– четверть часа или весь день.
– Мы вели себя глупо, – сказала Мадлен. – Оба.
– Просто тебе так удобнее.
– Разве? – выдохнула она. – Разве?
Она крепко обняла Эндрю, но в этом объятии чувствовалась не страсть, а отчаяние. Мадлен не отпускала его до того самого мига, когда открылась входная дверь и в холле раздался голос Дэвида. Она поспешно пригладила волосы; ее лицо стало еще бледнее обычного.
Дэвид вошел в комнату и жизнерадостно провозгласил:
– Надеюсь, вы смиритесь с моим присутствием, хотя бы ненадолго. Я держался на булочках с яйцами, однако на стадии растворимого кофе понял, что с меня довольно.
– Есть холодная индюшатина. Могу разогреть на гарнир что-нибудь из овощей.
– Пока достаточно кофе. Потом возьмусь за сандвичи с индюшкой.
Мадлен вышла и вернулась с кофейником, чашкой и блюдцем.
– У нас с Энди есть планы на остаток дня. Надеемся, ты не останешься надолго.
– Вежливое замечание, тончайший намек. Нет, я не собираюсь злоупотреблять вашей добротой.
Дэвид одарил ее учтивой улыбкой. Мадлен собралась было что-то сказать, но передумала. Эндрю не дал ей собраться с мыслями.
– Кажется, все понятно, Дэвид? Или ты намерен закатить сцену ревности?
– Если бы я умел ревновать, то знал бы и стыд. На самом деле у меня был еще один мотив, чтобы заглянуть сюда, – скрытый, но вовсе не низменный. Я хочу дать вам обоим добрый совет.
– Ты и впрямь считаешь, что нам могут пригодиться твои советы?
– Не знаю. Это будет зависеть от того, воспользуетесь ли вы ими.
– Что за совет, Дэвид? – вмешалась Мадлен.
– Эмигрировать. Куда-нибудь на юг. Предпочтительнее в тропики.
– Я думал, что с паникой покончено, – презрительно бросил Эндрю.
– Она еще не начиналась, – спокойно возразил Дэвид. – Лучше, наверное, кое о чем вас проинформировать. Существует один документ, который до вчерашнего дня предназначался только для членов Кабинета министров. Сегодня же он доведен до сведения высокопоставленных чиновников, которым предстоит заняться мерами предосторожности. В прошлом году я получил повышение по службе, так что теперь вхожу в их число.
– Ты готов доверить мне такую конфиденциальную информацию? – удивился Эндрю. – Несмотря на род моей деятельности и, так сказать, личные обстоятельства?
– Да, готов. Хочу, чтобы ты уговорил Мадди. Да и что я теряю, если произойдет утечка информации и станет ясно, что ее источник – я? – Он криво усмехнулся. – Пенсию?
– О чем же речь, Дэвид? – не вытерпела Мадлен.
Дэвид извлек бумажник и продемонстрировал записи на свернутом листке.
– Помнишь разговор о вашей программе, посвященной «Зиме Фрателлини»? – обратился он к Эндрю. – Ты сказал тогда, что поднял кое-какие материалы.
– Теперь я уже не припомню всего.
– Позволь освежить твою память. Получаемая Землей солнечная радиация более или менее постоянна. Внешние слои атмосферы получают в среднем 1,94 калории на квадратный метр. Колебания, – он сверился с бумажкой, – не должны превышать трех процентов.
– Я помню, – кивнул Эндрю.
– Снижение, предсказанное Фрателлини, находилось в пределах обычных флюктуации.
– Ну.
– Десять дней назад американский метеорологический спутник передал последние данные. – Дэвид ткнул пальцем в бумажку. – Вот новая цифра: чуть выше 1,80 – примерно 1,805. Снижение равно примерно семи процентам.
Максимальный параметр, который должен был вызвать нежелательные отклонения, высчитанный Фрателлини, не превышал шести.
– Лишний процент – уже повод для тревоги? – удивился Эндрю.
– Это было десять дней назад. Три дня назад получены свежие данные: 1,80 ровно.
– Мне все это не очень понятно, – призналась Мадлен. – Неужели из этого следует, что теперь будет все холоднее и холоднее и так до бесконечности?
– Возможно, падение скоро прекратится. Пока же оно продолжается. Фрателлини говорил о двух-трех процентах, но реальная цифра уже в четыре раза выше. Кажется, ученые подсчитали, что в ледниковый период средняя температура была всего на девять-десять градусов ниже, чем сейчас.
– Но, возможно, между падением солнечной активности и температурой воздуха не существует прямой зависимости – надо учитывать множество различных факторов: облачный слой и тому подобное. Средняя температура у нас равна всего пятидесяти градусам по Фаренгейту. Четыре процента от пятидесяти – это какие-то два градуса.
– Четыре процента – это если говорить о нормальных отклонениях. А тут – семь процентов от среднего значения.
И процесс не останавливается. В этом все дело: снижение продолжается. Расчеты Фрателлини можно отправлять на свалку. Открыт полный простор для догадок.
– Какова же твоя догадка? – спросила Мадлен.
– Ледниковый период, – ответил за него Эндрю. – Лондон скован вечными снегами. «Дейли мейл» организует новую гонку Лондон – Париж на лыжах и на коньках. Я прав?
– На этом острове проживают пятьдесят миллионов человек, – сказал Дэвид. – На восточном побережье Гренландии, которое по протяженности в два раза превосходит расстояние между Лендс-Энд и Джон-о'Гротс, помещаются всего две деревушки. Однако для того, чтобы сделать жизнь невыносимой, не обязательно нужен ледниковый период. Сколько еды произведут фермеры, если зима продлится до мая и снова начнется уже в сентябре? Что станет с канадским зерновым поясом? Абсолютное большинство потребляемых нами продуктов поступает из районов с умеренным климатом. Что будет, когда они превратятся в приполярные?
– Послушать тебя, так уменьшение солнечной активности будет постоянным, – проговорил Эндрю.
– Нет никаких оснований для того, чтобы сомневаться в этом, – медленно произнес Дэвид. – Фрателлини предрекал шесть – девять месяцев, но он же говорил о максимальном уменьшении на три процента, а реальность ушла от его прогнозов на немалое расстояние. Теперь мы не знаем, что нас ждет.
– Тогда, наверное, было бы несколько преждевременным покидать страну?
– Позже это может стать уже не таким простым делом.
Мадлен взглянула на него:
– Об этом тоже написано в твоем конфиденциальном документе?
– Нет. Это разумное предчувствие – качество, которым полагается обладать всем высокопоставленным государственным служащим. Вы не подумали еще об одном: страны будущей иммиграции могут ввести ограничения.
– Какие же страны ты подразумеваешь? – поинтересовалась Мадлен.
– Американцы потянутся в Южную Америку, пока у них будет оставаться такая возможность. Некоторые из них уже снимаются с места. За последний месяц цены на недвижимость в Рио и Монтевидео подскочили более чем на сто процентов. Думаю, лучше обратить взоры на Африку. Какая-нибудь из бывших наших колоний: Нигерия, Гана – что-нибудь в этом роде.
– Ты серьезно? – недоверчиво протянул Эндрю.
– Вполне.
– Ты тоже уедешь?
Прежде чем ответить, Дэвид выдержал паузу.
– Крыса, которой достался собственный спасательный круг, может повременить, прежде чем покинуть тонущий корабль. Помни, я – один из «них», а не один из «нас».
Могу строить планы и не торопиться. Твое положение не столь надежно.
– А Кэрол? – спросила Мадлен.
– Пока я с ней об этом не говорил. Доклад попался мне на глаза только вчера вечером. Надеюсь, мне удастся убедить ее уехать. Не хотелось ошарашивать ее под Рождество, тем более когда с ней мальчишки.
– Кстати, что будет с моими сыновьями? – спокойно спросил Эндрю.
– Полагаю, Кэрол захватит детей с собой в Африку.
– Забрав их из школы? Ты подумал, что за школы в Нигерии или Гане?
– Она может попробовать обосноваться в Алжире или Египте, а то и в Южной Африке. Мне кажется, что чем ближе к экватору – тем лучше. Думаю, больше перспектив будет в черной стране. Хотя, конечно, сейчас трудно заниматься предсказаниями. Если сбудутся самые худшие прогнозы, то одному Богу известно, что произойдет.
– До сих пор я все время шел на уступки: согласился на развод, не предъявлял прав на сыновей. Но теперь я тебе скажу вот что: послезавтра утром я уже буду стоять у двери моего адвоката.
– Чтобы рассказать все ему?
– Не думаю, что это потребуется. Я просто попрошу запретить вывозить парней из страны без моего согласия.
От меня не станут требовать объяснений, не так ли?
Дэвид допил холодный кофе и подлил себе еще.
– Ты добьешься своего. Никто не пытается отнять у тебя твоих мальчиков, Энди. Я думаю, что тебе следовало бы отправиться за ними следом. И Мадди.
– Ты все-таки увлекаешься, Дэвид, – сказала Мадлен. – Мы будем иметь довольно глупый вид, если все это окажется просто очередной холодной зимой.
– Я побывал вчера у Лондонской Заводи, – сказал Дэвид. – В воде плавают льдины. За Чисвиком можно перейти на другую сторону по льду.
– Холодные зимы случались и раньше.
– Эта будет хуже, – ответил Дэвид с пугающей обреченностью. – Гораздо хуже.
– Но время пока есть, правда?
– Следует учитывать финансовую сторону. Уезжая сейчас, можно реализовать капитал – продать оба дома и так далее. И перевести фунты стерлингов в любую валюту. Позже такой возможности может не представиться.
– Почему же?
– Потому что паника, которой я опасаюсь, способна всего за одну ночь лишить дом в Лондоне всякой цены, а фунт стерлингов превратить просто в бумажку.
– Можно мне воспользоваться твоим прогнозом? – спросил Эндрю. – В программе это пойдет на ура.
– Тебе не позволят этого сделать. Попробуй – убедишься сам. Мы стоим слишком близко к краю пропасти.
– Мадлен и Кэрол вольны решать свою судьбу самостоятельно. Не вижу причин, почему бы им не воспользоваться твоим советом. Я же не нахожу в нем ни малейшего смысла.
И сделаю так, чтобы в случае отъезда Кэрол мальчики остались здесь. Я добьюсь запрета через суд.
Дэвид покачал головой:
– Ты совершаешь ошибку.
– Возможно. Но, думаю, было бы куда большей ошибкой хоть в чем-то довериться тебе.

Глава 7

В январе и феврале стояли трескучие морозы. Темза замерзла до самого Тауэрского моста; устье было забито ледяной кашей. Как-то раз вечерние газеты осмелились объявить Зимнюю ярмарку на реке, но затея провалилась. Ночью разгулялся ветер, и нестойкие сооружения, кое-как установленные на льду, не выдержали его напора. Да и вообще, любые призывы покинуть кров звучали бы злой насмешкой.
Март начался с более умеренных температур, но до оттепели дело так и не дошло. Цены на продовольствие, и прежде немалые, взмыли вверх, подобно ракете. По стране прокатилась волна забастовок, вылившаяся в конце концов во всеобщую стачку, продлившуюся три дня; за это время цены успели удвоиться, а потом утроиться. Правительство, объявившее чрезвычайное положение и присвоившее себе необходимые полномочия, не собиралось от них отказываться. Была введена строжайшая цензура, полицейским раздали оружие. Вернулось рационирование и контроль над ценами на широкий ассортимент товаров. К дверям продовольственных магазинов змеились по слежавшемуся снегу покорные очереди. Пресса и телевидение призывали народ к терпению, напоминая о традиционно присущем британцам хладнокровии. «Когда придет зима, то это значит, что не за горами и весна», – звучала у всех в ушах знаменитая поэтическая строка, которую без устали цитировал своим вкрадчивым голосом премьер-министр.
После Рождества Эндрю обратился к адвокатам, и они вызвали Кэрол. Договориться с ней не составило особого труда. Она согласилась на опекунство над детьми со стороны суда на время, предшествующее бракоразводному процессу, которому и предстояло решить вопрос о попечительстве. Слушание дела было назначено на начало апреля.
Тем временем близился конец марта, а вместе с ним и пасхальные каникулы. Эндрю предстояло встретить детей на вокзале Ватерлоо. Такси везло его на вокзал сквозь метель, громыхая цепями на колесах. Эндрю понял, что улицы почти перестали посыпать песком, это теперь делалось скорее для проформы.
– Жуткая погода, – пожаловался Водитель. – И ведь никак не улучшается!
Эндрю согласился и посмотрел на часы:
– Наверное, опоздаем.
– Не беспокойтесь. Все равно поезд задержится еще больше.
Подойдя к вокзальному табло, Эндрю удостоверился, что поезд опаздывает на полтора часа. Отправившись в поисках чего-нибудь съестного, он столкнулся с идущим ему навстречу Дэвидом.
– Хэлло, Энди, – приветствовал его Дэвид. – Я как раз тебя ищу.
Эндрю не появлялся на студии с самого утра и решил, что Кэрол понадобилось что-то ему сообщить. У него мелькнула мысль, что школа, находящаяся в пяти милях от ближайшей станции, могла быть отрезана последним снегопадом и что мальчикам не удастся попасть в Лондон.
– Насчет ребят?
– Да. – Дэвид взял его за руку. – Но сперва я хотел кое о чем с тобой побеседовать.
Он указал на вооруженного часового, охраняющего вход на платформу номер 9. Вокзал был забит солдатами.
– Что происходит? – не понял Эндрю.
– Армия занимает позиции, – объяснил Дэвид. – Не только здесь, а в стратегических пунктах по всей территории страны. В Англии объявлено военное положение.
– Что, ожидаются беспорядки?
– Во второй половине дня будет объявлено о сокращении продовольственного рационирования. Очень резком.
– Кстати, – спохватился Эндрю, – я ведь не завтракал!
Как раз собирался съесть булочку с сосиской.
– Я пойду с тобой, – сказал Дэвид. – Ты сможешь съесть мою порцию.
В буфетах продавали по одной порции на покупателя. На двери красовалась знакомая надпись: «Извините, пива нет».
– Что с мальчиками? – спросил Эндрю. – Наверное, их задержали в школе?
– У меня для тебя письмо, – сказал Дэвид.
Конверт был чистым. Открыв его, Эндрю обнаружил внутри листок бумаги. Почерк принадлежал Кэрол.

Дорогой Энди,
К тому времени, когда ты получишь это письмо, мы с мальчиками уже будем в Африке. Мне очень жаль, что приходится снова тебя обманывать, но так лучше для всех. Дэвид совершенно прав: дальше будет только хуже. Если у тебя осталась хоть крупица здравого смысла, то и ты беги, пока не поздно. Должна признаться, что продала дом, подделав твою подпись в контракте. Ты не ожидал, что я так поступлю, правда? Дали всего 3200 фунтов, но я была рада и этому.
Также закрыла и свой счет, взяв наличными все сбережения. В общей сложности получилось меньше четырех тысяч.
По совету Дэвида я еду в Лагос. Как только у меня появится адрес, сообщу. Думаю, тебе тоже пора выбираться.
Твоя Кэрол.

– Видимо, ты прочел это, – сказал Эндрю. Дэвид покачал головой, и Эндрю протянул ему письмо. – Ведь это твоя идея?
– В основном да. Ну, поедешь?
– В Лагос? Чтобы узнать, что она увезла их в Каир, Солсбери или Йоханнесбург? Я был бы дураком, если бы поверил хоть единой строчке в ее письме.
– Они действительно улетели в Лагос, – успокоил его Дэвид. – Если бы ты отправился за ними следом, то только для того, чтобы привезти их назад?
– Для чего же еще?
– Там пока царит хаос. Тебе не сразу удастся получить распоряжение суда. А к тому времени, когда ты его все-таки добьешься, ты уже не захочешь пускать его в ход.
– Почему же?
Дэвид кивнул в сторону солдата с автоматической винтовкой, стоящего на часах в нескольких футах от них.
– Всего-навсего потому, что правительству взбрело в голову вывести на улицы солдат?
– Глазго находится в руках толпы уже на протяжении двух дней, – сказал Дэвид. – По одним сообщениям, это коммунисты, по другим – просто громилы. Думаю, суть не в этом.
Эндрю недоверчиво посмотрел на него:
– Я бы знал – через службу новостей…
– Меры безопасности теперь строжайшие. Но ты все равно скоро об этом узнаешь. И кое о чем еще тоже. Если в конце концов решишь оставить страну, то просто поразишься, насколько иначе все видится со стороны. Мне-то лучше знать – у меня есть доступ к иностранной прессе.
– Снова пропаганда эмиграции?
Эндрю был несколько озадачен собственным спокойствием; ему следовало быть вне себя от гнева – ведь Дэвид опять сыграл главную роль в очередном акте предательства.
Вялость собственной реакции на отъезд сыновей помогла ему осознать, насколько все переменилось, насколько помимо его воли обострились опасения за развитие событий.
Эндрю чувствовал не только негодование, но и облегчение.
Он представил своих детей под ярким африканским солнцем, и эта картина не вызвала у него дурных чувств.
– Думаю, тебе следует уехать, – не унимался Дэвид. – Проклятый показатель, кстати, уже опустился до 1,74.
– Падение замедляется. В начале месяца он равнялся 1,75.
– Замедляется.
– Так что скоро крайняя точка. Худшее, возможно, уже позади.
Дэвид отрицательно помотал головой, нисколько не сомневаясь в своей правоте.
– Худшее не позади. Оно только впереди.
Лондонский бунт вспыхнул в пасхальный понедельник.
Утро того дня выдалось ясным, и к полудню стал слышен звон капели, ибо лед на крышах начал потихоньку подтаивать, не выдержав ярких солнечных лучей. Эндрю и Мадлен отправились прогуляться по Найтсбриджу и Гайд-парку.
Многие лондонцы последовали их примеру; улицы неожиданно заполнились людьми. На аллеях для верховой езды дети обстреливали друг друга снежками. Под мостом «Серпантин» молодежь выписывала круги на коньках.
На подходе к Мраморной арке Эндрю сказал:
– Здесь еще больше народу. Может, повернем назад?
Мадлен указала на толпу впереди:
– Пойдем послушаем ораторов. Это должно быть забавно.
– Нам все равно к ним не пробраться, – возразил Эндрю. – Там несколько тысяч народу.
– Если ничего не расслышим, то уйдем.
– Ладно. – Эндрю указал на небо. – Видишь тучи?
Тучи тем временем закрыли солнце, и картина, представшая их взору, тут же изменилась, словно то был условленный сигнал. Толпа забурлила, будто по доселе неподвижному пруду прокатился жестокий шквал. Мадлен стиснула Эндрю руку.
– Что это? Куда они бегут?
– В нашу сторону. – Он оглянулся, проверяя, не находится ли за их спинами цель, к которой могли устремиться все эти люди. – Может быть, их разгоняет полиция?
Позднее он узнал, что произошло. Толпу, стекавшуюся от вокзала Паддингтон и из Северного Кенсингтона, раззадорили призывы самозваных главарей. Люди имеют право на пищу, и она есть в магазинах, но доступна только богачам, процветающим благодаря сделкам на черном рынке!
– Мой недельный рацион! – выкрикивал один из ораторов, размахивая тонким ломтем ветчины. – Тут неподалеку «Дорчестер»! Думаете, они в «Дорчестере» ограничиваются одним ломтем ветчины в неделю?
Власти в месте скопления людей были представлены полицией и войсками. Офицер, командовавший солдатами, собирался разогнать митинг в самом начале, но полицейский чин сумел его разубедить. Он предпочитал наступлению оборонительные действия. У Арки и вдоль Оксфорд-стрит и Парк-Лейн были расставлены вооруженные автоматами посты, и, по мнению полицейского чина, толпа еще не достигла такой степени отчаяния, чтобы пойти на них грудью и прорваться на оперативный простор. Первый вывод оказался совершенно справедливым, не слишком ошибочным было и второе умозаключение. Однако полицейскому не хватило воображения, чтобы предвидеть развитие событий. На открытом пространстве самого Гайд-парка у стражей порядка не оказалось застав. Именно этим и воспользовался временный главарь бунта.
– Они выставили полицейских, чтобы преградить нам дорогу! – вопил он. – Полицейских и проклятую солдатню!
Если мы двинемся к «Дорчестеру», «Ритцу», «Фортнум-и-Мейсону», чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву, нас встретят пули. Но к чему нам бросаться под пули, братцы? Может, прочешем парк? Как насчет «Харродз», где покупают себе жратву богатые? Там не берут наличных. Им подавай банковский чек – и к черту талоны! Так пойдемте предъявим им наши чеки! Выпишем их в Английском банке! Что вы на это скажете?
В первый момент, когда толпа качнулась и устремилась вперед, хватило бы всего нескольких выстрелов, чтобы рассеять ее, однако направление стремительного продвижения толпы оказалось совсем не тем, какое ожидалось. Одно дело – отдать приказ стрелять по безоружным согражданам, когда они вот-вот сметут вооруженные посты, и совсем другое – когда они, по всей видимости, просто разбегаются кто куда. Через несколько минут приказ все же прозвучал, и над головами бегущих просвистело несколько пуль, но это всего лишь ускорило их бег.
При звуке залпа Эндрю схватил Мадлен за руку.
– Беги с толпой! – крикнул он. – Что бы ни произошло, не бросайся им наперерез! Иначе в два счета затопчут!
Людская масса пронесла их на расстояние нескольких сот ярдов, пока им наконец не удалось протиснуться к краю бурлящего потока и выбраться на волю. Тяжело дыша, они наблюдали за устремившейся к Найтсбриджу толпой, оставляющей за собой тела упавших. Мальчуган лет семи сидел в сугробе и хныкал. Мадлен попробовала с ним заговорить, но он и не подумал утихомириться. Наконец, утерев нос, он помчался вдогонку за остальными.
– Может быть, его надо остановить? – спросила Мадлен.
– Не надо, – отозвался Эндрю, сознавая свою беспомощность. – Ничего не получится.
Они направились к дому, петляя по боковым улочкам.
Издали доносились выстрелы и крики, а с одного из перекрестков их взгляду открылся «Харродз», осажденный толпой. Послышался звук разбиваемых стекол. Солнце все еще пряталось за облаками, вдоль улиц дул промозглый ветер.
Кварталы, по которым пролегал их путь, были пустынны; лишь изредка из двери высовывался жилец, прислушивался и торопился скрыться. Стремясь побыстрее очутиться под крышей, Мадлен и Эндрю почти не разговаривали.
Когда они оказались в безопасности, он сказал:
– Я перееду к тебе, Мадлен. Так будет спокойнее.
Она кивнула:
– Да, сделай милость.

Глава 8

– Что-то я запамятовал – ты был с нами во дворце Александры? – спросил Мак-Кей.
– Нет, – ответил Эндрю, – я тогда еще работал на радио.
– Все возвращается на круги своя, – сказал Мак-Кей. – Мы снова перебираемся туда, причем не мешкая.
– Почему?
– Там небольшое помещение, которое нетрудно защитить. Все под одной крышей; кроме того, нам будут приданы две роты солдат. Хотя что с нас возьмешь?
– А как будем ездить туда и обратно – на бронеавтомобиле? Или ночевать придется прямо на работе?
– Пока до этого не дошло. Нас будут возить под охраной от дворца до станции метро.
– Хорошо хоть так.
– Да. Тебя это удивляет?
– Необходимость эскорта? Отнюдь. Меня чуть не зада вили при разгроме универмага «Харродз».
Мак-Кей устремил на него задумчивый взгляд:
– На твоем месте я бы задумался, сколько времени еще можно полагаться на метро!
– И сколько же?
– Мне не положено разглашать секреты, однако новость все равно прозвучит в вечерней сводке, поэтому было бы чудачеством продолжать темнить. Метро закроют сегодня вечером – целиком, кроме линии «Пиккадилли». Да и там поезд будет останавливаться всего на трех станциях: «Пиккадилли» в центре, «Вуд Грин» на севере – чтобы доехать до дворца Александры – и «Уэст Хаунслоу» на западе.
– «Уэст Хаунслоу»?..
– Ближайшая к аэропорту станция.
До Эндрю все еще не доходил смысл услышанного. Понимая, что демонстрирует глупость, он все-таки спросил:
– При чем тут подземка?
На столе Мак-Кея была разложена крупномасштабная карта центральной части Лондона. Он схватил толстый синий карандаш и прочертил линию от реки на север.
– От засыпанных снегом газонов Чейни-Уок; к Эрлз-Корт-Роуд затем по прямой – Холланд-парк-авеню, Бейсуотер-Роуд, Оксфорд-стрит и Хай-Холборн. Затем Кларкенуэлл и Олд-стрит, потом по Бишопсгейт, маленькое отклонение по Лиденхолл-стрит в сторону Монетного двора, Тауэр и несколько причалов в Заводи. Что же мы получим, приняв реку за южную границу? – Мак-Кей оторвался от карты и сверкнул глазами. – Лондонский Пейл. Это неофициальное название, но оно вполне к месту. В этих границах сохраняется порядок, за их пределами – хаос и варварство. Ну, еще наш крохотный оазис во дворце Александры и аэропорт.
– Это серьезно?
– Очень.
– Ты хочешь сказать, что власти оставят на произвол судьбы весь Большой Лондон? Что же станет с людьми вне границ Пейла? Как насчет тех, кто приезжает в центр на работу?
– Основные предприятия уже втихую договорились с необходимым им персоналом. Остальным укажут на дверь.
Отныне они будут предоставлены самим себе.
– А провинция?
– Аналогичный принцип: удержание ключевых позиций.
– Нельзя же бросить народ на произвол судьбы!
– Такой была и моя первая реакция. Но ведь и защитить его невозможно! Если попытаться рассредоточить вооруженные силы по всей территории, то от страны вообще ничего не останется. Так по крайней мере удастся сохранить порядок в центре.
– Надолго ли?
– Думаю, у этого плана есть и иная сторона, – сказал Мак-Кей. – Когда жизнь вернется в нормальную колею, будет нетрудно выйти из цитадели и восстановить порядок.
Ряды противника за это время сильно поредеют.
– Бог мой!
– Действительно, следовало бы поблагодарить Его, попав в число счастливчиков. Ты, кажется, обретаешься в пределах Пейла?
– Саут-Кен, – кивнул Эндрю.
– Я перевожу своих из Хэмпстеда, – сообщил Мак-Кей. – Насколько я понимаю, нас расквартируют в «Савое». – Он улыбнулся, но улыбка вышла холодной и совсем не радостной. – Никогда бы не подумал, что все так обернется. Между прочим, держи язык за зубами, пока не передадут новости. Такие вести распространяются быстро, но давай хотя бы не подстегивать их.
– Хорошо.
Раздался стук в дверь.
– Войдите! – крикнул Мак-Кей.
Появился посыльный с красочной картинкой. Это была репродукция зимнего пейзажа Утрилло.
– Что за чертовщина? – удивился Мак-Кей.
– Пасха прошла, – сообщил рассыльный. – Вы всегда меняете пейзаж на Пасху.
– Только не в этом году, – промолвил Мак-Кей. Рассыльный нерешительно переминался у двери со своей картинкой. – Давай ее сюда, – сжалился Мак-Кей. – Клади на стол.
Он некоторое время молча взирал на белые обводы парижских домов.
– Разве кому-нибудь нужно теперь это вдохновенное воспевание зимы? – обратился он к Эндрю. – Полагаю, что нет. – Наклонившись над столом, Мак-Кей принялся с таким ожесточением черкать своим синим карандашом по репродукции, что в конце концов наделал в ней дыр, однако не удовлетворился этим и продолжал рвать ни в чем не повинную бумагу. Наконец он выбросил затупившийся карандаш в корзину и смахнул пейзаж со стола.
– Забери, сынок, – велел он рассыльному. – Это может гореть. Хотя бы погреешься холодным весенним вечерком.

* * *

Через три дня после создания Пейла Эндрю в сопровождении двух операторов выехал на патрулирование в северном направлении. Предлагая эту авантюру, Мак-Кей подчеркивал сугубую добровольность участия в ней.
– Не уверен, что мы сможем воспользоваться материалом, который вы привезете, – сказал он. – Полагаю, что бы вы ни сняли, пускай всего лишь безлюдные улицы, это только посеет в сердцах людей лишнюю тревогу и уныние.
Разве пригодится как документальный материал на будущее… В общем, если не горишь желанием – то и не надо.
Патруль состоял из двух бронированных автомобилей.
Эндрю с операторами залезли в первый. Командовал вылазкой капитан Чисхолм, высокий худой блондин двадцати с небольшим лет. Он был совершенно невозмутим и говорил с йоркширским акцентом. Эндрю поинтересовался маршрутом.
– Заранее не определено, – последовал ответ. – Прочесывание местности. Я бы направился к северу по Бейкер-стрит, затем к Риджентс-парку, в Кемден-Таун, на Кингз-Кросс – и обратно, по Пентонвилл и Олдерсгейт. Можно и отклониться, если вас заинтересует какое-то другое место.
Главное – оставаться на широких магистралях. На узких улицах легко угодить в ловушку.
– Пока ничего не приходит в голову, – сказал Эндрю. – В чем смысл патрулирования? На первый взгляд это неоправданный риск.
– Наверное, в том, чтобы просто помахать флагом, – ответил Чисхолм. – Видимо, начальство считает, что вынудит этим самые зловредные шайки убраться подальше, а не околачиваться поблизости в надежде просочиться в Пейл.
Прошлой ночью нас атаковали из Фулхэма. Есть жертвы.
– Вот не повезло!
Чисхолм взглянул на него:
– Кому, нам или им?
– И тем и другим.
– Моя родня тоже в Пейле. Только в Лидсе, – сообщил Чисхолм. – По крайней мере надеюсь, что они там. Как вы думаете, скоро все утихомирится?
Эндрю пожал плечами:
– Через месяц-другой. Или больше.
– Если хотите знать, я рад, что это не мой родной город, – заявил Чисхолм. – Наверное, я выполнял бы свой долг и дома, но здесь все-таки спокойнее.
Бронированные машины громыхали по Бейкер-стрит со скоростью свыше тридцати миль в час. Кое-где продолжалась призрачная жизнь; в дверных проемах возникали неясные силуэты, пропадавшие при приближении патруля, из окон раздавались крики о помощи; какие-то люди пытались их догнать. Неожиданно на середину улицы вышел какой-то человек и, воздев руки, преградил им путь.
– Не сворачивать! – приказал Чисхолм водителю.
В последний момент человек не выдержал и отскочил в сторону. Оглянувшись, Эндрю увидел, как он выкарабкивается из снега. Вторая машина промчалась всего в двух футах от него, но он не обратил на нее ни малейшего внимания.
После пересечения с Мэрилбоун-Роуд Чисхолм показал на окно одного из домов. Там за стеклом сидела откормленная, довольная жизнью черная кошка.
– Кто-то проглядел неплохой обед, – прокомментировал он. – Сомневаюсь, что им еще долго станут брезговать.
Киска доживает последние часы.
Справа показались заснеженные просторы Риджентс-парка.
– Что стало с животными из зоопарка? – поинтересовался Эндрю.
– Их забили накануне установления границы. Все съедобные туши были перевезены в Пейл.
– Кто же решал, что съедобно, а что нет?
Чисхолм рассмеялся:
– Тут вы правы. Но стандарты меняются довольно быстро. Думаю, сейчас кто-нибудь жует гремучую змею или дикобраза – может, жареных, а может, и в сыром виде.
Непробиваемой бесчувственности капитана оставалось позавидовать. В его деле это было ценным качеством. Эндрю заметил, как один из операторов навел камеру на тело, скорчившееся в канаве, и поддержал ему объектив, чтобы гарантировать надежную съемку. Приходилось завидовать тем, кто мог позволить себе роскошь иллюзий и самообольщения, – мясникам же не свойственны сантименты; кстати, кожаную обувь носят все, даже вегетарианцы. Хотя иллюзии и самообольщение остались в прошлом…
Теперь мимо проносились пустынные лужайки зоопарка. Между домами поднимался дым – слишком стремительно, чтобы его можно было принять за дымок от костра, на котором мирно разогревается пища. Где-то начался очередной пожар. Пожары пожирали Большой Лондон со времени учреждения Пейла; по ночам небо озарялось зловещими сполохами. Однако пока по городу еще не прокатывался огненный вал; то ли везение, то ли просто слишком много снега и льда, чтобы дать разгуляться огню.
Беда подстерегала их напротив станции метро «Кингз-Кросс». Стоило машине выехать на перекресток Каледониэн-Роуд и Пентонвилл, как один из солдат вскрикнул: вторая машина, отставшая ярдов на двадцать – тридцать, неожиданно остановилась. Головной автомобиль вернулся назад, затормозив совсем рядом.
– Что случилось? – окликнул Чисхолм.
– Заглохли, – прокричал в ответ сержант, командовавший вторым экипажем. – Бриггс пытается разобраться, в чем дело.
Водитель поднял капот и, не поднимая головы, буркнул что-то про свечи.
– Вылезай-ка и помоги ему, Сэнди, – приказал Чисхолм своему водителю.
Когда умолк второй двигатель, воцарилась тревожная тишина Здесь, на пересечении пяти улиц, они были как на ладони. Эндрю поделился своими опасениями с Чисхолмом.
– Верно. Но все-таки открытое пространство предпочтительнее. Нас не смогут застать врасплох. – Капитан обвел взглядом безмолвные строения. – Идиллия, не правда ли?
Идиллия продолжалась до тех пор, пока не появились люди. Сперва их было немного и они невинно стояли в дверях и на углах улиц, откуда можно было незаметно улизнуть. Однако постепенно число зевак росло, они становились все смелее. В двадцати ярдах от замерших машин на мостовую вышел мужчина, потряс кулаком и принялся осыпать оскорблениями неподвижно наблюдающих за ним солдат. Эндрю чувствовал, что Чисхолм с трудом сдерживает гнев. Однако приказа стрелять не прозвучало.
Как ни странно, крикуна образумили его же товарищи.
Вняв их призыву успокоиться, он умолк и неуклюже заковылял к тротуару. Однако тут же, словно по условному сигналу, к машинам устремились доселе молчавшие фигуры.
Люди имели мирные намерения – более того, пока они демонстрировали дружелюбие.
Вперед выступил низкорослый человечек в драном пальто:
– Хотите помогу, командир? Я разбираюсь в двигателях – как-никак работал в гараже.
Пытаясь скрыть тревогу, Чисхолм ответил:
– Спасибо, мы справимся сами.
В толпе оказались по меньшей мере три женщины. Одна из них, здоровенная особа лет пятидесяти, радостно прокричала:
– Не подвезешь меня в город, паренек? С самого утра не могу дождаться автобуса.
Послышались смешки. Заулыбались и солдаты. Женщина приободрилась:
– Может, все-таки потеснитесь? Могу пристроиться у кого-нибудь на коленях. Цена автобусного билета – и я ваша со всеми потрохами. Смотрите не упустите такой возможности! Скоро меня уже не купишь!
Чисхолм смотрел прямо перед собой, не мигая. Остальные относились к этой болтовне всего лишь как к шутке – триумфу английского чувства юмора над нечеловеческими условиями существования. Однако атмосфера резко накалилась, когда крикунье стала вторить еще одна женщина – худая как смерть, седовласая, лет на пять – десять старше первой, с яростно горящими голубыми глазами:
– Возьмите меня с собой, мистер!
Ответа не последовало. Смех утих. Вторая женщина шагнула вперед и очутилась на расстоянии протянутой руки от машины.
– Потом я уйду, – не унималась она. – Я не прошу, чтобы меня там оставили. Там моя дочь. Она вот-вот родит.
Просто посмотреть, все ли у нее в порядке. И тут же назад.
Чисхолм все так же хранил молчание.
– Обещаю, что уйду и не причиню вам хлопот, – умоляла женщина.
По толпе пронесся шумок. Раздался мужской голос:
– Разве вы не можете ее захватить?
Женщина подошла еще ближе, остальные двинулись за ней следом.
– Назад, все назад! – прикрикнул Чисхолм. – Это военный патруль. Назад!
Тот же мужской голос укоризненно произнес:
– Когда я служил в армии, мы сражались за свой народ, а не против него. Что же это за армия, если она обрекает женщин и ребятишек на голодную смерть? Вам бы следовало брать их под защиту, а вы только и знаете, что кричать «назад!».
– Мы обязаны подчиняться приказам, – выдавил Чисхолм.
Видимо, он просто не мог оставить свои действия без оправданий, подумал Эндрю; однако именно этого ему не следовало делать. Толпа немедленно ответила яростным воплем и ринулась на машины. Чисхолм снова крикнул «назад!» – впустую. Стоило ему дать понять, что солдат – нечто большее, чем просто фигура в форме, как он уже вызывал меньше страха, меньше уважения. Толпа ожесточилась, в ней проснулась слепая надежда на победу.
Из задних рядов кто-то басовито выкрикнул:
– Отберите у них винтовки! Мы найдем им применение!
Если бы люди получили приказ открыть огонь, то на столь близком расстоянии это превратилось бы в форменный расстрел; кроме того, никто не мог бы поручиться, чем все кончится. На одного солдата пока приходилось по три горожанина, но из боковых улочек выходили все новые и новые люди. Если не открыть огонь, их судьба не вызывает сомнений… Замерев при этой мысли, Эндрю не расслышал новой команды, которую успел отдать Чисхолм:
– Маски надеть!
Слова эти были произнесены совсем другим тоном – тоном человека, уверенного в своих силах.
Лишь увидав, что солдаты поспешно натягивают противогазы, он завозился со своим, полученным перед отъездом из Пейла и болтавшимся у него на животе. Эндрю еще не успел толком разобраться, что с ним делать, когда раздалась следующая команда:
– Гранаты к бою!
Над белым снегом заклубился серый туман. Большинство людей, обступивших машины, бросились врассыпную, спотыкаясь и сбивая друг друга с ног. Некоторые замешкались, но очень скоро и они, отчаянно растирая кулаками глаза, вынуждены были отступить. Эндрю наконец совладал со своим противогазом, однако слезоточивый газ не пощадил и его. Сквозь слезы, застилающие глаза, он с трудом разглядел происходящее. Толпа рассеялась целиком; даже голубоглазая женщина, согнувшись в три погибели, торопилась покинуть поле боя.
Громким голосом, искаженным противогазом, Чисхолм спросил:
– Ну что, Сэнди, разобрался?
– Пока нет, сэр. Даже не знаю, что тут можно поделать.
Прошло еще минут десять, прежде чем мотор спасительно затарахтел. За это время никто и не подумал к ним приблизиться. Эндрю опасался, что в них станут швырять из окон всякую дрянь и оскорблять из-за угла, но страхи оказались напрасными. Он снял маску и поделился своими мыслями с Чисхолмом.
– Нам повезло, – бесстрастно отозвался капитан. – Повезло, что поломка случилась посреди широкой улицы, повезло, что в их числе не оказалось ни хитрецов, ни людей с инициативой. – Моторы обеих машин мирно заурчали, первый водитель начал разворачиваться. – Все равно, в следующий раз я угощу их газом побыстрее.
– Что теперь будет с этой женщиной? – задумчиво произнес Эндрю.
Прежде чем ответить, Чисхолм выдержал паузу.
– Мы знаем, что с ней будет. – Его голос звучал отстраненно, нарочито язвительно. – Вот только когда… Думаю, чем скорее, тем лучше.
После этого молчание не нарушалось до тех пор, пока машины не устремились в южном направлении. С каждой минутой они приближались к Пейлу. Проезжая мимо погасшего светофора, обросшего сосульками, Эндрю вспомнил, как ровно год назад застрял на этом перекрестке в фургоне Би-би-си: они тогда опаздывали в больницу, где им предстояло отснять ролик, и светофор долго держал их на Одном месте.
Обращаясь скорее к самому себе, он пробормотал:
– Интересно, что творится в «Варфоломее»?
– Насколько я знаю, ничего, – откликнулся Чисхолм.
– Они тоже эвакуировались в Пейл?
– Это было невозможно. Большинство врачей и медсестер остались в больнице.
– Может быть…
– Заехать туда? Пришлось бы отклониться от маршрута. – Размышлял он недолго. – Хорошо, раз вам этого хочется.
Из нескольких окон больницы свисали флаги Красного Креста; сами окна напоминали издали пустые глазницы; в некоторых не осталось стекол. Однако при приближении патруля показались кое-какие признаки жизни: человеческие лица, поднятая в приветствии рука. Сквозь шум моторов до них доносились пронзительные крики, хотя слов было не разобрать. На месте входной двери зиял провал. На снегу валялись скорченные фигуры; некоторые из них определенно выпали – или были выброшены – из окон.
– Любопытно, скольким из них удалось вырваться на волю, – произнес Чисхолм. Его лицо побелело от ярости. – Проклятые болваны! Так и должно было произойти. И что хорошего?
Машины замерли. В наступившей тишине в уши прибывших ворвались крики – здесь были и глумливые приветствия, и мольбы о помощи. Общий гвалт перекрыл душераздирающий визг, в котором звучала агония. Он донесся не из здания больницы, а откуда-то с улицы.
Чисхолм обернулся к водителю:
– Давай туда! Кажется, это где-то слева. Только осторожно.
Стоило машине завернуть за угол, как все стало ясно: посередине улицы барахтались в снегу четыре фигуры. Завидя патруль, трое бросили свою жертву и неуклюже заковыляли прочь. Женщина осталась лежать, судорожно одергивая задранный до пояса халат медсестры.
– Срежь их! – приказал Чисхолм.
Вдоль улицы засвистели пули, и один из насильников повалился в снег. Остальным удалось уйти целыми и невредимыми. Чисхолм выскочил наружу и, подбежав к медсестре, помог ей подняться на ноги. Через минуту они стояли перед машиной. Капитан поддерживал девушку, не давая ей упасть. Рядом с ним она казалась настоящей пигалицей: в ней было не больше пяти футов росту. Над нежным личиком вздымалась шапка когда-то роскошных, но теперь перепутавшихся огненно-рыжих волос.
Девушку подсадили в машину и потеснились, чтобы она расположилась удобнее. Она то и дело тихонько всхлипывала и, не произнося ни слова, разглядывала свои руки, крепко сцепленные на коленях. Ее разодранный подол был перепачкан грязным снегом. На левой ноге остался меховой сапожок, правая оказалась босой.
– Сейчас все будет хорошо, – приговаривал Чисхолм. – Вас уложат, напоят теплым…
Машины неслись по вымершим улицам к вырастающему над крышами куполу собора Святого Павла. Наконец показалась изгородь из колючей проволоки, которой был обнесен Пейл. Машины затормозили перед воротами, охраняемыми часовым. Водитель первой машины трижды надавил на гудок. Из будки вышел офицер в сопровождении двух солдат. Ворота чуть-чуть приоткрылись, пропуская их к машинам.
– Северный патруль. Возвращаемся с дежурства. Пропустите нас.
Лейтенант отдал честь.
– С вами гражданские лица, сэр?
– Телевизионная бригада. У них пропуска.
– А юная леди? – медленно произнес лейтенант.
– Мы подобрали ее рядом с «Варфоломеем». На нее напали. Ей требуется медицинская помощь.
Лейтенант выдержал паузу и отчеканил:
– Сегодня утром поступил новый приказ, сэр. Не пропускать людей в Пейл без особого разрешения Главного штаба. Мне очень жаль.
– Слушайте, – взмолился Чисхолм, – она же медсестра! Нам понадобятся такие люди. Она не станет отлынивать ни от какой работы!
Лейтенант был почти ровесником Чисхолму, только круглолицым, темноволосым, с меланхолическим выражением лица.
– У меня приказ, сэр, – сказал он. – Ничем не могу помочь.
Чисхолм посмотрел на него в упор.
– Она медицинская сестра, осталась в «Варфоломее», чтобы ухаживать за пациентами. На больницу напали мародеры. Мы нашли несчастную девушку на улице, когда ее пытались изнасиловать. Я возьму на себя всю ответственность за ее нахождение в Пейле.
Лейтенант покачал головой.
– Это невозможно, сэр. Здесь ответственный я. – Его печальное лицо исказила озлобленная гримаса. – Господи, какие еще сцены Ты нам уготовил?
Чисхолм вышел из машины, отвел лейтенанта в сторонку и повел с ним задушевный разговор. Однако лейтенант все так же качал головой.
Эндрю в первый раз услышал голос девушки.
– Пожалуйста, помогите мне выйти, – попросила она его с легким ирландским акцентом.
Эндрю решил, что она собирается прийти на помощь Чисхолму; он не сомневался, что, какими бы строгими ни были приказы, ни один человек на свете не сможет отказать ей. Эндрю выскочил из машины и подал руку. Медсестра побрела прочь от ворот.
– Нет, – крикнул он ей вдогонку, – сюда!
Не обращая внимания на его призыв, она продолжала ковылять по заросшему льдом тротуару.
– Сестра! – позвал Чисхолм. – Вернитесь! Мы сейчас обо всем договоримся!
Но она и не думала останавливаться. Эндрю бросился было за ней следом, и тут же замер, прикованный к месту решительностью удаляющейся фигурки. Прояви она хоть малейшее колебание, оглянись назад, он обязательно устремился бы за ней. Если бы девушка бросилась бежать, он догнал бы ее. Но она просто брела от них прочь будничным шагом, воплощающим собранность и спокойствие. Им оставалось только смотреть ей в спину, пока она не исчезла за углом.
– Я верну ее, – сказал Чисхолм.
– Нет, сэр, – сказал лейтенант и загородил ему путь.
Они уставились друг на друга, испытывая одновременно ярость и презрение к самим себе. Чисхолм обреченно пожал плечами:
– Ваша взяла. – Он нырнул обратно в машину. Эндрю последовал за ним. Чисхолм еще раз посмотрел в ту сторону, где только что брела рыженькая медсестра, и отвернулся. – Открывайте ворота! – приказал он лейтенанту.

Глава 9

Как ни странно, в выходной наступило лето – во всяком случае, по календарю. Вечера удлинились. Эндрю и Мадлен сидели закутанные, прихлебывали слабенький кофе и вели неспешную беседу. Перед самым исчезновением кофе из магазинов Мадлен закупила изрядный запас, но они все равно позволяли себе такое пиршество всего два-три раза в неделю. Прочитали вечернюю газету – листок бумаги с мелким текстом на обеих сторонах; дальше читать все равно было нельзя из-за сгустившихся сумерек. Включать же электричество в неслужебных помещениях разрешалось теперь только после девяти вечера.
Если не считать холода и легкого голодного подташнивания, превратившегося в постоянное ощущение, Эндрю испытывал чувство довольства и расслабленности. Здесь, в этой комнате, в обществе Мадлен, можно было забыть об агонии, в которой корчился город за пределами Пейла, и о неясном будущем, уготованном счастливчикам, оказавшимся по эту сторону его рубежей. Об этом нельзя было все время думать, иначе жизнь стала бы совершенно невыносимой.
Дэвид обещал заглянуть часов в девять. Они спокойно дожидались его в темноте. Он появился ближе к десяти.
– Хочешь, включу свет? – предложила Мадлен.
– Если он вам помешает, то лучше не надо, – сказал Дэвид.
– При свете лучше, – сказал Эндрю и поднялся с места.
Приход такого гостя был посягательством на их уединение, и ему хотелось это подчеркнуть. Дэвид заморгал от яркого света. Его лицо было изможденным; это заметила и Мадлен.
– Присядь, Дэвид, – предложила она, – я дам тебе чего-нибудь выпить.
– Как у вас с виски? – спросил он.
– Очень просто: никак. Могу предложить «кокберн». Не возражаешь?
Дэвид помотал головой.
– Вполне здравая идея. Я запас его после нашей свадьбы – когда мы вернулись из Брюсселя. Две дюжины, по двадцать семь шиллингов шесть пенсов бутылка. Сколько же их осталось?
– Точно не знаю. Дюжины полторы.
– Тогда тащи пару. Время найдется.
– Ты выглядишь утомленным, – сказала Мадлен. – Слишком много хлопот?
– Терпимо. – Он зевнул и перевел взгляд на Эндрю. – Есть свежие письма от Кэрол?
– Последнее пришло сегодня утром.
– У нее все в порядке?
Мадлен аккуратно наполнила портвейном три рюмки и принесла их в комнату на подносе. Дэвид решил произнести тост:
– За лето! Сегодня в полдень термометр на крыше министерства показывал три градуса тепла.
– Это уже кое-что, – сказал Эндрю.
– Слишком мало и слишком поздно. Ты хоть представляешь себе, как быстро убывают наши иностранные капиталовложения? Знаешь, что предпринимались попытки договориться о продаже Ираку ближневосточного имущества «Бритиш Петролеум»? Концессий, оборудования, заводов – всего?
– Грустно. Но это поможет протянуть хотя бы еще немного.
– Переговоры сорвались. Ирак больше не признает британского правительства, ибо оно не в силах осуществлять суверенитет над собственной территорией. Так что имущество присвоено без всякой компенсации – видимо, в порядке самозащиты.
– Что же теперь будет? – спокойно спросила Мадлен.
– Здесь? – Он кивнул на Эндрю. – Во-первых, Энди уже через несколько дней лишится работы.
– Почему?
– Телевидение прикроют. Слишком расточительное средство связи для территории, площадь которой ограничена Пейлом.
– А потом?
– Есть идея продержаться. Запасы провианта имеются – более значительные, чем я себе представлял. Здесь уж мы постарались. Если дело пойдет на лад и станет пригревать солнышко, придется еще, конечно, пережить следующую зиму, но потом, если повезет, может и полегчать.
– А если не пойдет на лад?
Дэвид беспомощно развел руками:
– Тогда гибель. Есть все основания опасаться, что так произойдет при любых обстоятельствах. Ребята снаружи сильно оголодали и совсем отчаялись. Боюсь загадывать, как долго военным удастся сдерживать их напор.
Немного помолчав, он продолжил:
– Я могу раздобыть для вас два билета на самолет на следующую среду. Лиссабон – Тимбукту – Лагос.
Ответ Мадлен был негромким, но твердым:
– Нет. Во всяком случае, не для меня.
Дэвид сделал еще глоток и уставился на нее; во взгляде читались мольба, усталость и отчаяние.
– Мадди, – произнес он, – я не могу допустить, чтобы твоя участь оставалась на моей совести. Прошу тебя, улетай!
– Твоя совесть тут ни при чем, – сказала она. – Просто я хочу остаться.
Дэвид утомленно улыбнулся.
– Ты нечасто проявляешь упрямство. Но уж когда заартачишься, у меня никогда не хватало умения тебя уговорить, правда? Пока места есть, но я не смогу возобновить заказ.
– Знаю. Я не стану тебя обвинять.
– Если все рухнет, то произойдет это быстро. Существует план эвакуации важных персон. Я – важная персона, потому что участвую в планировании, и смогу удрать на последнем самолете. Но о том, чтобы прихватить кого-то с собой, речи уже не будет. Понимаешь?
– Конечно.
– Я не смогу улететь, оставив тебя здесь, Мадди! Разве это мыслимо? Не знаю, что здесь произойдет, но, отвергая мое предложение, ты обрекаешь на гибель нас троих. Если же ты согласишься, то мы проведем остаток жизни под африканским солнышком.
– Кэрол уже там.
– Знаю. Такое впечатление, что за тридевять земель. – Дэвид осушил рюмку и поставил ее на столик. – Я не улечу без тебя, Мадди, можешь не сомневаться. А с тобой – не позволят. Я приношу им здесь пользу, так что уверен, что смогу вовремя смыться, когда случится непоправимое, но я также уверен и в том, что не сбегу раньше времени. – Он пожал плечами. – Тебе решать.
Твердо удерживая бутылку, Мадлен снова наполнила рюмки. Розовое вино мягко мерцало в хрустале. Она протянула мужчинам их рюмки и подняла свою. На ее лице читалось спокойствие и печаль от смирения перед неизбежностью.
– Хорошо, Дэвид, – сказала она, – мы уедем. Выпьем за наше африканское будущее!


Часть вторая

Глава 1

Дэвид не только раздобыл для них билеты, но и уладил дело с валютой. При создавшихся условиях нечего было и надеяться на то, чтобы продать дом на Денхэм-Кресент или хотя бы сдать его; точно так же никакой ценности не представляло и все остальное имущество. Однако Дэвиду удалось продать за триста фунтов меховую шубу Мадлен. В итоге у нее оказалось на руках семьсот фунтов, к которым Дэвид добавил от себя еще пять сотен. Она запротестовала, уверяя, что деньги понадобятся ему в Лондоне, но он только усмехнулся:
– Только не в Пейле. У нас новая валюта – власть, а ее мне хватает. Можешь вложить эти деньги для меня во что-нибудь в Нигерии. Приехав, я заберу и деньги, и проценты.
Эндрю удалось наскрести всего двести шестьдесят фунтов. Остальное оказалось вложенным в акции, однако биржа прекратила операции на неопределенный срок.
– Я могу выписать банковский чек на Мадди как на свою жену, – сказал Дэвид, – но отдельный чек на Энди – нет, это слишком сложно. Если он доверяет тебе, я переведу все на твой счет в лагосский банк. Можете взять по десятке наличными для покрытия мелких расходов, пока не доберетесь до банка.
Они поселились в только что открывшемся отеле «Африка». Это тоже было делом рук Дэвида. – Отель оказался переполненным, и им достались номера на разных этажах: Эндрю на пятом, окнами во двор, Мадлен – на третьем, с видом на лагуну. Они добрались до отеля под вечер. На набережной горели огни, сама же лагуна казалась черной. Вдали вспыхивали неоновые рекламы.
Спустившись в ресторан, чтобы поужинать, они обнаружили, что за столами восседают в основном чернокожие, которым прислуживают белые официанты. Их столик обслуживал высокий седовласый человек родом из Франкфурта, еще не привыкший к ловкому обращению с посудой и извинявшийся за свою неловкость. Как оказалось, на родине у него был магазин.
– Ну и как во Франкфурте? – поинтересовался Эндрю.
Официант ответил с холодной улыбкой:
– Дома еще стоят, прочные дома, не так давно построенные американцами, дороги тоже никуда не делись, только ушли под лед. Я вернулся во Франкфурт в 1945 году и застал одни руины. Но тогда среди руин кипела жизнь. Теперь же город мертв.
– Вы давно здесь? – спросила Мадлен.
– Три недели, мадам.
– И не жалеете?
– Конечно, нет. Мы живем с семьей в довольно стесненных условиях. Зато у меня хорошая работа. И щедрый «деш».
– Это что еще такое?
Официант улыбнулся:
– «Чаевые» по-местному. Сама зарплата, конечно, невелика.
Вместе с кофе он принес адресованную Эндрю записку.
Там говорилось:

Дорогой Эндрю,
По словам Дэвида, ты прибываешь сегодня и останавливаешься в «Африке». Если тебе захочется повидаться, я буду в «Айленд-клаб» начиная с половины десятого вечера. Приходи сам или оставь записку.
Твоя Кэрол.

– «Айленд-клаб» – это далеко от отеля? – спросил Эндрю у официанта.
– Недалеко, сэр.
Эндрю показал записку Мадлен:
– Сходим?
– Приглашен только один из нас.
– Это не важно.
– А по-моему, важно.
– Возможно, Дэвид не сообщил ей о твоем прибытии.
– Скорее всего она просто хочет обсудить что-то личное. Вам наверняка есть о чем поговорить.
– Ты – часть моей личной жизни, – заявил Эндрю. – Частной жизни, хотя и не интимной.
– С Кэрол дела обстоят иначе, – улыбнулась Мадлен. – В любом случае я хотела пораньше лечь спать. Иди один, Энди.
Утром дашь мне подробный отчет.
Эндрю не терпелось скорее очутиться в клубе. Он не видел Кэрол уже несколько месяцев (последняя встреча состоялась по случаю возвращения мальчиков в школу после рождественских каникул), и было очень странно предвкушать свидание с нею здесь, на чужой земле, когда от прежней жизни остались одни осколки, впереди же маячило что-то новое – непонятное, сложное, заманчивое. Он назвал свое имя привратнику, произношение которого выдавало уроженца Франции, и тут же почувствовал вину перед Мадлен, которая в одиночестве разбирает постель в гостиничном номере и о существовании которой он ни разу не вспомнил за последние полчаса.
– Вы найдете мадам в баре, – сказал привратник. – Вот в эту дверь, а потом направо.
Эндрю оказался в круглом помещении и увидел стойку бара. Вокруг красовались заманчивые пейзажи во всю стену. Бар находился в обрамлении снега и льда, оживляемого домиками и башенками. Дальше начиналась водная гладь – сперва кишащая толстыми льдинами, затем чистая и, наконец, залитая лучами яркого солнца. Кульминация композиции помещалась напротив бара: это были золотые пески и украшенные пальмами берега теплого, беззаботного континента. Здесь и сидела Кэрол, одна за столиком. Направляясь к ней, Эндрю обратил внимание на многочисленных белых женщин и всего двоих белых мужчин. Зато нигерийцев здесь было хоть отбавляй. Шум их болтовни и определял различие между этим баром и аналогичным заведением любой северной столицы.
– Хэлло, Эндрю! – приветствовала его Кэрол. – Рада тебя видеть. Что будешь пить?
– Можно взять самому?
– Нет, это только для членов клуба.
– Ты член?
Она кивнула:
– У них еще остались европейские напитки, но я предпочитаю не смешивать и пью южноафриканский бренди.
Приличная вещь.
– Спасибо, – сказал он. – Его и возьмем.
Она подозвала белого официанта и сделала заказ. Глядя на нее, Эндрю оценивал свое душевное состояние. Дрожь нетерпения перед встречей унялась и, к его удивлению, сменилась спокойствием. Кэрол была все так же красива, а новые детали туалета делали ее еще более привлекательной – в былые времена она не стала бы украшать свое платье огромными розами и надевать разноцветные бусы, однако это уже не оказывало на Эндрю прежнего действия, и он наблюдал ее красоту как бы издалека. Эндрю вдруг почувствовал облегчение, и его охватила истома при воспоминании о Мадлен. Существовало два узла, не развязав которые он не мог пробиться к Мадлен: первый связывал ее с Дэвидом, второй крепил его к Кэрол. Теперь остался только один.
Кэрол кивнула на изображения на стенах:
– Как тебе это нравится?
– Немного жестоко. Во всяком случае, нечутко.
– Этой стране не свойственна чуткость. Кроме того, здесь имеется и практический смысл: здешний народ проявляет склонность облеплять стойку, а эти пейзажи влекут их к себе и заставляют рассредоточиться по залу. Заведение открылось всего неделю назад.
– И ты часто здесь бываешь?
– Время от времени. – Она не стала развивать эту тему. – За последние шесть месяцев клуб пережил как бы второе рождение.
– Довольно-таки безвкусно.
– К этому легко привыкаешь. Мне даже нравится. Теперь здесь делаются большие деньги. Учти, нужно немало денег, чтобы выжить в этой стране.
– Как дети? – спросил Эндрю.
– В школе, в Ибадане. Школа пользуется репутацией лучшей в стране. Белых ребят там раз-два и обчелся.
– Я думал, что это не так важно.
– Не так важно? – Кэрол уставилась на него и расхохоталась. – Боже мой, Энди…
– И как они там себя чувствуют?
– Надеюсь, прекрасно. – Она заглянула в сумочку и достала письмо. – Вот, взгляни.
Письмо было от Робина. Эндрю пробежал его глазами и вернул Кэрол. Обычное письмо от обычного мальчишки из частного интерната.
– Да, похоже, они счастливы.
– Еще бы! За такие-то деньги!
Он пригубил бренди. Кэрол налила себе ситро. На ее губах играла наполовину любопытная, наполовину оборонительная усмешка.
– Нас провожал Дэвид, – сказал Эндрю.
Она пробормотала что-то невнятное, а потом спросила:
– И как он?
– Ему нелегко. Иначе и быть не может. Но он держится молодцом.
– Бедняжка Дэвид!
– Когда ему потребуется уносить ноги, он нагрянет без предупреждения.
– Знаю. Он говорил мне об этом. Думаю, ему надо было выбраться пораньше. – Ее слова звучали как простая констатация. – Он вполне мог это сделать. С его-то связями!
– Возможно, теперь ты смогла бы его уговорить.
Ответ последовал не сразу.
– Европа – это очень далеко. Эмоционально, а не только географически. Воспоминания меркнут. Города, люди…
Возможно, так происходит только со мной.
Он понял, о чем речь, и ему стало не по себе. Кэрол наклонилась над столом, сдавив локтями свою роскошную грудь.
– Я почти забыла, как ты выглядишь, Энди. Теперь я смотрю на тебя свежим взглядом.
Это вполне могло быть сознательной провокацией, хотя не исключалась и случайность. Он почувствовал смятение, внезапно вспомнив, что беседует с женщиной, все еще приходящейся ему по закону женой. Выходит, он несет за нее ответственность. Если ослепление Дэвидом прошло, то ей может взбрести в голову возобновить прежние отношения – ведь они были не так уж несчастливы вместе. Эта мысль вызвала у Эндрю беспокойство, но иного рода, нежели то, которого он ожидал.
– В конечном итоге Дэвид никуда не денется. А мне надо позаботиться о Мадлен, – неуклюже пробормотал он.
Кэрол усмехнулась:
– Нет, кое-что осталось прежним. Что ж, ладно. Кстати, как ты собираешься это сделать? У тебя есть хоть какие-то соображения?
– Постараюсь подыскать себе работу. Журналистика, телевидение…
– Об этом можешь забыть, – прервала она его. – Европейцев просят не беспокоиться. В самом начале кое-кто успел найти себе место, но только не в этих двух областях. По сути дела, нам закрыт доступ в любые престижные профессии. Здесь теперь избыток белых врачей. Швейцар в доме, где у меня квартира, имел практику в Вене.
– Я не подозревал, что дела так плохи.
– Остался всего один путь. Ты служил в танковых войсках. Теперь ты можешь помогать им готовиться к войне.
– К какой еще войне?
– Против Южной Африки. Насколько я понимаю, она начнется через два-три года. Ты мог бы получить звание.
Они берут белых офицеров до звания капитана включительно. На краткосрочный контракт.
– Нет, – сказал Эндрю, – это не по мне.
– Сколько у тебя с собой денег?
– Двести пятьдесят фунтов. И еще больше тысячи у Мадлен.
– Сложите все вместе и заведите торговлишку, – посоветовала Кэрол. – Не важно какую. Черные все еще розовеют от удовольствия, когда товар им отпускают белые руки.
Если ты правильно выберешь товар и место, то дела могут пойти неплохо. Я уже говорила, что здесь можно сколотить приличные денежки.
– Спасибо за совет.
– И не тяни, берись за дело сразу. Иначе деньги уплывут между пальцев, особенно в Лагосе. Ибадан ничуть не лучше. Возможно, на севере было бы полегче – скажем, в Кадуне. Примитивно, конечно, зато есть перспектива.
– Ты быстро набралась сведений об этой стране, – заметил Эндрю.
– У меня свои источники информации, – с улыбкой ответила Кэрол.
– А как ты сама? – спросил Эндрю. – Все в порядке?
– Стараюсь.
– Нашла себе работенку?
– Вот именно. – Она взглянула на часы. – Хочешь еще выпить?
Часы были новыми; камушки, усеивавшие циферблат, начинали переливаться, стоило ей пошевелить рукой. Он внезапно понял, что тяжелое ожерелье у нее на шее – не просто бижутерия: на цепочке из чистого золота поблескивали полудрагоценные и драгоценные камни.
– Значит, мне не следует за тебя беспокоиться, – заключил Эндрю. – Спасибо, я больше не буду пить. Мне пора.
Денек выдался не из легких.
– Я дам свой адрес – на случай, если тебе захочется меня найти.
Они расстались в дверях бара, пожелав друг другу доброй ночи. Эндрю задержался, чтобы переброситься словечком с привратником; он уже чувствовал побуждение, которому предстояло стать потребностью, – поприветствовать собрата по расе, еще одного одинокого и несчастного человека.
– Вы из какой части Франции?
– Из Дижона. У меня было агентство по торговле недвижимостью.
Эндрю кивнул:
– Помнится, я проезжал через ваш город как-то вечером, зимой. Даже останавливался там, чтобы поесть. Не помню, как назывался ресторан, но еда была отличная.
– В Дижоне всегда была отличная еда.
– А потом прогулялся по улицам. Шел дождь, мостовые отражали свет фонарей. Я помню магазины – кондитерские, ювелирные, мясные лавки с головами оленей и диких кабанов над дверьми.
– И я помню, месье. Помню шум голосов в закусочных и еще многое другое…
В дверях появились двое рослых нигерийцев с дамами, и привратник занялся ими. На мужчинах были яркие одежды и тюрбаны на головах. Дамы были белыми. Уходя, Эндрю оглянулся и снова увидел Кэрол. Она шла назад в бар, сопровождаемая нигерийцем в вечернем костюме.

* * *

На следующее утро, спускаясь к завтраку, Эндрю запасся газетой «Таймс оф Найджириа» на случай, если ему придется долго ждать Мадлен. Однако она уже сидела за столом и встретила его улыбкой. Он сел с нею рядом и отложил газету, не раскрывая. Маленький столик предполагал интимное соседство.
– Мне стыдно, – сказала она. – Я заказала двойную порцию яичницы с беконом.
– Чувство стыда всегда полезно разделить на двоих. Я возьму то же самое.
– Как Кэрол?
– Она прекрасно устроилась. – Эндрю помолчал. – Кажется, у нее завелся богатый чернокожий друг.
Взглянув на него, Мадлен спокойно произнесла:
– Могла бы по крайней мере скрыть это от тебя.
– Она и не афишировала этого. Я увидел их вместе совершенно случайно. Мне все равно. Но Дэвиду будет не все равно. И тебе.
– Не уверена.
– Не уверена… в чувствах Дэвида или в своих собственных?
– Ни в его, ни в своих. А ты почувствовал облегчение?
– Когда знаешь, что она может сама о себе позаботиться, все становится на свои места.
– Как мальчики?
– Они учатся в безумно дорогом интернате в Ибадане.
Кажется, у них все идет отлично. Она показала мне письмо от Робина.
– Ибадан?..
– Сто десять миль к северу. Столица Северной провинции, в два раза больше Лагоса.
– А я думала, это в Персидском заливе.
– Там Абадан. Нам предстоит многое узнать. И чем быстрее, тем лучше. В конце концов, мы ведь беженцы.
– Беженцы? Вообще-то да. Что еще сказала Кэрол?
– Дала мне хороший совет.
– А именно?
– Она считает, что я могу поступить на службу в нигерийскую армию, чтобы готовить солдат к войне с Южной Африкой, которую они собираются рано или поздно начать.
Совместно с другими африканскими странами, надо думать.
Трудно надеяться, чтобы в одиночку они могли рассчитывать на успех.
Мадлен улыбнулась:
– Полагаю, эта мысль пришлась тебе не очень-то по душе.
– Было и второе предложение – чтобы мы с тобой объединили средства и открыли магазин. Белые торговцы пользуются здесь популярностью. И в них пока еще ощущается нехватка.
– Военный инструктор или торговец. Видимо, дела пойдут непросто, да? Что же это будет – газетный киоск, табачная лавочка, горшки со сковородками? Наверное, чтобы открыть аптеку, понадобилась бы соответствующая квалификация?
– Вроде того. Вчера вечером я проходил мимо провала в стене, над которым болталась надпись: «Доверительный медицинский кабинет».
Она покачала головой:
– Где уж нам конкурировать…
– Покидая Англию, Кэрол прихватила четыре тысячи фунтов, – вспомнил Эндрю. – Наверное, я мог бы претендовать на какую-то часть. Но…
– Нет, не нужно, – скороговоркой выпалила Мадлен. – Пожалуйста! Мне бы не хотелось.
– Тогда я смогу вложить в дело в пять раз меньше, чем ты.
– Это так важно?
– Может стать важным. Когда здесь появится Дэвид.
– Что бы ни случилось, мы не станем ссориться из-за денег.
– Как и из-за чего-либо другого.
– Да, – сказала Мадлен и взяла его руку в свою. – Уверена в этом.
Их пальцы переплелись.
– Кажется, нам сейчас подадут яичницу с беконом, – умиротворенно произнес Эндрю.
Они с жадностью набросились на завтрак, наслаждаясь после долгих лишений обилием еды. Наливая себе третью чашку кофе, Эндрю вспомнил про газету, в которую так и не удосужился заглянуть. Он развернул ее и начал с первой страницы.
Заголовки выглядели кричаще, бумага была самой дешевой, но и это впечатляло после лондонских листочков. Главная новость касалась Южной Африки: «ЗВЕРСКОЕ ОБРАЩЕНИЕ С ЖЕНЩИНАМИ И ДЕТЬМИ». Ниже шло шрифтом помельче: «Сенсационное сообщение вождя банту» – леденящая душу история, которую Эндрю счел совершенно не правдоподобной. Он перевел взгляд на другой заголовок, помещавшийся на следующей странице: «ЕВРОПЕЙСКИЕ ВАЛЮТЫ: РЕШЕНИЕ ПРАВИТЕЛЬСТВА».
Текст был лаконичным. На заседании министров финансов африканских стран в Гане было принято единодушное решение об установлении моратория на все денежные операции с валютами стран, столицы которых расположены севернее сорокового градуса северной широты.
Эндрю передал газету Мадлен, указав на последнюю заметку.
– Кажется, мы успели как раз вовремя, – сказал он.
Она внимательно ознакомилась с текстом сообщения и подняла глаза:
– Только вот успели ли? Мораторий вступает в силу с сегодняшнего дня.
– Наш перевод уже состоялся.
– Однако мы еще не получили по нему денег. Это имеет какое-нибудь значение?
– Не думаю. Но лучше удостовериться.

* * *

За окошечком для иностранцев они увидели высокого негра с тонкими чертами лица. Он внимательно выслушал Эндрю и направил их в кабинет помощника управляющего.
К кабинету пришлось идти по коридору. На столике в тесной приемной лежали газеты и журналы всех мастей – от последнего номера толстого местного «Барабана» до выпуска лондонского листка недельной давности. Шоколадная девушка в белом плиссированном платьице и очках в модной оправе пригласила их в кабинет.
Помощник управляющего оказался приземистым толстяком с курчавой седой шевелюрой. Он сложил руки на столе ладонями кверху. Ладони были удивительно светлыми, почти белыми.
– Так, – начал он, – и что же я могу сделать для вас, мадам? И для вас, босс?
Он иронически подчеркивал старомодные обращения. Белые ладони, казалось, подсвечивали снизу его физиономию.
– Нас послал к вам служащий. На имя миссис Картвелл сюда направлен денежный перевод из Лондона.
– Миссис Картвелл – это вы? – кивнул помощник управляющего в сторону Мадлен.
– Да, я – миссис Картвелл. У меня с собой паспорт.
– А вы – мистер Картвелл?
– Нет. Моя фамилия Лидон.
Негр медленно покачал головой.
– У белых свои порядки, – сказал он и взглянул на Мадлен. – Белая, но миловидная. Вам знакома «Песнь Соломона», миссис Картвелл? Добро пожаловать в Лагос! Здесь есть все, чтобы вы почувствовали себя счастливой.
– Спасибо на добром слове, – лаконично отозвался Эндрю. – Теперь, возможно, вы распорядитесь, чтобы миссис Картвелл выплатили причитающиеся ей деньги?
– Вы прибыли вчера? – поинтересовался помощник управляющего. – Как выглядит Лондон? Я слышал, что там сейчас прохладно. – Его лицо расплылось в зубастой улыбке. – Прямо-таки мороз!
– Мы пришли по делу, – не выдержал Эндрю. – Нам некогда терять время на болтовню.
– Времени у вас куда больше, чем вы думаете. Держу пари, что его у вас просто хоть отбавляй.
– Позвольте нам решить это самим.
После недолгой паузы негр произнес:
– Я скажу вам кое-что о себе, мистер Лидон. Я – банту.
Я родился в трущобах Йоханнесбурга.
– Как-нибудь в другой раз. Не сейчас.
– Я сбежал оттуда. Уехал в Лондон, учился в университете. Но до диплома не дотянул – поэтому и сижу здесь простым клерком. Однако мне хватило ума не возвращаться в Южную Африку. Я осел здесь: живу в доме, в котором раньше обретался англичанин, совсем рядом с площадкой для гольфа. Я играю в гольф, босс.
– Неужели это так необходимо? – взмолился Эндрю. – Я все понял: вы не любите Южную Африку. Зато вы учились в Лондонском университете, а потом приехали в негритянскую страну, получившую от Англии независимость.
Вы сами говорите, что у вас все в порядке.
На лице собеседника снова расцвела улыбка, еще шире прежней.
– Я рад этим вашим словам. Должен сознаться, что надеялся спровоцировать вас, чтобы вы указали мне на мое место, босс. Или хотя бы попытались это сделать.
– Я не собираюсь указывать вам ни на какое место. Мы пришли по той простой причине, что миссис Картвелл необходимо снять принадлежащую ей сумму.
– Когда я был малышом, то ходил в миссионерскую школу. Среди прочих вещей, которым меня там обучили, была простая мысль о том, что в этом мире не стоит надеяться на справедливость. Справедливость наступает позже, на небесах. Насчет небес я теперь уже не очень-то уверен, но вот насчет справедливости на земле они были совершенно правы. Может случиться так, что принадлежность к белой расе окажется для вас в Африке недостатком. Конечно, все должно быть совсем наоборот. Остается надеяться, что вы отнесетесь к этому философски, босс. То, что не по нраву, приходится сносить. Этот лозунг я выучил там же, в школе при миссии. Он способен здорово утешить, когда наступают тяжелые времена.
– Вы уж простите меня, – подала голос Мадлен, – но здесь жарко, особенно после Лондона… Нельзя ли…
На столе стоял электрический вентилятор. Негр протянул руку и щелкнул рычажком. Лопасти пришли в движение, и вентилятор стал медленно поворачиваться, как лишенное глаз лицо, тщетно всматривающееся в пустоту. В кабинете повис низкий гул.
– Все, что угодно, лишь бы вам было хорошо, мадам.
Насколько я понимаю, вы более чувствительны, чем наш брат негр.
– В вашей стране мы всего лишь гости, – сказал Эндрю. – Нам бы не хотелось причинять лишние хлопоты. Но вам не кажется, что всему есть предел? Если вы не готовы немедленно заняться переводом миссис Картвелл, то мы вынуждены будем обратиться к вашему начальству. Управляющий свободен?
Негр спрятал ладони, демонстрируя черные костяшки пальцев, в которые он уперся подбородком.
– Свободен, босс. Он всегда к услугам богатых клиентов, независимо от цвета их кожи. Но я займусь переводом немедленно, если вам так хочется.
– Сделайте одолжение.
– Какое же тут одолжение? – Помощник раскрыл папку, вынул из нее лист бумаги и протянул его Эндрю. – Прошу вас, босс.
На листе было отпечатано: «Зачислить на счет миссис Мадлен Картвелл сумму в 1470 (тысячу четыреста семьдесят) фунтов стерлингов по предъявлении удостоверения личности». Сверху красовалась жирная черная надпечатка:
«ОТМЕНЕНО». Рядом было приписано от руки; «Согласно постановлению правительства № 327».
– Деньги переведены еще до решения о европейских валютах, – сказал Эндрю.
– Верно, босс, – кивнул помощник управляющего.
– Значит, его следует оплатить.
– Наверное, вы не все поняли. Перечислены