отпер дверь камеры и зажег свечи в двух канделябрах. Камера ничем не отличалась от тех, где мы только что побывали. Та же бочка с водой у входа, тот же «топчан», цепи и блок в потолке. Тот же очаг, жаровня, железное кресло. И разложенные в идеальном порядке «инструменты убеждения». Хорошо, пся крев, оснащен замок святого Себастьяна.
— Вы уверены, ваше высокопреосвященство, что вам не потребуются помощники? — проскрипел Кастро.
— Я же сказал, что мне никто не нужен, кроме писаря. Пришлите его, а за ним и подследственных, по очереди. И прикажите затопить очаг, здесь сыро.
Стражник затопил очаг, и я остался один. Минут десять я внимательно изучал пыточный арсенал. Пся крев! Трудно было представить человека, способного о чем-то умолчать или что-то отрицать, если к нему поочерёдно применить все эти приспособления. Плети и кнуты всех калибров; иглы, самой замысловатой формы, крючья, свёрла, клейма, всевозможные тиски, воронки с длинными гибкими хоботками, пачка тесных перчаток из грубой кожи и много чего другого.
Мои созерцания прервало появление писаря. Он положил на стол четыре папки с делами подследственных и почтительно преклонил колени. Я внимательно посмотрел на него. Это был юноша, почти мальчик в традиционной одежде послушника ордена святого Себастьяна. Желтый атлас плотно обтягивал ладную юношескую фигуру. Курточка, чулки, сапожки — всё было в обтяжку. На руках — перчатки из желтого шелка, голову обтягивал атласный капюшон. Открыто только лицо. Большие карие глаза смотрели на меня настороженно, даже с испугом.
— Встань, сын мой. Как тебя зовут?
— Лючиано дель Фасо, ваше высокопреосвященство.
— Садись на своё место, Лючиано. Нам предстоит трудная работа. Ты знаешь, кто я?
— Нет, ваше высокопреосвященство.
— Не лги, сын мой. Ложь — страшный грех. Я полагаю, весь ваш замок уже третий день стоит на ушах в ожидании приезда с инспекцией кардинала Марчелло. И уж наверняка епископ Кастро приказал тебе тщательно запоминать всё, о чем я буду говорить с еретиками, и незамедлительно передать ему слово в слово. Думаю, что ты не только хорошо пишешь, но и обладаешь незаурядной памятью, и епископ не случайно послал ко мне именно тебя. Ведь верно?
— Уверяю вас, ваше высокопреосвященство, — испуганно пролепетал мальчик, — Его преподобие ни о чем таком и словом не обмолвился!
— Опять ложь, сын мой, — сухо сказал я, — Но я прощаю тебе её, ибо она продиктована страхом, который внушает тебе епископ Кастро. Но, должен тебя заверить, тебе не стоит опасаться его больше, чем меня. Запомни, сын мой. Ты будешь записывать в протокол только то, что прозвучит после того, как я левой рукой коснусь виска. А после того, как я коснусь брови, ты не только не должен ничего записывать, но и боже тебя избави запомнить хотя бы одно слово! Ну, а если хоть одно из этих слов дойдёт до ушей епископа Кастро…
Я улыбнулся. Улыбка кардинала Марчелло вгоняла в холодный пот и нервную дрожь даже королей и герцогов. Мальчишка чуть не лишился чувств. Но тут я вспомнил улыбочку Кастро и быстро стёр со своего лица зловещую гримасу.
— Ты понял меня, сын мой? — ласково спросил я.
— Понял, ваше высокопреосвященство, — чуть слышно прошептал Лючиано.
— Вот и хорошо. А теперь приступим к работе. Прикажи привести первого.
Лючиано вышел из камеры и тут же вернулся. Я невольно залюбовался неслышными и грациозными движениями юноши. Минут через десять в камеру ввели Антонио д'Алонсо.
Эта эпоха ещё не знала фотографии, и в деле не было портрета д'Алонсо. Но примерно таким я и представлял его себе, когда мне рассказывал о нём Кастро. Даже тюрьма и пытки не смогли лишить его основного качества: способности нравиться определённому, весьма обширному кругу женщин. Было в нём что-то от кино или эстрадной звезды. Сейчас ему было уже ближе к сорока, чем к двадцати, но даже возраст не сумел его испортить. А каким он был в двадцать лет! Я напряг воображение и сделал поправку на тюрьму и возраст. Ах ты, лайдак! Да тогда за ним без оглядки на мужей и родителей бегала половина женского населения Генуи: от двенадцатилетних девчонок до сорокалетних вдов и почтенных матерей семейств. Почему-то именно такие вот смазливые личности и сводят с ума недалёких женщин. А таких женщин, увы, большинство, пся крев! Мне же такие личности всегда были противны. Если бы я встретился с ним при других обстоятельствах, я бы нашёл повод заставить его обнажить оружие. Видит Время, я целил бы ему только в одно место. Теперь понятно, что привело его к такой «ереси», и почему у него так много последователей.
Я, не глядя, благословил развратника и молча указал ему на кресло. Сам я в это время листал его досье. Беглого просмотра было вполне достаточно для уяснения того, что Антонио д'Алонсо не только развратник, но и трус, малодушная личность. Он начал говорить ещё тогда, когда по его изнеженному женскими ласками телу впервые прошлась плеть «помощника». На дыбе он сознался во всём. А уж когда ему надели «испанский сапог» и чуть-чуть затянули винты, он начал так быстро и так подробно перечислять своих последователей, что писарь не успевал за ним. Следователь был вынужден вызвать ещё одного. Список был составлен на нескольких листах и заполнен двумя разными руками. Вот ведь пьсяка!
Я уже выработал линию своего поведения и понял, каким образом я сломаю этого Антонио. Но для полноты впечатления и чтобы довести развратника до стадии спелости, я ещё десять минут листал досье. Потом я медленно поднял на Антонио тяжелый взгляд. Кардинал Марчелло умел это делать, дышлом его по затылку! От такого взгляда у людей и покрепче этого Антонио мокло в штанах. Антонио сжался в комок и затаил дыхание. Сейчас он напоминал кролика, пытающегося спрятаться от удава, затаиться в траве. Но я-то был не подслеповатый удав! Минуты две я молча разглядывал Антонио неподвижным взглядом. Всё, готов псина!
— Антонио д'Алонсо! Вы — страшный грешник, — медленно начал я замогильным голосом, — Надеюсь, вы сознаёте всю глубину своего падения?
— Да, ваше высокопреосвященство. Я слишком любил женщин и совершенно не заботился о спасении души; ни своей, ни тех, с кем предавался утехам плоти. Слишком часто я нарушал заповедь «не возжелай жены ближнего своего!», и за это вынужден сейчас расплачиваться.
— Да Бог с вами, мессир Антонио! — я сделал знак писарю, — Пусть бы вы переспали со всеми женщинами Генуи и окрестностей. Это касается только их семей. Но вы пали гораздо глубже!
— Вы хотите сказать, ваше высокопреосвященство, что я чувственную, плотскую любовь ставил выше семейного долга и учил своих последователей достигать наибольшей радости в отношениях между мужчинами и женщинами?
Антонио внезапно приободрился и распрямился в своём кресле. Я удивлённо приподнял брови. Как раз этого и я не хотел сказать. Вот ведь, лайдак! Похоже, он собирается посвятить меня в основы своих взглядов на секс. Ха! Ну, пусть попробует, дышлом ему между ног!
А Антонио продолжал:
— Господь сотворил всех тварей земных, в том числе и людей, разделив их на два пола. Это он сделал для того, чтобы они могли размножаться. Но если животные совокупляются только в особые периоды, и каждое совокупление заканчивается у них приплодом, то у людей — иначе. Почему, ваше высокопреосвященство? Видимо, Творец в отношениях между мужчиной и женщиной имел в виду не только простое продолжение рода, но и нечто другое. Ведь именно любовь отличает человека от зверя. Так захотел Творец! Так почему же Святая Церковь считает эти отношения греховными?
Антонио разошелся, глаза его горели. Похоже, он уже думал, что перехватил инициативу. Великое Время! Он что, забыл, где находится?
— Вы ошибаетесь, сын мой, — мягко ответил я, — Святая Церковь отнюдь не осуждает плотские отношения между мужчиной и женщиной; наоборот, благословляет и освящает браки.
— Только для того, чтобы у людей было потомство!
— Опять вы не правы, сын мой. Если бы это было так, то церковь держала бы мужчин и женщин отдельно друг от друга и разрешала бы им совокупляться не чаще одного раза в год, когда женщина заведомо может забеременеть. Но ведь это — не так. Или ты можешь возразить?
— Конечно! Если церковь не осуждает любовных отношений, почему же монахи приносят обет безбрачия, отрекаются от плотских утех, которые даровал человеку Творец?
— Ты, оказывается, глуп, сын мой. Ведь ты сам ответил на свой вопрос. Монахи потому и монахи, что они отрекаются от многих земных, человеческих благ, радостей и утех. Их жизнь целиком посвящена Богу и только ему. Всё, что может отвлечь их от этого, они отвергают. И чем тяжелее утрата, тем выше их подвиг. Но мы отвлеклись от главного. Твой грех, твоё преступление перед церковью и верой заключается не в твоей любвеобильности. Мне кажется, ты сознательно пытаешься увести нас в сторону, подальше от своих истинных преступлений. Я хотел бы поговорить с тобой, для начала, о содомском грехе, то есть, о совокуплении мужчины с мужчиной. Среди тех, кто наслушался твоих проповедей, таких немало. Что ты скажешь об этом?
— Ваше высокопреосвященство! Вот, все говорят мне: грех, страшный грех! Может быть, вы укажете мне, где в Святом Евангелии упоминается об осуждении Спасителем этого, как все говорят, греха?
Ого! Он ещё и спорит! Он ещё и нападает! Ай да, Антонио! Ай да, сукин сын! А молодец, пся крев! Хоть и развратник, а молодец!
— Спаситель, сын мой, считал этот грех такой мерзостью, что даже не стал осквернять уст своих и ушей слушателей своих упоминанием о нём. К тому же, он полагал, что из памяти людской ещё не изгладилась память о каре, постигшей Содом.
— А почему вы, ваше высокопреосвященство, трактуете гибель Содома, как наказание за этот грех? Может быть, Господь послал на Содом дождь огненный за то, что его жители нарушили законы гостеприимства и попытались взять странников силой?
Интересно рассуждает, пся крев! С таким надо держать ухо востро.
— Ваши слова, сын мой, бездоказательны, а потому весьма спорны. Давайте вернёмся к вашим собственным словам. Господь не случайно сотворил всё живое двуполым, в этом был его высший промысел. Таким образом, содомское извращение оскорбляет Творца, идёт в разрез с его волей. Это противно замыслу божьему и противоречит природе.
— Но как быть, ваше высокопреосвященство, если человек, который должен был родиться женщиной, рождается мужчиной? Он, выходит, должен страдать до самой смерти?
Знакомые напевы, пся крев! Только до них должно пройти ещё не одно столетие. Сколько бумаги будет исписано, сколько страстных речей будет произнесено, сколько движений будет создано; и всё — в защиту «голубеньких». И всё потому, что Святая Инквизиция в своё время прошляпила это дело. Вместо того чтобы сжигать Джордано Бруно и других философов, надо было жечь «голубых» и как можно больше!
— Случайно, сын мой? Господу нашему неизвестно такое слово. Если уж кто-то родился мужчиной, так им он и должен быть. Такова воля Божья. А если он чувствует себя женщиной, то это — его беда. Таких надо лечить, а не потакать их слабостям, иначе болезнь разовьётся и зайдёт слишком далеко. Тебе нечего возразить, сын мой? Перейдём к другому твоему прегрешению. С твоей лёгкой руки в Генуе и её окрестностях образовалось множество так называемых групповых семей. Ты и это можешь обосновать ссылками на Святое Евангелие и Библию?
Развратнику явно нечего было ответить на это вопрос. Он отвёл взгляд в сторону и начал внимательно изучать игру пламени в очаге.
— По твоим показаниям, в Генуе и её окрестностях создано более пятидесяти групповых семей, насчитывающих от трёх до двадцати человек в каждой. Там, как я понимаю, тоже процветают содомский и лесбийский грехи. Разве не так?
— Но ваше высокопреосвященство, — промямлил Антонио, не отводя своего взгляда от пламени очага, — эти объединения возникли сугубо добровольно и никакого вреда не приносят…
— Никакого, кроме растления! В данный момент в соседней камере секут лозой десятилетнего мальчишку, выбивая у него показания на самого себя. Он тоже был членом такой семейки. В качестве кого? И что, позвольте спросить, из него выросло бы? В списках этих семей, которые вы продиктовали на допросе, я увидел два десятка таких мальчишек и столько же девочек в возрасте от восьми до двенадцати лет. Что там с ними делают, чему они там учатся? Я вижу, мессир Антонио, что вам нечего сказать по этому поводу. Тогда ответьте на последний вопрос. Знаете ли вы, что вас ожидает?
Антонио вздрогнул и напрягся. Его лицо исказилось гримасой страха, которая тут же сменилась маской покорности и отрешенности.
— Да, ваше высокопреосвященство, — чуть слышно ответил он.
— Я думаю, такой конец вряд ли вас прельщает?
— Кого, ваше высокопреосвященство, может привести в восторг смерть на костре?
— Но согласитесь, вы её вполне заслужили. Однако, не взирая на моё сугубо отрицательное отношение к вам, я могу смягчить вашу участь, и вы не пойдёте на костёр.
Антонио резко повернулся ко мне, в глазах его засветилась надежда, а я продолжал:
— При одном условии. Вы должны будете в соборе публично покаяться в своём грехе и осудить его. В этом случае вас не будут передавать в руки светских властей, церковь не отречется от вас и накажет вас своей властью.
— В чем же будет заключаться наказание?
— В пожизненном покаянии в одной из монастырских тюрем. Вы до конца дней своих должны будете пребывать в молитвах и размышлениях о вечности. Причем, первый год или три, как назначит суд, вы будете соблюдать строжайший пост: хлеб и вода, исключительно. По истечении этого срока вам будет позволено раз в три месяца вкушать мясо. Первое письмо родным вы сможете написать не ранее чем через пять лет, а первое свидание вам разрешат через десять лет. Но вы останетесь жить и будете славить Господа, которого оскорбляли своими грехами. И когда он положит предел вашему земному существованию, вы предстанете пред ним чистым и обновлённым. Выбирайте.
Антонио крепко задумался, с ужасом глядя на пламя очага. В самом деле, выбор не из лёгких. Смерть на костре или скотское полусуществование без всякой надежды вырваться. Наконец он поднял голову, посмотрел на меня и медленно произнёс:
— Ваше высокопреосвященство, я выбираю костёр.
Ишь ты! Мужество в нём проснулось! А где оно у тебя было, пся крев, когда ты показания давал? И сейчас мы увидим, надолго ли его у тебя хватит?
— Ну, что ж, мессир Антонио. Примерно такого ответа я от вас и ожидал. Любой здравомыслящий человек предпочтёт пусть страшные, но краткие муки на костре тому пожизненному покаянию, картину которого я вам только что нарисовал. Здесь вы не ошиблись. Но вы ошиблись в другом. Вы не знаете, с кем имеете дело.
Тут я встал, подошел к Антонио и наклонился над ним, глядя ему прямо в глаза. Медленно и негромко, отчетливо выговаривая каждое слово, я произнёс:
— Я — кардинал Марчелло! И, клянусь своей шапкой, я не допущу, чтобы эти бордели, которые вы именуете семьями, отметили вашу смерть разнузданными, богопротивными оргиями. И не допущу, чтобы через год число этих семей утроилось или учетверилось, и чтобы они и их дети молились не Христу-Спасителю, а Антонио-Развратнику. Вы, вероятно, именно на это и рассчитывали? Но этого не будет! А будет вот что. Вы публично покаетесь, осудите свои грехи и отречетесь от них. В собор, где будет происходить покаяние, мы соберём всех ваших семейников, в том числе и тех, кто ещё находится на свободе. И вы произнесёте перед ними проповедь, где гневно осудите тот разврат, в который вы их втянули. После этого вы отправитесь на пожизненное заключение в один из отдалённых монастырей с самым строгим уставом. Вот это я вам обещаю. И так будет!
— Интересно, как вы это сделаете? — с некоторым вызовом в голосе спросил Антонио.
— А вот как!
Я улыбнулся знаменитой улыбкой кардинала Марчелло, от которой у развратника язык провалился в гортань, а между лопаток побежали ручьи холодного пота. Потом я подошел к «витрине» со «средствами убеждения».
— Вас уже угощали плетьми, поднимали на дыбу и примеряли испанские сапоги. Так? Так! Но всё это невинные шутки, по сравнению с теми процедурами, которые я вам сейчас пропишу. Лючиано, ты сейчас всё распишешь в двух экземплярах. Один из них отдашь мессиру Антонио. Он должен знать, когда и к чему надо быть готовым. Процедуры эти будут продолжаться до тех пор, пока вы не подпишете своё отречение. После этого вас подлечат, дабы свою проповедь вы смогли произнести, твёрдо стоя на ногах. Я только опасаюсь, что в условиях заключения в монастырской тюрьме следы этих процедур напомнят о себе весьма мучительно. Но ничего не поделаешь. Мы, инквизиторы, как хирурги; врачуя душу, вынуждены причинять боль телу. Я думаю, что в свою проповедь вы должны будете включить свою благодарность в наш адрес. Итак. Лючиано, записывай. День первый.
Я взял с полки пару тесных перчаток из грубой сырой кожи и положил их на стол, чтобы Антонио видел этот инструмент. Но говорил я теперь так, словно Антонио в камере не было. Обращался я исключительно к Лючиано.
— Запиши: перчатки великомученицы Лукреции. Знаешь ли ты, сын мой, почему они так называются? На заре нашей веры, когда языческие римские императоры жестоко преследовали первых христиан, жила знатная патрицианка Лукреция. Господь наш озарил её своим светом, и она приняла святое крещение. Возвращаясь с тайного собрания, она, чтобы не забыть, записала место и время следующей встречи общины с внутренней стороны своей перчатки, сделанной из тонкой кожи. Но за ней уже следили, и соглядатай увидел, как она делала запись. Лукреция заметила слежку и, чтобы спрятаться, зашла в таверну, хозяином которой был христианин. Но того уже схватили, и в таверне была засада. Поняв, что ещё мгновение, и опасная тайна станет достоянием врагов нашей веры; Лукреция быстро подошла к очагу и сунула свои руки в перчатках в огонь. Сыщики смогли снять перчатки с её рук только вместе с кожей. Вот, в честь этой мученицы и названы эти перчатки. Видишь, они весьма тесные и сделаны из сырой кожи. Их сначала замачивают, а потом натягивают на руки подследственному. Когда руки в перчатках помещают в угли жаровни, вода быстро испаряется, кожа сильно сжимается и сначала просто сдавливает руки. Причем, сдавливает нестерпимо, мало кто может это выдержать. Ну, а потом кожа перчаток прикипает к коже рук. Это делает воздействие ещё более эффективным. Записал? Два дня отдыха. День четвёртый. Испанские сапоги. Их ему уже примеряли, но, так, слегка. На этот раз, запиши, винты должно затянуть до третьего деления. При этом кости ног остаются целы, но мышцы будут повреждены весьма сильно. Записал? Ещё три дня отдыха.
Я намеренно не смотрел в сторону Антонио, но прекрасно знал, как он меняется в лице. Я снял со стены клещи особой формы. Щелкнув ими пару раз, я обратился к Лючиано:
— День следующий. Пиши: клещи и огонь плюс клещи. Для начала ему холодными клещами выдернут по одному ногтю на каждой руке и по два ногтя на ногах и раздавят по два пальца на каждой руке и ноге. Затем клещи накалят до красна и будут захватывать ему рёбра и кожу на боках. Записал? Ещё три дня отдыха.
Я положил на стол воронку с длинным, гибким хоботом.
— День следующий. Пиши: вода холодная, сколько войдёт и сверх того. Этот конец воронки, сын мой, вводится до желудка, и подследственного накачивают водой. Вода может быть холодная, горячая, солёная или взятая из выгребных ям. Для начала пусть будет холодная, на следующий день напиши горячую, а на третий — солёную. Потом запиши четыре дня отдыха, и воды не давать. Записал? День следующий.
Я снял с полки и положил на стол приспособление из узких металлических полос, расположенных по окружности разрезанного обруча.
— Запиши. Корона святого Франциска. Сначала холодная, буде потребуется, то и горячая. С этим орудием, сын мой, так же связана поучительная история. Рыцарь Франциск участвовал во втором крестовом походе и был захвачен в плен. Сарацины потребовали, чтобы он отрёкся от христовой веры. Доблестный рыцарь ответил отказом. Ты помнишь, какие в те времена были шлемы? В виде ведра, с неподвижным забралом. Жестокие сарацины разрезали шлем на отдельные полосы, оставив целым только шишак. Затем они водрузили разрезанный шлем на голову рыцаря и стали стягивать его ремённой петлёй. Голова рыцаря треснула, но он умер настоящим христианином, ничем не погрешив против веры. Наши мастера, чтобы сделать подследственного сговорчивее, иногда нагревают эту корону на углях. Но, как правило, это не требуется. Записал? Ещё четыре дня отдыха, и снова — испанские сапоги. На этот раз винты следует затянуть, сначала нижние, до пятого деления. В этом случае дробятся кости пальцев ног и ступней. Потом — верхние. Это уже дробит и голени. Записал? Ещё четыре дня отдыха.
Я взял со стены сплошную, сделанную из тонкой листовой меди, маску с большими прорезями для глаз и задумчиво повертел её в руках.
— Запиши, сын мой: маска великомученика Валентина. С ней тоже связана история. Валентин был шутом у одного из римских патрициев, но он был и добрым христианином. Он пользовался полным доверием святого Петра и, как оказалось, не напрасно. Поскольку Валентин был грамотным, святой Пётр сделал его своим секретарём. Валентин один знал состав христианской общины и тайных жертвователей из числа богатых патрициев. Он так же вёл всю переписку святого Петра с другими общинами Римской Империи. Кто-то донёс на Валентина его хозяину, и тот приказал пытать его в присутствии Генерального Прокурора Рима. Но Валентин только смеялся и шутками отвечал на все вопросы. На глаза жестокому хозяину попалась медная маска, которую Валентин заказал для какого-то языческого праздника. «Смеёшься! — вскричал он, — Ну, так я отучу тебя смеяться!» Он приказал накалить маску в очаге и надеть её на своего шута. «Смейся же, смейся!» — кричал он. «Ну, что же ты не смеёшься? — спросил он, когда мучители вместе с кожей отодрали от лица остывшую маску, — Покажи свою улыбку!» И тогда Валентин поднёс к лицу изуродованные пытками руки, поднял вверх углы обгоревших губ и открыл рот. Он так и умер с улыбкой на устах. Наши мастера подгоняют эту маску по лицу подследственного и накаляют её на углях. На затылке она крепится вот этими защелками. Я ещё не слышал, чтобы кто-то сумел после этого улыбнуться, как великомученик Валентин. Записал? Четыре дня отдыха и…
Я снял с полки кол семи сантиметров в диаметре и тридцати сантиметров длиной. Один конец его был закруглён, а на другом имелся посадочный шип.
— И в заключение наш подследственный будет подвергнут одному из самых гуманных методов убеждения. Он будет бодрствовать, сидя в этом кресле, не менее четырёх суток. А чтобы его не клонило в сон, в сидение кресла предварительно будет вставлен этот предмет, который будет введён ему в соответствующее отверстие. Заодно он прочувствует: для чего оно дано мужчине. Записал? На этом и остановимся. Пока.
Я заметил, что левая рука, которой Лючиано придерживал листы бумаги, заметно дрожала. Дрожали и его губы. Так сильно подействовало на моего послушника сравнение работы инквизиции с древнеримскими палачами и сарацинами и красочное описание работы «средств убеждения». Хотя, по роду деятельности, писарь не раз присутствовал при допросах с «воздействием». Впрочем, «воздействия» отнюдь не всегда заходили так далеко.
— Ваше высокопреосвященство! — услышал я слабый голос Антонио.
Услышал, но не обратил на него ни малейшего внимания. Я снова обратился к Лючиано:
— Теперь, сын мой, ты перепишешь этот график и передашь один экземпляр мессиру Антонио. Пока он его изучает, позовёшь двух помощников. Мы приступим сегодня же. Зачем терять время? Заодно прикажешь принести нам обед. Пока они готовятся, мы с тобой пообедаем.
— Ваше высокопреосвященство! — теперь Антонио уже завопил.
Он вывалился из кресла, упал на колени и ухватил меня за край сутаны.
— Пощадите, ваше высокопреосвященство! — рыдал он.
— Поздно, сын мой, поздно, — мягко отстранился я, — Я предлагал вам спасение, вы его отвергли и сами выбрали себе путь. Действуйте, сын мой, — обратился я к Лючиано.
— Ваше высокопреосвященство! Пощадите! Я подпишу всё, что вы требуете, и выступлю с проповедью в соборе хоть завтра утром! Пощадите!
Антонио всего трясло, он был бледен, холодный пот стекал по его лицу. Ручаюсь, что в штанах у него тоже было мокро. Какое-то время я посмотрел на него, вздохнул и сказал Лючиано:
— Сын мой, напиши текст отречения по всей форме. Ты знаешь, как это делается. А ты, мессир Антонио, сядь на своё место и замолкни. Мне надо ещё кое-что почитать.
С этими словами я раскрыл дело Маргариты Кастро. С развратником я покончил. Через пятнадцать минут Антонио д'Алонсо, не читая, трясущимися руками подписал отречение.
— Вот вам бумага. Идите и пишите текст проповеди. Вечером передадите его мне для редактирования, — приказал я.
Антонио увели. Лючиано вздохнул и передал мне протокол. Бегло просмотрев его, я убедился, что мальчик записал именно то, что я хотел. Он правильно понял меня. Взглянув на него, я увидел в его глазах следы презрения. Проследив за взглядом, я понял, что он смотрит на пустое кресло, где только что сидел Антонио.
— Хм! Я вижу, сын мой, ты уже сожалеешь о том, что мы не применили к мессиру Антонио хотя бы десятой части того, что пообещали. Видишь ли, сын мой, иногда красноречивое слово действует лучше любой пытки. Особенно это относится к таким субъектам, как этот Антонио. Зачем тратить лишние усилия и время, когда клиент и так созрел. А времени у нас мало. Нам сегодня надо разобраться ещё с тремя. А вот и первая из них.
В этот момент в камеру ввели Маргариту Кастро. Я благословил её и указал на кресло. Она робко присела и уставилась на меня взглядом затравленного зверька. Ну и вкус у Святого Духа, пся крев! На его месте я бы ни за что не польстился на эту особу. Страшна, как Схлопка, или как смертный грех по выражению этой эпохи. Хотя… Я сделал скидку на тяжело протекающую беременность, на тюрьму, на пытки жаждой и бессонницей.
— Сын мой, — шепотом спросил я Лючиано, — ты знал эту девицу раньше?
— Да, ваше высокопреосвященство, — ответил писарь.
— Она всегда выглядела так жутко?
— О, нет, ваше высокопреосвященство! Это была одна из самых привлекательных девушек Генуи. Красавицей её назвать было трудно, но…
Лючиано покраснел и осёкся. Я улыбнулся, улыбнулся обычной человеческой улыбкой и похлопал его по плечу.
— Ну, ну, сын мой! Не надо так смущаться, особенно после разговора с Антонио д'Алонсо. А отца её ты знаешь?
— Да, ваше высокопреосвященство.
— Каков он? Я имею в виду: каков он в вере?
— Джулиано Кастро — добрый католик. Он очень твёрд в вере, не пропускает ни одной службы и много жертвует церкви.
— Понятно.
Мне действительно всё стало понятно. Суровый католик Кастро мог запросто изувечить свою дочь, если бы узнал, что она ждёт внебрачного ребёнка. И никто ей ничего не внушал. Она сама всё придумала. Боюсь только, что Святая Инквизиция несколько перестаралась в этом деле, и невинная ложь переросла в тихое помешательство. Возможно, Маргарита уже и сама верит в то, что носит в себе плод от Святого Духа. Проверим.
— Скажи, дочь моя, — мягко начал я, — в каком виде являлся тебе Святой Дух, и какие слова он тебе говорил?
Маргарита начала робко и сбивчиво пересказывать известный евангельский сюжет. Постепенно она увлеклась, глаза её заблестели, она начала приводить всё новые и новые подробности, порой откровенно натуралистические. Увы, я оказался прав. Несколько раз я прерывал Маргариту вопросами и ловил её на противоречиях. Это давало надежду, что её фантазия ещё преобладала над помешательством. Что ж, слава Времени, не всё ещё потеряно. Я решительно остановил Маргариту и на несколько минут замолчал. Блеск в глазах Маргариты постепенно потух, и она снова напоминала затравленного зверька.
— Хорошо, дочь моя, — сказал я наконец, — Я верю тебе.
— Верите, ваше высокопреосвященство? — робко и недоверчиво переспросила Маргарита.
— Конечно! — убедительно ответил я, — Но ты ведь знаешь, как коварен враг рода человеческого, как искусно он принимает чужие облики и рядится в чужие одежды. Поэтому ты не должна носить в себе обиды на Святую Инквизицию за то, что она не сразу поверила тебе. Что же касается твоей участи, то тебе нельзя здесь больше оставаться. Тюрьма не место для будущей матери. А к тому плоду, который носишь ты, мы должны относиться особенно бережно. Поэтому, сегодня же тебя переведут в монастырь урсулинок в Мантуе. Сёстры-урсулинки весьма опытные в таких делах. Они помогут тебе выносить плод, примут роды и окажут почести как Богородице. Я их об этом предупрежу. Если ты пожелаешь, то можешь остаться с ними и после родов.
— Вы не обманываете меня, ваше высокопреосвященство? — недоверчиво, но с надеждой в голосе, спросила Маргарита.
— Кардиналы не лгут, дочь моя! — сурово ответил я и приказал Лючиано, — Увести и приготовить к отправке в Мантую, в монастырь урсулинок. А к нам пусть приведут следующего.
Когда Лючиано вернулся, я уже листал дело Франческо дель Роко. Мой «клиент» по списку шел третьим. Приближался центральный момент моей операции. Лючиано прервал мои размышления робким вопросом:
— Ваше высокопреосвященство, неужели вы действительно поверили, что Маргарита Кастро понесла от Святого Духа?
— Конечно, нет, сын мой! Я не настолько глуп, чтобы верить этим сказкам. Но и не настолько жесток, чтобы держать в тюрьме беременную женщину и мучить её допросами и гуманными методами убеждения, которые применял к ней епископ Кастро. Что же касается главного вопроса: кто ей это внушил? — я помолчал, — Да никто ей этого не внушал! Точнее, это ей внушил страх. Она смертельно боялась своего отца — ревностного католика. И ей в голову пришла наивная мысль. Отец не тронет её, если узнает, что она беременна от Духа Святого. Постепенно, она сама уверовала в это и помешалась. Но, слава Всевышнему, это ещё не зашло так далеко, чтобы стать необратимым. Сёстры-урсулинки в Мантуе — мастерицы своего дела. Они как раз специализируются на таких тихих помешательствах. А роды и материнство окончательно излечат несчастную Маргариту. Да и отцу будет трудно достать её в этом монастыре. Но это был случай простой. А вот сейчас нам предстоит работа посложнее.
Последние слова я произнёс, когда в камеру вводили Франческо дель Роко. Это был крепко сложенный мужчина лет сорока пяти. Длинные черные волосы, чуть тронутые сединой, обрамляли бледное лицо с высоким лбом и внимательными настороженными глазами. Я благословил его, и он занял своё место.
— Мессир дель Роко, — начал я, — как видите, мы — одни, и, значит, я пригласил вас не для допроса, а для беседы.
— Инквизитор, ваше высокопреосвященство, не приглашает, а вызывает, — возразил дель Роко, — Поэтому, любая беседа с ним является для подследственного допросом.
— Пусть будет так, — согласился я, — Но я не собираюсь ни выпытывать у вас имена ваших учеников, ни выяснять: кто давал вам приют для вашей работы. Словом, меня не интересует ничего, что, с вашей точки зрения, может повредить другим людям. Я хочу задать вам вопросы, касающиеся только вас и вашей дальнейшей судьбы. Итак, мессир дель Роко, вы знаете, что вас уличили в серьёзном и весьма тяжком преступлении.
— Осмелюсь сделать поправку, ваше высокопреосвященство, — возразил дель Роко, — Ни в каком преступлении меня не уличили. Всё, что относится к чернокнижию и к лжепророчествам, я отверг, и следователи ничего не смогли доказать.
— Но вы сами подтвердили своими показаниями, что проповедовали учение о множественности обитаемых Миров под нашим Солнцем. И, тем самым, возвели хулу на Творца.
— В чем же здесь хула?
— Вы утверждаете, что жителей этих Миров Творец создал по образу и подобию своему?
— Несомненно.
— Вы утверждаете, что Господь делит свою благодать между всеми этими народами?
— И это — истина. Иначе и быть не может. Не бросит же отец без призрения чад своих.
— Но, согласитесь, Сына своего он послал только к нашему народу, дабы спасти его.
— Не соглашусь. Вы, ваше высокопреосвященство, утверждаете это так, словно вы сами побывали на Меркурии, на Венере, на Марсе и на Юпитере и убедились в этом лично.
— Нет. Там я, к сожалению, не был. Но, согласитесь, мессир дель Роко, что ваше учение сильно противоречит Святому Евангелию и Библии и, тем самым, коренным образом подрывает основы христианской религии.
— Тем хуже для религии, — пожал плечами дель Роко, — И тем хуже для Библии и Евангелия. Беда нашей религии и нашей церкви в том, что они недостаточно гибкие и с трудом воспринимают открытия науки, покровителями которой они себя объявили. Вспомните, ваше высокопреосвященство, как долго церковь отказывалась признать учение великого Густава о гелиоцентрической системе Мира.
— Помню, прекрасно помню. Но на вашу участь это не оказывает ни малейшего влияния. Вы знаете, что вас ожидает?
— Знаю, прекрасно знаю. Что поделаешь? Если у нашей церкви не хватает аргументов в научных спорах, она решает их просто. Есть субъект, есть и проблемы. Нет субъекта, нет и проблем. Только всё это напрасные старания, ваше высокопреосвященство. У меня уже достаточно учеников и последователей, которые разовьют мою идею дальше. И лет через пятьдесят, а то и раньше, вам всё равно придётся признать моё учение соответствующим истине.
— Никогда! Этого не будет никогда, мессир дель Роко. И скоро вы сами в этом убедитесь. Я же сейчас желаю одного: сохранить вам, как выдающемуся ученому нашего времени, жизнь. И поэтому предлагаю вам отречься от своих заблуждений и публично осудить их.
— Иначе, костёр?
— Да. Иначе, костёр! — решительно подтвердил я.
Дель Роко несколько долгих минут разглядывал меня, явно пытаясь проникнуть в мои мысли. В конце концов, он вздохнул и спросил:
— Правильно ли я понял вас, ваше высокопреосвященство? Вы предлагаете мне отречься от главного дела своей жизни и публично осудить его как лжеучение? Взамен вы обещаете мне жизнь. То есть пожизненное заключение в монастыре, где я должен буду каяться и молиться до конца дней своих. Не пытайтесь убедить меня в ином, я хорошо знаю законы.
— А я и не пытаюсь. Хотя, заключение заключению рознь. Что же касается… Почему, мессир дель Роко, вы считаете учение о множественности обитаемых Миров главным делом своей жизни? Делом, за которое не жалко отдать саму эту жизнь.
— Как же, ваше высокопреосвященство! Это же величайшее открытие века. Отныне мы не одиноки во Вселенной!
— Открытие? И как же вы его совершили? Разглядели на Марсе каналы и решили, что это дело рук человеческих. А остальное домыслили. Нет, мессир, это не открытие, а всего лишь предположение, гипотеза. К тому же, она не имеет ни практического значения, ни будущего. В отличие от других ваших работ.
— Это каких же, ваше высокопреосвященство?
— Ну вот, хотя бы этой.
Я достал из папки лист с чертежами профиля крыла самолёта и с формулами расчета подъёмной силы.
— Это, если не ошибаюсь, наброски вашей идеи летательного аппарата. Почему бы вам не заняться дальнейшей её разработкой и воплощением в жизнь? Это принесло бы вам гораздо большую славу, а всему Миру гораздо большую пользу.
Брови дель Роко удивлённо полезли вверх. Он хотел что-то сказать, но закашлялся и махнул рукой. Прокашлявшись и вытерев выступившие на глазах слёзы, он сказал:
— Ваше высокопреосвященство! Это же богомерзкая идея, противоречащая всем основам религии. Господь сотворил тварей небесных отдельно, а человека — отдельно. Тварям небесным он отдал небо, а человеку — твердь земную. То, что вы мне показали, кощунство ещё большее, чем идея о множественности обитаемых Миров.
— Кто сказал вам это?
— Его преподобие, епископ Кастро.
— Тоже мне, нашли истину в последней инстанции! Если следовать этой логике, надо отправить на костры всех моряков. Ведь Господь сотворил рыб и гадов морских, чтобы они плавали по морю, а человеку он отвёл твердь земную. А если идти по этому пути дальше, то следует сжечь всех кузнецов и оружейников. Господь-то сотворил человека только с руками и ногами, пусть он ими и довольствуется, нечего творить для него искусственные орудия. Это — кощунство! А почему бы вам не продолжить свои изыскания с магнитными камнями и медной проволокой?
С этими словами я достал из папки другой лист. Там между магнитными полюсами была изображена рамка на осях, обмотанная проволокой. Концы проволоки были выведены за пределы рисунка и возле них было написано: «Электрическая сила».
Дель Роко мельком взглянул на рисунок и пожал плечами:
— Это — просто забава, ваше высокопреосвященство, и никакого практического значения она не имеет. Какая разница, как получать электрическую силу для фокусов: вращая рамку с проволокой между магнитами или натирая янтарь или сургуч?
— Да? А я-то думал… — я тоже пожал плечами и отложил лист в сторону.
— Что вы думали, ваше высокопреосвященство, позвольте спросить?
— Я просто подумал. А как поведёт себя рамка с проволокой, если электрическую силу не снимать с этих концов, а наоборот, подводить к ним извне? Вы не задавались таким вопросом?
— Позвольте! — дель Роко взял в руки лист.
Несколько минут он смотрел на свой рисунок, потом вернул его Лючиано. Минуты две он смотрел на меня ещё более внимательно, чем прежде и, наконец, произнёс:
— Идея интересная и несомненно заслуживает изучения и разработки. Только… — он замолк.
— Только странно, что прозвучала она из уст папского легата и наместника Генерального Инквизитора? Эх, мессир дель Роко! Вы прожили немало лет и до сих пор не поняли, что такие неучи и серости вроде епископа Кастро никогда не достигнут высших ступеней в церковной иерархии. Но вернёмся к моему предложению. Вы не передумали?
Дель Роко отрицательно покачал головой. Я вздохнул и достал из папки ещё один лист. Там акварелью была изображена прелестная девушка пятнадцати лет.
— Мессир дель Роко. Я понимаю, что своей судьбой вы вольны распоряжаться сами. Но зачем осуждать на страдания тех, кто вам дороже самой жизни? Подумайте о том, что ждёт Бланку, вашу дочь. Насколько мне известно, вы овдовели шесть лет назад. Вы прекрасно знаете судьбу дочерей казнённых еретиков. Не знаете? Так я просвещу вас. Их помещают в монастырь Магдалины, где они проходят обучение, а оттуда поступают в притоны. Вы этого желаете для неё?
Лицо дель Роко исказилось, он побледнел, а пальцы судорожно сжали подлокотники кресла. Было заметно, что он прилагает героические усилия, чтобы не броситься на меня. Справившись с собой, он тихо процедил сквозь сжатые зубы:
— Я нижайше прошу ваше высокопреосвященство не упоминать сегодня о моей дочери.
— Хорошо, — согласился я, — Быть по сему, раз вы этого не желаете. Кстати, этот лист в деле явно лишний. Можете забрать его себе.
Дель Роко живо схватил дрожащими руками портрет дочери и спрятал его на груди. Только после этого он нашёл в себе силы произнести:
— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство!
— Не стоит благодарности. Вернёмся к нашему делу. Итак, вы категорически отказываетесь продолжать работу над своими весьма перспективными идеями и предпочитаете взойти на костёр в защиту весьма сомнительной гипотезы.
— Вы предлагаете мне повторить подвиг великого Густава? Публичное отречение, а затем долгая доработка своей идеи и подбор неопровержимых доказательств. Но я — не Густав и не способен к такому подвигу. Тем более, если речь идёт о тех идеях, которые вы упомянули. Для их разработки нужны хорошо оснащенные лаборатории и мастерские. А находясь в пожизненном заключении в монастыре… — дель Роко только махнул рукой.
— Это, смотря в каком монастыре, — возразил я, — Ведь место покаяния назначает наместник Генерального Инквизитора. А я назначил бы вам покаяние и пожизненное заключение, скажем… — я сделал вид, что задумался, — Ну, скажем, в обители святого Филиппа, во Флоренции.
Дель Роко вздрогнул и недоуменно уставился на меня. В самом деле, ему было от чего прийти в изумление. Монастырь святого Филиппа во Флоренции был не просто монастырём. Монахи-филиппинцы за несколько столетий собрали самую крупную в Европе, да и во всём тогдашнем Мире, библиотеку с древнейших времён и до наших дней; от Китая и Индии до вновь открытой Америки. При монастыре работала самая крупная типография, оснащенная новейшим оборудованием. Книги печатались на бумаге, которую выделывали на монастырской фабрике. Но самое главное: при монастыре существовал самый знаменитый и самый крупный в Европе университет. И что существенно, в университете преобладало преподавание светских дисциплин. Богословие хоть и было обязательной на каждом факультете дисциплиной, но отнюдь не доминировало. И ещё в этом университете действовал единственный в Европе факультет, куда принимали женщин. И вот в такой монастырь я предложил заключить его пожизненно на покаяние.
— Правильно ли я понял вас, ваше высокопреосвященство? — недоверчиво спросил дель Роко, — Вы хотите назначить мне местом покаяния Флорентийскую обитель филиппинцев?
— Заключение в тюрьме вредно повлияло на ваш слух, мессир дель Роко. Я не буду повторять. Я просто спрошу вас: да или нет? Решайте!
Дель Роко снова надолго задумался. И было над чем! Попасть в обитель филиппинцев во Флоренции и поработать там — заветная мечта многих ученых. Но отец-настоятель, он же ректор университета, сам муж большой учености, был очень разборчив и далеко не каждого принимал в своей обители. А тут отправляют туда пожизненно, да не просто так, а по приказу самого кардинала Марчелло! О чем ещё можно мечтать, что ещё можно пожелать? Правда, перед этим необходимо пройти через обряд отречения. Надо будет отречься и публично осудить то, что считаешь главным делом своей жизни.
Дель Роко тяжело вздохнул.
— Зачем вы искушаете меня, ваше высокопреосвященство? — тихо спросил он.
— Да не искушаю, а спасаю! Что вы, в конце концов, уцепились за свою идею, которая не стоит и десятой доли того, что вы сможете создать, останься вы в живых?
— Это вы так считаете. Я же положил на это учение лучшие свои годы…
— И совершенно напрасно! Ладно. Я думал, что вы со временем и сами в этом убедитесь. Но как раз времени-то у вас и не остаётся. Раз уж вы так стремитесь на костёр, то я берусь в десять минут доказать вам всю ошибочность и ложность вашей гипотезы о множественности обитаемых под Солнцем Миров.
— Попробуйте, ваше высокопреосвященство! — усмехнулся дель Роко.
— Не только попробую, но и сделаю это. Итак. Вы пришли к своей идее после того, как внимательно изучили гелиоцентрическую систему строения Мира по Густаву?
— Совершенно верно.
— Вы знаете, что Святая Церковь признала учение Густава истинным?
Дель Роко кивнул.
— Знаете вы и о том, что саксонец Вуд открыл закон Всемирного тяготения, который тоже признала Святая Церковь? Знаете вы и о том, что шотландец Бернс определил массы планет, а испанец да Васко рассчитал расстояния, которые отделяют их от Солнца, и что Святая Церковь признала эти факты соответствующими истине?
На каждый мой вопрос дель Роко отвечал утвердительным кивком. Я выждал с минуту, но он молчал, ожидая моего продолжения.
— И зная обо всём этом, — продолжил я, — вы продолжаете настаивать, что все планеты: от Меркурия до Сатурна населены людьми, которых Господь сотворил по образу и подобию своему?
— Да, продолжаю настаивать, потому, что ещё никто не смог доказать мне обратного.
— Знаете, мессир дель Роко, а я был о вас лучшего мнения. Неужели вы не в состоянии свести все эти факты воедино, а сведя, понять абсурдность вашей гипотезы?
— В чем же вы видите абсурдность? Я её не наблюдаю.
— Не наблюдаете? Начнём с Меркурия. Во сколько раз он находится ближе к Солнцу, чем Земля? Так во сколько же он получает тепла от Солнца больше, чем Земля? Помножим кратность на девять! Примерно то же можно сказать и о Венере. Вы следите за моей мыслью? Теперь, Луна. Её масса в три раза меньше земной, значит, что? Значит, сила тяжести на Луне в шесть раз меньше, чем на Земле. С Марсом картина такая же, как с Меркурием и Венерой, только с обратным знаком. Я имею в виду, что Марс получает от Солнца тепла намного меньше, чем Земля. Про Юпитер и Сатурн в этом плане я вообще не говорю. Доля тепла, получаемая ими от Солнца, по сравнению с Землёй, вообще ничтожна. Ну, как свечка, по сравнению с металлургической печью. Вдобавок ко всему сказанному, эти планеты обладают колоссальной массой; во много раз большей, чем Земля. А вот попробуйте представить себе, как человек, сотворённый по образу и подобию Божьему, сумеет выжить на Меркурии или на Юпитере? Трудно представить, верно? Допускаю, что на всех этих планетах могут существовать живые твари. С большой натяжкой, но всё же могу допустить, что среди них могут быть и наделённые разумом. Но я ни при каких условиях не могу допустить, чтобы они были хоть в чем-то подобны нам. Нам остаётся принять только два положения. Либо Земля — единственная под Солнцем планета, где возможна разумная жизнь; либо разумные обитатели других планет не являются творением Господа.
— А кто же их тогда сотворил? — озадаченно спросил дель Роко.
— Остаётся допустить, что Дьявол. Но тогда мессир дель Роко, вы впадаете в ещё большую ересь, утверждая, что Господь властвует только над Землёй, а остальные планеты оставил в распоряжении Дьявола. Или допустить, что у Господа великое множество образов. Тогда встаёт вопрос: а какой из этих образов истинный? Вы чувствуете, куда можно так зайти? Нет уж, мессир дель Роко, придётся вам согласиться, что Земля — единственная колыбель разума под Солнцем. В условиях других планет разум просто не имеет возможности не только существовать и развиваться, но и появиться. И здесь наш Творец проявил великую мудрость, он выбрал для нас идеальную планету, где мы можем выжить и развиваться. Вполне возможно, что у других Звёзд тоже существуют планеты, и среди них, весьма вероятно, есть подобные Земле. И вот они, возможно, так же населены божьими творениями. Но Звёзды эти находятся от нас на таких грандиозных расстояниях, что мы даже в самые мощные трубы не можем разглядеть: есть там планеты или нет? Только наши далёкие потомки сумеют получить ответ на этот вопрос. Но для этого необходимо, чтобы мессир дель Роко не сгорел на костре, а довёл до конца свою работу над летательной машиной. Это будет первым шагом на пути людей к далёким Звёздам. Вот за это, мне кажется, можно положить свою жизнь. А вы как думаете?
Дель Роко молча глядел перед собой. Конечно, трудно пережить такое резкое крушение идеи, которую вынашивал годами, и которая казалась тебе венцом твоей жизни, лебединой песней, если хотите. Молчание затянулось. Дель Роко продолжал размышлять, в очаге потрескивали поленья, а Лючиано смотрел на меня широко раскрытыми глазами. Я взял у него протокол. Ни единого слова о власти Дьявола на других планетах и о полётах к Звёздам он не записал. Молодец, пся крев!
— Я полагаю, мессир дель Роко, что сейчас вы пытаетесь найти аргументы, чтобы возразить мне. Боюсь, это будет не просто, чтобы не сказать: невозможно. Но наша беседа несколько затянулась, а нам надо поговорить ещё с одним человеком. Договоримся так, — я обратился к Лючиано, — Сын мой, дай мессиру дель Роко бумагу, перо и чернильницу. А вас, мессир, сейчас отведут в вашу камеру, где вы спокойно всё обдумаете. К утру вы должны представить мне один из двух документов: либо ваши научно-аргументированные опровержения моих слов; тогда, клянусь своей шапкой, вы завтра же окажетесь на свободе; либо ваше отречение. Тогда послезавтра, после обряда, вас отвезут во Флоренцию, в монастырь святого Филиппа. Договорились?
— Я согласен с вашими условиями, ваше высокопреосвященство, — ответил дель Роко.
— Отлично! Благословляю вас, сын мой! Лючиано, пусть дель Роко отведут в его камеру, а к нам приведут капитана де Сото.
Когда капитан де Сото, прихрамывая, вошел в камеру и, получив благословение, уселся в кресле, я невольно залюбовался им. Вот кого не сломили ни заточение, ни пытки. Он и сейчас осматривался таким взглядом, словно находился на мостике своего корабля и готовился к бою. Что же заставило его рассказывать такие опасные небылицы и идти за них на пытки и мучения в тюрьму инквизиции. Ведь он прекрасно знал, что его ждёт. Не похож он на религиозного фанатика, готового ради сомнительной славы общения со святым пойти на всё. Впрочем, кое-какая мысль по этому поводу у меня уже была.
— Господин капитан! Я внимательно изучил ваше дело и, в общих чертах, мне всё ясно. Но у меня осталось несколько недопонятых мест. Не будете ли вы так любезны ответить мне на несколько вопросов?
— Если смогу, отвечу, ваше высокопреосвященство, — де Сото смотрел на меня прямо и открыто, в глазах его не было и следов робости или страха.
— Думаю, что сможете. Все эти вопросы будут касаться того, что вы прекрасно знаете и чем владеете. Речь пойдёт о кораблевождении. В деле написано, что вы прошли Гибралтарским проливом 3 мая. Какой вы после этого взяли курс?
— Строго на юго-запад, ваше высокопреосвященство.
— Прекрасно! Затем вы прошли между островами Мадейра, оставив их к северу, и Канарскими островами, оставив их к югу. Какой курс вы держали после этого?
— Тот же, ваше высокопреосвященство, на юго-запад.
— Хорошо! И вы утверждаете, что не меняли курс во всё время плавания?
— Да, я это утверждаю.
— Отлично! А не можете ли вы вспомнить: какой в это время был ветер?
Де Сото на минуту задумался, исподлобья глядя на меня. Наверняка он размышлял, а что этот кардинал смыслит в кораблевождении, и какого подвоха ему следует от меня ожидать?
— Ветер был юго-восточный, ваше высокопреосвященство, пять-шесть баллов.
— И это ясно. В деле записано, что, следуя этим курсом, вы 23 мая достигли неведомых земель, где встретили зеленокожих дикарей, у которых были головы крокодилов. Так?
Де Сото кивнул. Я внимательно посмотрел на него. Ложь была очевидна. Интересно, дошло ли до него, что я всё уже понял?
— С какой целью вы лжете, капитан?
— Я не понял, ваше высокопреосвященство, о чем я лгу?
— Ну, что касается силы ветра и его направления в это время, вы не солгали. Опасно. Это легко проверить, опросив других моряков. А что касается вашего курса, времени и места прибытия, а так же дальнейших событий, это — несомненная ложь.
— Простите, ваше высокопреосвященство, но ваше утверждение бездоказательно.
— Вы так считаете? Подойдите сюда.
Быстрыми движениями пера я набросал на листке бумаги приблизительную схему Атлантического океана.
— Итак, капитан, ложь первая. Следуя этим курсом и при таком ветре, вы за три недели никак не могли достигнуть этих берегов, — я указал на побережье Южноамериканского континента.
— А откуда вы, ваше высокопреосвященство, знаете: каково расстояние до этих берегов, и находятся ли они там?
— Я удивляюсь, почему вы этого не знаете. Ещё год назад Бартоломео де Понсо водрузил на этих берегах Португальский флаг. Кстати, он не обнаружил там зеленокожих дикарей с крокодильими головами. Это — ваша вторая ложь. Хотя, нет, третья. Вторая касалась вашего курса. Доказать, или сами признаетесь? Молчите? Тогда я скажу. При таком ветре достичь указанных вами берегов в указанное вами время невозможно. Зато вполне можно дойти до Антильского архипелага. Что скажете?
Леонардо де Сото молчал, угрюмо глядя на меня. Он понял, что проиграл. Сухопутная крыса, кардинал, который ничего не должен был смыслить ни в мореходстве, ни в картографии, разоблачил его. Теперь последует кара, жестокая и неотвратимая. Но по-прежнему в глазах капитана я не видел ни страха, ни раскаяния.
— Я предлагаю вам, капитан, рассказать мне всё как было на самом деле, не приплетая сюда ни зеленокожих дикарей, ни святого Николая. Вижу, что вы не можете решиться. Тогда я изложу то, что произошло, в общих чертах; а вы поправите, если я ошибусь, и дополните, если сочтёте нужным. Итак. В указанное время вы привели свой корабль не к южному континенту Нового Света, а к Антильскому архипелагу. Там ваш корабль захватили пираты. Вы не сдались и приняли бой, потеряв при этом трёх человек. Пираты назначили выкуп по пятьсот золотых дукатов за каждого члена вашей команды и отпустили вас собрать нужную сумму. Возможно, что они даже помогли вам добраться до Европы. В пути вы и сочинили сказку про дикарей и святого Николая. В самом деле, кто пожертвует такую сумму на выкуп простых моряков? А вот если деньги собираются по требованию самого святого Николая! Кстати, из вашего дела я так и не уяснил: зачем святому Николаю потребовалось золото? Как вы это хотели объяснить?
— Я говорил, ваше высокопреосвященство, что золото нужно для обращения дикарей в христианство, — сказал де Сото.
— Хм? В протоколах этого нет. Хотя, ничего странного. Это объяснение настолько нелепо, что следователь даже не стал его записывать, чтобы не осложнить ваше положение ещё больше. Я правильно изложил дело, капитан?
Де Сото тяжело вздохнул и с видом человека, бросающегося в холодную воду, сказал:
— В целом, верно, ваше высокопреосвященство. Непонятно только, как вы обо всём этом догадались. Мне осталось уточнить только одну деталь. Мы попали в засаду, и против нас вышло сразу четыре пиратских корабля. Когда они начали крушить нас из пушек, сразу с трёх сторон, я решил сохранить своим людям жизнь и приказал спустить флаг. Но троих я всё же потерял. Кстати, ваше высокопреосвященство, а как вы догадались, что погибло именно трое?
— По сумме выкупа, разделив её на пятьсот.
— Как всё просто, — покачал головой де Сото.
— Конечно, просто, — подтвердил я, — Вся ваша история, капитан, шита белыми нитками. И это понятно. Вам более пристало водить корабли и воевать, чем заниматься интригами. Будь следователи этого замка чуть-чуть посообразительней и разбирайся они хоть немного в простой арифметике, они бы на листе бумаги разоблачили ваш вымысел, а не приставали бы к вам с дыбой, испанскими сапогами и прочими недостойными моряка предметами. Но всё это — дела прошлые. Что вы намерены предпринять теперь, капитан?
Де Сото снова покачал головой и задумался. Я не торопил капитана. После того, как я разоблачил его, у него пропала надежда раздобыть деньги для выкупа своей команды. В самом деле, кто даст хоть ломаный грош для того, чтобы выкупить из пиратского плена моряков без роду и племени? Капитан поднял голову и спокойно спросил:
— Ваше высокопреосвященство, что, по вашему мнению, меня теперь ждёт?
— Ну, костёр вам теперь, если вы подтвердите свой отказ от версии встречи со святым Николаем, не грозит. Обвинение в кощунстве отпадает. Остаётся попытка обмана. А это уже дело светских властей. Скорее всего, вам присудят от трёх до пяти лет тюрьмы.
— В таком случае, я предпочитаю костёр, — мрачно сказал де Сото.
— Это почему же? — удивился я.
— Сейчас моя команда находится на Гваделупе, работает у плантатора, связанного с пиратами. И за них требуют по пятьсот дукатов. Когда я выйду из тюрьмы, их уже распродадут другим хозяевам. И выкуп будет стоить дороже, да и поиски их по всему архипелагу потребуют слишком много средств и времени. Нет, ваше высокопреосвященство, я не буду подтверждать отречение.
— На что вы надеялись, капитан? Неужели вы всерьёз полагали, что вам поверят и выложат кругленькую сумму? Да из вас, в конце концов, всё равно вырвали бы признание.
— Пока это не удавалось, хотя скучать мне не давали. Выдержу и дальше.
— Выдержите!? Капитан, нет таких людей, которые могут выдержать весь этот арсенал, — я широким жестом показал на «витрину», — Особенно, когда начинают работать истинные мастера этого дела. А такие, смею вас заверить, здесь есть. Возможны только два исхода. Или полное признание, и даже, сверх того, самооговор, или смерть под пытками. Глядя на вас, я полагаю, что вас ждёт второе.
— Пусть так. Зато я, ваше высокопреосвященство, умру с чистой совестью, и никто не сможет сказать, что Леонардо де Сото бросил свою команду в рабстве.
Да, такой действительно умрёт с чистой совестью. Это не Антонио д'Алонсо, пся крев! Честь свою он ставит выше жизни. Я ещё раз внимательно посмотрел на де Сото долгим изучающим взглядом. Кажется, именно такой человек мне и нужен. Вернее, не мне, а кардиналу Марчелло.
— Сколько времени, капитан, будут ещё держать ваших товарищей на Гваделупе?
— До конца года.
— Да, ещё один вопрос. Как получилось, что вас отпустили за выкупом? Насколько мне известно, это не в обычае у пиратов.
— Капитан одного из кораблей, Гильом Вожирар, мой старый знакомый. Три года назад, когда он ещё не был пиратом, я спас его от верной смерти.
— И последний вопрос. Эти пираты плавали под чьим-либо флагом, то есть, занимались каперством, или действовали самостоятельно?
— Самостоятельно.
Я достал из личной папки кардинала Марчелло два листа и ещё раз перечитал их. Всё было в порядке. Положив листы на стол, я обратился к де Сото:
— Капитан, я могу помочь вам спасти свою команду.
Де Сото вздрогнул и, не веря своим ушам, уставился на меня. Кардинал Марчелло изволит шутить и играет с узником как кошка с мышью? Вполне возможно.
— Каким образом, ваше высокопреосвященство? — недоверчиво спросил он.
— Могу помочь, — повторил я, — Но только в том случае, если вы выполните то, что я сейчас скажу. Слушайте внимательно, капитан, и не перебивайте. Все вопросы, буде они у вас возникнут, — на потом. Итак. Сейчас вы напишете отречение, где откажетесь от встреч с дикарями и со святым Николаем. Завтра в соборе вы принесёте публичное покаяние… Я сказал: не перебивайте! После покаяния, по закону, вы подлежите заключению в тюрьму для искупления грехов своих. Но я, кардинал Марчелло, налагаю на вас другую епитимью. Послезавтра вы отправитесь в Неаполь и по этому листу, куда я впишу ваше имя, получите у банкира Его Святейшества обозначенную здесь сумму. Это тридцать тысяч дукатов. Второй лист, куда я так же впишу ваше имя, вы предъявите адмиралу неаполитанского порта. Адмирал передаст вам четыре только что построенных корабля. На эти деньги вы оснастите их по своему усмотрению и наберёте команды. С этими кораблями вы направитесь к Антильскому архипелагу. Полагаю, вы знаете его достаточно хорошо, чтобы выбрать место для засады и оставить там три корабля. С четвёртым кораблём вы явитесь на Гваделупу и вручите пиратам треть или половину, по вашему усмотрению, требуемой ими суммы. При этом вы оговорите, что остальные деньги вы отдадите, если ваших людей доставят в указанное вами место. Пираты — народ жадный, и, чтобы не потерять остальные деньги, они согласятся на ваши условия. Там, под дулами пушек четырёх кораблей, вы заставите их сложить оружие. После этого вы предложите желающим вступить в каперскую эскадру и плавать под флагом Священной Римской Империи, под командой адмирала де Сото. С теми, кто откажется, поступите, как пожелаете. Кажется, всё. Да, чуть не забыл! Надо оговорить долю добычи, которую вы будете отдавать в казну. Обычно каперы отдают пятую часть. Достаточно, если вы будете отдавать пятнадцать процентов. Но вам вменяется в обязанность конвоировать имперские караваны в опасных водах Атлантики. Ну, как? Вы согласны с моими условиями?
Де Сото долго молчал. В его голове явно не укладывались те перемены в его положении и те перспективы, которые я ему нарисовал. Наконец, он спросил тихо, почти шепотом:
— Ваше высокопреосвященство изволит смеяться над несчастным моряком?
— Капитан! Вы слышали когда-нибудь, чтобы кардинал Марчелло изволил шутить, особенно, когда речь идёт о таких крупных суммах? — я указал на банковский лист, — Нет, капитан. Не более месяца назад я имел беседу с Его Святейшеством и герцогом Урсино, адмиралом флота Империи. Речь шла о том, что Франция, Англия, Испания, Голландия, Швеция и Россия имеют свои каперские эскадры, от которых сильно страдают наши торговые караваны. Пора, говорили мы, позаботиться об охране своих кораблей и самим собирать дань с чужих. Было решено создать каперскую эскадру Священной Римской Империи. Дело оставалось только затем, чтобы найти командира эскадры. Это было поручено мне, кардиналу Марчелло. И вот, я нашёл вас. Ещё раз спрашиваю: принимаете вы моё предложение?
— Ваше высокопреосвященство! Меня одолевают сомнения. Как вы можете доверить такую сумму и четыре корабля узнику инквизиции, уличенному вами во лжи? А что если я обману ваше доверие?
— Нет, — покачал я головой, — Нет, капитан, вы не сможете этого сделать. Если вы решились на муки и на смерть, чтобы оправдать доверие ваших товарищей в, прямо скажем, сомнительном, даже безнадёжном, деле, то вы никогда не подведёте того, кто доверил вам так крупно и серьёзно. Или я не прав? Я спрашиваю последний раз: вы согласны?
— Согласен! — выдохнул де Сото и тут же поспешно добавил, — Ваше высокопреосвященство.
— В таком случае, адмирал, — я протянул де Сото чистый лист бумаги, — пишите отречение.
— Простите, ваше высокопреосвященство, но я не могу этого сделать.
Де Сото протянул ко мне руки обожженные огнём. Кожа с кистей местами слезла и обнажила страшные язвы. Да, такими руками много не напишешь, пся крев!
— Понятно. Вам не так давно примеряли перчатки великомученицы Лукреции. Но подписать-то вы сможете? — я обратился к Лючиано, — Сын мой, напиши для адмирала де Сото формальное отречение. Полагаю, адмирал, что вам самому в ближайшие месяцы, пока всё это не заживёт, не придётся работать со снастями корабля и стоять за штурвалом. А командовать эскадрой это не помешает. Вольный морской воздух быстро вылечит вас.
— Не знаю, как я смогу отблагодарить ваше высокопреосвященство, — качал головой де Сото.
— Не меня благодарите, сын мой, а Бога! — ответил я торжественным голосом и с самой постной, на какую только был способен, миной.
Де Сото усмехнулся. С трудом захватив изуродованными пальцами перо, он с ещё большим трудом поставил свою подпись на отречении.
— Вот и всё! — сказал я, — Благословляю вас, сын мой. Возьмите, адмирал, эти листы, я уже вписал туда ваше имя. Отправляйтесь в свою камеру и хорошенько отдохните. Завтра утром вы принесёте формальное покаяние и можете отправляться в Неаполь. Вот ещё что! Выглядите вы ужасно, а денег у вас, как я понимаю, нет. Возьмите, и не надо меня благодарить. Расценивайте это как милостыню, поданную узнику.
Я достал из кошелька десяток золотых монет и протянул их де Сото. Капитан опустился на колено и поцеловал мне руку. Я ещё раз благословил его, и вызванный стражник увёл будущего адмирала в его камеру.
— Ну, вот мы и закончили работу, сын мой. Дай мне посмотреть протоколы.
Еще раз просмотрев переданные мне Лючиано протоколы, я убедился, что мальчик верно понял мои сигналы и записал только то, что я считал нужным.
— Ты — молодец, сын мой, — похвалил я его, — Ты правильно меня понял и хорошо справился с работой. Мне остаётся только вознаградить тебя.
Я полез в кошелёк, но Лючиано вдруг опустился на колени и обратился ко мне с просьбой:
— Ваше высокопреосвященство! Если вы хотите наградить меня, то выслушайте мою просьбу. Это не будет стоить вам и самой мелкой монеты.
— Говори, сын мой, — разрешил я.
— Ваше высокопреосвященство! Через семь месяцев кончается срок моего послушания, и я буду принят в братство святого Себастьяна. Но, ваше высокопреосвященство, я не готов стать монахом, а тем более — инквизитором. У меня нет ни достаточной твёрдости в вере, ни… — он запнулся.
— Я понял тебя, сын мой. Ты хотел сказать: ни жестокости в сердце, но побоялся. Ведь я тоже инквизитор. Но ты прав. Не каждому дано стать монахом, а из тысячи монахов только один может стать инквизитором. Но как ты попал в братство святого Себастьяна?
— Мой отец задолжал епископу Кастро крупную сумму и не смог отдать её в срок. Три моих брата погибли на войне, я — единственный наследник нашего рода… Епископ договорился с моим отцом, что он простит ему долг, если отец передаст меня на послушание в орден святого Себастьяна. Таким образом, после смерти моего отца наши родовые земли отойдут ордену.
— Вот как! Святой отец ловко умеет обделывать свои дела! Но чем ты будешь заниматься, если не принесёшь монашеский обет? На что ты пригоден в этой жизни?
— Ваше высокопреосвященство! Я хотел бы стать военным. Лучше всего моряком, как Леонардо де Сото, которого вы только что допрашивали.
— Морская служба, сын мой, очень тяжела и требует немалых знаний.
— Меня это не страшит, ваше высокопреосвященство! Я пойду на любой военный корабль и начну службу юнгой. Если Богу будет угодно, я дослужусь до капитана.
— Юнгой, говоришь? Хм! Пожалуй, я смогу тебе в этом помочь. Ты знаешь, где сидит де Сото? Отведи меня к нему в камеру.
Мы спустились во двор и прошли в одну из западных башен замка. Стражник, дежуривший у входа в башню, поднялся с нами и открыл камеру.
Свет, проникающий через узкое окно-бойницу, освещал мрачное помещение. Камера была высокая, около пяти метров, и узкая, как мышеловка. Стены сложены из грубо отесанных серых камней. Справа из стены выступало каменное ложе с соломенным тюфяком и грубошерстным одеялом. Слева, ближе к окну, каменное возвышение в виде стола. Рядом — колченогий табурет. У дверей — параша. На «столе» — глиняный кувшин с водой.
Капитан де Сото лежал на каменной лежанке. При нашем появлении он встал и почтительно поклонился. Я кивком головы ответил на поклон и сказал:
— Адмирал. В Неаполе вам придётся набирать команды на четыре корабля. Позвольте мне оказать вам в этом деле посильную помощь. Вот Лючиано дель Фасо, рекомендую его юнгой.
— Ваше высокопреосвященство приставляет ко мне соглядатая? — нахмурился де Сото.
— Помилуйте, адмирал! Как он будет сноситься со мной, если вы уйдёте в плавание к Антильскому архипелагу? Просто, этот юноша не желает становиться инквизитором, а хочет стать моряком, а в будущем, как и вы, капитаном. Прошу вас оказать ему своё покровительство. Тем более что мальчик грамотен и сумеет быть вам полезным при оснащении кораблей и наборе команд.
— Я согласен, ваше высокопреосвященство, — ответил де Сото.
— Вот и хорошо. Лючиано поедет в Неаполь вместе с вами. Надеюсь, вы подружитесь.
— Я тоже надеюсь на это, ваше высокопреосвященство.
Мы оставили де Сото и вышли во двор. При дневном свете я ещё раз осмотрел Лючиано.
— Всё-таки, сын мой, твоя просьба предусматривает некоторые траты с моей стороны. Но я думаю, что это будет полезным помещением капитала, — я протянул Лючиано несколько золотых монет, — Тебе надо купить шпагу, ведь ты будешь военным. Да, а ты умеешь обращаться с ней?
— До того как попасть сюда, ваше высокопреосвященство, я воспитывался, как и все дворянские дети, и, естественно, учился и фехтованию.
— Но я не думаю, что ты достиг в этом деле совершенства. Ничего, адмирал де Сото научит тебя всему. Кроме того, тебе нужно купить светское платье. Вряд ли будет уместно появиться на палубе военного корабля в одеянии послушника ордена святого Себастьяна. Хотя, должен сказать, что этот костюм тебе весьма идёт.
Лючиано смутился, а я засмеялся и похлопал его по плечу.
— Пойдём, сын мой, нам надо ещё встретиться с его преподобием епископом Кастро.
— Мне тоже? — испуганно спросил Лючиано.
— К епископу сейчас пойду я, а ты сделаешь следующее. Возьми двух стражников с комплектом цепей и приведи их к кабинету епископа. Там ждите, когда я вас позову.
Кастро был на месте и, как я и ожидал, заметно нервничал.
— Ну, что, ваше преподобие, арестованные уже доставлены? — спросил я его.
— Нет ещё, ваше высокопреосвященство. А как у вас дела?
— Прекрасно! Трое отрекаются, а Маргарита Кастро оказалась, как я и предполагал, просто помешанной. Никто ей ничего не внушал. Она страшно боялась гнева своего отца и сочинила всю эту историю с непорочным зачатием от Святого Духа, а потом и сама в неё поверила. Я распорядился отправить её в Мантую, в обитель урсулинок. А в чем задержка с арестами?
— Там производят обыски. Неужели все трое отреклись?
— Вот протоколы допросов, можете почитать. А что они там так долго ищут?
Кастро пожал плечами и начал просматривать протоколы. Я заметил, что он делает это рассеянно, пытаясь за этим занятием скрыть своё беспокойство и растерянность. Я уселся в кресле и задумчиво пробормотал:
— Интересно, что они там так долго ищут? А! Догадываюсь! Мне кажется, что у астролога Мальгони они ищут вот этот документ.
Я открыл папку и положил на стол расписку епископа Кастро в получении от астролога Мальгони пятисот дукатов. Кастро побледнел.
— А у «Учеников Люцифера» они, наверное, ищут это…
Из папки появился Устав секты, подписанный тринадцатью учредителями, в том числе и Кастро. Бледность епископа приобрела зеленоватый оттенок.
— Ну, а если кроме указанных лиц вы послали своих людей ещё и к братьям Бананитто, то сейчас они совершенно напрасно трясут их архивы. Ведь они ищут то, чего там уже нет. Вот это письмо, не так ли?
Я вынул из папки письмо Кастро к двум братьям-алхимикам. В этом письме Кастро назначал им цену за три книги по черной магии и упрекал их за то, что яд, изготовленный ими, слишком слаб. «Он и кошку-то на тот свет не отправит, не то, что кардинала. Тот от него только почихает». Зубы епископа начали дробно постукивать, а руки судорожно сгребали и мяли разложенные на столе листы бумаги и пергамента.
— Оставьте документы в покое, ваше бывшее преподобие, — сказал я и раскрыл папку, — Здесь, смею вас заверить, хватит доказательств на добрый десяток обвинительных актов. И все они приведут вас на костёр. Вы, Кастро, поступили очень неосмотрительно. Не следовало оставлять повсюду письменные свидетельства своих преступлений, даже если вы и Верховный Инквизитор округи.
Я подошел к двери, открыл её и сделал знак рукой. В кабинет вошли стражники и Лючиано.
— Взять! — коротко приказал я, указывая на Кастро.
Стражники быстро надели бывшему епископу цепи на руки и на ноги и сноровисто, со знанием дела, заклепали их.
— Сын мой, — спросил я Лючиано, — Маргариту Кастро уже отправили в Мантую?
— Да, ваше высокопреосвященство.
— Тогда отведите этого преступника в её камеру.
Стражники вышли вместе с Кастро, а Лючиано протянул мне лист бумаги.
— Ваше высокопреосвященство, это — отречение Франческо дель Роко. Его только что передали мне.
— Превосходно! Тогда, на сегодня — всё. Сын мой, распорядись, чтобы мне принесли ужин, и сам за всем проследи. Ты понял?
Лючиано поклонился и вышел. Я уселся за столик возле очага, снял кардинальскую шапку и потёр виски. Тяжелый денёк выдался, пся крев! Гораздо легче действовать руками, чем головой и языком. Я осторожно облизал губы дёсны и нёбо. Нет, вроде бы мозолей не набил. Дело сделано и можно было бы оставить эту Фазу. Но я решил задержаться здесь ещё на два-три дня. Надо, чтобы то, что я здесь сделал, стало необратимым.
Надо, чтобы Маргарита доехала до Мантуи, Франческо дель Роко должен с моим предписанием добраться до Флоренции и обосноваться в обители братьев-филиппинцев. Кстати, надо будет прямо сейчас написать это