор Фастольф, – ответил Бейли. – Мне удалось остановить их и отослать обратно. Но благоразумие требовало покинуть машину и спрятаться, прежде чем они вернутся, Возможно, я принял такое решение, потому что мысли у меня мешались. Так утверждает Жискар.
– Жискар воспринимает Вселенную упрощенно. – Фастольф улыбнулся, – А у вас есть предположения о том, чьи это были роботы?
Бейли заерзал в кресле, словно не находя удобной позы.
– Председатель уже прибыл? – ответил он вопросом на вопрос.
– Нет. Но он будет здесь с минуты на минуту. Как и Амадиро, глава Института, с которым вы, как я узнал от роботов, имели вчера встречу. Я не уверен, что это было разумно. Вы его раздражили.
– Я должен был поговорить с ним, доктор Фастольф. И он держался очень любезно.
– С Амадиро это ничего не означает. Ссылаясь на то, что он именует вашей клеветой и нестерпимым очернением профессиональных репутаций, он вынудил председателя принять меры.
– Каким образом?
– Задача председателя – устраивать встречу спорящих для достижения компромисса. Раз Амадиро пожелал встретиться со мной, председатель в силу своего положения не мог отложить ее, а тем более запретить. Он обязан провести эту встречу, и, если Амадиро собрал достаточно улик против вас – а собрать улики против землянина ничего не стоит, – расследованию будет положен конец.
– Возможно, доктор Фастольф, вам не следовало прибегать к помощи землянина, учитывая, насколько мы уязвимы.
– Возможно, что и так, мистер Бейли, но ничего другого я просто не сумел придумать. И теперь не могу. Так что предоставляю вам убедить председателя в нашей правоте… Если вы сумеете.
– И вся ответственность лежит на мне? – угрюмо спросил Бейли.
– На вас и только на вас, – мягко ответил Фастольф.
– Мы будем только вчетвером?
– Вернее, – поправил Фастольф, – втроем. Председатель, Амадиро и я: два оппонента и арбитр, так сказать. Вы же, мистер Бейли, будете всего лишь условно допущены. Председатель может отослать вас, когда ему заблагорассудится, так что, надеюсь, вы будете с ним осторожны.
– Постараюсь, доктор Фастольф.
– Например, мистер Бейли, не протягивайте ему руки. Извините мою прямолинейность.
Бейли поежился, задним числом испытывая смущение за свою бестактность.
– Не протяну, – буркнул он.
– И будьте крайне вежливы. Не бросайтесь гневными обвинениями, избегайте ничем не подкрепленных обвинений…
– Иными словами, я не должен добиваться, чтобы кто-то нечаянно выдал себя. Например, Амадиро.
– Вот именно. Это будет расценено как клевета, и вы добьетесь обратного эффекта. А потому будьте вежливы! Если вежливость прикроет нападение, то пусть. И постарайтесь ничего не говорить, пока к вам не обратятся.
– Пожалуйста, доктор Фастольф, – сказал Бейли, – объясните, почему теперь вы не скупитесь на советы, а раньше не позаботились предупредить меня об опасностях обвинения в клевете?
– Я действительно виноват, – ответил Фастольф. – Но это настолько само собой разумеется, что мне как-то в голову не пришло, что нужны особые объяснения.
– Да, я так и подумал, – пробурчал Бейли.
Фастольф вдруг встрепенулся.
– Я слышу шум машины, и кто-то из роботов идет к двери. Это председатель с Амадиро.
– Вместе? – спросил Бейли.
– Несомненно. Видите ли, Амадиро предложил встретиться у меня, таким образом предоставив мне некоторое преимущество. А потому получил возможность под видом любезности заехать за председателем и привезти его сюда. Ведь это только естественно, раз они оба должны быть здесь. Но это обеспечило ему несколько минут частной беседы с председателем для отстаивания своей точки зрения.
– Но это не слишком честно, – заметил Бейли. – Вы не могли ему помешать?
– Но я не хотел. Амадиро идет на сознательный риск. Ведь он может раздражить председателя.
– А председатель очень раздражителен по натуре?
– Нет. Не больше любого другого председателя, находящегося на своем посту уже пятое десятилетие. Однако необходимость строго выдерживать все требования протокола плюс необходимость сохранять полное беспристрастие и власть арбитра очень способствуют развитию раздражительности. Амадиро же не всегда разумен. Его добродушная улыбка, белейшие зубы и избыток обходительности могут действовать очень раздражающе, когда тот, кому он их адресует, по какой-либо причине пребывает не в слишком солнечном настроении… Однако я должен идти их встречать, мистер Бейли, и пустить в ход не столь, надеюсь, агрессивное обаяние. Прошу, останьтесь здесь и не вставайте с кресла.
Бейли оставалось только ждать. Почему-то он вдруг подумал, что пробыл на Авроре чуть меньше пятидесяти стандартных часов.


Глава восемнадцатая
Снова председатель

75

Председатель был низенький – просто на удивление. Амадиро высился над ним сантиметров на тридцать. Однако причина заключалась в коротеньких ногах – когда они сели, председатель сразу почти сравнялся ростом с остальными, а массивные плечи и грудь придавали ему особую внушительность. Голова у него тоже была крупной, но возраст уже пометил его лицо морщинами, причем не теми, которые оставляет веселый смех. Возникало впечатление, что они прорезали его лоб и щеки из-за тяжелого бремени власти. Волосы у него были совсем белые, жидкие, а на макушке розовела плешь.
Говорил он, как и подобало лицу его положения, властным басом. Пожалуй, от возраста бас этот загрубел, но для председателя, решил Бейли, это был скорее плюс, чем минус.
Фастольф выполнил весь церемониал приветствий, обменялся вступительными пустопорожними фразами, предложил подкрепиться с дороги. Бейли при этом полностью игнорировался.
Только когда с пролиминариями было покончено и все сели – Бейли чуть в стороне от остальных, – Фастольф наконец официально его представил.
– Господин председатель! – произнес Бейли, не протянув руки, но поклонившись, а затем с небрежным кивком добавил: – С доктором Амадиро, естественно, я знаком.
Легкое пренебрежение в голосе Бейли не угасило улыбку Амадиро.
Председатель, никак не ответив на приветствие Бейли, положил ладони на колени, растопырил пальцы и сказал:
– Так начнем и постараемся, чтобы это заняло поменьше времени и было как можно продуктивнее.
– С самого начала, – продолжал он, – мне хотелось бы подчеркнуть, что я не хочу останавливаться на проступках – или предполагаемых проступках – землянина, но перейду сразу к сути дела. Причем разбирая эту суть, мы оставим в стороне чрезмерно раздутый вопрос о роботе. Нарушение функций робота – это повод для иска в гражданском суде о покушении на право собственности, и наказанием может быть штраф, и только. Более того: если даже будет установлено, что робота Джендера Пэнелла из строя вывел доктор Фастольф, так ведь он помогал в разработке этого робота, руководил его конструированием и владел им в момент, когда робот перестал функционировать. Следовательно, решение будет в его пользу, поскольку человек вправе распоряжаться своей собственностью, как находит нужным. Спорный же вопрос касается исследования и заселения Галактики: будет ли заниматься этим одна Аврора, или Аврора в сотрудничестве с другими космомирами, или мы предоставим это Земле. Доктор Амадиро и глобалисты считают, что это бремя должна нести одна Аврора, доктор Фастольф предпочел бы оставить его Земле.
Председатель сделал паузу.
– Если мы сумеем удалить этот вопрос, то дело о роботе можно будет оставить на усмотрение гражданского суда, а разбора поведения землянина вообще не потребуется – мы просто отошлем его назад. А потому я начну с вопроса, готов ли доктор Амадиро согласиться с позицией доктора Фастольфа для достижения единства. Или не готов ли доктор Фастольф согласиться с позицией доктора Амадиро ради того же.
Председатель выжидающе умолк.
– Мне очень жаль, господин председатель, – сказал Амадиро, – но я вынужден настаивать на том, чтобы земляне ограничились собственной планетой, а Галактику заселяли только аврорианцы. Однако я готов пойти на компромисс и согласиться, чтобы другие космомиры приняли определенное участие в заселении Галактики, если такая уступка предотвратит раздоры между нами.
– Так-так, – сказал председатель. – Доктор Фастольф, согласны ли вы поступиться своей позицией с учетом этого предложения?
– Компромисс, предложенный доктором Амадиро, господин председатель, ничего в сущности не меняет, Я готов предложить более значимый компромисс, Почему бы не открыть Галактику для исследований как других космонитов, так и землян? Галактика велика, и места в ней хватит для всех. На такое условие я соглашусь охотно.
– О, конечно! – торопливо заговорил Амадиро. – Ведь это никакой не компромисс. Население Земли, численностью свыше восьми миллиардов, вдвое превосходит население всех космомиров, взятое вместе. Люди Земли живут недолго и приспособились быстро восполнять свои потери. У них отсутствует уважение к индивидуальной жизни. Они облепят новые миры, размножаясь с быстротой насекомых, и завладеют Галактикой, когда мы только приступим к ее исследованию. Предложить Земле якобы равную возможность освоения Галактики – значит подарить ее им, так какое же тут равенство? Земляне должны ограничиться Землей.
– Что скажете на это вы, доктор Фастольф? – осведомился председатель. Фастольф вздохнул:
– Моя точка зрения известна, и, полагаю, мне не нужно вновь ее излагать. Доктор Амадиро планирует использовать человекоподобных роботов для освоения планет, на которые затем переселятся аврорианцы-люди, но у него человекоподобных роботов пока нет. Он не способен создать их, но и будь они у него, этот проект обречен на неудачу. И компромисс возможен, только если доктор Амадиро согласится в принципе, что земляне все-таки будут участвовать в заселении новых миров.
– В таком случае компромисс невозможен, – сказал Амадиро.
Председатель недовольно, поморщился.
– Боюсь, одному из вас придется уступить. Я не допущу, чтобы Аврору раздирала буря эмоциональных противоречий по столь важному вопросу. – Он посмотрел на Амадиро подчеркнуто без всякого выражения. – Вы намерены использовать выведение робота Джендера из строя как аргумент против взгляда доктора Фастольфа, не так ли?
– Да, намерен, – подтвердил Амадиро.
– Довод чисто эмоциональный. Вы собираетесь утверждать, что Фастольф пытается подорвать ваш план, ложно внушая, будто человекоподобные роботы менее эффективны, чем в действительности.
– Именно этого он и добивается…
– Клевета, – негромко произнес Фастольф.
– Нет, не клевета, если я докажу это, а я докажу! Пусть этот аргумент эмоционален, но он неопровержим. Вы ведь видите это, господин председатель, не так ли? Победа, конечно, останется за моими взглядами, но не без прискорбных осложнений. Мне кажется, вам следует убедить доктора Фастольфа смириться с неизбежным поражением и избавить Аврору от трагической процедуры, которая ослабит наше положение среди космомиров и подорвет нашу веру в себя.
– Как вы можете доказать, что доктор Фастольф вывел этого робота из строя?
– Он сам признает, что он – единственный человек, который мог бы это сделать. Как вам известно.
– Да, – сказал председатель. – Но я хотел, чтобы вы подтвердили это мне – не своим последователям и не средствам массовой информации, а лично мне в частной беседе. Как вы и сделали, – Он обернулся к Фастольфу: – А что скажете вы, доктор Фастольф? Вы действительно единственный человек: который мог бы вывести этого робота из строя?
– Не оставив никаких следов физического насилия? Да, насколько мне известно, никому другому это не удалось бы. Не думаю, что доктор Амадиро настолько силен в робопсихологии, и не перестаю изумляться, что, основав Институт робопсихологии, он с такой готовностью во всеуслышание объявляет о собственной некомпетентности, даже имея за спиной всех своих сотрудников. – Он насмешливо улыбнулся Амадиро.
Председатель вздохнул:
– Доктор Фастольф, обойдемся без риторики, без сарказмов и тонких шпилек. Что вы можете сказать в свое оправдание?
– Только одно: никакого вреда Джендеру я не причинял. И не утверждаю, что это сделал кто-то еще. Игра случая – принцип неопределенности проявил себя в конкретных позитронных связях. Редко, но бывает. Пусть доктор Амадиро признает, что это была случайность, что никого не станут обвинять бездоказательно, и тогда мы сможем обсудить предлагаемые варианты соглашения, исходя только из их весомости.
– Нет, – сказал Амадиро. – Вероятность случайной гибели робота слишком мала – заметно меньше, чем вероятность того, что ее вызвал доктор Фастольф. Настолько меньше, что снять вину с доктора Фастольфа было бы безответственно. Я не отступлю, и победа останется за мной. Господин председатель, вы знаете, что победа будет моей, и мне кажется, что единственным разумным шагом будет принудить доктора Фастольфа смириться с поражением во имя всепланетного единства.
– А это, – быстро перебил Фастольф, – прямо связано с расследованием, которое по моей просьбе ведет мистер Бейли с Земли.
– Шаг, против которого я возражал с самого начала, – столь же быстро сказал Амадиро. – Этот землянин, возможно, умелый следователь, но он не знает Авроры и ничего не сможет тут сделать. Если, конечно, не считать всяких клеветнических измышлений, из-за которых Аврора может быть выставлена перед космомирами в недостойном и смешном виде. Уже в десятке важных гиперволновых программ десятка космомиров встречались сатирические заметки на эту тему. Записи были отправлены в вашу канцелярию.
– И были доведены до моего сведения, – сказал председатель.
– На Авроре многие возмущены, – гнул свое Амадиро. – Позволить этому расследованию продолжаться было бы в моих эгоистических интересах. Оно лишает Фастольфа поддержки общественного мнения и голосов в Законодательном собрании. И чем дольше оно продлится, тем вернее будет моя победа, но оно компрометирует Аврору, и я не хочу получать выгоду от того, что наносит ущерб моей планете. Со всем уважением, господин председатель, я рекомендую положить расследованию конец и теперь же убедить доктора Фастольфа добровольно согласиться с тем, с чем он волей-неволей будет вынужден смириться, заплатив куда более высокую цену.
– Не отрицаю, – сказал председатель, – что, возможно, согласие на это расследование было дано доктору Фастольфу несколько необдуманно. Но, повторяю – возможно. Признаюсь, я предпочел бы прекратить его. Тем не менее землянин (присутствия Бейли он все еще словно не замечал) провел здесь некоторое время…
Он замолчал, как будто ожидая от Фастольфа подтверждения, и тот поспешил сказать:
– Сегодня третий день, как он занимается расследованием.
– В таком случае, – объявил председатель, – мне кажется, будет только справедливо, чтобы, перед тем как запретить расследование, я выяснил, не установил ли он уже что-либо.
Председатель снова замолчал, и Фастольф, взглянув на Бейли, чуть заметно кивнул.
– Господин председатель, – сказал Бейли негромко, – мне не хотелось бы говорить без приглашения. Мне задан вопрос?
Председатель нахмурился и, не глядя на Бейли, произнес:
– Я прошу мистера Бейли с Земли сообщить нам, удалось ли ему что-нибудь установить.
Бейли глубоко вздохнул. Вот оно!

76

– Господин председатель, – начал он, – вчера днем я задавал вопросы доктору Амадиро, который всячески шел мне навстречу и во многом мне помог. Когда я и мои сопровождающие…
– Ваши сопровождающие? – переспросил председатель.
– Меня сопровождали два робота все время, пока я вел расследование, господин председатель, – ответил Бейли.
– Роботы, принадлежащие доктору Фастольфу? – вмешался Амадиро. – Я спрашиваю об этом для записи.
– Да. Для записи, – сказал Бейли. – Человекоподобный робот Дэниел Оливо и Жискар Ревентлов, робот более старой модели.
– Благодарю вас, – сказал председатель. – Продолжайте.
– Когда мы покинули территорию Института, выяснилось, что наша машина повреждена.
– Повреждена? – с недоумением повторил председатель. – Кем?
– Мы не знаем, но произошло это на территории Института. Мы прибыли туда по приглашению, так что персонал Института знал о нашем прибытии. И маловероятно, чтобы кто-нибудь еще мог оказаться там без приглашения и без ведома персонала. Если бы это было мыслимо, пришлось бы предположить, что повредить машину мог кто-то из служащих или сотрудников Института, что, разумеется, невозможно без прямого указания доктора Амадиро, а это столь же немыслимо.
– Вы что-то много думаете о немыслимом, – заметил Амадиро. – Обследовал ли машину квалифицированный механик? И было ли это действительно следствие чьих-то козней или просто поломка?
– Осмотр не производился, сэр, – ответил Бейли, – но Жискар, запрограммированный водить машину и хорошо знающий эту, утверждает, что ее повредили.
– А он робот доктора Фастольфа, запрограммированный им и ежедневно получающий от него распоряжения, – сказал Амадиро.
– Вы намекаете… – начал Фастольф.
– Я ни на что не намекаю. – Амадиро примирительно поднял ладонь. – Я просто констатирую… для записи.
Председатель сделал неопределенный жест:
– Может быть, мистер Бейли с Земли продолжит?
– Когда машина сломалась, – сообщил Бейли, – к ней явились другие.
– Другие? – переспросил председатель.
– Другие роботы. Когда они появились, моих роботов там уже не было.
– Минуточку, – перебил Амадиро. – Каким было ваше состояние в тот момент, мистер Бейли?
– Я чувствовал себя не очень хорошо.
– Не очень хорошо? Вы землянин и приспособлены жить только в искусственной обстановке ваших Городов. Под открытым небом вы чувствуете себя плохо, не так ли, мистер Бейли? – спросил Амадиро.
– Да, сэр.
– А вчера вечером разразилась сильная гроза, как, полагаю, известно председателю. Не точнее будет ли сказать, что вы чувствовали себя очень скверно? Почти теряли сознание, если не хуже?
– Да, мне было плохо, – с неохотой признал Бейли.
– В таком случае, – резко сказал председатель, – как ваши роботы могли уйти от вас? Раз вы чувствовали себя плохо, они должны были остаться с вами.
– Я приказал им уйти, господин председатель.
– Почему?
– Я полагал, что так будет лучше, – ответил Бейли. – И объясню почему, если вы разрешите мне продолжить.
– Продолжайте.
– За нами действительно гнались – преследовавшие нас роботы появились у машины вскоре после того, как я отослал моих. Преследователи сразу спросили, где мои роботы, и только услышав, что я отослал их назад в Институт, поинтересовались, не плохо ли я себя чувствую. Я ответил, что нет, и они сразу бросили меня и отправились на поиски моих роботов.
– На поиски Дэниела и Жискара? – уточнил председатель.
– Да, господин председатель. Мне было ясно, что роботы эти следовали строжайшему приказу найти их.
– Почему вам это было ясно?
– Хотя они не могли не видеть, что мне плохо, эти роботы сначала спросили меня о Дэниеле с Жискаром, а потом уже о том, как я себя чувствую. Затем они бросили меня в таком состоянии и продолжили свои поиски. Следовательно, они получили строжайший приказ отыскать моих роботов, иначе не оставили бы человека, которому явно было плохо. Только я предусмотрел эту погоню за моими роботами, почему и отослал их. Мне представлялось абсолютно-необходимым уберечь их от посторонних рук.
– Господин председатель, – вмешался Амадиро, – разрешите мне задать мистеру Бейли несколько вопросов по этому поводу, чтобы доказать, насколько беспочвенны его утверждения.
– Разрешаю.
– Мистер Бейли, – начал Амадиро, – когда ваши роботы ушли, вы остались в одиночестве, не так ли?
– Да, сэр.
– Следовательно, вы не вели записи происходящего? Не могли их вести? У вас не было записывающего устройства?
– Нет на все три вопроса, сэр.
– И вы чувствовали себя плохо?
– Да, сэр.
– Сумеречное состояние? Вам было так худо, что вы ничего толком не запомнили?
– Вовсе нет, сэр. Я все помню ясно.
– Естественно, вам так кажется. Но не исключено, что вы бредили, что у вас были галлюцинации. А потому несомненно, что слова роботов, да и само их появление никакого доверия не заслуживают.
– Согласен, – задумчиво произнес председатель. – Мистер Бейли с Земли, предположим, что вы действительно помните – или утверждаете, будто помните, – все это, то как вы истолковываете то, о чем говорили?
– Я не решаюсь, господин председатель, высказать вслух свои мысли по этому поводу, опасаясь, что их могут принять за клевету на достойнейшего доктора Амадиро.
– Поскольку вы говорите по моей просьбе и поскольку все сказанное вами не выйдет из этих стен (председатель посмотрел на пустые ниши), вопроса о клевете не встает. Конечно, если я не приду к выводу, что вы злословите.
– В таком случае, господин председатель, – начал Бейли, – я не исключаю, что доктор Амадиро преднамеренно задерживал меня в своем кабинете, подробно обсуждая со мной всякие вопросы, таким образом выгадывая время, достаточное, чтобы повредить мою машину. И продолжал меня задерживать до начала грозы с расчетом, что