проблемы на Солярии, хотя ничего про Солярию не знал.
– Да, – кисло согласилась Василия, – как оповестила все Миры гиперволновая программа. Бывает, что молния ударяет в дом, но не думаю, будто Хэн Фастольф верит, что молния может тут лее ударить в него вторично. Нет, землянин, вы с самого начала привлекли его тем что вы – землянин. Еще один инопланетянский мозг для изучения и манипуляции.
– Но доктор Василия, вы же не можете серьезно верить, что он способен в критических обстоятельствах жизненно важных для Авроры, вызвать сюда совершенно никчемного человека, только чтобы изучать его мозг!
– Еще как способен! Разве не в этом суть всего, о чем я вам рассказала? Никакой угрожающий Авроре кризис в его глазах не сравнится по важности с решением загадки мозга. Могу точно сказать, что он ответит, если вы зададите ему такой вопрос. Аврора может возвыситься или пасть, процветать или хиреть, но все это вздор в сравнении с проблемой мозга, ибо если люди по-настоящему поймут мозг, то все утраченное за тысячелетия бездумности или неверных решений будет исправлено за десятилетие искусного руководства человеческим развитием, вдохновляемого его мечтой о «психоистории». Он пустит в ход этот аргумент для оправдания чего угодно – лжи, жестокости, ну чего угодно, и просто заявит, что все это служило задаче постижения мозга.
– Не представляю, чтобы доктор Фастольф был способен на жестокость. Он же добрейший человек!
– Неужели? Сколько времени вы провели с ним?
– Несколько часов на Земле три года назад. И день сейчас здесь на Авроре.
– Целый день! Целый-прецелый день. Я тридцать лет была с ним постоянно и с тех пор внимательно следила за его карьерой на расстоянии. А вы, землянин, провели с ним целый день? Ну, так за этот день он никак не унизил вас, не напугал?
Бейли промолчал. Он вспомнил руку с комбисудком, которую перехватил Дэниел, о Личной, так его измучившей иллюзиями, о продолжительной прогулке во Вне, задуманной как проверка его способности привыкать к открытым пространствам.
– Ага! – сказала Василия. – Ваше лицо, землянин, не такая непроницаемая маска, как вы, наверное, думаете. Он угрожал вам психическим зондированием?
– Про него упоминалось, – ответил Бейли.
– Всего один день – и уже упоминалось! Полагаю, вам стало не по себе?
– Да.
– А причины о нем упоминать не было?
– Нет, причина была, – поспешно возразил Бейли. – Я сказал, что у меня промелькнула мысль, которую я тут же забыл. И вполне логично было указать, что психическое зондирование могло бы помочь мне вспомнить эту мысль.
– Ну, это не причина! – сказала Василия. – Психическое зондирование недостаточно избирательно для подобного, а вот шансы на необратимые повреждения мозга не так уж малы.
– Но не когда зондирование производит специалист. Доктор Фастольф, например.
– Он?! Да он не отличит один конец зонда от другого. Он теоретик, а не практик.
– Ну пусть не он, но специалист. Собственно, доктор Фастольф не говорил, что проведет зондирование сам.
– Нет, землянин, таких специалистов не существует. Ну подумайте, подумайте же! Если бы кто-то мог проводить психическое зондирование людей со стопроцентной гарантией и если Хэн Фастольф так уж озабочен проблемой дезактивации робота, почему он не предложил, чтобы его подвергли зондированию?
– Его?
– Да неужели вам самому это в голову не пришло? Любой мало-мальски мыслящий человек пришел бы к выводу, что Фастольф виновен. Единственное свидетельство в его пользу – это его собственные заявления о своей невиновности. Ну так почему же он не предлагает доказать эту невиновность с помощью психического зондирования, которое показало бы, что недра его мозга никаких признаков виновности не содержат? Он предлагал подобное, землянин?
– Нет. Во всяком случае, в разговоре со мной.
– Потому что он знает, что это смертельно опасно. А вам без колебаний предложил – просто понаблюдать, как ваш мозг работает в стрессовой ситуации, как вы реагируете на страх. Или он решил, что психическое зондирование, как бы оно ни было опасно для вас, может снабдить его интересными данными о частностях вашего мозга земной модели. Так скажите, жестоко это?
Бейли отмахнулся от ее вопроса резким движением правой руки:
– Но какое отношение это имеет к тому, чем мы занимаемся? К робийству?
– Солярианка Глэдия привлекла внимание моего отца. У нее интересный мозг – то есть для его целей. Поэтому он одолжил ей робота, Джендера, желая посмотреть, что произойдет, если женщина, выросшая не на Авроре, будет проводить время с роботом, во всех отношениях сходным с человеком, Он знал, что женщина с Авроры скорее всего незамедлительно использует робота в сексуальных целях с полным спокойствием. Признаюсь, мне бы это было непросто, потому что я росла в ненормальной обстановке, но к обыкновенной аврорианке это не относится. Для солярианки же это было бы чрезвычайно трудно, поскольку она выросла в крайне роботизированном мире и у нее выработались стойкие стереотипы по отношению к роботам. Различие это могло дать много материала моему отцу, который пытается вывести из этих вариаций свою теорию функционирования мозга. Хэн Фастольф выждал полгода, чтобы солярианка достигла точки, когда могла попробовать экспериментально…
– Ваш отец, – перебил Бейли, – ничего не знал об отношениях Глэдии и Джендера.
– Кто зам это сказал, землянин? Мой отец? Глэдия? Если он, то, естественно, это обычная ложь. А если она, то, вероятно, ей об этом не было ничего известно. Не сомневайтесь, Фастольф знал, что происходит; иначе и быть не могло, поскольку он изучал, как условия жизни на Солярии воздействуют на человеческий мозг. А потом он подумал – я в этом уверена так, словно читала его мысли… Он подумал: что произойдет, если эта женщина, только-только начавшая опираться на Джендера, внезапно без всяких причин его потеряет? Как поступила бы аврорианка, он знал: испытала бы некоторое разочарование, а потом начала бы искать замену. Но как поступит солярианка? И вот он выводит Джендера из строя…
– Уничтожает ценнейшего робота, только чтобы удовлетворить пошлое любопытство?
– Чудовищно, правда? Но именно это и сделал бы Хэн Фастольф. Так что, землянин, отправляйтесь к нему и скажите, что его маленькая игра окончена. Если планета в целом не считает его виновным, после того как я выскажу все, что считаю нужным, общественное мление изменится кардинально.

43

Бейли какое-то время сидел в полном ошеломлении, а Василия глядела на него с мрачным торжеством. Лицо ее было беспощадным и совсем не походило на лицо Глэдии.
Больше он уже ничего не мог…
Бейли встал, ощущая себя очень старым – гораздо старше своих сорока пяти лет (детский возраст для аврорианцев!). До сих пор все его попытки завершались ничем. Нет, хуже того: после каждого предпринятого им шага веревка на горле доктора Фастольфа затягивалась еще туже.
Он взглянул вверх на прозрачный потолок. Солнце стояло высоко, но, по-видимому, миновало зенит, так как выглядело совсем тусклым. Его то и дело заволакивали полосы облаков.
Василия, очевидно, посмотрела на потолок следом за ним. Ее рука пробежала по краю длинного стола, возле которого она сидела. Потолок стал матовым, и тут же комнату залил яркий свет, тоже оранжеватый, как само солнце.
– Полагаю, разговор окончен. Больше у меня нет причин видеться с вами, землянин. Или у вас со мной. Пожалуй, вам лучше покинуть Аврору. Вы уже причинили, – она сухо улыбнулась и договорила почти с яростью, – моему отцу порядочно вреда, хотя и меньше, чем он заслуживает.
Бейли шагнул к двери, и оба его робота оказались рядом с ним. Жискар произнес вполголоса:
– Сэр, вам нехорошо?
Бейли пожал плечами. Что он мог ответить?
– Жискар! – сказала им вслед Василия. – Когда доктор Фастольф перестанет в тебе нуждаться, ты перейдешь ко мне? …
– Да, с разрешения доктора Фастольфа, Крошка Мисс, – ответил Жискар, невозмутимо глядя на нее.
Ее улыбка обрела теплоту.
– Пожалуйста, Жискар! Мне все время тебя не хватает.
– Я часто о вас думаю, Крошка Мисс. Бейли посмотрел на дверь.
– Доктор Василия, нет ли у вас Личной, которой я мог бы воспользоваться?
Василия вытаращила глаза:
– Конечно, нет, землянин. В Институте есть коммунальные Личные. Ваши роботы, несомненно, найдут дорогу.
Он уставился на нее и покачал головой. Естественно, она не желала, чтобы какой-то землянин внес инфекцию в ее комнаты, и все равно он озлился. И сказал, просто чтобы дать выход гневу:
– Доктор Василия, на вашем месте я бы не стал заявлять о виновности доктора Фастольфа.
– А что мне помешает?
– Опасность разоблачения вашей связи с Гремионисом. Опасность для вас.
– Не будьте смешны! Вы же признали, что никакого сговора между мной и Гремионисом не было.
– Вовсе нет. Я признал, что есть основания полагать, что прямого сговора уничтожить Джендера между вами и Гремионисом все-таки не было. Но остается возможность косвенного подстрекательства.
– Вы сумасшедший! Что это еще за косвенное подстрекательство?
– Я предпочту не обсуждать этого в присутствии роботов доктора Фастольфа. Разве что вы будете настаивать. Но для чего? Вы и так прекрасно понимаете, о чем идет речь. – У Бейли, собственно, не было никакой надежды, что она попадется на этот крючок, А вот еще сильнее ухудшить ситуацию это могло.
– Но нет! Василия нахмурилась и словно бы вся съежилась.
«Ага! Значит, косвенное подстрекательство, чем бы оно ни было, все-таки имело место! – подумал Бейли. – И это притормозит ее, пока она не сообразит, что я блефовал».
А вслух он сказал, немного приободрившись:
– Повторяю: ничего не говорите про доктора Фастольфа.
Естественно, он не знал, сколько времени выиграл. Возможно, очень мало.


Глава одиннадцатая
Гремионис

44

Они снова сидели в машине – все трое спереди, Бейли снова в середине, чувствуя легкое давление с обоих боков. Он был благодарен им за неизменную заботливость, пусть они и были всего лишь машинами, неспособными отступить от полученных инструкций.
А потом подумал: «Почему нужно отделываться от них этим словом – «машины»? Они добрые машины во Вселенной людей, которые порой бывают злыми. Какое же у меня право ставить противопоставление машины – люди выше противопоставления добро – зло? И уж Дэниела я не могу считать просто машиной!»
– Я должен снова спросить вас, сэр, – сказал Жискар. – Вам нехорошо?
Бейли мотнул головой:
– Я чувствую себя хорошо, Жискар, и рад находиться здесь с вами обоими.
Небо почти везде было белым, а точнее – сероватым. Дул легкий ветер, и было очень прохладно, как успел заметить Бейли, пока они шли к машине.
– Партнер Элайдж, – сказал Дэниел. – Я внимательно слушал ваш разговор с доктором Василией. Мне не хотелось бы осуждать то, что говорила доктор Василия, но я обязан сказать вам, что, по моим наблюдениям, доктор Фастольф очень обязательный и добрый человек. Насколько известно мне, он никогда не бывал намеренно жесток и никогда, насколько я могу судить, не приносил благополучие другого человека в жертву своему любопытству.
Бейли посмотрел на лицо Дэниела: каким-то образом оно убеждало в его глубокой искренности, и спросил:
– А ты мог бы сказать что-нибудь в ущерб доктору Фастольфу, будь он действительно жестоким и безжалостным?
– Я мог бы промолчать.
– Но промолчал бы?
– Если бы, солгав, я причинил вред правдивой мисс Василии, бросив тень на ее правдивость, и если, промолчав, я причинил бы вред доктору Фастольфу, придав вес правдивым обвинениям против него, и если бы, на мой взгляд, оба эти вреда были примерно равны по силе, тогда я должен был бы промолчать. Вред через действие, как правило, превалирует над вредом от пассивности. Если, конечно, все остальные условия примерно равны.
– В таком случае, – сказал Бейли, – хотя Первый Закон утверждает: «Робот не может причинить вреда человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред», два слагаемых закона не равны? Ты говоришь, что вред от действия больше вреда от бездействия?
– Слова Закона лишь примерно соответствуют постоянным колебаниям позитронно-мотивационной силы в связях мозга робота. Партнер Элайдж, моих знаний недостаточно, чтобы выразить это математически, но мои побуждения мне известны.
– И они всегда подталкивают тебя предпочесть неделание деланью, если вред от того и от другого примерно одинаков?
– В целом – да. И всегда предпочитать правду неправде, если вред от них одинаков. То есть в целом.
– В данном случае, раз ты опровергаешь доктора Василию и тем причиняешь ей вред, сделать это ты можешь только потому, что, говоря правду, смягчаешь действие Первого Закона?
– Именно так, партнер Элайдж.
– Тем не менее ты бы сказал то же самое, и будь это ложью, если бы доктор Фастольф с достаточной силой проинструктировал тебя солгать таким образом в случае необходимости, не сообщая, что ты получил эти инструкции.
После паузы Дэниел ответил:
– Именно так, партнер Элайдж.
– Запутанный клубок, Дэниел. Но ты по-прежнему веришь, что доктор Фастольф не убивал Джендера Пэнелла?
– Мой опыт общения с ним, партнер Элайдж, убеждает меня, что он правдив и что он не причинил бы вреда другу Джендеру.
– Однако доктор Фастольф сам изложил вескую причину, по которой он мог так поступить, а доктор Василия назвала другую, не менее вескую и даже более непростительную, чем первая. – Бейли немного подумал. – Если любая из них станет достоянием гласности, в виновность доктора Фастольфа поверят все.
Внезапно Бейли обернулся к Жискару:
– А ты, Жискар? Ты знаешь доктора Фастольфа дольше, чем Дэниел. Ты согласен, что доктор Фастольф не мог сделать этого, не мог уничтожить Джендера, так как это не соответствует его характеру, насколько он тебе известен?
– Да, сэр.
Бейли неуверенно посмотрел на лицо робота. Более примитивен по сравнению с Дэниелом. Насколько можно доверять ему как второму свидетелю? Не будет ли он следовать Дэниелу, какое бы направление тот ни избрал?
– Ты ведь знал доктора Василию, верно? – спросил Бейли затем.
– Я знал ее очень хорошо, – ответил Жискар.
– И она тебе нравилась, насколько я понимаю?
– Много лет я присматривал за ней, и эта обязанность не доставляла мне никаких трудностей.
– Хотя она тебя перепрограммировала?
– Она была очень умелой.
– Стала бы она лгать о своем отце, то есть о докторе Фастольфе?
Жискар поколебался.
– Нет, сэр.
Значит, по-твоему, она говорит о нем правду?
– Не совсем, сэр. Я думаю, что она сама верит в то, что говорит правду.
– Но почему она верит, что страшные вещи, которые она о нем говорит, – правда, если на самом деле он такой, каким его сейчас мне описал Дэниел?
Жискар сказал медленно:
– Ее ожесточили некоторые события в ее юности – события, ответственным за которые она считает доктора Фастольфа, и в какой-то мере он действительно оказался невольной их причиной. Мне кажется, он не предполагал, что указанные события приведут к тем последствиям, к которым они привели. Но люди не управляются четкими законами, как роботы. А потому почти в любых условиях трудно разобраться в сложном сплетении причин, побуждающих их к тем или иным действиям.
– Что верно, то верно, – пробормотал Бейли.
– Вы считаете, что нет никакой надежды найти доказательства невиновности доктора Фастольфа? – спросил Жискар.
Брови Бейли сошлись на переносице.
– Не исключено. Я не вижу выхода, а если доктор Василия выполнит свою угрозу…
– Но вы приказали ей молчать. Вы объяснили, что иначе она подвергнет себя опасности.
Бейли качнул головой:
– Это был блеф. Я просто не знал, что мне сказать.
– Так; значит, вы решили прекратить расследование?
– Нет! – почти крикнул Бейли. – Касайся это только Фастольфа, возможно, я и махнул бы рукой. В конце концов, что ему, в сущности, угрожает? Робийство, видимо, даже не считается уголовным преступлением, а только нарушением гражданского кодекса. В худшем случае он лишится политического влияния и, может быть, будет вынужден на время прервать свои научные исследования. Мне бы не хотелось, чтобы это произошло, но если я больше сделать ничего не могу, то, значит, не могу. И касайся это только меня, я тоже, пожалуй, сдался бы. Неудача повредила бы моей репутации, но кирпичный дом без кирпичей не построишь. Я вернулся бы на Землю слегка запачканным. Был бы вынужден веста убогую жизнь без привилегии, но это угрожает каждому землянину и землянке. Людям и получше меня приходилось терпеть такую же несправедливость. Но речь идет о Земле. Если я потерплю неудачу, то не только доктору Фастольфу и мне придется лишиться многого – это положит конец всякой надежде землян открыть для себя Галактику. Вот почему потерпеть неудачу я не имею права и должен так или иначе продолжать расследование до тех пор, пока меня не вышвырнут с этой планеты.
Договорив последнюю тираду почти беззвучным шепотом, Бейли внезапно поднял голову и проворчал:
– Почему мы торчим тут, Жискар? Или ты включил мотор для собственного развлечения?
– Со всем уважением, сэр, – ответил Жискар, – вы не дали указаний, куда вас везти.
– Действительно! Извини, Жискар. Сперва отвези меня к ближайшей из коммунальных Личных, о которых упомянула доктор Василия. Для вас обоих такой проблемы не существует, а у меня есть мочевой пузырь, и он требует, чтобы его опорожнили. Затем тоже поблизости в какое-нибудь место, где можно поесть, а то у меня живот подвело от голода. А затем, затем…
– А затем, партнер Элайдж? – спросил Дэниел.
– Сказать правду, я не знаю, Дэниел. Однако, разделавшись с этими чисто физическими нуждами, я что-нибудь придумаю.
Бейли так хотелось самому поверить в это!

45

Машина недолго скользила над землей. Вскоре она замерла, слегка покачиваясь, и Бейли ощутил привычный комок в горле. Это чуть заметное балансирование напомнило ему, что он находится внутри машины, и рассеяло временное ощущение безопасности, возникшее благодаря стенкам и роботам по бокам. За стеклом впереди, по сторонам (и сзади, если вывернуть шею) белело небо и зеленела листва – слагаемые Вне, иными словами, пустоты. Он судорожно сглотнул.
Остановились они перед небольшим строением.
– Это коммунальная Личная? – спросил Бейли.
– Ближайшая, партнер Элайдж, из расположенных на территории Института, – ответил Дэниел.
– Вы быстро ее отыскали. Или эти заведения помечены на плане, запечатленном в вашей памяти?
– Именно так, партнер Элайдж.
– В ней кто-нибудь есть?
– Возможно, партнер Элайдж, но трое-четверо могут пользоваться ею одновременно.
– Для меня место найдется?
– По всей вероятности, партнер Элайдж.
– Ну так выпустите меня. Я пойду посмотрю… Роботы не шелохнулись. Жискар сказал:
– Сэр, мы не можем войти туда с вами.
– Я знаю, Жискар.
– Мы не сможем охранять вас должным образом.
Бейли нахмурился. Более примитивный робот, естественно, обладает менее гибким сознанием. Значит, внезапно осознал он, ему грозит опасность, что они не отпустят его от себя и, следовательно, не дадут войти в Личную. Он придал голосу нетерпеливую настойчивость и обратился к Дэниелу, которому человеческие потребности, вероятно, были понятнее:
– Ничего не могу поделать, Жискар. Дэниел, у меня нет выбора. Выпустите меня из машины.
Жискар глядел на Бейли, но не сделал ни единого движения, и Бейли в ужасе ждал, что робот предложит ему облегчиться на соседней лужайке, точно он – дикое животное.
Но секунду спустя Дэниел сказал:
– Думаю, в этом случае мы должны не мешать партнеру Элайджу поступить по-своему.
Тогда Жискар сказал Бейли:
– Если вы можете немного подождать, сэр, я подойду к зданию первым.
Бейли сморщился и тоскливо смотрел, как Жискар медленно направился к строению, а затем не спеша обошел вокруг него. Бейли мог бы заранее предсказать, что стоит Жискару отойти, как ему станет совсем невтерпеж.
Он пытался отвлечься, оглядывая окрестности. Внимательнее всмотревшись, он обнаружил, что белое небо кое-где прочерчивают тонкие линия проводов. Впрочем, заметил он их не сразу, а сперва увидел овальный предмет скользящий под облаками. Какая-то машина… Но она не летит свободно, а подвешена к горизонтальной проволоке. Он проследил проволоку глазами сначала вперед потом назад. Увидел другие проволоки, а затем еще одну машину – подальше. И еще одну – совсем далеко. Эта выглядела неясным пятнышком, и Бейли сообразил, что оно означает, только по аналогии с двумя поближе.
Значит, для передвижения по территории Института используется канатная дорога.
Как тут все разбросано, подумалось Бейли. Как расточительно Институт съедает свободное пространство! Однако при этом он почти не съедал поверхности. Строения отстояли друг от друга так далеко, что растительность выглядела нетронутой, и, решил Бейли, деревья, травы и животные живут себе, как в пустоте.
Солярия, припомнилось ему, была пустой. Без сомнения, все космомиры были пустыми, раз Аврора, самая населенная из них, выглядела совсем пустой даже здесь, в самом застроенном регионе. А впрочем, и Земля, если не считать Городов, тоже пуста. Но Города-то на ней есть! Бейли вдруг овладела тоска по дому, и он не сразу сумел ее подавить.
– А! Друг Жискар кончил осмотр, – сказал Дэниел.
Жискар уже подходил к ним, и Бейли начал ядовито:
– Ну? Ты будешь столь добр, что разрешишь мне… – Он осекся. К чему тратить сарказмы на бесчувственных роботов?
– Представляется достаточно точным, что Личная свободна.
– Отлично! Так отойди с дороги! – Бейли распахнул дверцу машины и сошел на песок узкой дорожки, потом быстро зашагал к цели в сопровождении Дэниела.
У двери строения Дэниел безмолвно указал, какую панель надо нажать, чтобы войти. Сам он не осмелился до нее дотронуться. По-видимому, прикоснуться без прямого приказа означало бы намеренно войти, а даже намерение не допускалось.
Бейли нажал панель и вошел, оставив роботов за дверью. Только когда она закрылась, он сообразил, что Жискар никак не мог войти в Личную и проверить, свободна ли она. Значит, робот судил по каким-то внешним признакам – процедура довольно-таки ненадежная.
Тут Бейли расстроенно осознал, что в первый раз оказался полностью изолированным, отгороженным от своих защитников. Они по ту сторону двери. и, если с ним что-нибудь приключится, войти сюда ют будет непросто. А что, если он окажется здесь не один? Что, если какой-нибудь враг, предупрежденный Василией – она ведь знала, что ему необходимо посетить Личную! – уже спрятался где-то здесь внутри?
И тут Бейли с тревогой сообразил, что он не вооружен: На Земле; конечно, такого не случилось бы.

48

Правда, строение было невелико. Ряд из шести небольших уриналов, маленькие раковины – тоже шесть. Ни душа, ни освежителей одежды, ни обривателей.
Шесть разделенных перегородками кабинок, каждая с маленькой дверью. А что, если в одной притаился кто-то… Дверцы не достигали пола, и, бесшумно ступая, он наклонялся и заглядывал под каждую, не обнаружатся ли там ноги? Потом начал по очереди открывать дверцы: примеривался и стремительно распахивал, готовый тут же ее захлопнуть и выскочить во Вне. Все кабинки оказались пустыми.
Он огляделся в поисках других укромных уголков. Их не было, Он подошел к двери во Вне и увидел, что ничего похожего на запоры на ней пет. А впрочем, естественно: Личная явно предназначалась для нескольких посетителей сразу. Следовательно, у других должна быть возможность входить по мере надобности.
Уйти и поехать искать другую? Неловко… Да и терпеть он уже не мог. На секунду он растерялся, не зная, какой уринал выбрать. Подойди к любому и действуй. Но ведь так же может поступить и всякий другой человек…
Он принудил себя сделать выбор и, ощущая полную незащищенность, обнаружил, что его мочевой пузырь заартачился. Желание облегчиться было невыносимо, но приходилось ждать, пока не рассеется страх от навязчивой мысли, что сейчас сюда кто-то войдет.
Нет, не враг, а вообще кто-то. Но тут он подумал, что роботы если и не помешают постороннему войти, то уж, конечно, задержат его.
Этот вывод помог ему расслабиться…
Он завершил опорожнение пузыря и с огромным облегчением собирался повернуться и отойти к раковине, как вдруг в уши ему ударил довольно пронзительный голос, который, чуть дрожа, произнес:
– Вы Элайдж Бейли?
Бейли окаменел. Столько опасений, столько предосторожностей – и он не услышал, как кто-то вошел! Значит, под конец все его внимание сосредоточилось на простеньком физиологическом отправлении, которое никак не должно было занимать его мысли, (Стареет он, что ли?)
Правда, ничего пугающего в звуках этого голоса не было. Ни малейшей угрозы. Или его просто поддерживает уверенность, что если не Жискар, так Дэниел в любом случае оградил бы его от опасности.
Угнетал его самый факт случившегося. Ни разу за всю его жизнь к нему в Личной не подходил ни один человек и уж тем более не окликал его! На Земле это было бы неслыханным нарушением приличий, а на Солярии (а до этой минуты и на Авроре) он пользовался только личными Личными.
Голос нетерпеливо повторил:
– Ну послушайте! Вы же Элайдж Бейли!
Очень медленно Бейли обернулся. Он увидел мужчину среднего роста, в изящной отлично сидящей одежде разных оттенков синевы. Светлокожий, белокурый, с усиками чуть темнее волос. Бейли невольно уставился на пушистые волосы над верхней губой. Впервые он видел усатого космонита.
Бейли сказал (испытывая жгучий стыд, что заговорил в Личной):
– Я Элайдж Бейли. – Собственный голос прозвучал в его ушах как сиплый фальшивый шепот.
Космонит явно счел его фальшивым. Сощурив глаза, он впился взглядом в лицо Бейли.
– Роботы снаружи сказали, что тут находится Элайдж Бейли, но вы совсем не похожи на себя в гиперволновке. Нисколько не похожи.
«Ох уж эта мне идиотская постановка!» – свирепо подумал Бейли. Видно, до скончания века всякий, с кем ему доведется встретиться, будет наперед отравлен этой немыслимой выдумкой. Никто не отнесется к. нему как к обычному человеку, способному ошибаться и терпеть неудачи. А когда обнаружит, что он не непогрешим, от разочарования сочтет его набитым дураком.
Он злобно отвернулся к раковине, ополоснул руки, а потом замахал ими, недоумевая, как включить сушилку. Космонит коснулся панели и словно из воздуха поймал тоненькую полоску адсорбирующего пуха.
– Спасибо, – сказал Бейли, беря ее. – В гиперволновке снимали не меня, а актера.
– Я знаю. Но ведь можно было бы подобрать кого-нибудь больше на вас похожего? – Это его словно расстроило. – Мне надо с вами поговорить.
– Как вы прошли мимо моих роботов? Видимо, он коснулся еще одного больного места.
– Еле-еле, – ответил космонит. – Они пытались меня остановить, а со мной был только один робот. Мне пришлось притвориться, будто мне будет плохо, если я незамедлительно сюда не попаду, так они меня о-бы-ска-ли! Они буквально ша-ри-ли руками по мне, проверяя, нет ли у меня чего-либо опасного. Я бы привлек вас к суду, не будь вы землянином. Никто не имеет права отдавать роботам приказы, которые унижают людей!
– Мне очень жаль, – сухо ответил Бейли. – Но приказы им отдаю не я. Чем могу вам служить?
– Я хочу поговорить с вами.
– Но вы же говорите со мной. Кстати, кто вы?
Тот словно замялся, но потом ответил:
– Гремионис.
– Сантрикс Гремионис?
– Совершенно верно.
– Почему вы решили поговорить со мной?
Несколько секунд Гремионис смотрел на Бейли словно бы в смущении, потом промямлил:
– Ну, раз уж я здесь… с вашего разрешения… я, пожалуй… – И он отошел к уриналам.
Бейли с брезгливым ужасом сообразил, что Гремионис… Торопливо отвернувшись, он сказал:
– Я подожду вас снаружи.
– Нет, нет, не уходите! – вскрикнул Гремионис почта фальцетом. – Это и секунды не займет. Умоляю.
Если бы Бейли сам не хотел поговорить с Гремионисом столь же отчаянно и не опасался задеть его ненароком, он бы не выполнил его просьбы. Но вдруг Гремионис раздумает говорить?
Он стоял отвернувшись, зажмурившись от омерзения. И только когда Гремионис, вытирая руки собственной пушистой полоской, встал перед ним, Бейли чуть-чуть расслабился.
– Почему вы хотите поговорить со мной? – спросил он снова.
– Глэдия… ну, женщина с Солярии… – Гремионис растерянно умолк.
– Я знаком с Глэдией, – холодно сказал Бейли.
– Глэдия говорила со мной… по трехмернику, вы понимаете, и сказала, что вы расспрашивали про меня. И она спросила, не причинил ли я какого-нибудь вреда одному ее роботу. Похожему на человека. Как один из двух снаружи…
– А вы причинили ему вред?
– Да нет же! Я даже не знал, что у нее есть такой робот, пока… Вы ей сказали, что я знал?!
– Я только задавал вопросы, мистер Гремионис.
Гремионис сжал правую руку в кулак и нервно ввинчивал его в ладонь левой. Он сказал напряженно:
– Я не хочу, чтобы меня ложно в чем-то обвиняли, и особенно когда такое обвинение может повлиять на мои отношения с Глэдией.
– Как вы меня разыскали? – спросил Бейли.
– Она спросила меня про этого робота, – сказал Гремионис. – И добавила, что вы расспрашивали про меня. Я уже слышал, что доктор Фастольф вызвал вас на Аврору, чтобы вы разобрались в этом деле… с роботом. Об этом сообщали в «Последних известиях». И… – Каждое слово давалось ему с большим трудом.
– Продолжайте, – сказал Бейли.
– Я решил, что мне надо поговорить с вами и объяснить, что я никакого касательства к этому роботу не имел. Ни-ка-ко-го! Глэдия не знала, где вас можно найти, но я подумал, что, может быть, доктор Фастольф знает.
– И вы обратились к нему?
– Нет-нет, я… у меня духу не хватило… Такой знаменитый ученый! Но Глэдия сделала это для меня. Она… такая. Он объяснил ей, что вы отправились на встречу с его дочерью доктором Василием Алиеной. Очень удачно, потому что я с ней знаком.
– Да, мне это известно, – сказал Бейли.
– А как вы… – тревожно начал Гремионис. – Вы и ее обо мне спрашивали? – Тревога его перешла в обескураженность. – В конце концов я обратился к доктору Василии, и она сказала, что вы только что уехали и вас, возможно, следует искать в какой-нибудь коммунальной Личной, а эта – ближайшая к ее дому. Я не сомневался, что вы воспользуетесь ею, а не станете искать дальше. То есть для чего бы вам это понадобилось?
– Вы рассуждаете совершенно верно, но каким образом вы так быстро очутились здесь?
– Я работаю в Институте робопсихологии, и мой дом – на его территории. Ролер домчал меня сюда за несколько минут.
– Вы приехали сюда один?
– Да! И всего с одним роботом. Видите ли, мой ролер двухместный.
– И ваш робот ждет снаружи?
– Да.
– Ну так объясните, зачем вы все-таки захотели меня увидеть.
– Я должен добиться, чтобы вы не думали, будто я имел хоть какое-то отношение к этому роботу. Я далее ни разу о нем не слышал, пока вся эта история не попала в «Последние известия». Так могу я поговорить с вами сейчас же?
– Да, но не здесь, – категорически заявил Бейли. – Идемте отсюда.
До чего же странно, подумал Бейли, что он рад выбраться из стен во Вне. В этой Личной было что-то гораздо более чуждое в сравнении со всем, с чем ему доводилось сталкиваться и на Солярии, и на Авроре. Всепланетное небрежное отношение к таким вещам было достаточно неудобоваримым, но куда хуже был ужас охвативший его, когда к нему открыто подошли и заговорили с ним, будто так и надо! Поведение, не делающее различий между этим местом с его назначением и любым другим местом с иным назначением.
Фильмокниги, которые он просмотрел на космолете, этот предмет не затрагивали даже бегло. Ну да, как правильно указал Фастольф, писались они не для землян, а для аврорианцев и, отчасти, для потенциальных туристов с сорока девяти других космомиров. В конце концов, земляне почти не посещали космомиры, а уж Аврору и подавно. Их тут не жаловали. Так с какой стати делать фильмокниги с расчетом на них? И с какой стати останавливаться в фильмокнигах на том, что всем известно? С какой стати рассусоливать о том, что Аврора имеет сферическую форму или что вода – мокрая, а в Личной один человек может самым спокойным образом заговаривать с другим?
Но это же превращает в насмешку самое название подобных устройств! Тут Бейли невольно вспомнил женские Личные на Земле, где, как он часто слышал от Джесси, посетительницы без конца болтали между собой и никакой неловкости не ощущали. Почему только женщины, а мужчины – нет? Бейли никогда прежде об этом не задумывался, а принимал просто как обычай – извечный обычай. Но если женщинам можно, так можно и мужчинам!
Впрочем, неважно. Эта мысль была логичным выводом, но не затрагивала того механизма его сознания, который вызывал в нем всеподавляющую и необоримую брезгливость к подобному поведению.
– Идемте отсюда! – повторил он.
– Но там же ваши роботы! – возразил Гремионис.
– Ну и что?
– Но я хочу поговорить конфиденциально. Как человек с человеком. – На последнем слове он запнулся.
– Полагаю, вы хотели сказать: как космонит с землянином.
– Если угодно.
– Присутствие моих роботов необходимо. Они – мои партнеры в этом расследовании.
– Но мое дело к расследованию никакого отношения не имеет, говорю же вам!
– Об этом позвольте судить мне, – твердо сказал Бейли и вышел из Личной.
Гремионис замялся, потом последовал за ним.

47

Дэниел и Жискар ждали – невозмутимые, непроницаемые, терпеливые. Но Бейли показалось, что лицо у Дэниела чуть озабочено. А впрочем, он мог приписать такое выражение этим нечеловечески человеческим чертам. Жискар, меньше напоминающий человека, естественно, сохранял полную невозмутимость, чего бы ни хотелось ему приписать.
За дверью ждал еще один робот – очевидно, сопровождавший Гремиониса. Облик его был даже примитивнее, чем у Жискара, и какой-то облезлый. Сразу было видно, что Гремионис не слишком преуспевает.
Дэниел сказал – с радостным облегчением, как почудилось Бейли:
– Я доволен, что вы чувствуете себя хорошо, партнер Элайдж.
– Очень хорошо. Но мне любопытно узнать вот что: если бы вы услышали, что я внутри закричал, вы бы вошли?
– Немедленно, сэр, – ответил Жискар.
– Хотя вы запрограммированы не входить в Личные?
– Необходимость защитить человека – и особенно вас, сэр, доминировала бы.
– Да, партнер Элайдж, – подтвердил Дэниел.
– Рад это слышать, – сказал Бейли. – Перед вами Сантрикс Гремионис. Мистер Гремионис, перед вами Дэниел и Жискар.
Оба робота учтиво наклонили головы. Гремионис только взглянул на них и небрежно приподнял руку. Он и не подумал представить своего робота.
Бейли посмотрел по сторонам. Дневной свет заметно померк, ветер дул порывами, воздух стал прохладнее, солнце совсем исчезло за темными облаками. Все было подернуто мрачностью, но она не подействовала на Бейли который продолжал упиваться тем, что благополучно вышел из Личной. Ему понравилось оказаться во Вне! И настроение у него сразу улучшилось. Конечно, случай особый, но начало положено, и он, бесспорно, одержал победу!
Бейли уже обернулся к Гремионису, чтобы продолжить разговор, и тут краем глаза уловил какое-то движение. По траве в сопровождении робота шла женщина. Она приближалась, но на них даже не смотрела – ее целью явно была Личная.
Бейли протянул руку, словно намереваясь остановить ее, хотя их разделяло расстояние еще метров в тридцать, и буркнул:
– Разве она не знает, что это Личная для мужчин?
– Что-что? – переспросил Гремионис.
Женщина все приближалась, и Бейли смотрел на нее в полном недоумении. Затем робот отошел в сторону, а женщина вошла в строение.
– Но ей же туда нельзя! – растерянно пробормотал Бейли.
– Почему? Это общественное удобство.
– Так для мужчин же!
– Для людей, – поправил Гремионис, совсем сбитый с толку.
– Обоего пола? Вы что-то путаете.
– Вообще для людей. Я ничего не путаю! А вы как бы хотели? Я вас не понимаю.
Бейли отвернулся. А он-то еще несколько минут назад думал, что заговорить с кем-то в Личной – это предел невоспитанности, всего, что недопустимо!
Даже попытайся он придумать что-нибудь похуже, кошмарная возможность столкнуться в Личной с женщиной ему бы даже в голову не пришла. Земные обычаи требовали, чтобы он полностью игнорировал присутствие других мужчин в обширных Личных планеты, предназначенных для общего пользования. Однако никакие обычаи или условности не помешали бы ему узнать женщину, пройди она там мимо него.
Что, если бы пока он был в Личной, туда вошла бы женщина – спокойно, равнодушно, вот как сейчас эта?
Или, хуже того: что, если бы он вошел в какую-нибудь Личную и наткнулся там на женщину? Нет, он не представлял, что с ним было бы. Никогда раньше даже возможность такой ситуации ему в голову не приходила, самая мысль о ней была невыносима.
А фильмокниги его и об этом не предупредили! Он взялся за них, чтобы заранее ознакомиться с аврорианским образом жизни и не попасть впросак, а они умалчивали о самом важном!
Как же он сумеет распутать все узлы загадки, в которую превратилась смерть Джендера, если на каждом шагу спотыкается о собственное глубочайшее невежество?
Всего минуту назад он торжествовал из-за крохотной победы над ужасами Вне, а теперь его сокрушало сознание своего невежества во всем, даже в природе этого невежества. Именно в эту секунду, отгоняя от себя картину того, как женщина пересекает воздушное пространство, недавно занимавшееся им самим, он чуть было вовсе не отчаялся.

48

И снова Жискар сказал (причем так, что в его словах, если не в тоне, можно было услышать сочувствие):
– Вам нехорошо, сэр? Вы нуждаетесь в помощи?
– Нет-нет, – пробормотал Бейли. – Я чувствую себя нормально… Но пошли отсюда. Мы загораживаем вход. – Он быстро направился к их машине, которая стояла на площадке за дорожкой. По другую сторону от нее Бейли увидел двухколесную машинку с двумя сиденьями – ролер Гремиониса, решил он.
Тут он сообразил, что его угнетенное настроение усугубляется обыкновенным чувством голода. Время обеда давно прошло, а у него во рту и крошки не было. Он обернулся к Гремионису:
– Давайте поговорим. Но, с вашего разрешения, поговорим за едой. То есть если вы еще не обедали… и если готовы пообедать со мной.
– Но где?
– Не знаю. Где едят в Институте?
– Общественная столовая исключается, – сказал Гремионис. – Там мы не сможем поговорить.
– Так что же делать?
– Пойдемте ко мне, – сразу сказал Гремионис. – Конечно, мой дом не так роскошен, как многие тут. Я же не администратор! Но у меня все-таки есть несколько прилично функционирующих роботов и найдется, чем вас угостить. Вот что: я поеду на ролере с Брандиджем… ну, с моим роботом, вы понимаете, а вы поезжайте следом. Только помедленнее, но я живу всего в полутора километрах отсюда, и поездка займет две-три минуты, не больше.
Он бросился к ролеру почти бегом. Бейли проводил его взглядом: в Гремионисе ему почудилась какая-то юношеская порывистость. Естественно, возраст космонита было нелегко определить – внешне космониты мало менялись с возрастом, и Гремионису вполне могло быть лет пятьдесят. Но вел он себя как юноша, почти как земной подросток, хотя Бейли не мог бы точно определить, откуда возникало такое впечатление.
Он обернулся к Дэниелу:
– Ты знаком с Гремионисом, Дэниел?
– Сейчас я увидел его впервые, партнер Элайдж.
– А ты, Жискар?
– Я видел его один раз прежде, но мимоходом.
– Ты что-нибудь знаешь про него, Жискар?
– Ничего – кроме того, что лежит на поверхности, сэр.
– Возраст? Характер?
– О них мне ничего не известно, сэр.
– Готовы? – крикнул Гремионис. Его ролер издавал довольно громкий гудящий звук. Было ясно, что он обходился без воздушной подушки. Колеса от земли не отрывались. Брандидж сидел позади Гремиониса.
Жискар, Дэниел и Бейли быстро вошли в свою машину.
Гремионис описал широкий полукруг, его волосы развевались на ветру, и Бейли вдруг представил себе это ощущение ветра, если ехать на ролере без ограждающих стекол. Как хорошо, что он полностью укрыт в своей машине. Скольжение на воздушной подушке куда более цивилизованный способ передвижения.
Ролер вышел на прямую и с приглушенным ревом рванулся вперед, Гремионис махнул, рукой, сигналя «следуй за мной!» Робот у него за спиной сохранял равновесие с небрежной легкостью и не держался за пояс Гремиониса, хотя человек, решил Бейли, обязательно обхватил бы его обеими руками.
Они заскользили следом. Хотя ролер словно бы двигался с огромной скоростью, это оказалась иллюзией, возникшей из-за его миниатюрности. Их машину приходилось все время притормаживать, чтобы не налететь на него.
– И все-таки, – задумчиво произнес Бейли, – одно мне непонятно.
– Что именно, партнер Элайдж? – спросил Дэниел.
– Василия презрительно назвала Гремиониса «парикмахером». Видимо, он моделирует прически, одежду и еще всякие украшения человеческой внешности. Так почему же он живет в доме на территории Института?


Глава двенадцатая
Снова гремионис

49

Через несколько минут Бейли вошел в еще один аврорианский дом – четвертый с момента его прибытия на планету полтора дня назад. Дом Фастольфа, Глэдии, Василии и теперь – Гремиониса.
Жилище Гремиониса казалось меньше первых трех и каким-то запущенным, хотя построено оно было вроде бы недавно, насколько мог судить Бейли. Но, может быть, на Авроре критерии другие? Однако одно характерное отличие аврорианских жилых домов имелось и здесь – ниши для роботов. Едва войдя, Жискар и Дэниел быстро встали в две из них и застыли лицом к комнате, неподвижные и безмолвные. Брандидж, робот Гремиониса, столь же быстро встал в третью нишу.
Выбирали ниши они словно бы мгновенно, но ни разу выбор двух роботов не упал на одну и ту же нишу. Каким образом? Видимо, решил Бейли, они обменивались сигналами, которые человек просто не успевал воспринимать. Не забыть спросить про это Дэниела, сказал он себе. И заметил, что Гремионис тоже рассматривает ниши.
Гремионис поднес руку к губам и пригладил усики указательным пальцем потом сказал неуверенно:
– Ваш робот, ну, похожий на человека, как-то не вяжется с нишей. Это ведь Дэниел Оливо? Робот доктора Фастольфа?
– Да, – ответил Бейли. – Он тоже показан в гиперволновке. То есть не он сам, но актер, правда, подобранный получше.
– Да, я помню.
Бейли обнаружил, что Гремионис – как Василия, и даже как Глэдия и Фастольф – держится на некотором расстоянии от него. Словно его окружало поле отталкивания – невидимое, неуловимое, никак не воздействующее на его органы чувств, но мешающее космонитам приблизиться к нему вплотную, заставляющее их огибать его по пологой дуге, если им надо было пройти мимо.
Отдает ли себе отчет Гремионис, что держится от него на расстоянии? Или это происходит непроизвольно? А что они делают со стульями, на которые он садился, пока был у них? С тарелками, которыми он пользовался? С полотенцами? Будет ли достаточно обычной стирки? Или существуют особые дезинфицирующие процедуры? Может, они сразу все выбрасывают и заменяют другим? Окурят ли эти дома, когда он покинет планету? Или их окуривают каждую ночь? Ну а коммунальная Личная, которую он посетил? Ее снесут и отстроят заново? А женщина, которая по неведению вошла туда сразу после него? Или она – официальный окуриватель?
Ну это уже глупости! В космос все это! Как поступают аврорианцы, как разбираются со своими проблемами – их дело, и хватит забивать себе голову такой чушью! Иосафат! С него достаточно собственных проблем, а в данную секунду одна из них воплощается в Гремионисе, и он за него возьмется после еды.
Еда оказалась простой, почти чисто вегетарианской, но впервые на Авроре он испытал затруднения. Слишком уж резок был вкус каждого ингредиента. Вкус моркови был слишком уж морковным, а горошка – горошковым, если можно так выразиться.
Чересчур острым.
Он ел неохотно и старался не выдать свои неприятные ощущения.
И вдруг заметил, что свыкся, что вкусовые сосочки как бы пропитались насквозь и перестали реагировать на избыток. С некоторой грустью Бейли подумал, что еще немного – и знакомство с аврорианской пищей приведет к тому, что по возвращении на Землю ему будет недоставать этой четкости вкусовых ощущений и земная их нивелированность начнет его раздражать.
Даже поджаристость ингредиентов, сперва слегка его напугавшая, так как стоило ему сжать зубы – и слышался хруст, который (решил он) мог помешать разговору, – этот хруст успел превратиться в увлекательное свидетельство того, что он принимает пищу! На Земле же это всегда бесшумно, и ему будет чего-то не хватать.
Теперь он ел внимательно, изучая разные вкусы. Быть может, когда земляне обоснуются на других мирах, они тоже начнут питаться по рецептам космонитов, тем более если у них не будет роботов, чтобы готовить и подавать еду. И тут он тоскливо поправил себя. Не когда, а если земляне обоснуются на других мирах. А «если» это зависит от него, следователя Элайджа Бейли. Ему на плечи словно легла непосильная тяжесть.
Они кончили есть. Два робота внесли нагретые влажные салфетки, чтобы вытереть руки. Только салфетки оказались необычными: едва Бейли положил свою на тарелку, как она чуть шевельнулась, истончилась, стала паутинкой. Потом вдруг взвилась вверх и исчезла за решеткой в потолке. Бейли вздрогнул и, приоткрыв рот, уставился в потолок.
– Это новинка, – объяснил Гремионис. – Самоубирающаяся, как вы заметили, но еще не знаю, стоит ли ими пользоваться. Говорят, они будут засорять вытяжку, а другие опасаются загрязнения воздуха – какие-то частицы обязательно, по их мнению, попадут в легкие. Изготовитель утверждает, что они абсолютно безвредны, но…
Бейли внезапно осознал, что сам за едой не сказал ни слова, и вообще, обменявшись несколькими словами о Дэниеле, они оба молчали до этого момента… Но не салфетки же им обсуждать! Он сказал грубовато:
– Вы парикмахер, мистер Гремионис?
Гремионис покраснел – его светлая кожа стала пунцовой до корней волос. Он пробормотал придушенно:
– Кто вам это сказал?
– Если вашу профессию так называть не принято, – сказал Бейли, – приношу свои извинения. На Земле так говорят все, и ничего уничижительного в таком обозначении нет.
– Я дизайнер причесок и костюмов, – ответил Гремионис. – Это признанный раздел искусства. Собственно говоря, я персональный художник. – Его палец снова скользнул по усикам.
– Я заметил ваши усы, – серьезным тоном сказал Бейли. – Они приняты на Авроре?
– Нет. Но надеюсь, что будут. Взять мужское лицо… Многим из них можно придать больше мужественности, силы с помощью правильного использования лицевых волос. Все зависит от подхода. Это часть моей профессии. Конечно, можно переборщить. На планете Паллада лицевые волосы носят многие, но там модно прибегать к многоцветной окраске. Каждый волосок красится отдельно для создания определенного эффекта. Но это глупо. Эффект сохраняется недолго, со временем оттенки изменяются и смешиваются в нечто жуткое. И все-таки даже это по-своему лучше лысости лица. Нет ничего столь непривлекательного, чем пустынное лицо. Это мой собственный термин. Я им пользуюсь в беседах с потенциальными клиентами, и он производит впечатление. На планете Смитей…
Его негромкая быстрая речь обладала какой-то гипнотической силой, подкрепляемой его увлеченностью, глубокой искренностью взгляда, прикованного к лицу Бейли. Тому пришлось сделать почти физическое усилие, чтобы стряхнуть с себя это наваждение. Он сказал:
– Мистер Гремионис, вы робопсихолог?
Гремионис вздрогнул и как будто растерялся, когда его внезапно перебили.
– Робопсихолог?
– Да. Робопсихолог.
– Вовсе нет. Я пользуюсь роботами как все, но что у них внутри, понятия не имею. Да и не интересуюсь.
– Но вы живете на территории Института робопсихологии. Как так?
– Это глупо! – Гремионис наморщил нос. – Институт был спроектирован несколько лет назад как самодостаточная община. У нас есть собственные ремонтные мастерские, собственные мастерские для робопрофилактики, врачи, структуралисты. Весь персонал живет здесь же, и раз им нужен персональный художник, то есть Сантрикс Гремионис, то и я живу здесь. Что-то в моей профессии есть такое, отчего мне не следовало бы жить здесь?
– Я этого не говорил.
Гремионис отвернулся с обидой, которую торопливое отрицание Бейли не смягчило. Он нажал на кнопку, а затем, скользнув взглядом по разноцветной прямоугольной панели, словно побарабанил по ней кончиками пальцев.
С потолка бесшумно опустился шар и повис в метре над их головами. Он раскрылся, точно разделяющийся на дольки апельсин, и внутри него заиграли краски под негромкие мелодичные, звуки. Они и цвета так гармонично сливались, что изумленный Бейли вскоре почувствовал, что уже не отличает звуков от красок.
Окна стали непрозрачными, дольки окрасились ярче.
– Не слишком ярко? – спросил Гремионис.
– Нет, – поколебавшись, ответил Бейли.
– Это служит фоном. Я подобрал успокаивающие комбинации, которые помогут нам вести цивилизованную беседу, понимаете? – Затем он добавил деловито: – Так приступим к делу?
Бейли с некоторым трудом оторвался от… но Гремионис никак не назвал этот апельсин, и сказал:
– Да, конечно.
– Вы обвиняли меня в том, что я имел какое-то отношение к прекращению функционирования робота Джендера?
– Я расспрашивал об обстоятельствах конца этого робота.
– Но в связи с ним упоминали меня. И несколько минут назад спросили, не робопсихолог ли я. Мне понятно, о чем вы думали. Вы старались спровоцировать меня на признание, что я знаком с робопсихологией, с тем чтобы возвести на меня обвинение, будто я… э… кончатель этого робота.
– Проще сказать – убийца.
– Убийца? Но робота же нельзя убить. Но как бы то ни было, я не кончал его, или не убивал, или – называйте, как хотите. Я сказал вам, что я не робопсихолог. О робопсихологии я не знаю ни-че-го. Да как вы могли подумать, что…
– Я обязан расследовать все связи, мистер Гремионис. Джендер принадлежал Глэдии, солярианке, а вы были с ней в дружеских отношениях. Вот вам и связь.
– В дружеских отношениях с ней могут быть десятки людей. И никакой связи нет и не было.
– Вы хотите сказать, что никогда не видели Джендера, хотя часто бывали в доме Глэдии?
– Никогда! Ни единого раза!
– И не знали, что у нее есть человекоподобный робот?
– Нет!
– Она про него вообще не упоминала?
– У нее там повсюду роботы. Самые обычные. Ни про каких других она не говорила.
– Ну что же! – Бейли пожал плечами. – У меня нет причин не верить этому… пока.
– Так скажите это Глэдии. Потому-то я и захотел вас увидеть. Чтобы попросить об этом. И я настаиваю!
– А у Глэдии есть причины сомневаться?
– Конечно. Вы настроили ее против меня. Вы расспрашивали ее обо мне в этой связи, и она предположила… она не знает… Короче говоря, она контактировала со мной сегодня утром и спросила, имел ли я к этому какое-нибудь отношение. Я вам уже говорил.
– И вы отрицали?
– Конечно, отрицал, и категорически, потому что я дей-стви-тель-но тут ни при чем. Но сколько я ни отрицай, это неубедительно. Вот почему я хочу, чтобы это сделали вы. Я хочу, чтобы вы сказали ей, что, по вашему мнению, я никакого отношения к случившемуся не имею. Вы же сами только что это подтвердили, и у вас нет права губить мою репутацию совсем бездоказательно, Я могу подать на вас жалобу!
– Кому?
– В Комиссию защиты личности. В Законодательное собрание. Глава Института близкий друг самого председателя, а я уже отправил ему полное изложение этого дела. Я не собираюсь ждать, я действую!
Гремионис вздернул голову – гневным движением, как он видимо, полагал, но должного эффекта не полнилось из-за общей мягкости выражения его лица.
– Послушайте, – сказал он, – это не Земля. Мы здесь находимся под за-щи-той. На вашей перенаселенной планете люди вынуждены обитать в ульях, в муравейниках. Вы толкаете друг друга, не даете дышать друг другу, и это не имеет значения. Одна жизнь, миллион жизней – это не имеет значения.
– Вы начитались исторических романов, – сказал Бейли. стараясь, чтобы его голос не прозвучал презрительно.
– Конечно. И в них все изображено очень точно. На планете, где живут миллиарды людей, иначе и быть не может. А на Авроре жизнь каждого из нас дра-го-цен-на. Нас защищают физически – каждого из нас! – наши роботы, так что на Авроре не бывает даже драк, не говоря уж об убийствах!
– Если не считать Джендера.
– Но это же не убийство. Он был робот. А наше Законодательное собрание защищает нас от посягательств другого рода. Комиссия защиты личности относится отрицательно – очень и очень отрицательно – к любым действиям, которые злонамеренно причиняют вред репутации или общественному положению гражданина. У аврорианца, который повел бы себя как вы, неприятностей было бы хоть отбавляй. Когда же землянин позволяет себе… ну…
– Я веду расследование по приглашению Законодательного собрания, насколько мне известно. Полагаю, без согласия Собрания доктор Фастольф не мог бы вызвать меня сюда.
– Пусть так, но это не дает вам права выходить за рамки нормального расследования.
– И вы собираетесь обратиться с этим в Собрание?
– Я собираюсь настаивать, чтобы глава Института…
– Кстати, как его зовут?
– Келден Амадиро. Я намерен просить его доложить об этом Собранию, а он его член, позвольте вам сказать, один из лидеров партии глобалистов. А потому, по-моему, вам лучше без экивоков объяснить Глэдии, что я ни в чем не виновен.
– Буду рад, мистер Гремионис, потому что у меня создалось впечатление, что вы действительно невиновны, но как я могу быть полностью уверенным, если вы не разрешаете мне задать вам несколько вопросов?
Гремионис нерешительно помолчал, а потом с вызовом откинулся на спинку стула, заложил руки за голову и сказал, неудачно изобразив спокойную небрежность:
– Задавайте. Мне скрывать нечего. А когда закончите, извольте немедленно поговорить с Глэдией по трехмернику позади вас и сказать ей то, что я требую, не то вам придется так скверно, что вы и вообразить не можете.
– Я понял. Но сначала… Как давно вы знакомы с доктором Василией Фастольф, мистер Гремионис? Или с доктором Василией Алиеной, если вам она известна под этой фамилией?
Гремионис замялся, а потом сказал с напряжением в голосе:
– Почему вы задаете этот вопрос? Какое он имеет отношение к делу?
Бейли вздохнул, и его угрюмое лицо помрачнело еще больше.
– Хочу напомнить, мистер Гремионис, что вам нечего скрывать и что вы намерены убедить меня в своей невиновности, чтобы я в свою очередь убедил в ней Глэдию. Просто скажите, как давно вы знакомы с доктором Василией. Если вы с ней не знакомы, так и ответьте, но будет только честно предупредить вас, что, по словам доктора Василии, вы с ней близко знакомы. Во всяком случае, настолько, чтобы предложить себя.
Гремионис как будто расстроился. Он сказал дрожащим голосом:
– Не понимаю, почему это надо во что-то раздувать. Предлагать себя – общепринятый социальный обычай, который никого третьего не касается. Ну да вы-то землянин, вот и зациклились на этом.
– Насколько я понял, она вашего предложения не приняла.
Гремионис уперся в колени стиснутыми кулаками.
– Принять или не принять – это ее дело. Кое-кто предлагал мне себя, а я отказывал. Тут нет ничего такого.
– Ну хорошо. Как давно вы с ней знакомы?
– Несколько лет. Около пятнадцати.
– Вы были знакомы с ней, когда она еще жила у доктора Фастольфа?
– Тогда я был еще ребенком, – ответил Гремионис краснея. – Когда я только-только кончил курс и стал персональным художником, меня пригласили смоделировать для нее костюмные ансамбли. Они ей понравились и с тех пор она пользовалась только моими услугами. В этой сфере, разумеется.
– Значит, вы заняли свое нынешнее положение, так сказать, официального персонального художника Института робопсихологии по ее рекомендации?
– Она знала мою квалификацию. Я прошел отборочные испытания наравне с другими и занял свое положение по праву.
– Тем не менее она вас рекомендовала?
– Да, – сердито буркнул Гремионис.
– И вы чувствовали, что можете достойно ее отблагодарить, предложив себя?
Гремионис поморщился и облизнул губы, словно избавляясь от неприятного вкуса.
– Это от-вра-ти-тельно! Видимо, землянин иначе и думать не способен. Мое предложение означало только, что я хотел его сделать.
– Потому что она привлекательна и душевна?
Гремионис замялся.
– Ну, особенно душевной я бы ее не назвал, – сказал он осторожно. – Но привлекательна она бесспорно.
– Мне говорили, что вы предлагаете себя кому ни попадя без всякого разбора.
– Это ложь.
– В каком смысле ложь? Что вы себя предлагаете всем или что мне об этом сказали?
– Что я предлагаю себя всем. Кто вам это сказал?
– Мне кажется, ответ на ваш вопрос нецелесообразен. Вам понравится, если я буду называть вас как источник неприятной кому-то информации? Были бы вы со мной откровенны, если бы так думали?
– Ну, в любом случае тот, от кого вы это услышали, лгал.
– Возможно, это было просто преувеличение для пущего эффекта, Вы предлагали себя кому-нибудь еще до доктора Василии?
Гремионис отвел глаза:
– Раза два. Но не серьезно.
– А к доктору Василии вы относились серьезно?
– Ну-у…
– Насколько я понял, вы предлагали себя ей несколько раз вопреки аврорианскому обычаю.
– А! Аврорианский обычай… – в бешенстве начал Гремионис, но тут же взял себя в руки и нахмурился. – Послушайте, мистер Бейли, могу я говорить с вами строго конфиденциально?
– Да. Все мои вопросы имеют целью установить, что вы не имели отношения к смерти Джендера. Как только я удостоверюсь в этом, можете не сомневаться, что я сохраню в тайне все, что услышу от вас.
– Ну хорошо. В этом нет ничего дурного, и я ничуть не стыжусь, поймите. Просто я не люблю размениваться и имею право жить по-своему, верно?
– Безусловно, – ответил Бейли сочувственно.
– Видите ли, по-моему, секс тогда прекрасен, когда между партнерами возникла глубокая любовь и нежность.
– Мне кажется, это так и есть.
– Ну а тогда никого другого больше не нужно, так?
– Звучит логично.
– Я всегда грезил, как найду идеального партнера и никого больше не стану искать. Это называется моногамией. На Авроре она не существует, но на некоторых мирах ее соблюдают. И на Земле тоже, верно, мистер Бейли?
– В теории, мистер Гремионис.
– Это то, что нужно мне, Я ищу уже давно. Иногда я экспериментирую с сексом, но мне всегда чего-то не хватает. И вот я познакомился с доктором Василией, и она призналась мне… Ну, люди бывают очень откровенны со своими персональными художниками, потому что его работа – глубоко личная… И это уж совсем конфиденциально.
– Так продолжайте же.
Гремионис облизнул губы.
– Если то, о чем я сейчас расскажу, станет известно еще кому-то, я погиб. Она сделает все, чтобы я больше не получал заказов. Вы действительно уверены, что это имеет отношение к делу?
– Не сомневайтесь, мистер Гремионис, это может оказаться решающим.
– Ну, в таком случае… – Гремионис явно не поверил до конца. – Так вот: из того, что проскальзывало в разговорах доктора Василии со мной, мне стало ясно… – его голос понизился до шепота, – что… что она девственница.
– Ах так, – сказал Бейли негромко (вспомнив непоколебимое убеждение Василии, что отец исковеркал ее жизнь своим отказом, – теперь ему стал понятен источник ее ненависти к отцу).
– Это меня взволновало. Мне казалось, что ода будет всецело моей, что я буду единственным для нее. Не могу выразить, как много это для меня значило. Она сразу стала невообразимо прекрасной в моих глазах, и я искал ее всем моим существом.
– И вы предложили ей себя?
– Да.
– И не один раз. Ее отказы вас не обескураживали?
– Они только подтверждали ее девственность, если можно так выразиться, и возбуждали во мне новый пыл. Трудности усиливали влечение. Не знаю, как объяснить, и полагаю, вы не поймете.
– Отчего же, мистер Гремионис? Я вас понимаю. Но потом вы перестали предлагать себя доктору Василии.
– Ну-у… да.
– И начали предлагать себя Глэдии?
– Ну-у… да.
– Неоднократно?
– Ну-у… да.
– Почему? Чем объяснялась такая перемена?
– Доктор Василия наконец абсолютно ясно дала понять, что никаких шансов у меня нет, а тут появилась Глэдия, так похожая на доктора Василию и… и… вот так.
– Но Глэдия не девственница, – заметил Бейли. – Она была замужем на Солярии, а на Авроре, как мне говорили, экспериментировала довольно широко.
– Я об этом знал, но она… прекратила. Видите ли, она по рождению солярианка и не вполне понимает обычаи Авроры. И прекратила, потому что ей не нравится «неразборчивость», как она выражается.
– Она вам это сказала?
– Да. На Солярии признается только моногамия. Брак ее не был счастливым, но это – обычай, в котором ока воспитывалась, а потому аврорианская манера ей никакой радости не давала, когда она ее испробовала. А моногамия – как раз то, что влечет меня. Ну, понимаете?
– Понимаю. Но как вы с ней познакомились?
– Очень просто. Она участвовала в гиперволновой передаче, когда приехала на Аврору – романтичная беглянка с Солярии. И у нее была роль в той драме…
– Да-да. Но ведь было и что-то еще, верно?
– Не понимаю, о чем вы.
– Разрешите мне высказать догадку. Не наступил ли момент, когда доктор Василия сказала, что отказывает вам раз и навсегда… и не предложила ли она вам альтернатив у?
– Так вам сказала доктор Василия?! – вдруг вспылил Гремионис.
– Прямо – нет, но, полагаю, я тем не менее верно понял, что произошло. Разве она не сказала, что вам имело бы смысл познакомиться с только что поселившейся на Авроре молодой солярианкой, протеже доктора Фастольфа? И, возможно, доктор Василия упомянула, что, по общему мнению, эта молодая женщина, Глэдия, очень на нее похожа, но моложе, с более мягким характером? Короче говоря, разве доктор Василия не толкала вас перенести ваше внимание с нее на Глэдию?
Гремионис явно мучился. Он то взглядывал на Бейли, то отводил глаза. Впервые Бейли уловил в глазах космонита испуг – или боязливое почтение. (Бейли тряхнул головой: только не радоваться, что ему удалось взять верх над космонитом! Верный способ утратить объективность.)
– Ну? – сказал он. – Я ошибаюсь или нет?
Гремионис ответил еле слышно:
– Так, значит, в гиперволновке преувеличений не было и вы действительно способны читать чужие мысли?

50

– Я просто задаю вопросы, – спокойно ответил Бейли – а вы мне не ответили. Так я ошибаюсь или нет?
– Произошло это не совсем так. Отчасти. О Глэдии она со мной говорила, но… – Гремионис закусил нижнюю губу, а потом сказал: – Но по сути все было, как вы предположили. Именно так, как вы описали.
– И вы не были разочарованы? Вы убедились, что Глэдия правда похожа на доктора Василию?
– В какой-то мере. – Глаза Гремиониса посветлели. – Но это не настоящее сходство. Поставьте их рядом и сразу увидите разницу. Глэдия гораздо грациознее, деликатнее и… и с ней весело.
– Вы предлагали себя Василии, после того как познакомились с Глэдией?
– Вы с ума сошли! Нет конечно.
– Но Глэдии предлагали?
– Да.
– И она вам отказала?
– Ну да. Но поймите, она хотела быть твердо уверенной. Как и я. Подумайте, какую ошибку совершил бы я, добившись согласия доктора Василии! Глэдия опасается такой ошибки, и я ее не виню.
– Но вы-то не считаете, что она сделает ошибку, дав вам согласие, и потому предложили себя еще раз… и еще… и еще.
Гремионис растерянно посмотрел на Бейли и содрогнулся. Он выпятил нижнюю губу, как обиженный ребенок.
– Вы выражаетесь оскорбительно…
– Простите, ничего оскорбительного я не подразумеваю. Пожалуйста, ответьте на вопрос.
– Да, не один раз.
– А сколько именно?
Я не считал. Четыре раза. Ну-у… пять. Или больше.
– И она вам отказывала?
– Да. Иначе зачем бы мне было предлагаться снова?
– Она отказывала вам раздраженно?
– Нет. Глэдия не такая. Очень ласково.
– Это толкнуло вас предложить себя еще кому-то?
– Что?
– Ведь Глэдия вас отвергла. И, естественно, вы могли бы предложить себя кому-нибудь еще. И почему нет? Если Глэдии вы не нужны…
– Нет! Мне никто другой не нужен!
– А почему, как по-вашему?
– Откуда мне знать почему? – резко сказал Гремионис. – Мне нужна Глэдия. Это… это какое-то безумие, но такое чудесное! Я был бы безумен, если бы хотел избавиться от такого безумия… Ну да вы не поймете!
– А Глэдии вы этого объяснить не пытались? Возможно, она поняла бы.
– Нет, не пытался. Ей было бы неприятно. О таких вещах не говорят. Мне требуется психоправ.
– И вы обращались к нему?
– Нет.
– Почему?
Гремионис нахмурился:
– У вас манера задавать бесцеремоннейшие вопросы, землянин!
– Возможно, именно потому, что я землянин. Неотесанный. Кроме того, я следователь, и мне необходимо знать все это. Так почему вы не обратились к психоправу?
Неожиданно Гремионис засмеялся:
– Я же вам сказал. Лечение было бы куда большим безумием, чем болезнь. Я предпочту быть с Глэдией, и пусть она мне отказывает, чем быть с другой и получить согласие… Нет, вы вообразите! Свихнуться и радоваться тому, что ты свихнулся. Любой психоправ тут же подвергает меня принудительному лечению.
Бейли задумался, а потом спросил:
– Вы не знаете, доктор Василия по-своему не психоправ?
– Она робопсихолог. Говорят, что это почти одно и то же. Если вы знаете, что происходит в голове у робота, значит, имеете понятие и о том, как работает человеческий мозг. Во всяком случае, существует такое мнение.
– Вам не приходило в голову, что Василия знает, какие странные чувства вызывает в вас: Глэдия?
– Я ей об этом не говорил! – Гремионис весь напрягся. – То есть вот как сейчас вам.
– Но ведь она могла понять ваши чувства и не спрашивая ничего? Ей известно, что вы неоднократно предлагали себя Глэдии?
– Ну-у… Она спрашивала, как идут мои дела… По праву давней знакомой, понимаете? Ну, я отвечал. Но вообще. Без признаний.
– А вы уверены, что признание не вырвалось у вас случайно? Она же, несомненно, подталкивала вас продолжать.
– Ну-у… теперь, когда вы об этом заговорили, мне все представляется немного по-новому. Не понимаю, как вам удалось внушить мне такую мысль. Наверное, из-за ваших вопросов, но теперь мне кажется, что она продолжала одобрять мою дружбу с Глэдией. Прямо ей содействовала. – Лицо у него стало встревоженным, – Прежде мне и в голову не приходило. Я просто ни о чем таком не думал.
– Как вы считаете, почему она подталкивала вас повторять ваши предложения Глэдии?
Гремионис жалобно вздернул брови и провел пальцем по усикам.
– Наверное, можно предположить, что она пыталась от меня избавиться. Застраховывалась, чтобы я больше ей не досаждал. – Он усмехнулся. – Не очень лестно для меня, а?
– Доктор Василия перестала относиться к вам по-дружески?
– Вовсе нет. Даже наоборот.
– Она пыталась вам советовать, как лучше вести себя с Глэдией, чтобы добиться успеха? Например, проявлять больше интереса к творчеству Глэдии?
– Этого не требовалось. Творчество Глэдии и мое очень близки. Я работаю с людьми, а она с роботами, но оба мы – дизайнеры, художники. Это сближает, понимаете? Мы даже иногда помогаем друг другу. Кроме тех случаев, когда я предлагаю себя и получаю отказ, мы настоящие друзья. Если подумать, так это очень много.
– Доктор Василия рекомендовала вам проявить больше интереса к работе доктора Фастольфа?
– С какой стати? О работе доктора Фастольфа я понятия не имею.
– Но Глэдия могла интересоваться работой своего покровителя, и тогда это был бы способ понравиться ей.
Гремионис сощурился. Он вскочил на ноги, стремительно прошелся по комнате, остановился против Бейли и сказал:
– По-слу-шай-те! Я, конечно, не самый умный человек на планете, и даже в первый десяток не вхожу, но я все-таки не идиот и понимаю, к чему вы клоните.
– О?
– Все ваши вопросы направлены к тому, чтобы я сознался, будто доктор Василия подтолкнула меня влюбиться в Глэдию… И я… – Он удивленно умолк. – Я влюблен! Как в исторических романах… – Он задумался, и в глазах у него засветилось радостное изумление. Затем оно опять сменилось злостью, – Подтолкнула влюбиться и оставаться влюбленным, чтобы я выведал побольше у доктора Фастольфа и узнал, как вывести из строя этого робота… Джендера.
– Вы так не считаете?
– Нет! – закричал Гремионис. – Я ничего не понимаю в робопсихологии. Ни-че-го! Как бы подробно мне ни объясняли, я все равно ничего не пойму. И уверен, что Глэдия тоже. И никому никаких вопросов по робопсихологии я не задавал. Никто ничего мне про робопсихологию не говорил. Ни доктор Фастольф, ни кто-либо другой. Доктор Василия ничего подобного мне не советовала. Ваша омерзительная теория не стоит и выеденного яйца! – Он взмахнул руками. – Полная бессмыслица. Бросьте о ней думать.
Он снова сел, скрестил руки на груди и так крепко сжал губы, что усики ощетинились.
Бейли поднял глаза на апельсин, который по-прежнему тихо играл приятные мелодии и мягко менял окраску, завораживающе покачиваясь по короткой дуге.
Если выпад Гремиониса сбил его, он ничем этого не выдал.
– Я все понял, – сказал он, – но тем не менее вы часто видитесь с Глэдией?
– Да, вижусь.
– Ваши повторные предложения не оскорбляют ее, а ее повторные отказы не оскорбляют вас?
– Мои предложения полны вежливости. – Гремионис пожал плечами. – Ее отказы полны мягкости. Что должно нас оскорблять?
– Но как вы проводите время вместе? О сексе, очевидно, и говорить нечего, робопсихологию вы тоже не обсуждаете. Чем же вы занимаетесь?
– А что – все отношения между людьми исчерпываются сексом и робопсихологией? Нам есть чем заняться вместе. Ну, во-первых, мы беседуем. Ее очень интересует Аврора, и я часами описываю нашу планету. Она же почти ее не видела, понимаете? А она часами рассказывает мне про Солярию – какая это адская дыра. Я даже Землю предпочел бы, не поймите меня превратно. И еще – ее покойный муж. Какой жалкий субъект! У Глэдии, бедняжки, жизнь была очень тяжелая. Мы вместе бываем на концертах, несколько раз я возил ее в Институт художеств, и мы работаем вместе, я же вам говорил. Мы вместе рассматриваем мои эскизы или ее эскизы. Сказать откровенно, по-моему, роботы большого простора для вдохновения не дают, но каждому свое, понимаете? Вот и она посмеивается, когда я объясняю, насколько важна правильная стрижка. Она сама носит волосы немножко не так. Впрочем, больше всего мы вместе гуляем.
– Гуляете? Где?
– Да повсюду. Просто гуляем. У нее такая привычка из-за ее жизни на Солярии. Вы бывали на Солярии… Ах, ну конечно же! Извините. На Солярии частные владения просто огромны, а живет в каждом один человек. Иногда двое. И множество роботов. Там можно идти милю за милей в полнейшем одиночестве, и Глэдия говорит, что возникает такое чувство, будто вся планета принадлежит тебе. Ну, естественно, роботы всегда рядом, приглядывают, чтобы с тобой ничего не случилось, но на глаза зря не показываются. Здесь на Авроре Глэдии не хватает ощущения, что мир принадлежит только ей.
– Вы хотите сказать, что она мечтает завладеть всем миром?
– В смысле, что она жаждет власти? Глэдия? Полнейшая нелепость! Она просто тоскует по единению с природой. Сам я ничего подобного не испытываю, понимаете? Но мне нравится угождать ей. Разумеется, на Авроре невозможно почувствовать себя так, как на Солярии. Обязательно где-нибудь будут люди, уж тем более внутри городской черты Эоса, а в программе роботов нет указания, что им надо скрывать свое присутствие