Кристофер
Долгая зима



Джон Кристофер
Долгая зима

Часть первая

Глава 1

Человеку, зашедшему в читальный зал с улицы, в первую минуту казалось, что он попал в тепло, но это впечатление быстро рассеивалось. Чтобы как можно дольше протянуть на оставшихся запасах топлива, помещение отапливали скудно. Холод, настоявшийся под высокими сводами, обрушивался на скрючившихся за столами закутанных в пальто людей, с трудом переворачивающих страницы неуклюжими пальцами в перчатках. Ноги у некоторых были укрыты одеялами. Время от времени кто-нибудь вскакивал с места, чтобы восстановить кровообращение, принимался размахивать руками и притопывать тяжелыми башмаками по натертому паркету. Остальные еще больше погружались в свои книги с угрюмой решительностью людей, готовых пожертвовать всем, что любили, и смело взглянуть в лицо смерти.
Подняв голову и оглядев соседей, Эндрю Лидон приложил ладони к викторианской серебряной грелке для рук, подаренной ему женой. Мадлен раскопала ее в антикварном магазине и преподнесла Эндрю в день рождения вместе с кульком древесного угля, которым грелку полагалось топить. Однако теперь древесный уголь иссяк, и короткий срок службы нелепой вещицы, последовавший за долгим прозябанием без дела, подходил к концу. Эндрю подул в крохотные отверстия грелки и увидел оживший огонек.
Скрип чьего-то стула заставил его снова обвести взглядом читателей. Он почувствовал жалость, смешанную с завистью. В самом недалеком будущем все они исчезнут в ледяном водовороте; недолго осталось болтаться, подобно пробкам на поверхности тихой заводи: подводное течение скоро затянет в страшную воронку. Однако людям не было до всего этого дела. Седовласого человека с покрасневшими глазами, сидевшего по другую сторону прохода перед стопкой томов «Короля Артура», можно было застать здесь в любое время на одном и том же месте, всегда с одними и теми же книгами. Скоро ему наступит конец, но никто не заинтересуется судьбой исчезнувшего читателя, даже если прибравшая его смерть примет небывалые доселе формы, как ею не заинтересовались бы и в былые времена, когда причиной освобождения места в читальном зале стала бы пневмония, сердечный приступ или рак. Скоро зал совсем опустеет, а потом сюда неминуемо ворвутся мародеры, чтобы унести всю оставшуюся древесину и книги, которые пойдут на растопку. Наиболее редкие издания уже перекочевали в библиотеки Каира, Аккры, Лагоса, Йоханнесбурга; в ближайшие недели за ними последуют остальные. Однако мародерам все равно останется чем поживиться. Здешние читатели были вовсе не так глупы, чтобы рассчитывать на отсрочку приговора – что для библиотеки, что для самих себя. Эндрю завидовал их рассудительности.
В зале погас свет – экономия электроэнергии. Остались гореть лишь лампы на столах; через окна просачивалось промозглое серое мерцание. Эндрю подумал об Африке: раскаленное солнце, нескончаемые пляжи вдоль синего океанского прибоя, зелень деревьев и травы. Трудно поверить, что они окажутся там всего через десять дней. И все-таки это будет. Скоро им предстояло вознестись над замерзшими просторами и взять курс на теплый юг. Там будет нелегко, зато тепло и безопасно. Человеку не больше одного, от силы двух раз в жизни позарез требуется везение. Сейчас настал именно такой момент.
Читатель с русой нечесаной бородой, запахнувшийся в грязный плащ, протопал по проходу и, остановившись перед Эндрю, вежливо осведомился:
– Нет ли у вас, случайно, лишней спички?
– Кажется, курить здесь все так же запрещено? – отозвался Эндрю. – Или изменились правила?
Просящий покачал головой:
– Я не курю. Это чтобы разжечь дома камин. У меня есть обо что чиркнуть. – Он выудил из кармана пустой спичечный коробок. – Мне хватило бы всего одной спички.
– К сожалению, нет.
Эндрю мог бы одолжить ему зажигалку; она не понадобится до возвращения домой, а у Мадлен была своя. Но так можно лишиться почти полностью заправленной газовой Зажигалки – слишком ценной вещи, чтобы идти на риск.
– Простите за беспокойство, благодарю вас, – сказал бородач и зашагал дальше по проходу.
Эндрю видел, как он обращается со своей просьбой еще к нескольким читателям. Ответ был неизменно отрицательным. Бородач остановился в дверях, оглядел напоследок зал с безнадежной мольбой во взгляде и скрылся. Эндрю чуть было не сорвался с места и не поспешил за ним с зажигалкой в вытянутой руке. Все равно ведь останется еще одна, и этого будет достаточно на несколько дней до отъезда; бедолаге же придется возвращаться в промерзшую комнату, простившись со всякой надеждой на тепло. Но Эндрю так и остался сидеть. Вдруг Мадлен потеряет свою зажигалку или в ней кончится газ? В эти дни было слишком опасно идти на риск. Холод препятствовал милосердию.
Эндрю снова взялся за толстую подшивку «Тайме». Будучи одним из редакторов программы, он обычно не занимался розысками материалов самостоятельно, однако теперь все пошло наперекосяк. Популярной программе «На сон грядущий» предстояло показать зрителям прощальный документальный сюжет – о том, что же все-таки стряслось и почему. Пройдет еще день-другой, и передатчики отключатся, экраны погаснут. Только к тому времени он уже будет в Африке…
Напряжения не хватало, и лампочки светились вполнакала. Эндрю неуклюже перелистывал подшивку, всматриваясь в даты и заголовки и погружаясь во времена, когда неуверенным догадкам и сомнительным прогнозам отводились скромные места, а заголовки звучали примерно так: «Информация со спутника подтверждает снижение солнечной активности». Все началось гораздо раньше; люди же как ни в чем не бывало продолжали умирать, любить, убивать, появляться на свет, становиться жертвами предательства. Связи между мировыми катастрофами и событиями в жизни отдельных людей почти не просматривалось. В день гибели Хиросимы кто-то праздновал день рождения, кто-то венчался, кто-то, наблюдая, как издыхает на лужайке любимый пес, прощался с детством…
Наконец он нашел то, что искал: сообщение о невразумительном докладе неизвестного итальянского ученого на малозначительной конференции. У сообщения не было даже заголовка, только пояснение: «Предположение о цикличности солнечной активности». Доклад Фрателлини излагался всего в пяти строках; дальше в заметке речь шла о магнитных полях Земли.
Какая маленькая стрелка, подумал Эндрю с иронией, а ведь она указала на довольно крупные события – на гибель всего мира и на то, как у него самого выросли рога.

Глава 2

Сейчас, оглядываясь назад, было почти невозможно вспомнить, хорошим ли выдалось последнее лето. Статистика говорила о четвертом месте по засушливости и о третьем – по солнечным дням за все столетие. Однако предыдущие годы, с которыми можно было бы сравнить последнее лето, безнадежно перемешались в памяти. Лишь одно воспоминание до сих пор звучало в сердце мощным мажорным крещендо – любовь, ставшая водоразделом, как будто взметнувшимся над сумрачной долиной забытья… Погода ощутимо портилась лишь дважды – в июле и в начале сентября. Остальное время небо оставалось безмятежно голубым, а ненастья казались лишь паузами, в которых природа готовила людей к еще более лучезарным дням. Европа, от Сицилии до скалистых фьордов Норвегии, нежилась на солнышке.
В жизни Эндрю все представлялось в те дни не менее ясным. Работа соответствовала сразу трем критериям, гарантирующим удовлетворение: она была Эндрю по душе, он не сомневался в своих профессиональных способностях, к тому же его труд благосклонно одобрялся начальством.
Тылом была семейная жизнь, наполненная всем, о чем только может помыслить мужчина.
Лидоны состояли в браке одиннадцать лет и имели двух сыновей, десяти и восьми лет. К моменту замужества Кэрол была удивительно красивой девушкой; она не утратила красоты и к тридцати с небольшим годам. У нее были густые каштановые волосы, голубые глаза, чистая кожа, тронутая румянцем, а черты лица не только отличались правильностью и соразмерностью, но и сулили мужчине довольство и покой. Последнее впечатление оказалось обманчивым: в ее натуре обнаружилось куда больше эгоизма и лени, нежели великодушия. Однако ее пороки не выходили за пределы терпимого, жизнь с нею не становилась из-за них труднее.
Кэрол брала простотой и естественностью, не изменявшими ей ни в кризисные моменты, ни при обычных осложнениях, какими изобилует семейная жизнь. Эндрю справедливо полагал, что все это с лихвой компенсирует ее недостатки. Его влекло к жене, ее тело по-прежнему его возбуждало. Самое главное, Эндрю гордился ее красотой, самим ее присутствием рядом с ним, и даже спустя одиннадцать лет не переставал удивляться своему семейному счастью. Он никогда, даже на мгновение, не сожалел о сделанном выборе, никогда не чувствовал к другим женщинам ничего, кроме мимолетного желания К сыновьям Эндрю относился с непредубежденной, трезвой привязанностью. Старший, Робин, был агрессивным, непоседливым ребенком, способным на блестящие результаты в учебе при условии, что предмет ему интересен. Робин внешне был похож на отца: высокий, худой, слегка сутулый. Эндрю замечал, что Робин чувствует себя одиноким, однако не решался прийти к нему на помощь из опасения, что потерпит неудачу.
Джерими был совсем другим: широким в плечах, с замедленными движениями, целеустремленным, добродушным и немного вялым. У него были глаза и лоб Кэрол, а волосы каждое лето выгорали добела. Он нравился взрослым, а мальчишки его возраста автоматически признавали в нем лидера.
Оба учились в интернате. Эндрю всегда заранее предвкушал их возвращение домой в конце триместра, а потом на протяжении нескольких дней после их отъезда с трудом привыкал к порядку и тишине в доме; однако все остальное время он чувствовал себя вполне счастливым, погрузившись в обычную работу на телевидении и общение с друзьями.
Кэрол писала детям каждую неделю; Эндрю иногда приписывал что-нибудь от себя.
Спустя неделю после отъезда мальчиков на Михайлов триместр Мак-Кей, главный редактор, зашел в кабинет Эндрю, когда тот что-то диктовал секретарше. Мак-Кей был щуплым рыжеволосым человечком с личиком хорька и белесыми ресницами; у него была напористая манера разговора, призванная, по всей видимости, компенсировать недостатки внешности, в остальном же он был вполне приветлив. Эндрю легче работалось с ним, чем с прежним телевизионным начальством, так как он умел быстро принимать решения и в дальнейшем старался не вмешиваться в служебную деятельность подчиненных.
– Ничего, если я прерву вас? – спросил Мак-Кей. – Что-нибудь важное?
– История в Торпли, – ответил Эндрю.
Так называлась деревушка в графстве Суффолк, где разгорелся скандал с канализацией, которым собиралась заняться их программа: две тамошние коммунальные службы спихивали друг на друга ответственность и отказывались что-либо предпринимать. Тем временем некоторых местных жителей успели выселить в лачуги на окраине.
– Мы все равно не сможем воспользоваться этим материалом на текущей неделе – слишком мало прошло времени после Литтл-Шиптона. Ладно, Сью, думаю, ты можешь собирать манатки.
Они дождались, пока секретарша – спокойная, неглупая девушка, одевавшаяся с неизменным вкусом, – соберет бумаги и выйдет из кабинета.
– Мы приглашены в одно местечко, – сообщил Мак-Кей.
– Куда и насколько? – спросил Эндрю. – Если надолго, то мне надо позвонить домой. Этот вечер должен был быть у меня свободным, помнишь?
– «Уинстон и Пек», с пяти тридцати до семи, но ты можешь улизнуть и через полчаса.
Это было название издательства средней руки, специализировавшегося на документальной и научной литературе, хотя иногда грешившего и неплохой беллетристикой. Эндрю озадаченно наморщил лоб:
– Стоящее дело? Что-то не припомню, чтобы у них ожидалось что-нибудь завлекательное.
– Мемуары лорда Бенчитта.
– Нам там нечем поживиться?
– Я думал сперва поручить Керли поколдовать над этим, но потом решил, что даже плохая реклама – слишком щедрый подарок для этой старой бестии. Нет, просто там будет один тип, с которым я хотел тебя познакомить. Некто Картвелл из министерства внутренних дел.
Эндрю знал, что Мак-Кей считает его большим специалистом по части общения с разными людьми и выуживания из них ценной информации. Собственные способности в этом деле Мак-Кей не без основания считал весьма скромными и уже неоднократно выставлял вперед Эндрю. Надо бы выяснить, что он задумал на этот раз.
– Так, вообще или для чего-то конкретного?
– И то, и другое. Такой человек всегда может оказаться полезным. Для начала попробуй выведать, знает ли он что-нибудь вот об этом.
Мак-Кей протянул Эндрю вечернюю газету и указал пальцем на статью, вызвавшую у него интерес.
– Видел, – кивнул Эндрю. – Нас ждет холодная зима.
Разве Картвелл может располагать какими-то особенными сведениями?
– Солнце выделяет меньше тепла. Чем не сенсация?
– Различие весьма невелико, его улавливают только особо чувствительные приборы.
– Важна идея. Мы полностью зависим от солнца. Может получиться любопытный материал.
– И нам требуется мнение министерства внутренних дел?
– Вдруг им известно что-то еще? – Мак-Кей посмотрел на Эндрю и пожал плечами. – А может, и нет. Но тебе все равно не мешает познакомиться с Картвеллом. Теперь, после ухода Прайса в промышленность, у нас не осталось своего человека в министерстве внутренних дел.
В его голосе звучало раздражение. Эндрю усмехнулся:
– Очень неосмотрительный поступок. Всего-то удвоенная зарплата, сколько угодно денег на расходы, самая высокая пенсия. Какая ерунда!
Мак-Кей тоже улыбнулся.
– Ерунда, – подтвердил он.
– В любом случае я буду рад туда зайти, – сказал Эндрю. – В последний раз «Уинстон и Пек» порадовали хорошей выпивкой.
– Как всегда. Хотя Бенчитту стоило бы поднести яду.

* * *

Фирма «Уинстон и Пек», подобно многим своим конкурентам, долго путешествовала по разным адресам, пока не осела окончательно в новом офисе в Мейфэре, на одинаковом расстоянии от Керзон-стрит и от Гайд-парка. У двери поблескивала скромная медная табличка, служившая единственным указанием на то, что это не жилой дом. Аналогичные таблички висели и на всех окрестных зданиях; поблизости практически не было жилья. Напитки ждали гостей на втором этаже, в комнате, имевшей форму буквы «L». Когда-то здесь была гостиная, а теперь благодаря передвижным перегородкам размещались три директора. Из помещения временно удалили всю мебель, и взору посетителей предстала дюжина стульев в стиле регентства и два дивана. Эндрю и Мак-Кей застали почти всех гостей в сборе. Большинство напоминали пишущую братию, и поспешность, с какой они опрокидывали спиртное, свидетельствовала о солидной доле неудачников и алкоголиков среди приглашенных.
– А, это вы, Картвелл! – обрадовался Мак-Кей. – Вот, познакомьтесь: Эндрю Лидон, составитель программы.
Процедура представления в его нервозном исполнении свидетельствовала о полном отсутствии уверенности в собственных способностях по части цивилизованного общения.
– Рад познакомиться, – улыбнулся Картвелл. – Я уже говорил Мак-Кею, что всегда смотрю ваши передачи, когда выпадает такая возможность. Это одна из трех телевизионных программ, нечасто вызывающих рвотный рефлекс. Я бы даже сказал, лучшая из трех.
Во всех движениях этого невысокого улыбчивого брюнета сквозила природная живость. Костюм на нем был добротный, но, на взгляд Эндрю, чересчур светлый; на шее красовался галстук-бабочка, что тоже не вызвало у Эндрю одобрения.
Представив их друг другу, Мак-Кей воспользовался первой возможностью, чтобы улизнуть. Он поступал так и раньше – Эндрю находил это трогательным и в то же время слегка действующим на нервы.
– Йэн говорит, что вы служите в министерстве внутренних дел…
– Стоит ли уточнять? Разве грубая внешность не выдает государственного чиновника?
Эндрю улыбнулся:
– Не сказал бы.
– Слава богу! – Картвелл схватил бокалы с подноса у проходящего мимо официанта. – А то я уже встаю в оборонительную стойку. Надо будет за собой последить.
– Значит ли это, что вы не любите свою работу или считаете, что ее не следует любить?
– Скорее и то, и другое, но только понемножку. – Он заинтересованно взглянул на Эндрю. – Но вы верно мыслите.
Вместо того чтобы кружить в толчее, они проговорили, не отходя друг от друга, до конца приема. Дэвид Картвелл оказался, на взгляд Эндрю, хорошим собеседником, умеющим внимательно слушать. Что еще более ценно, он был наделен даром задушевности, не переходящей в навязчивость.
Когда пришло время расставаться, Эндрю сказал:
– Надо будет встретиться как-нибудь еще.
Картвелл кивнул:
– Знаете что, приходите пропустить рюмочку в воскресенье. Часиков в одиннадцать устроит? С женой. Денхэм-Кресент, семнадцать – знаете, где это?
– За угол от станции метро «Саут-Кенсингтон»?
– Вот-вот.
– Что ж, благодарю. С радостью придем.
Лишь когда они распрощались и Эндрю шагал по Парк-Лейн к автобусной остановке, он припомнил, что Мак-Кей поручал ему выведать у Картвелла что-нибудь насчет уменьшения солнечной активности, предвещавшего холодную зиму.
Он слегка разозлился на себя за забывчивость. Единственным утешением служила явная пустячность поручения.

* * *

Кэрол попыталась было возразить против визита на основании шапочного знакомства. Она не любила входить в контакт, не имея возможности оценить, что за люди новые знакомые. В воскресенье она еще поговаривала о том, чтобы уклониться от встречи и заставить Эндрю принести за нее извинения. Однако, как следовало из откровенного признания Кэрол, прежние аргументы отошли в тень благодаря неприкрытому восхищению, которое всегда вызывали у нее дома на Денхэм-Кресент – стиль регентства, белая штукатурка и итальянские портики: ей не терпелось взглянуть, каковы они изнури.
Их впустила в дом розовощекая брюнетка – нечто большее, чем гувернантка, и нечто меньшее, чем au pair – проводившая их в гостиную с окнами, выходящими на улицу. Утро выдалось солнечным, и темная листва подстриженного кустарника томно лоснилась в маленьком садике у парадного.
Кэрол оглядела обстановку.
– Кое-что очень даже ничего, – заметила она. – Вон тот пузатый сундучок в углу…
Ей пришлось умолкнуть, потому что в гостиной появилась худенькая блондинка. Ей можно было дать лет двадцать пять. Она оказалась очень простенькой, что вызвало у Эндрю некоторое удивление: он ожидал, что у Картвелла будет более изысканная супруга.
До них донесся ее нервный, хрипловатый голосок:
– Мистер и миссис Лидон? Я Мадлен Картвелл. Дэвид сейчас спустится.
Она чуть-чуть улыбнулась, готовая улизнуть, но в этот момент раздались стремительные шаги, и перед ними предстал Дэвид Картвелл. Он и сейчас выглядел франтом: на нем были модные серые брюки и бордовая шелковая рубашка; последняя вызвала у Эндрю не меньшее осуждение, чем его галстук-бабочка на приеме. Кэрол также не одобряла франтов. Оставалось надеяться, что это не отпугнет ее раньше времени: обычно первое впечатление перерастало у нее в стойкое предубеждение.
– Вы, кажется, не заблудились, – сказал Дэвид. – Здравствуйте, Энди. Миссис Лидон?
– Кэрол, – сказал Эндрю. – А это Дэвид.
Здороваясь с Кэрол за руку, Картвелл посмотрел на нее пристальным взглядом, после чего повернулся к Эндрю:
– Вы осознаете, какая у вас красивая жена? Надеюсь, что да. Хотя возможно, что и не до конца. Длительное обладание перерастает в привычку.
Кэрол слегка улыбнулась. Казалось, ее забавляет этот разговор.
– Не смущайтесь и не обращайте на него внимания, – приободрила гостей Мадлен.
Улыбка Кэрол обрела уверенность.
– Не буду, – пообещала она.
– Нет, просто писаная красавица, – не унимался Дэвид. – Ты согласна, Мадди? – Он перевел взгляд на Эндрю. – Я немного балуюсь цветной фотографией. Вот бы запечатлеть вашу жену! Не возражаете?
– Конечно, нет, – со смехом ответил Эндрю. – Ей придется раздеться прямо здесь, или у вас наверху есть студия?
Дэвид расхохотался:
– Я ограничиваюсь лицами. Взгляните – портрет Мадди. Моя работа.
Эндрю подошел поближе, чтобы разглядеть фотографию.
Мадлен была снята в профиль, с чуть повернутой головой, на фоне чего-то расплывчатого, в коричневатых тонах. Даже такая искусная работа не смогла сделать ее ни красивой, ни даже просто хорошенькой, однако портрет выхватил изысканность отдельных черточек ее облика – лба, подбородка, нежной линии шеи; Эндрю вынужден был отметить про себя, сравнивая фотографию с оригиналом, что последний обладает всеми этими достоинствами в полной мере.
– Да, – сказал он, – запечатлейте, сделайте одолжение. Только не забудьте дать один экземпляр мне.
– Непременно, – ответил Дэвид. – Так, что мы пьем? «Тичерс», «Хейг»? Джин, водка? Кажется, с прошлого Рождества у нас осталось немного шерри.
Кэрол уговорила Мадлен провести ее по дому, и мужчины остались одни. Девушка, впустившая гостей в дом, внесла серебряный сосуд с орешками и поставила его на миниатюрный столик. Дождавшись ее ухода, Эндрю сказал:
– До чего розовощекая девушка!
– Результат жизни в высокогорье, – ответил Дэвид. – Она из деревушки в Итальянских Альпах. Заберитесь на высоту полутора тысяч метров – и вы станете таким же.
Разрыв мелких капиллярных сосудов – то ли от пониженного давления, то ли от зимнего холода. Возможно, от того и другого одновременно.
– Да, да, я вспоминаю, как много видел горящих лиц в Зерматте.
– Конечно. Приятная особа, вам не кажется?
Эндрю кивнул:
– Вполне.
– И соблазнительная. Если бы не ее простодушная католическая добродетель, пока еще, по-моему, не подвергшаяся порче, ее присутствие было бы обременительным для Мадди.
Речь Картвелла отличалась откровенностью, заставившей Эндрю пересмотреть свое первоначальное впечатление. Он мысленно перебрал в памяти знакомых, которые уделяли бы женщинам столь неприкрытое внимание, как Дэвид – Кэрол, хотя бы только на словах; нет, развратники действуют не так прямо, предпочитая обходные маневры. Однако замечание Дэвида в адрес гувернантки, в особенности его тон, вынудили Эндрю присмотреться к нему повнимательнее.
Отчасти для того, чтобы не поддерживать нового поворота беседы, отчасти в порядке вызова он молвил:
– Мадлен показалась мне очень милой.
– Еще бы! – согласился Дэвид. – Прямо не знаю, как ей удается меня выносить.

* * *

Та же тема всплыла неделю-другую спустя, когда мужчины встретились, чтобы хлебнуть пива за ленчем. К этому времени Картвеллы уже успели нанести ответный визит Лидонам в Далидж; состоялся также совместный поход в театр. Все указывало на то, что общению предстоит стать тесным. Дэвид достаточно нравился Эндрю и в смешанной компании, однако в отсутствие женщин он преображался: успокаивался, забывал о напыщенных речах. Пока они попеременно подносили ко рту тяжелые кружки, возвышающиеся на сверкающей дубовой стойке, Эндрю подумал, удивляясь собственной мысли: этот человек мог бы стать его другом. Подобное чувство ни разу не посещало его за последние десять лет. Со времени женитьбы он познакомился со многими людьми, но ни с кем не подружился.
– Мне нравится этот паб, – сказал Дэвид. – Потому, наверное, что здесь за стойкой всегда стоит мужчина, а не женщина.
– А чем тебе не угодили барменши?
Картвелл усмехнулся:
– Мадди зовет это атавизмом. Древняя, глубоко гнездящаяся потребность время от времени ускользать от женского пола. В любом из нас сидит вольный каменщик.
– В общем-то да. Хотя не могу сказать, что недоволен, когда женская рука наливает мне пива.
– Мой протест чрезмерен? Что ж, ты прав. Чаще всего я не могу устоять перед женскими чарами; отсюда и потребность в передышках.
В его признании не было слышно ни печали, ни хвастовства.
– Бывают мании похуже, – сказал Эндрю.
– Похуже, но не сильнее. Хочешь пообедать как следует или просто перекусить? У них тут сносные сосиски.
– Вот и отлично.
Дэвид подозвал бармена и заказал сосиски и булочки с маслом. Удостоверившись, что их кружки почти пусты, он добавил:
– И еще по пиву. – Он полез в карман за мелочью. – Все перерастает в привычку – тошнота, суета, все. Спустя год после того, как я пристрастился к пиву, я уже не мог переносить его вида. Сохранилось только стремление не отставать от других парней. Даже потом, когда я стал более выносливым, с меня всегда хватало одной пинты. Однако со временем мне стал нравиться этот вкус. Теперь я даже не замечаю, как пиво льется в желудок.
– Вот тут позволь тебе возразить. Конечно, многое утратило былое очарование, но глоток доброго пива – совсем другое дело!
Дэвид неожиданно расплылся в улыбке:
– Неплохие у них тут запасы, верно? Ладно, не обращай внимание на разочарованное бурчание, свойственное людям не первой молодости. Слишком много удовольствий и так мало озарений.
– Это ко мне подходит.
– И ко мне. В том-то и беда.

* * *

Выпивать на пару в середине дня два-три раза в неделю стало для них привычным. Кроме того, время от времени Дэвид затаскивал его к себе на Денхэм-Кресент, чтобы пропустить еще по рюмочке, а то и закусить. Обычно это происходило по вторникам и пятницам, когда транслировали «На сон грядущий». Сперва Эндрю беспокоился, не будет ли Кэрол возражать. Но стоило ему заикнуться об этом с нотками покаяния в голосе, как он услыхал:
– Господи, Энди, чего ради я стану возражать? Мне нравятся Картвеллы. – Она улыбнулась. – И я не буду подозревать, что ты ухаживаешь за Мадлен.
Настал его черед улыбнуться.
– Нет. Это весьма маловероятно.
– Разве что совсем чуть-чуть…

* * *

Минула еще неделя, и Дэвид, встретившись с Эндрю за ленчем в пятницу, сказал:
– Ты собирался заскочить вечерком, да?
– Если я приглашен.
– А что, тебе непременно подавай открытку с монограммой? Понимаешь, меня самого не будет.
– Что ж, тогда в другой раз.
– Нет, – сказал Дэвид, – ты должен прийти. Мадди будет тебя ждать.
– Если окажусь поблизости, загляну.
– Мне бы хотелось, чтобы ты обязательно зашел, – настаивал Дэвид.
– Это так важно? – удивился Эндрю.
– Дело в том, что моя вечерняя задержка – непредвиденное осложнение. Твое присутствие поможет ей взбодриться.
Эндрю пожал плечами:
– Раз ты так считаешь, то конечно…
– Я еще не принес ей своих супружеских извинений.
Позвоню, когда вернусь в офис. И скажу, что ты зайдешь.

* * *

В тени стоящих полукругом разноцветных домов и густых деревьев царила прохлада, приятно контрастировавшая с жарой и гамом на Денхэм-стрит. Дверь отворила сама Мадлен. На ней были белые брюки и светло-голубая блузка, волосы гладко зачесаны назад. Эндрю не мог не заметить в который уже раз, что в ее неброской внешности чувствовалась какая-то свежесть, а от острых скул, обтянутых нежной кожей, трудно было оторвать взгляд.
– Входите, Энди, – сказала она. – Рада вас видеть.
Прошу в гостиную. Джин, еще что-нибудь?
– А вы?
Она показала на свою рюмку, стоящую на столике:
– Чинзано с содовой.
– Мне то же самое.
Он наблюдал, как Мадлен наполняет бокал. Потом она вышла в кухню. Донесся звук открываемой дверцы холодильника, хлопок. Хозяйка вернулась и опустила в бокал кубик льда.
– Я точно не создаю вам хлопот таким приходом?
Она с улыбкой покачала головой.
– Вы виделись с Дэвидом за ленчем?
– Да.
– Он сказал вам, что задержится допоздна?
– Сказал. Я собрался было отложить визит, но он убедил меня, что вы не станете возражать.
– И объяснил почему?
– Почему вы не станете возражать?
– Почему он сам не придет.
– Нет. Я решил, что у него что-то неотложное на службе.
Она подала ему бокал, и Энди взял его со словами благодарности. Мадлен осталась стоять, глядя на него со странным выражением на лице, которое ему не удавалось расшифровать. Нечто смешанное с усталостью.
– Раньше я думала, что мужчины всегда доверяют друг другу свои тайны. Эту уверенность в меня вселил знакомый юноша, когда мне было девятнадцать лет. Он, во всяком случае, поступал, как выяснилось, именно так.
– Тайны? Насчет женского пола?
Мадлен уселась в кресло напротив и положила ногу на ногу. На ногах у нее были кожаные тапочки без каблуков с замысловатым золотым узором.
– «Женский пол» – какое милое выражение! Именно это мне в вас и нравится, Энди, – некоторая старомодность.
– Ладно, – буркнул он, – а теперь объясните, что я сделал не так.
– Дэвид вам действительно ничего не сказал?
– Значит, у вас тут проблемы? – неуклюже вырвалось у него.
– Ваша старомодность мне действительно по душе. Нет, он и не должен был ничего говорить, учитывая обстоятельства. – Она сделала ударение на последнем слове. – Ничего особенного – если разобраться. Дэвид встречается… с одной женщиной.
– Он сам вам об этом сказал? – удивленно спросил Эндрю.
– Нет. На этой стадии он обычно ничего не говорит.
Никогда не могла понять, в чем тут дело – то ли он взаправду воображает, что обманывает меня, то ли попросту избегает неприятных разговоров.
Эндрю сделалось немного не по себе. Его все это не касалось, и вообще не стоит вести подобные беседы. Было бы понятнее, если бы Мадлен поделилась своими неприятностями с Кэрол.
Он промолчал, и Мадлен продолжила:
– Вы не видите разницы, да? Обычно я не говорю о таких мелочах, Энди. – Она помялась, словно собираясь что-то добавить. – Ладно, не обращайте внимания.
Он был тронут ее несчастным видом.
– Мне очень жаль. – Эндрю запнулся. – Что вы имеете в виду, говоря об «этой стадии»?
Она пожала плечами:
– Дэвид рассказывает мне о своих увлечениях уже потом, когда все благополучно завершается. Так он понимает честность. И так добивается отпущения грехов.
– Вы его, конечно, прощаете.
– Конечно. – В ее голосе звучала легкая ирония. – Разве могут быть хоть малейшие сомнения?
– Все это, разумеется, просто детство, но взрослые иногда ведут себя как дети. Это несерьезно.
– Несерьезно? – Мадлен посмотрела на него в упор. – Несерьезно?
– Как бы понарошку.
– Признайтесь, Энди, вы когда-нибудь изменяли Кэрол?
– Нет, – сказал он, – не изменял. Нам обязательно обсуждать меня и Кэрол?
– Нет. – Ее голос звучал жалостно. – Обсуждать вас и Кэрол нам не обязательно. Простите меня, Энди. Мне не следовало навязываться. Тем более что вы наверняка не в силах помочь. Жаль, что ему не хватает ловкости, чтобы скрываться получше. Счастливому неведению нельзя иногда не позавидовать.
Чувство осуждения, которое Эндрю только что испытывал по отношению к ней, перешло на Дэвида. Он представил его в этот самый момент с девушкой, смеющимся и болтающим, и оскорбился за Мадлен.
– Хотите, я с ним поговорю?
– Поговорите с ним? – Она широко раскрыла глаза. – О его увлечениях? Не думаю, чтобы от этого был какой-то толк.
– А вдруг?
Она усмехнулась:
– Уверена, что нет. Выбросьте это из головы.
– Хоть в чем-то я мог бы помочь!
Мадлен окинула его задумчивым взглядом и улыбнулась.
– Кажется, можете. Мне нечего вам предложить, кроме pasta sciutta и остатков салата. Можете пригласить меня поужинать, если хотите.
Эндрю кивнул:
– С большой радостью.

Глава 3

В середине октября погода неожиданно испортилась, и гипотезы Фрателлини снова попали в заголовки: метели, просвистевшие над североамериканским континентом, молниеносно преодолели Атлантику и закрутились над Европой. В первое же утро снегопада улицы Лондона покрылись трехдюймовым слоем снега. Вскоре нескончаемые потоки автомобилей превратили снег в грязь, однако небо оставалось таким же свинцовым – снегопад все усиливался. Среди домов завывал ледяной северо-восточный ветер. Еще не наступил полдень, а газеты уже трубили о «Зиме Фрателлини». К следующему утру погода не изменилась, что послужило поводом для пространных комментариев и всевозможных догадок. В кабинете Мак-Кея, куда Эндрю явился по срочному вызову, репродукция картины Утрилло, изображающая заснеженный Монмартр, уже была заменена девушкой кисти Ренуара, утопающей в высокой летней траве.
Мак-Кей ценил в искусстве термальные свойства.
– Я проглядел ваши наметки насчет Фрателлини. Давайте дадим это прямо в пятницу.
Мак-Кей поручил ему поработать над этой темой несколько недель назад, не считая тогда задание особенно важным.
– Нам пока недостает материала, – возразил Эндрю.
– Какого же?
– Мы хотели снять самого Фрателлини и его обсерваторию. Этим должна была заняться бригада, которая отправилась снимать раскопки в Ватикане.
Худое лицо Мак-Кея сморщилось еще больше.
– Придется обойтись тем, что есть. Главное – что у людей на языке. Вдруг уже через неделю об этом все забудут? Десять минут получится?
– Надеюсь, да. На сколько минут выпускать Уингейта?
– Боже, снова он?
– Мы за него заплатили.
– Контракты на определенный срок – полнейшая чушь.
Бывают лица и голоса, которые трудно долго выносить. У вашего Уингейта именно такое лицо и такой голос. Ладно, покажете его минуты три – только смотрите, чтобы он не больно расходился!
– Он свое дело знает.
– Вот это-то мне и не по нраву. Все мы в своем деле что-нибудь да смыслим, иначе не проживешь. Но мы по крайней мере признаем, что знания наши не очень-то глубоки. А эти журналисты-ученые болтают так, словно для них не осталось никаких загадок. Как бы мне хотелось, чтобы он дал петуха!
– Это не пойдет программе на пользу.
– Ну, тогда пускай ошибется в своей еженедельной проповеди в воскресной газете. Могу я доверить все это вам, Энди?
– Да. Послать бригаде в Рим телеграмму об отмене задания?
– Об отмене?
– Чтобы не снимали интервью с Фрателлини, раз у нас все равно не найдется для него времени.
Мак-Кей немного поразмыслил:
– Нет, давайте оставим как есть. Вдруг еще придется его куда-нибудь вставлять. Скажем, по весне. Ретроспектива «Зимы Фрателлини».
– Если таковая будет.
Мак-Кей пожал плечами:
– Тогда «Что стало с „Зимой Фрателлини“». Так или иначе сгодится. Кроме того, у Билла Дайсона в Милане подружка. Он никогда не простит мне, если я лишу его возможности нанести ей визит.

* * *

В выходные снегопад прекратился. В субботу вечером и в воскресенье хлестал дождь, а в понедельник установилась холодная, но ясная погода, и в зябком лазурном небе проносились только маленькие облачка. Хотя в баре, где Дэвид и Эндрю назначили встречу, было тепло, даже душно, если не считать сквозняков от поминутно распахиваемой двери.
– По рюмочке виски? – предложил Дэвид. – Чтобы быстрее кончалась эта проклятая «Зима Фрателлини».
– Разве что по одной: полно работы.
– Как и у меня. Но мне легче ее выполнять с затуманенной головой. Видел в пятницу твою программу.
– Ну и какие будут замечания?
– Распространяем тревогу и уныние? Вся эта болтовня о ледниковом периоде…
– Мы всполошили министерство внутренних дел?
– Официально – нет. Но подбросили пищи для разговоров. Говорят, на следующее утро в «Харродз» было столпотворение за лыжами.
– Это все Трэвор Уингейт. Мы подписали с ним контракт на дюжину выступлений, так что теперь приходится с ним мириться, в противном случае – прощайте денежки.
Лучше бы было махнуть рукой на деньги, но бухгалтерия никогда на это не пойдет.
– Не нравится мне его усмешка, – сказал Дэвид. – Уж больно издевательская.
– Он совершенно лишен телегеничности, но нам потребовалось несколько его выходов в эфир, чтобы это осознать. Иногда так случается. Все, что нам остается, – это выпускать его на самые острые сюжеты, способные захватить публику. Вот мы и подарили ему ледниковые периоды.
– Самые робкие из зрителей, должно быть, перепугались не на шутку.
– Но мы же подчеркивали, что это крайне маловероятно!
– Так, между прочим. И крупным планом – сползающие с гор Уэльса ледники и белые мишки, нежащиеся на солнышке на льду Заводи.
– Воздействие на воображение зрителя – предмет нашей гордости.
– Я кое-куда заглянул, – продолжал Дэвид. – Создается впечатление, что существует несколько теорий о причинах ледниковых периодов. Причем наиболее здравая из них основана на учете колебаний в уровне солнечной активности. Ее автор – некто Пенк. Ты отдаешь себе отчет, что повсеместное уменьшение средней температуры всего на три градуса приведет к тому, что север Шотландии скроется под ледниками?
– Учти, я тоже не терял времени даром, – сказал Эндрю. – В образовании ледовых шапок больше повинны осадки, нежели температура воздуха. Сибирь расположена так же далеко на севере, как Гренландия, и там не менее холодно, а ледников нет и в помине. Облака, несущие влагу, не забираются так далеко в глубь суши.
– Черт побери, над нашими островами, затерянными среди морей, как будто вполне хватает набухших от влаги облаков!
– Как бы то ни было, уменьшение солнечной активности пока незначительно. Фрателлини рассуждает о двух-трехпроцентном снижении количества солнечной энергии, достигающей внешних слоев атмосферы. Колебания в таких пределах – нормальное явление, вызванное локальной, временной изменчивостью солнечной активности.
– Но у нас станет прохладнее, это уже точно.
– Раз-другой предстоит встретить Рождество со снегом.
Может, снова будем поджаривать на льду Темзы бычка…
Большинство авторитетов как будто сходятся с Фрателлини во мнении, что колебания не продлятся долго – скорее всего не дольше шести месяцев.
– А вдруг все-таки дольше?
– За истекшие шесть с половиной столетий европейские ледники дважды наступали и дважды ретировались. В начале четырнадцатого века они принялись было расти в западных Альпах, но в пятнадцатом все пришло в норму. К концу шестнадцатого века льды снова перешли в наступление – в восточных и западных Альпах, а также в Исландии.
Рост продолжался и в начале девятнадцатого века, но потом ледники поджали хвосты. С тех пор площадь паковых льдов сокращается по всему миру. Возможно, сейчас снова наступает их время.
– Так что можно ожидать переполоха на бирже в связи с ростом курса акций компаний, производящих нагревательные приборы?
– Переполоха – не исключено. Но если это всего лишь временное понижение температуры, к чему склоняются климатологи, то позднее может начаться обратный процесс. Тогда жди повышенного спроса на лосьоны для загара. В нашем столетии преобладала тенденция к повышению температуры.
– Я бы предпочел гипотезу вашей программы, – сказал Дэвид. – Белые медведи – это, конечно, перебор, но ты только представь себе ясный денек, замерзшую Темзу, звонкие голоса в неподвижном воздухе, звон бубенчиков на санях, скользящих по набережной Виктории…
– Не знал, что ты так сентиментален.
– Все мы, циники-реалисты, слеплены из одного теста.
Это наше средство защиты от самих себя. Раньше я коллекционировал рождественские открытки с зимними сюжетами и снегом: крестьяне, собирающие хворост на закате, домики на опушке, постоялые дворы и все такое прочее…
– И дрозды.
– Нет, дроздов я не коллекционировал. У каждого свои пристрастия.
– Что случилось с коллекцией?
– Меня постигло разочарование. Мои престарелые тетушки либо поумирали, либо ударились в религию и стали присылать мне картинки из жизни святого семейства. Так что теперь у меня сплошь репродукции классиков и так называемый юмор. Продолжать прежнее занятие не было никакого смысла.
– В этом году я попробую пополнить твою коллекцию.
– Буду очень тебе благодарен.
Эндрю взглянул на часы:
– Мне пора. Как насчет того, чтобы по-холостяцки пройтись вечерком по пабам? Кэрол отправилась в Илинг – решила навестить какую-то мерзопакостную особу, свою бывшую одноклассницу.
Дэвид покачал головой:
– Сегодня не получится. Может, заглянешь к Мадди?
Все веселее вдвоем.
– Возможно. Там будет видно.
Однако вечер сложился иначе. Эндрю познакомился с молодым нигерийцем из группы стажеров, который, бесцельно слоняясь из комнаты в комнату, спросил у него, в какую сторону сворачивать. Причем английский его был до того правилен, а тон – столь меланхоличен, что Эндрю неожиданно для себя пригласил его поужинать. Эндрю привел нигерийца в свой клуб в надежде встретить там секретаря, проторчавшего большую часть жизни в Индии и относившегося к представителям небелых народов с не меньшей антипатией, чем Эндрю – к нему самому. Надежде не суждено было сбыться, но наивность и пылкая признательность молодого негра пришлись ему по душе, и вечер получился вполне приличным. Вернувшись, Эндрю не застал Кэрол дома. Он лег в постель и уже сквозь сон услышал, как открывается входная дверь.

Глава 4

Эндрю предстояло провести неделю в Швеции, чтобы подготовить специальную получасовую программу из традиционного цикла, посвященного разным странам мира. Он послал Картвеллам открытку с адресом своего отеля и утром того дня, на который был намечен отъезд, получил ответ. Мадлен выражала надежду, что командировка пройдет весело, и после ее окончания приглашала в гости. Между строк читалась необъяснимая срочность, что поставило Эндрю в тупик. Однако он сунул открытку в карман и в предотъезд ной суете совершенно забыл о ней.
После подобных поездок Кэрол всегда приезжала за мужем в аэропорт. Эндрю поднялся в бар, где они обычно встречались, и увидел жену сидящей в одиночестве за столиком лицом к двери. У нее был напряженный вид – должно быть, что-то испортило ей настроение. Придется выяснить, что стряслось, и ненавязчиво попытаться приободрить.
– Хэлло, дорогая, – сказал он. – Как здорово возвращаться!
– Ты хорошо провел время? Отлично выглядишь.
– Сносно. Слишком много ел и пил. Хочешь еще посидеть, или лучше двинем домой?
Кэрол недолюбливала аэропорты и обычно старалась там не задерживаться. Поэтому Эндрю удивился ее просьбе:
– Пожалуйста, еще одну порцию. Джин и мятный тоник.
Эндрю принес джин и виски для себя, решив уступить женской прихоти и не задавать вопросов. Он все равно скоро узнает причину. Пристальный взгляд голубых глаз вселял беспокойство; Эндрю поднял свою рюмку, чтобы заполнить паузу.
– Я собираюсь уйти от тебя, Энди, – произнесла Кэрол.
Он почувствовал, как по его плечам и спине пробежал озноб; оставалось надеяться, что дрожь не бросилась ей в глаза. Девушка за стойкой бара крикнула что-то своей напарнице; ее пронзительный, почти визгливый голос резанул слух. Эндрю сделал попытку взглянуть жене прямо в глаза, но это оказалось свыше его сил.
– Мне очень жаль, – продолжила Кэрол. – Думаю, о таких вещах надо говорить без обиняков.
Он посмотрел на ее пальцы, на покрытый ярким лаком ноготь и вспомнил, как она делает маникюр, вспомнил сразу все мелочи, все интимные секреты. Теперь он будет видеть ее только такой – одетой и собранной. Они станут враждовать или, возможно, сохранят дружеские отношения, но отныне Кэрол для него – чужая.
– Кто он? – выдавил Эндрю.
– Дэвид.
Час от часу не легче!
– Дэвид? Дэвид Картвелл?
– Да.
– Так это с тобой он встречался на протяжении последних недель?
– Конечно! – выпалила Кэрол с нетерпением в голосе.
Он взял себя в руки, чтобы не произнести очевидную банальность, готовую сорваться с языка, и примирительно сказал:
– Дорогая, не торопись. Подумай.
Она покачала головой:
– Нет, тут не о чем думать.
Эндрю не почувствовал уколов ревности, когда услыхал о Дэвиде; теперь же в нем закипела обида за жену. Для Картвелла это просто очередное приключение; Кэрол же отнеслась ко всему куда серьезнее. Придется объяснить ей все это, не причинив обиды. Задача не из легких.
– Дэвид… – начал он. – Мне не хотелось бы отзываться о нем дурно, вовсе нет, но я уже передавал тебе слова Мадлен…
– Что с ним подобное случается постоянно? Я знаю.
Теперь это в прошлом.
– Думаешь, он остановится?
– Связывая себя с человеком, всегда рискуешь. Как ты рискнул со мной.
– На протяжении одиннадцати лет я выигрывал. И сейчас не желаю уступать.
Теперь уже Кэрол попыталась поймать его взгляд, но тоже потерпела неудачу.
– Не стоит все усложнять, ладно? Я имею в виду развод.
Можно развестись по причине моей неверности.
– Надо еще выпить, – решил Эндрю.
Не получив ответа, он взял обе рюмки и направился с ними к бару. На этот раз он заказал двойную порцию виски.
К моменту возвращения за столик у него была готова подходящая тирада.
– Дэвид – изумительная личность. Наверное, по части секса он тоже не промах. Во всяком случае, хватка заметна сразу… Мы женаты уже давно. Поэтому неудивительно, что так случилось. – Кэрол попыталась прервать мужа, но он не дал ей раскрыть рта. – Я знаю, что тебе все это кажется серьезным. Возможно, это действительно серьезно – и для него, и для тебя. Возможно, тебе даже удастся его изменить.
Но давай немного повременим, а там будет видно, а?
Скрывая подступающую злость, Кэрол бросила:
– Не утруждай себя разумными объяснениями. Может, предложишь, чтобы я еще раз хорошенько обо всем поразмыслила на трезвую голову?
– Не вижу в этом никакого вреда. – Теперь был готов рассердиться и он. – Представь себе, мне это вовсе не кажется таким забавным.
– Мне нужен Дэвид, – проговорила Кэрол. – И я прошу тебя не ставить нам палки в колеса.
– А дети?
– Мне бы хотелось оставить их. Ты можешь видеться с ними в любое время.
Эти рассуждения окончательно вывели Эндрю из себя.
– А потом Дэвид сообразит, насколько это серьезно, и пойдет на попятную, как это уже с ним случалось, – что ты предпримешь тогда?
Она устало вздохнула:
– Мы любим друг друга. Неужели тебе не понятно?
– Мне понятно, что ты влюблена. И что ему хочется, чтобы ты была уверена во взаимности.
– Слушай, – сказала Кэрол. – Я знаю Дэвида. Возможно, даже лучше, чем когда-либо знала тебя. Мы – люди одного склада.
Эндрю показалось, что он понял смысл ее слов.
– Если ты немного побесилась до замужества, то это еще не значит, что ты – человек одного с Дэвидом склада.
При твоей привлекательной внешности… Но с тех пор прошло почти двенадцать лет!
– Неужели?
– Возможно, тебя одолела тяга вернуться в юношеские годы. Так случается с каждым. Это не значит, что ты действительно снова повела бы такую жизнь, будь у тебя выбор.
– Ладно, – решилась она. – Придется открыть тебе глаза. Надо же, а я-то беспокоилась, как бы ты чего не заподозрил! Насчет Джорджа Прайса, например.
– Джорджа Прайса?
– И других. Я никогда не расставалась с прежней жизнью, Энди. Тебе невредно будет это усвоить. – Кэрол откинулась на спинку стула, сложив руки на коленях – Думаю, это принесет тебе облегчение.
Он снова поневоле содрогнулся и почувствовал, как по спине и ногам течет пот.
– Сколько же их было всего?
– Трое. Или четверо. Но до Дэвида все это не стоило твоего внимания. – Голубые глаза вновь уставились прямо ему в лицо. – По-моему, я никогда прежде не выставляла тебя из постели. Однако теперь я не смогу больше с тобой спать.
Эндрю почувствовал дрожь в ногах. Он уже ни о чем не думал – только бы избавиться от этого кошмара.
– Чего ты от меня хочешь?
– Пока можешь поселиться в гостинице. Или, если тебе угодно, переберусь туда сама.
– Нет, – сказал он, – уйду я. Так будет лучше.

* * *

– Получили мою открытку? – спросила Мадлен. – Я сомневалась, что она дойдет до вашего отъезда.
– Да, получил, – кивнул Эндрю.
– Мне трудно было подобрать слова. Я знала от Дэвида, что за сюрприз вас поджидает, но, разумеется, не могла написать об этом напрямую. Думала, вам не захочется больше здесь появляться, поэтому и решила послать открытку.
– Я бы все равно пришел.
– Я рада. Как у вас дела – то есть, я хочу сказать, где вы живете?
– Пока в гостинице. Еще не успел как следует оглядеться.
Мадлен печально улыбнулась:
– Наверное, мне негоже брать вас к себе жильцом. За это не преминут ухватиться судьи.
– А где Дэвид?
– Приятель, уехавший в Испанию, сдал ему свою квартиру. Недалеко от Кингз-Роуд.
– Мадлен, я ничего не понимаю. – Эндрю взглянул на нее; смотреть ей прямо в глаза не составляло для него никакого труда – не то что с Кэрол. – Неужели вы уже тогда все знали? Ну, когда говорили об «одной женщине»?
– Была уверена, хотя и не до конца.
– Кэрол открыла мне, что… что это у нее далеко не впервые.
– Я догадывалась. Отсюда и интерес Дэвида. – В ее словах звучала горечь. – Моего мужа не привлекают добродетельные женщины. Думаю, это свидетельствует в его пользу.
– Но влечение длится недолго. Что ж, тогда поведайте мне, сколько пройдет времени, прежде чем угаснет очередная вспышка. Вы знаете его привычки, я же, по-моему, имею право на такую информацию.
– Он тоже попросил меня о разводе.
Наступила тишина.
– Отчего же такая серьезность на сей раз?
– В самом деле, отчего? В былые времена я ждала этого со дня на день. Но мне казалось, что это будет кто-нибудь помоложе. Кэрол старше меня на шесть лет.
– На семь. В июне ей исполнится тридцать два.
– Дэвид сказал, что ей тридцать один. – Они посмотрели друг на друга, и Мадлен разобрал смех. – Вот глупость, правда? Как будто лишний год имеет значение.
– Можно я налью себе чего-нибудь?
– Можно, конечно. Принесите и мне. Лучше виски.
Поставив рюмки, Эндрю произнес:
– В общем, все ясно. Оба много лет занимались жульничеством, так что им был прямой смысл объединиться. Все прошло как по маслу. Я остался таким же слепцом, каким был и раньше. А вы, как всегда, изъявили готовность закрыть глаза на его делишки.
– Сколько ни называй их жуликами, это делу не поможет. Кроме того, даже у жуликов есть чувства. Я недостаточно хорошо знаю Кэрол, чтобы понять, почему она влюбилась в Дэвида, – мне просто известно о его привлекательности. Что же до него – ну, она очень красива. Красивее, чем особы, чьи сердца он покорял раньше. А потом, раз уж она ответила взаимностью… Да, он никогда не интересовался добродетельными женщинами. Для Дэвида существовал только физический аспект отношений. Он был настолько увлечен своим умением покорять их тела, что до сердец дело просто не доходило. Лишь Кэрол привязалась к нему по-настоящему. Дэвид чувствовал бы себя виноватым, если б не ответил на ее любовь.
– А вы? Как насчет вины перед вами?
– Бывают разные степени вины, правда? Я сама подложила себе свинью, не следовало закрывать глаза на его проделки. Вина Дэвида словно бы уменьшилась после всех его прежних признаний. Бросая меня ради Кэрол, он смотрит на это просто как на более серьезный обман по сравнению с тем, что бывало раньше. Вот обмануть ее – значило бы совершить настоящее предательство. Кроме того, Дэвид утешается мыслью, что так будет лучше и для меня – ведь я лишусь дурного мужа. – Мадлен попробовала изобразить на лице улыбку. – Собственно, он уже говорил мне об этом.
– Да, похоже, вы хорошо его знаете, – сказал Эндрю.
– А вы избавляетесь от дурной жены. Нам обоим неслыханно повезло и надлежит испытывать благодарность: мне – к Кэрол, вам – к Дэвиду. Иначе это тянулось бы еще долгие годы. А то и всю жизнь.
– Не знаю, что теперь делать, – пробормотал он. – Идя к вам, я еще не понимал, до какой степени это серьезно – для него. Я думал, что надо просто подождать – и все само собой рассосется.
Поставив рюмки на столик, Эндрю опустился в кресло.
Мадлен встала, подошла к нему и положила свои холодные сухие ладони ему на лоб, примостившись на подлокотнике.
– Бедненький Энди, – прошептала она, – какой удар…
Вы теряете не только близкого человека, но и невинность.
Я была бы рада вам помочь.
Направляясь к Мадлен, Эндрю думал о том, как будет сочувствовать ей, а она – ему, однако сейчас ему сделалось горько от ощущения ее близости, напомнившей об утрате.
Не зная, куда себя деть, он встал и отошел к окну.
– Я плачу по ночам, – призналась Мадлен. – Наверное, женщины счастливее мужчин.
Он повернулся к ней лицом и попросил:
– Скажите что-нибудь еще.
– Что?
– Не имеет значения.
Она печально улыбнулась:
– Да, ни малейшего.

Глава 5

Дэвид уже сидел в баре, облокотившись о стойку, когда появился Эндрю.
– Привет! Тебе как обычно?
Секунду поколебавшись, Эндрю пожал плечами:
– Благодарю.
Перед ним немедленно появилась полная кружка, оставалось только поднести ее к губам. Дэвид ухватился за свою.
– За здоровье и благополучие! – провозгласил он и, поставив кружку на стойку, добавил:
– Рад, что ты пришел.
По чести говоря, сомневался…
– Во всяком случае, я пришел сюда не из удовольствия тебя видеть.
– А для чего? – спросил Дэвид с улыбочкой.
– Полагаю, нам надо выяснить кое-какие детали.
– Пусть этим занимаются адвокаты. Энди, мне и вправду жаль, что все так вышло. Возможно, тебе трудно в это поверить, но так оно и есть.
– Главное в тебе – даже не беспринципность, а безответственность, – произнес Эндрю с холодной яростью. – Ты не в состоянии понять, что у твоих действий могут быть последствия.
– Как раз в состоянии. Но я считаю, что следует спасать из развалин только то, что еще можно спасти.
– На твоих условиях?
Дэвид пожал плечами:
– На самых лучших, взаимосогласованных условиях.
– Уже несколько недель ты спишь с моей женой и продолжаешь встречаться со мной так, как будто мы остаемся друзьями.
– Никаких «как будто». У меня началось с Кэрол еще тогда, когда я тебя почти не знал – в первый же раз, когда вы пришли к нам пропустить рюмочку. Учти, что я разглядел в ней кое-что такое, чего ты за все время супружеской жизни так и не удосужился распознать.
– Ты очень откровенен насчет своей будущей жены, – с горечью сказал Эндрю.
– Да. Буду откровенен и насчет самого себя. Даже если бы ты тогда уже был моим другом, все вышло бы точно так же.
– Конечно. Ты всегда хватаешь желаемое, не считаясь с законным владельцем.
– Человек – не собственность. Мы вольны в своем выборе, Энди. Я – такой же противник насилия, как и все вокруг.
– Любящие дают друг другу обязательства. А обязательства предполагают ответственность.
– Ты слишком серьезно относишься к людям.
– Думаешь, это плохо?
– Наверное, все зависит от подхода. Когда речь шла о бессмертных душах и об опасности навечно угодить в пекло, приходилось поневоле относиться к самому себе без всяких шуток. Теперь угол зрения изменился.
– Угол зрения – еще не стандарт поведения.
– Но влияет на него. В тот самый момент, когда ты утрачиваешь веру в Ревнивого Бога и в заповеди Моисея, земля скрывается из виду, и каждый становится сам себе штурманом. Вот ты толкуешь об ответственности… Мы ответственны за себя, перед собой – вот и все. Еще за детей, которые могут у нас появиться, но это уже побочная ответственность. Когда интересы детей ставятся на первое место, это причиняет им больше вреда, чем пользы. Уж это-то я хорошо знаю: моя матушка была готова идти ради меня на любые жертвы.
– Ты прямо какой-то выродок, – не сдержался Эндрю.
– Да, причем в обоих смыслах этого слова. Наверное, этим и объяснялась степень ее самопожертвования. А еще я – реалист.
– Извини, не знал, – произнес Эндрю деревянным голосом.
– Я не пытаюсь тебя пристыдить, – усмехнулся Дэвид. – И извиняться тоже не буду. Мальчишки никогда меня не дразнили, а матушка была вполне состоятельной и выдавала себя за молодую вдову. Я находился в неведении, пока не поступил в Оксфорд. Там мне раскрыли глаза, но это не произвело на меня сильного впечатления. Тщательно все взвесив, я пришел к заключению, что в свободном плавании находятся не одни лишь выродки. Это – практика, распространяющаяся на всех.
– Однако существуют кое-какие правила, и некоторые их соблюдают.
– Возможно. Но не найдется и двоих людей, которые следовали бы одному и тому же кодексу. Да и откуда берутся правила? Вряд ли до сих пор сыщется достаточно много легковерных, готовых проглотить идею о скрижалях, сверкающих с горной вершины. Приходится выдумывать собственные правила. Да еще уважать законы страны. Но убери с улиц полицейских – и что получится?
– Кое-кто станет безобразничать. Поэтому остальным, большинству, придется создавать новые полицейские силы.
– Да. Чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. Чтобы мирно спать по ночам. Абстрактное добро здесь ни при чем, Энди.
Ему была присуща откровенность, искренность, оставлявшая собеседника безоружным; в присутствии Дэвида становилось невозможным испытывать к нему антипатию. Он окинул Эндрю почти по-мальчишески невинным взглядом и заявил:
– Мы и дальше будем видеться, правда? И не только ради выяснения практических деталей.
Да, не только ради этого. Дэвид был единственной ниточкой, связывавшей его с Кэрол; порвать с ним означало потерять всякую возможность оставаться в курсе ее дел.
– Мак-Кей снова затеял сегодня утром старый разговор, – сказал Эндрю. – До него дошли слухи, что правительство стало относиться к «Зиме Фрателлини» более серьезно, поэтому он попросил вытянуть что-нибудь из тебя.
Пришлось воспользоваться старым предлогом, о котором уже давно не было речи, но ничего не поделаешь.
– Если наши встречи не прервутся, мне совершенно все равно, какова их причина. Что касается слухов, то, думаю, они исходят от ребят из ведомства энергетики и топливных ресурсов – хотят обезопасить себя от повторения истории 1947 года. Сейчас мы закупаем впрок американский уголь.
– Есть ли что-нибудь новенькое об уменьшении солнечной активности?
– Ничего из ряда вон выходящего. Активность продолжает падать. Американцы рассчитывают получить новую информацию с недавно запущенных спутников.
– И никто не тревожится всерьез?
– Думаю, в Совете по углю, наоборот, потирают руки.
Было большое перепроизводство, едва отделались от излишков, а теперь нахватали новых заказов. Кстати, ты заметил, как взлетели акции нефтяных компаний?
– Это все дурь, больше ничего, – сказал Эндрю и с прежней горечью продолжал:
– Холод неприятен только тогда, когда ты оказываешься в его власти незащищенным.
А так даже любопытно понаблюдать из окна уютной натопленной комнаты за озябшими прохожими на улице.
После затянувшейся паузы Дэвид ответил:
– Не думаю, что так и будет, Энди. – Он приподнял кружку, демонстрируя, что она пуста. – Ну, поставишь мне еще?

* * *

Дети приехали домой на короткие каникулы, и Эндрю виделся с ними всего два раза. Все остальное время они провели с Кэрол. Однако провожать их на вокзал Ватерлоо явились оба.
Все ученики из их частной школы набились в один поезд; в окнах мелькали лица мальчиков и юношей в возрасте от восьми до восемнадцати лет, а на платформе толпились родители. Эндрю был из небогатой семьи и поэтому учился в обычной классической школе. Когда ему было лет тринадцать, он единственный раз видел такой же забитый важничающими мальчишками состав, и теперь подивился, насколько же все осталось по-прежнему. Системе удалось восторжествовать над средой. Он не знал, счастливы ли его сыновья; оставалось надеяться, что счастливы.
– Где мое письмо заведующей? – спросила Кэрол.
– Кажется, где-то здесь, – ответил Робин.
– Поищи получше.
Мальчик пошарил по карманам и нашел письмо.
– Все в пятнах от ириски, – всполошилась Кэрол. – Нет, не отойдет. Оставь в этом конверте, а когда приедешь в школу, переложи в чистый.
– Она решит, что я специально вскрыл письмо, если увидит на конверте мой почерк.
– Вряд ли. Там нет ничего особенного. Просто насчет снимков.
– Заведующая – ходячий ужас, – сказал Джерими.
– Хитрющая, – пояснил Робин.
– Тогда отдайте ей испачканный ириской конверт и объясните все как есть, – предложил Эндрю.
– Это вызовет у нее еще больше подозрений, – сказал Робин. – Что ж, придется попробовать. Кажется, мы сейчас тронемся.
Кэрол подставила лицо для поцелуя. Мальчики потрясли Эндрю руку.
– Будьте молодцами, – напутствовал их Эндрю.
– И вы, – откликнулся Робин. По его лицу пробежала тень сомнения. – Наверное, лучше мы станем писать вам обоим? По отдельности?
– Можете черкнуть мне пару словечек, когда выдастся время, – сказал Эндрю. – В студию, у меня пока нет постоянного адреса.
– Ясное дело, – кивнул Робин.

* * *

– Нам повезло, что у нас такие смышленые дети, – сказал Эндрю, когда они покидали платформу.
– Да.
Он подал контролеру перронные билеты.
– Может быть, выпьем чего-нибудь, прежде чем разбежаться?
Кэрол неуверенно подняла на него глаза:
– Ну, не знаю…
– Ладно, ладно, даю слово, что не стану ничего подсыпать в твой джин.
– Хорошо, – улыбнулась она.
Идя рядом, они соблюдали точно отмеренную дистанцию: достаточно большую, но не слишком, чтобы не вызвать удивленных взглядов. Его рука время от времени касалась ее руки, и он бормотал слова извинения, думая, что проходит полезную практику в ведомстве жизненных нелепостей.
Эндрю поставил рюмки на маленький столик у двери буфета. Стол был довольно грязным, на нем громоздился поднос с использованной посудой. Рядом полная женщина громогласно призывала к порядку троих откормленных отпрысков.
– Есть ли в Британии хоть один вокзал, где бы можно было спокойно посидеть и выпить в приличной обстановке? Ненавижу вокзалы!
– Думаю, мы станем в конце концов просто друзьями, Энди, – сказала Кэрол. – Но пока слишком остра память о разрыве. Если мы будем часто видеться, ты обязательно станешь демонстрировать обиду.
– А если мы не видимся, то я будто и не обижаюсь?
– Хотя бы не показываешь обиды.
– Тут есть существенная разница?
– Я и без того буду мучить себя упреками. Может, не так настойчиво, зато я по-прежнему буду тебя уважать.
– Это крайне важно. Ты даже представить себе не можешь, до чего это важно!
– Ну вот, демонстрируешь обиду… Я эгоистка, да?
На Кэрол был голубой шерстяной костюм, под цвет глаз.
Высокий ворот закрывал шею, гладкая ткань облегала грудь.
До Эндрю донесся запах незнакомых духов – скорее всего подарок Дэвида. С каждым днем она все больше отдалялась от той жизни, какой они жили недавно вдвоем; с каждым днем возвращение становилось все более немыслимым.
– Я вижусь с Дэвидом. Вот когда, наверное, обида должна проявляться больше всего. Или ты воображаешь, что в счастливом будущем, нарисованном твоим воображением, я смогу дружить с тобой, оставив побоку твоего мужа?
– Пусть Дэвид сам разбирается с этим. Но не думаю, чтобы твоя обида стала заботить его столь же сильно, как меня. Да и ты не сможешь слишком долго глядеть на него зверем.
Эндрю был вынужден согласиться.
– Очарование беспринципности, – определил он. – Мечта всякой женщины.
– Ты снова за свое! Если бы я на это реагировала, то только рассерженно. А Дэвид умеет обратить все в шутку.
Ты бы просто покатился со смеху.
А он еще питал надежду на сближение! Ничего конкретного, никаких чувств – просто прощупать, не утратила ли страсть частички недавнего накала, просто обрести хотя бы призрачную надежду, что путь назад не заказан. Теперь Эндрю понимал, насколько тщетными были его мечты, и предпочитал помалкивать.
– Я рада, что вы с ним встречаетесь, – сказала Кэрол. – И что ты видишься с Мадди.
Она употребила то же уменьшительное имя, которым пользовался Дэвид, – еще один намек на ее близость с другим и на его, Эндрю, отверженность. Бог знает, была ли это любовь, но он еще никогда в жизни так ее не хотел. Эндрю припомнил их первую встречу, на летней вечеринке: на Кэрол было красное платье с кисеей, и она флиртовала со Стивом Уилтширом. Молва считала их любовниками. Эндрю вспомнил и желание, и обжигающую ревность, и ясное осознание того, что он ей совершенно не пара. Только на этот раз все было во сто крат хуже.
– Итак, дела устраиваются наилучшим образом, верно? – саркастически произнес он.
Кэрол встала и натянула белые шелковые перчатки.
– Не поможет, Энди. Мне пора. Спасибо за угощение.

Глава 6

В первых числах ноября началась вьюга, а следом, когда еще не успел растаять снег, скопившийся в канавах и в садах, разразилась еще одна, куда более свирепая и ледяная.
Потом снег валил уже без сопровождения ураганного ветра, зато почти не переставая. К концу месяца столбик термометра опустился ниже нуля и застыл. Переполненные поезда и автобусы еле ползли в Лондон и обратно по обледеневшим рельсам и дорогам. Запасы угля быстро таяли, в прессе и по телевидению людей вовсю призывали экономить топливо. В первую неделю декабря метели почти прекратились, и среди туч стало иногда проглядывать водянистое солнце; однако за день успевал подтаять только верхний слой снега, который тут же застывал с наступлением сумерек. Вскоре снегопады возобновились.
Пережив первый шок и привыкнув к неудобствам, люди примирились с новыми условиями существования. Со временем транспорт стал ходить получше; рано поутру в город въезжали грузовики, разбрасывавшие по асфальту мелкий песок, на железных дорогах постоянно трудились бригады, очищавшие рельсы, переезды и путевые знаки от наледи.
На лондонской бирже резко поднялась стоимость акций нефтяных компаний, перегруженные танкеры везли на север все имеющиеся в мире излишки нефти. В обеденный перерыв чиновники катались на коньках на льду Серпантина и других водоемов в королевских парках; смотрители, сперва пытавшиеся их усовестить, вынуждены были смириться. По мере приближения Нового года песенка «Белое Рождество», сперва настойчиво звучавшая на всех волнах, была предана забвению. В голове списка «Поп-парад» прочно утвердился перевод немецкой баллады, родившейся в темные дни Второй мировой войны:

Все наши беды уносятся прочь,
Мы замерзаем, но знаем:
Пусть в декабре воцаряется ночь –
Солнце согреет нас в мае.

От этой тоскливой мелодии некуда было укрыться.
Кэрол предстояло взять к себе мальчиков на Рождество, а Эндрю – на Новый год. До самого утра в сочельник он все еще питал надежду, что Кэрол пригласит и его – хотя бы на праздничный обед, однако так ничего и не дождался.
Зато во второй половине дня случилось неожиданное: в телестудию позвонила Мадлен.
– Если у вас есть свои планы, так и скажите, Энди, иначе – как насчет того, чтобы навестить завтра меня?
– Вы будете одна?
– Собственно, да.
– Очень мило с вашей стороны, Мадлен. Я тоже думаю, что нам стоит согреть друг друга рождественскими пожеланиями. Только не вздумайте утруждать себя стряпней. Лучше куда-нибудь сходим. Может, в «Дорчестер»? Я слыхал, что там подают весьма приличный рождественский ужин.
– Нет, мы отлично пообедаем дома. Птица уже покрылась корочкой. Часиков в двенадцать?
– Договорились.
Немного поколебавшись, она добавила:
– Если передумаете или найдете более интересный вариант – просто позвоните.
– Не передумаю. До завтра.
Эндрю захватил с собой две бутылки шампанского. Дверь, как всегда, открылась просто от толчка плечом. Войдя, он услышал с кухни голос Мадлен:
– Кто там?
Она хлопотала над столом, облачившись в передник.
Бледное лицо раскраснелось от жара.
– Простите, кажется, я заявился слишком рано. Просто подумал, что бутылкам надо охладиться.
Мадлен улыбнулась:
– Вот и чудесно. Поставьте их в холодильник и пойдите выпейте чего-нибудь. Мне потребуется еще полчаса.
– Лучше я принесу выпивку сюда, чтобы вам не было скучно.
– Тогда у меня найдется, чем вас занять, – пригрозила она.
– И все же рискну.
Вернувшись в кухню, он спросил:
– Вы знали вчера, что я не приглашен в Далидж?
Мадлен приняла протянутый ей бокал и слегка нахмурилась.
– Я разговаривала с Дэвидом. Он сказал, что Кэрол собирается побыть одна с детьми, а сам он может зайти ко мне, если здесь не окажется вас.
Эндрю поставил свой бокал.
– Вы вполне могли отменить нашу встречу. Я бы не обиделся.
– Это было еще до того, как я позвонила вам. Я сразу сказала ему, что собираюсь вас пригласить. – Она улыбнулась. – Разве не странно? Оказывается, я могу теперь его обманывать. Раньше у меня это никогда не получалось.
Мадлен вернулась к своим хлопотам.
– Это разумно, по-вашему? – спросил Эндрю.
– Что я сказала ему не правду?
– Что отказались его принять. Дэвид как-никак сделал шаг навстречу.
– Первый признак слабости. Думаете, он попытался бы затащить меня в постель? Я почти уверена в этом. Дэвид вполне мог бы не уйти отсюда. Кэрол приняла бы вас назад, и все бы вернулось на круги своя. – Она покачала головой. – У меня не осталось никаких иллюзий на свой и его счет. Просто он не любит одиночества на Рождество. Пикантно было бы соблазнить меня после развода. Но и тогда ничего бы не изменилось. Он все равно вернулся бы к Кэрол.
– Если бы она приняла его. Вы могли бы рассказать…
– Энди, дорогой, вы все еще не понимаете? Он сам бы ей все рассказал. Кажется, вы до сих пор в них не разобрались.
– Должно быть, – согласился он упавшим голосом.
– Если у меня и остался хоть малейший шанс вернуть Дэвида, то вовсе не через постель. Сейчас он испытывает хотя бы какие-то сомнения. Это не столь важно, но все-таки… – Мадлен ласково улыбнулась. – Кроме того, у меня есть вы. Это уже немало.
– Почему вы обманули его? Разве не правильнее было бы просто отказать Дэвиду, сообщив, что место занято мною?
– Ложь – всегда признак слабости, – тихонько сказала она. – Кстати, он предложил, чтобы я дала вам от ворот поворот.
– Этого следовало ожидать. А вы не согласились.
– У меня хватило на это сил. И я рада.
Стоя позади Мадлен, Эндрю ласково прикоснулся к ее руке.
– Я тоже рад.
Покончив с трапезой, они убрали тарелки в моечную машину и, перейдя пить кофе в гостиную, сели на длинный диван. В полтретьего на улице уже смеркалось. В окнах были видны белые контуры домов напротив, на них все ложился и ложился снег, извергаемый серыми небесами.
Поставив чашку, Эндрю поцеловал Мадлен. Им приходилось обмениваться невинными поцелуями и раньше. В этот раз все началось как будто так же, только теперь одиночество показалось обоим особенно невыносимым, а мир вокруг словно излучал покой и печаль.
– Нет, – сказала Мадлен, – нет, дорогой…
Ее голос прозвучал вяло, как-то жалобно. На ней было серое шерстяное платье с пуговицами спереди. Ее рука на мгновение задержала его руку, но потом упала.
– Прошу тебя, Энди…
Грудь была белоснежной, как улица за окном. Он прижался к ней губами. Мадлен лежала неподвижно; через некоторое время она коснулась его головы. Эндрю боялся, что Мадлен оттолкнет его, но она только сильнее прижала его к груди. Он почувствовал, как под губами трепещет ее сердце.
Это был момент сладостного покоя, которому противопоказана спешка и нетерпение. Им было хорошо и удобно в объятиях друг друга; они не сразу обратили внимание на деликатное позвякивание телефона.
Прошло полминуты, а телефон все не умолкал. Мадлен напряглась и сказала:
– Лучше я подойду, милый.
– Пусть звонит.
Она высвободилась и встала с дивана, застегивая платье.
– Я ненадолго, – шепнула она.
Он прикоснулся к ее шее:
– Не застегивай хотя бы верхнюю пуговицу. Обещаешь?
Она улыбнулась и кивнула:
– Хорошо.
Эндрю прислушался к удаляющимся шагам и к голосу, раздававшемуся в холле так тихо, что он не смог различить ни единого слова. Потом шаги зазвучали снова. Мадлен вернулась в гостиную, но уже не приближалась к нему, а предпочла местечко у дальнего края стола.
– Это Дэвид, – сообщила она. – Спрашивал, здесь ли ты.
– Чего он хочет?
– Спросил, можно ли ему прийти и попить с нами кофе.
Ее пальцы машинально скользнули к вороту платья и застегнули верхнюю пуговицу.
– Черт! – выругался Эндрю. – Черт бы его побрал! Зачем ты согласилась?
– Прости, – взмолилась она и развела руками. – Что же мне еще оставалось?
– Когда он явится?
– Уже через несколько минут. Он звонил со станции «Саут-Кен». Прошу тебя, Энди, будь умницей. Я не позволю ему остаться здесь надолго.
– Конечно. Но с определенной точки зрения теперь уже не имеет значения, как долго он останется