Программа «Ежедневно», ассистент режиссера – Эндрю Лидон… Боже, все как прежде!
– Выходит, что так. Ты знала, что раньше дела шли… несколько хуже?
Она помолчала и облизнула губы.
– Твое письмо? Нет, я не знала всего.
Он ничего не говорил, ожидая продолжения.
– Когда на экране появилось твое имя, я была с моим боссом и все ему рассказала. Тогда он и признался, что было это письмо. Он его читал.
– Оно было направлено в его офис, но адресовано-то тебе! Он вскрыл его – и утаил?
– Мой босс – странный человек, Энди. В чем-то приятный, в чем-то – не слишком. У него есть диктаторские наклонности. Кроме того, он ревнив.
– Я говорил с его женой, – сказал Эндрю. – Очень милая женщина. Я испытал к ней большую симпатию.
– Как и я. – Кэрол нетерпеливым жестом отложила дымящуюся сигарету. – Ты считаешь, что я наслаждаюсь всем этим?
– Так мне представлялось. Но я не слишком усердно размышлял на эту тему.
– Возможно, я бывала неразборчивой и все же никогда раньше не продавалась. Однако тут у меня не оказалось выбора. Мне приходилось заботиться о мальчиках.
– Ты могла бы открыть магазин; ты же предлагала поступить так Мадлен и мне. У тебя были кое-какие деньги.
– Ты не представляешь себе, что это такое – очутиться здесь совершенно одной. Первую неделю я просидела с мальчиками в гостинице, наблюдая, как тают мои денежки, и соображая, что значит быть белой в Африке. Мужчины все время делали мне откровенные намеки. Я была одинокой и напуганной. Не знала ни единой души. Я подумывала о магазине одежды и даже сходила на него взглянуть, но мне показалось, что человек, который водил меня по залу, – отпетый жулик. Мне было страшно принять хоть какое-то решение.
Эндрю молчал, отлично понимая, о чем она толкует. За нее всегда все делали мужчины – милые, ласковые мужчины в милом, ласковом мире. У нее было два старших брата и готовый для дочки на все папаша.
– Мы встретились случайно, – продолжала Кэрол, – и он был со мной очень добр. Это он умеет. Я испытывала к нему благодарность. Это он поместил мальчиков в школу.
Заплатив за обучение вперед, между прочим.
– Щедро, – заметил Эндрю, – даже расточительно.
Она взглянула на него и примолкла; разговор оборвался.
Эндрю не стал его возобновлять. Когда она полезла было в сумочку за новой сигаретой, он вынул собственную пачку и подал ей. Она быстро прикурила от протянутой им зажигалки и потянулась губами к огню, как будто собираясь его задуть. Это было началом старой, знакомой обоим игры, и Эндрю знал, что она делает это преднамеренно. Кэрол откинулась в кресле, и он убрал зажигалку.
– Ты все еще с Мадлен? – резко спросила она.
– Да.
– Когда мы встретились в последний раз, я подумала, уж не влюбился ли ты в нее. Что-то в этом роде…
– Да, – повторил Эндрю. – Что-то в этом роде.
– Что же будет, когда нагрянет Дэвид?
– Пускай решает Мадлен. Разве твои претензии на него не обоснованнее?
– Никаких претензий – с обеих сторон.
– У тебя есть новости от него?
– Нет. Адекема возражал. Я не стала отвечать на его письма.
– Думаю, Дэвид поймет. По натуре он – прагматик.
Разве не это привлекло тебя в нем?
– Возможно, мои стандарты изменились, – тихо проговорила Кэрол и, заметив его улыбку, поправилась:
– Ну, тогда мои потребности.
– Не думаю, что мы способны сильно меняться, – возразил Эндрю. – В нашем-то возрасте! Если только нас не ослепит свет по дороге в Дамаск. Помнишь?
– Я много думаю о Далидже, – сказала она. – Он даже снится мне по ночам. Представляешь, за последние три года я ни разу не побывала в картинной галерее! А так хотелось!
– Картины перевезли в Пейл. Не знаю, что стряслось с ними потом.
– Пуссен, который нравился тебе и которого не выносила я… Хотелось бы взглянуть на него снова.
– Ou sont les poussins d'antan? Боюсь, все прибрала колючая зима.
Кэрол положила ладонь на его руку:
– Энди, взгляни на меня! Ты считаешь, что я все еще привлекательна?
– Очень.
– Ты не ненавидишь меня – за то, что произошло, за все?
– Нет, не ненавижу.
– Когда появится Дэвид, то, думаю, Мадлен уйдет к нему. Прости, если тебе больно это слышать, но, думаю, так уж получится. Если это случится, то не считаешь ли ты, что нам следовало бы…
– Перевернуть страницу, начать сначала и так далее?
– Не смейся надо мной! Мне кажется, я теперь другая, Энди. Я получила всего сполна – потайного секса в том числе.
– Дэвид может вообще не вернуться, – сказал Эндрю. – Кажется, им там удается контролировать положение.
– У меня другие сведения. – Она криво усмехнулась. – Из авторитетных источников. Думаю, совсем скоро там все Рухнет. Он приедет, можешь не сомневаться. И тогда…
– Я научился не торопить события. – Кэрол чуть заметно вздрогнула. – Вот придет время – тогда я и стану об этом тревожиться.
– Мы могли бы хоть иногда видеться, – предложила она. – Чтобы пропустить рюмочку…
– Думаю, не стоит. Сэр Адекема станет возражать. Я уверен, что получится именно так.
– Мне наплевать! – нетерпеливо бросила Кэрол.
– А вот это напрасно. – Она подняла на него глаза.
Эндрю выдержал ее взгляд. – Очень напрасно.

* * *

В следующий раз Кэрол позвонила ему, чтобы спросить, не хочет ли он повидаться с мальчиками во время их школьных каникул. Эндрю согласился, предвкушая радость встречи. Однако сыновья не проявили бурной радости и особых чувств. Они были вежливы и ласковы, но всего лишь настолько, насколько это требуется от хорошо воспитанных детей в отношении чужих им взрослых. Мальчики больше молчали, когда же Эндрю задавал им какой-нибудь вопрос, ответ звучал почтительно, но кратко. Впечатлениями от встречи он поделился с Мадлен:
– Мне показалось, что они стесняются быть со мной на людях.
– Возможно, все мы тут стали чрезмерно чувствительными?
– Вот уж нет!
– В конце концов, они ведь тоже белые! Белый отец – не из тех секретов, которые можно скрыть.
– Со столь чуждым явлением просто нельзя смириться!
Можно не смотреться в зеркало, но не станешь же воротить глаза от собственного отца…
– И матери…
– Кэрол ассимилируется. Ее дружок черен как уголь.
– Неужели они это понимают? Видимо, да. И не осуждают?
– Дети подобны любовникам – они не выносят моральных приговоров. Или находят явлениям рациональное объяснение, приспосабливая их к собственным потребностям. Робин не знал, куда деваться от смущения, когда я передал им привет от тебя.
– Думаешь, ты их потерял?
– Да.
– Ты сильно переживаешь?
– Я боялся худшего. Им хорошо, они вполне счастливы. Когда теряешь кого-то, то охватывающая тебя горечь отчасти связана с чувством вины: ты мог сделать то-то и то-то, а не сделал; со мной иначе. Да и им не очень-то легко. У подростка свои сложности, я же могу лишь усугубить их.
Пожалуй, через несколько лет, когда они освоятся в этой жизни, мы снова сойдемся.
Она кивнула:
– Возможно, ты и прав. Но все равно это печально – что ты потерял их, хотя бы на время.
– Хорошо бы не окончательно.
– Пусть так… Ведь это твои дети. Хотя у меня нет своих детей, я все равно понимаю, что ты испытываешь.
– У меня могут родиться новые. Такая возможность существует?
Мадлен несколько секунд серьезно рассматривала его, прежде чем ответить:
– Еще как! Мы идем сегодня к Кутсисам?
– Как будто да.
– Тогда переоденься.
– У нас достаточно времени. Я бы лучше выпил. Принести тебе?
– Хорошо. Только немного. Чего хочешь.
Вернувшись с рюмками, он застал ее примостившейся на подоконнике. Широкое окно выходило на бескрайнее пурпурное пространство Атлантического океана; солнце скрылось за горизонтом полчаса назад. Повисшие в небе небольшие черные облачка казались стальными, их края резко выделялись на нежно-розовом фоне. Кое-где начали загораться звезды, чтобы хоть немного поискриться, прежде чем выкатится луна.
– Симпатично, – сказал Эндрю.
– Да.
Он сел и посмотрел на нее.
– У тебя есть новости от Дэвида?
– Неделю назад пришло письмо.
– Что-нибудь интересное?
– Так, не очень. Он вообще не горазд писать письма, а тут еще цензура. Он откровенен в речах и скован на бумаге.
– Естественная антитеза.
– Ты так считаешь? Возможно. Я знала одного человека, который мог быть откровенным только в письмах. – Она помолчала и продолжила:
– Я последнее время не показывала тебе писем Дэвида – тебя это беспокоит?
– Нет. Но я задумывался об этом.
– Это началось, еще когда мы жили в той конуре. В одном письме было что-то вроде намека, который я поняла так, что Дэвид может совсем скоро приехать. Тогда все было так плохо… ты еще не оправился от лихорадки… Я решила, что письмо показывать не стоит.
– Чтобы я не понял, как тебе хочется, чтобы он приехал?
– Как я растеряна… Когда пришло следующее письмо, то одно стало цепляться за другое: было бы не правильно показывать тебе второе письмо, раз я утаила первое. Ты сам знаешь, как это бывает. Я ждала твоего вопроса.
– А я все не спрашивал. До сегодняшнего дня. – Она бросила на него быстрый взгляд, и он поспешил добавить:
– Я больше ни о чем не спрашиваю, Мадлен. Пусть все образуется само собой.
– Так и будет. – В ее голосе звучала печаль. – Все всегда образовывается, если не торопиться.
– Да. – Эндрю залюбовался ее профилем на фоне быстро темнеющего неба. При всей недосказанности он чувствовал себя с ней спокойнее, чем с кем-либо другим за всю жизнь. – Пойду переоденусь. Самое время отправляться к Кутсисам.

* * *

Командир авиационного крыла Торбок звонил им, когда они были в гостях, и передал через горничную Антею, что прибыл в Лагос в командировку и хотел бы повидать их.
Он обещал заглянуть утром.
На следующий день была суббота. Программа «День за днем» шла по будням, так что по выходным Эндрю бывал свободен. У них была запланирована автомобильная поездка в охотничий заказник, и Эндрю не очень-то обрадовался необходимости менять планы. С другой стороны, звонок незнакомого летчика заинтриговал их.
Антея впустила его в квартиру в начале двенадцатого.
Раздался ее звонкий голосок, натренированный в гостиных Кенсингтона: «Командир крыла Торбок, мадам!» Мадлен неоднократно пыталась приучить ее к менее официальным манерам, однако без всякого успеха. Девушка умирала от голода, когда Мадлен предложила ей работу, и страх потерять место въелся ей в плоть и кровь.
Торбок оказался крупным краснолицым господином чуть старше сорока лет, с пышными, но непричесанными усами.
По его виду было ясно, что он изнывает от жары.
– Входите, – пригласила его Мадлен. – Мы знаем о вашем звонке. Я Мадлен Картвелл, а это Энди Лидон.
– Благодарю вас, – сказал Торбок и отер платком пот со лба. – У вас тут прохладно. Не то что на улице.
– Предложить вам что-нибудь холодненькое? – осведомился Эндрю.
– В самый раз, – с облегчением откликнулся Торбок. – Спасибо. Что угодно, только со льдом.
– Мы обычно пьем южноафриканский бренди. Сейчас они стали делать и виски, но для настоя кладут в него что-то невообразимое. А так – неплохая вещь.
– В Пейле вообще хоть шаром покати.
– Значит, вы из Лондона, – сказала Мадлен. – Так я и думала.
Эндрю отметил, что в госте чувствуется что-то неуловимо знакомое, но явно старомодное. Усы? Или то, как он плюхнулся в кресло? Торбок улыбнулся, и Эндрю понял, в чем дело: бессознательная развязность англосакса, оказавшегося в чужой стране. Этим гость резко отличался от остальных белых, скопившихся в Лагосе. Даже если он и успел заметить здешние перемены, они не имеют к нему отношения. Он все еще связан с Англией.
– Да, – жизнерадостно ответил Торбок, – там мой приход. Пока по крайней мере.
– Вы знакомы с моим мужем?
– Да. Между прочим, меня зовут Питер. Я отлично знаю Дэйви. Мы с ним выпили на пару немало пивка, пока оно еще было в наличии. А сейчас он попросил меня проделать старый трюк – привезти вам письмецо, чтобы его не перехватила цензура.
Торбок извлек пухлый бумажник и, выудив из пачки бланков, квитанций и прочего конверт, протянул его Мадлен.
– Спасибо, – молвила она.
Она некоторое время разглядывала конверт, не решаясь его вскрыть. Желая развлечь Торбока, Эндрю спросил:
– Как вам нравится вид из нашего окна?
Торбок поднялся и подошел к окну.
– Чудесно! Особенно если вам по нраву море. Сам я – дитя гор. Склоны, пропасти, все в этом роде. Но у вас тут неплохой океан. Главное – ни кусочка льда.
– Взгляни-ка, Эндрю! – раздался голос Мадлен.
Она постаралась не выдать волнения, однако, принимая письмо, Эндрю заметил, каким напряженным стало ее лицо.
Вот что он прочитал:

Дорогая Мадлен,
Питер Торбок любезно согласился провезти это письмо, чтобы его не испортила цензура. Наверное, Питера ожидает за это по меньшей мере смертная казнь. Однако теперь не стоит ничего бояться, потому что скоро в воздух взмоет последний воздушный шар, после чего строгостям наступит конец. Во всяком случае, мне захотелось воспользоваться случаем и передать тебе полновесное письмо.
Теперь к фактам, Мадди. Они таковы: я решил не участвовать во всеобщем исходе. Дело не в героизме; просто я хочу остаться здесь. Легкой жизни ждать не приходится, однако ничего невыносимого тоже не предвидится. За истекшие месяцы я узнал много такого, что позволит мне продержаться. А ты, наверное, помнишь, как я ленив и с каким трудом мне дается все новое. Еще долго после того, как я заделался школьным старостой, а потом и вовсе окончил школу, мне снились кошмары, будто я опять превратился в первоклашку. Теперь они снова меня мучают.
Единственным утешением служит то, что все вы унесли отсюда ноги, как ни трудно это было поначалу. Энди – славный малый, лучшего опекуна для тебя не сыскать. Передай Кэрол привет, если случайно с ней увидишься; сейчас мне кажется, что все это было давным-давно…
Я, можно сказать, водил тебя за нос, когда утверждал, что сам тоже последую за тобой. Но я знаю: ты простишь мне это, как прощала в прошлом все обманы. Впрочем, все, кажется, обернулось к лучшему.
Передай от меня пожелания успеха Энди.
Целую, Дэвид.

Не дожидаясь, пока Эндрю прочтет письмо до конца, Мадлен спросила Торбока:
– Вы знаете, о чем здесь речь?
– В общих чертах. Кажется, он доводит до вашего сведения, что решил остаться в Лондоне.
– Он пишет, что скоро в воздух взмоет последний воздушный шар…
Торбок кивнул и обреченно стиснул зубы.
– Они собираются закрыть аэропорт. Правительство переезжает в Вест-Индию. Прочие шишки разбегаются кто куда – главным образом, в южном направлении.
– А остальные? – спросил Эндрю. – Те, кто останется?
– Им придется выкручиваться самостоятельно, – быстро ответил Торбок. – У головастых ребят, наподобие старины Дэвида, все будет в порядке.
– Как скоро это произойдет? – спросила Мадлен и пояснила, увидев вопросительный взгляд Торбока:
– Как скоро закроется аэропорт?
– Я улетаю обратно уже завтра. Приходится рисковать.
Я пилот, и то не могу ничего знать наверняка.
– Конечно, – произнесла она пресным тоном, – я понимаю, что вам надо соблюдать осторожность.
Торбок допил свою рюмку, и Эндрю подлил ему еще.
Летчик не останавливал его, дожидаясь, чтобы рюмка наполнилась до краев.
– Совсем скоро, – объявил он, подняв рюмку, – я перестану посещать ваш оазис культуры.
– Неужели вы тоже собираетесь остаться в Англии?
Торбок покачал головой:
– Нет. Мне удалось зацепиться в Кейптауне. Там я и осяду.
– Что повлияло на ваш выбор?
– Я – белый, – пояснил Торбок. – Я видел, как белых пинают по всей Африке. Даже тем, кому удалось добраться до высших ступенек, приходится держать ухо востро. – Он усмехнулся. – Я не имею в виду присутствующих. Да и квалификация у меня подкачала. В нигерийской авиакомпании белым дают от ворот поворот. То же самое в Гане и вообще всюду. Возможно, в Южной Африке меня тоже ожидают трудности, но там я по крайней мере могу рассчитывать на нечто большее, нежели место привратника в общественной уборной.
Эндрю понял, что их гость не так прост, как могло показаться на первый взгляд.
– Скорее всего скоро начнется война, – сказал он. – Южноафриканские белые слишком малочисленны, даже в своей собственной стране.
– Я думал и об этом. Численность – еще не все. А хоть бы и так… – Торбок пожал плечами. – Моя жена умерла несколько лет назад. Детей у меня нет, заботиться не о ком.
Так что если разразится война, лучше уж я буду драться за своих. А драться я горазд, будьте покойны! В Южной Африке такие, как я, нужны позарез, несмотря на возраст. Раз у них нехватка людей…
– Желаю вам попасть в десятку, – сказал Эндрю.
– Я постараюсь прицелиться поточнее, – веско произнес Торбок. – Иного выхода все равно нет.
– Выпьете еще?
Торбок покрутил головой:
– Не сейчас – дела. Рад был с вами познакомиться.
Хотите что-нибудь передать? – осведомился он у Мадлен, – А позже нельзя? Вы улетаете завтра?
– На заре. Вылет назначен на семь утра. Я остановился в «Шератоне».
– Попробую найти вас там, – сказала Мадлен. – Спасибо за все.
– Что вы, – отозвался Торбок. – Рад был вам помочь.
Эндрю проводил его до лестницы. Торбок восхищенно кивнул на автоматический лифт.
– Шикарно живете, – одобрил он. – Надеюсь, вы правильно поняли меня насчет Южной Африки. Я с радостью зацепился бы в Лагосе, если бы была хоть какая-то надежда.
– Что ж, все равно желаю вам удачи, – напутствовал его Эндрю. – Во всяком случае, как бы ни сложились дела, вас ждет страна виноделов.
– Тоже мне радость! Я – любитель пива! Помните чаррингтонское горькое? Случается, я вскакиваю ночью в холодном поту от мысли, что мне никогда больше не доведется его хлебнуть.
– Паршивый мир!.. Что ж, до свидания, Питер.
– Привет, Энди.
Вернувшись, он застал Мадлен за уборкой и заподозрил, что таким способом она препятствует возможным попыткам близости. Однако разговору это помешать не могло.
Размышляя на эту тему, Эндрю наполнил свою рюмку. Наконец он сказал:
– У него все будет в порядке, ты сама это знаешь.
Прежде чем ответить, Мадлен поправила в вазе цветы – огромные тропические диковины, названия которых он не знал до сих пор.
– Просто ему незачем приезжать, – бросила она через плечо. – И не к кому. Кэрол теперь сама себе хозяйка. Я тоже в надежных руках…
Эндрю знал, что она имеет в виду: если бы в ее письмах к Дэвиду было больше тепла, если бы она намекнула, что ждет его, он, быть может, принял бы иное решение.
– Не думаю, что он руководствовался подобными соображениями, – возразил Эндрю.
– Тогда какими же?
– Не знаю. Как мы вообще принимаем свои решения?
Чего только не намешано: гордость, неуверенность, страх перед неизвестностью.
– Как будто там все известно! Представляешь, что произойдет, когда рухнет всякое подобие законности?
– Это другое дело. Он ведь большой гордец, верно?
Мадлен уставилась на раскрывшиеся бутоны, беспомощно опустив руки.
– Да, верно.
– По крайней мере ты теперь знаешь, что к чему. Знаешь и о том, какой выбор он сделал. Это, безусловно, важнее всего. Когда человек перестает сомневаться в чем-то, ему легче жить.
Она повернулась к нему и слабо улыбнулась:
– Да, ты, как всегда, прав. Самое худшее – это неуверенность.
– Ты ему ответишь?
– Думаю, что отвечу. Только попозже, чтобы было время поразмыслить.
Он похлопал ладонью по дивану, и Мадлен примостилась с ним рядом, положив голову ему на плечо. Эндрю обнял ее:
– Знаешь, что я хочу тебе сказать?
– М-м?
– Мне нет нужды притворяться: жаль, что он не приедет, все равно жаль. Ты можешь в это поверить?
Мадлен чуть отстранилась, и Эндрю решил, что ее обидели прозвучавшие слова. Он посмотрел ей в лицо и заметил, что ее глаза серьезны, но в них не видно осуждения.
– Кажется, я никогда ни к кому не относилась так хорошо, как к тебе, Энди.
– Вот это дело, – сказал он и улыбнулся. – То есть это просто здорово! Теперь все уладится.
Она бросила на него непонятный взгляд, однако ничего не сказала. Слова заменил поцелуй.

* * *

Какой-то невнятный шум заставил Эндрю проснуться среди ночи. Он посмотрел на соседнюю кровать и увидел Мадлен стоящей на ногах – белую как снег фигурку в лунном свете, просачивающемся сквозь сетчатую занавеску.
– Что случилось? – пробормотал он.
– Ничего, – ответила она и подошла ближе. – Просто не спится.
– Ложись.
– Я лучше схожу на кухню и налью себе чего-нибудь. Спи!
– Я пойду с тобой.
Мадлен легонько толкнула его обратно на подушки.
– Что толку не спать вдвоем? – Ее губы коснулись его щеки. – Будь умницей, спи.
– Те же слова мне говорила моя мать.
– Я знаю. Ты мне рассказывал.
Засыпая, Эндрю видел, как она выходит из спальни.
Когда он проснулся во второй раз, было уже утро. Кровать Мадлен была пуста. Он посмотрел на часы. Стрелки показывали половину восьмого; тут же, с ясностью, от которой у него сдавило сердце, он понял, что произошло. Было слишком поздно что-либо предпринимать.
На столике в гостиной его ждала записка, придавленная статуэткой гориллы из слоновой кости, которую они купили вместе на рынке Идумагбо. Почерк был четкий, уверенный, совершенно не выдававший чувств.

Милый,
Я все время смотрела на тебя. Ты так мирно спал! Ты спишь до сих пор. Сейчас половина седьмого. Я напишу это письмо и уеду в аэропорт. Даже если ты проснешься раньше обычного и найдешь письмо, то, наверное, не успеешь меня остановить. Прошу, прошу тебя, не пытайся этого сделать! Я оставлю машину в аэропорту, ты сможешь забрать ее, когда захочешь.
Не думай дурно о Питере Торбоке. Он сопротивлялся, сколько было сил, и сдался лишь в самом конце. Боюсь, я давила на него недопустимо сильно, запугивала и прочее. Сюда он все равно не вернется. Он возьмет меня на борт в последнюю минуту как стюардессу.
Поймешь ли ты меня? Надеюсь, что поймешь. Я не могла бросить его там одного, пока оставался малейший шанс к нему вернуться.
Дорогой мой Энди, мне больно от мысли, что я не успела сказать, как я благодарна тебе за все, как я люблю тебя, как буду по тебе скучать! Мне бы очень хотелось сказать все это самой, а не просто бросить записку и исчезнуть. Но тогда ты нашел бы способ меня остановить – ведь нашел бы, правда? – для моего же блага.
У меня не лежит душа к тому, как я это делаю, неприятно было и обманывать тебя, когда ты проснулся ночью.
Мне так хотелось вернуться! Мне очень этого хотелось.
Прошу тебя, прости! Желаю счастья!
Любящая тебя Мадлен.


* * *

Он залпом прочел письмо, стреляя глазами по страничке и стремясь быстрее дочитать до конца, где его поджидал страшный итог. Потом он побрел на кухню. Стол был накрыт для завтрака: в вазе лежали фрукты, на краю возвышалась машина для варки кофе, в тостере румянился хлеб. На скатерти лежали приборы на одну персону.
Эндрю какое-то время молча созерцал все это, а потом направился назад в гостиную. Там он еще раз прочел письмо – теперь уже обстоятельно, не спеша.

Глава 5

Перед входом в недавно открывшееся кабаре «Молодая луна» мигающая неоновая вывеска бросала разноцветные блики на лес велосипедов и новеньких автомобилей, понаехавших сюда, несмотря на то что стрелки показывали уже два часа ночи. На другой стороне лагуны пылало зарево огней, заливающих набережную. Состоятельные люди предпочитали развлекаться там, на острове, или в загородных клубах, выросших как грибы вдоль дороги на Ибадан. Здесь же было попроще – более шумно и людно, чаще вспыхивали потасовки, не было прохода от проституток, а преступники чувствовали себя как дома. Оппозиционные газеты не прекращали кампанию за закрытие подобных заведений, однако публика смотрела на это сквозь пальцы, как на ритуальные упражнения в благочестии.
Эндрю, уже успевший принять немало горячительных напитков, с чрезмерной осторожностью припарковал машину у тротуара и дожидался теперь Абониту, чтобы попросить его открыть дверцу. Машина называлась «Нигра Мастер» – меньшая из двух моделей, производившихся нигерийскими заводами, и на удивление непрочная. Несколько дней назад Эндрю оторвал ручку дверцы со стороны салона и до сих пор не удосужился заехать в мастерскую. Можно было бы, конечно, опустить стекло и попытаться дотянуться до наружной ручки самостоятельно, но проще было дождаться Абониту.
Внутри грохотал традиционный диксиленд «Пылкая четверка». Вооружившись барабанами, двумя трубами и электрическим пианино, музыканты учинили такой шум, от которого в небольшом помещении у посетителей вполне могли бы лопнуть барабанные перепонки, даже не будь у исполнителей микрофонов. Однако микрофоны функционировали безупречно. Эндрю и Абониту устремились к самому дальнему столику, подальше от оркестра. Там их уже поджидал официант, голландец с перечеркнутым шрамом лицом.
– Два бренди, – сказал Эндрю. – Большие порции.
Стоило официанту удалиться, как к их столику ринулись две девицы. Блондинка нацелилась на Абониту, негритянка – на Эндрю. Эндрю знал, кто она такая. Она откликалась на кличку «Сьюзи» и была родом с Севера – мусульманка из племени хауса, из очень достойной семьи, изгнавшей ее за аморальное поведение. Девушка была сообразительна, и Эндрю ничего не имел против ее компании, хотя оставался безразличен к ее чарам. Однако сейчас ему было не до того.
– Угостите меня чем-нибудь, босс, – обратилась к нему Сьюзи.
Эндрю бросил на столик купюру:
– Пойди угостись сама. Мы сегодня здорово устали.
– Тогда вам тем более нужно женское внимание.
Он покачал головой:
– Может быть, завтра.
Сьюзи осклабилась и поплыла прочь, прихватив с собой блондинку. Официант не заставил себя долго ждать: обслуживание здесь было поставлено образцово. Эндрю набросал в свой бокал побольше льда.
– За Альберт-Холл, Або! – провозгласил он. – Плюс памятник Альберту.
Абониту торжественно поднял бокал. Они уже успели выпить за здание парламента, Дом со львами на Тоттенхэм-Корт-Роуд, колонну Нельсона, Челсийскую цветочную выставку, читальный зал Британского музея, Кингз-Роуд, арку Адмиралтейства, Сэмюэла Уитбреда, статую Питера Пэна, Императорский военный музей и «Селфриджез». Шутка явно затянулась, однако Эндрю все не унимался:
– Музыкальный фонтан с мелодиями Генделя превратился в лед! Пальцы принца-супруга примерзли к выставочному каталогу!
– Помнится, я как-то был на променад-концерте, – подхватил Абониту.
– В моем кругу это считалось дурным тоном.
– И потом брел по Гайд-парку как во сне. Музыка, воодушевление…
– Соучастие в искусстве, – объяснил Эндрю. – Плюс отсутствие расового барьера.
– Я тоже так думал, – улыбнулся Абониту. – Но не слишком обманывался.
– А вот это напрасно. Привыкай к самообману! Иначе тебе не видать счастья.
– «Врач, исцелился сам».
– У меня получается, – сказал Эндрю. – Бывают, конечно, провалы, но в целом получается.
– Просто потому, что ты слишком много пьешь. И мучишь друзей. Что же, мне надо заработать цирроз, чтобы помочь тебе справиться с твоими чувствами?
– Знаешь более доступное решение?
Немного помолчав, Абониту ответил с серьезным видом:
– Есть одно. In vino solvandum est. Как тебе моя латынь?
– Для меня – в самый раз. Давай свое решение. Мы выпустим его в прохладный воздух ночи.
Из-за грохота, издаваемого оркестром, им приходилось кричать. Музыканты сыграли кульминацию джазовой пьесы, после чего установилась относительная тишина. Голос Абониту прозвучал неприлично громко:
– Ты слыхал о…
Он осекся и смущенно огляделся.
– О чем? – спросил Эндрю.
– Об экспедиции, – закончил Абониту почти шепотом.
– Нет, – отозвался Эндрю и отхлебнул бренди. – Что-то не припоминаю.
– Мне известно о ней от Тессили. – Так звали дядю Абониту, министра финансов в теперешнем правительстве Нигерии. – Только это большой секрет.
– Как всегда.
– Этот особенно. Если кто-то пронюхает о наших планах, разразится скандал. – Он улыбнулся. – По крайней мере все члены нашего семейства лишатся работы. Их друзья – тоже.
– Своевременное замечание. Тогда тебе лучше держать тайну при себе.
– Нет. Должен же я объяснить тебе, в чем состоит решение. Мы рискуем одинаково, только твоя расплата будет тяжелее моей. Тебе известно, что в Европе к северу от Средиземного моря не существует никакой власти?
– Известно.
– Однако Совет африканских государств держит гарнизоны в двух портах.
– В Генуе и Сен-Назере. Мне еще понятно, зачем им понадобилась Генуя, но…
– Сен-Назер – самый северный порт, почти не замерзающий зимой. Единственный пункт, через который можно в любое время года попытаться проникнуть в Северную Европу.
Эндрю плохо соображал после выпитого и уже ощущал головную боль от спертого воздуха. Пианино зазвучало снова, но на этот раз вкрадчиво, без помощи электронного усилителя. Раздались аплодисменты и одобрительные выкрики. На сцену вышло «Челтенхэмское трио» – три рыжеволосые европейские девушки, которым предстояло заняться томительно долгим раздеванием друг друга, прерываемым потасовками и приступами нежности. Несмотря на название трио, англичанкой была только одна из них; подлинный цвет волос тоже был только у одной исполнительницы – остальные красились.
– Почему Северная Европа? – не понял Эндрю. – Боже, ну зачем вам Северная Европа? Кому понадобилось забираться на кладбище?
– Кое-какие соображения имеются. База должна существовать. Может быть, потом, поднакопив силенок, мы что-нибудь предпримем.
– Первым делом – война. Не забывай о войне.
– Надо заглядывать и в будущее, – серьезно ответил Абониту. – Но вернемся к портам. Они контролируются Советом, и через них открывается путь в Европу. Отдельным странам будет трудно заявлять права на Европу в обход Совета. Все действия и вся ответственность делятся поровну, так будет и впредь.
– Пока вы не пойдете напролом.
– Не вы – мы, – поправил его Абониту. – Помни, что ты теперь африканец, Эндрю. Не думаю, чтобы мы набросились на Европу, даже когда будет решена проблема с Южной Африкой. Какой в этом смысл? Европа останется под совместным управлением. Но вот Британские острова – разве они часть Европы?
– Мы так и не разобрались с этим. Прошу прощения – они. Это казалось не таким уж важным делом. А теперь уже поздно.
– Нет, это важно, – не унимался Абониту. – Мы уже заявили претензии на континентальную Европу, закрепившись в ее портах, однако у нас нет опорных пунктов в Британии. С тех пор, как сбежало ее правительство, никто не посмел объявить о своем суверенитете над ней.
– Там все побережье обросло льдами – тянутся на пять миль в открытое море…
– Несомненно. Но я же говорю: надо заглядывать в будущее. Что и делается, причем во многих местах одновременно.
– То есть?
– Гана намечает послать экспедицию в Англию в будущем году. Они надеются обнаружить в конце апреля – начале мая свободный ото льдов порт на южном берегу. Скорее всего одновременно туда направит экспедицию и Египет. Ходят слухи даже о южноафриканской экспедиции, но в это не очень верится.
– Но вам не удастся держать там постоянную базу!
– Посмотрим. Мы почти не осведомлены о тамошних условиях. Можно найти способы, чтобы избежать трудностей.
– Заставить местных жителей убивать друг друга? Что ж, возможно, ты и прав. Насколько я понимаю, ты клонишь к тому, что Нигерия хочет принять участие в соревновании за первенство в водружении флага. Остается надеяться, что все эти экспедиции не передерутся между собой.
– Разница в том, – молвил Абониту, – что остальные готовятся отплыть в конце весны. Мы же отчаливаем сейчас, зимой.
– Невзирая на паковый лед? По воздуху, что ли? Вы не можете рассчитывать приземлиться на тамошние полосы на обычных самолетах. Значит, вертолеты?
– Воздушный путь накладывает слишком много ограничений. Нет. У нас есть иная возможность.
Самая низкорослая из рыженьких исполнительниц, вырываясь из объятий второй партнерши, зубами срывала с третьей предметы туалета. Африканцы, сгрудившиеся у сцены, подбадривали их громкими криками, в которых тонули аккорды пианино. Эндрю поморщился от головной боли.
– Британия располагала единственной в мире эскадрой «ховеркрафтов», – произнес Абониту.
Эндрю припомнил заголовки: эскадра была расквартирована на южном побережье, вне Пейла, и командующий вывел ее в открытое море, не дожидаясь полного краха государства. Они взяли курс на Гану, однако там было неспокойно, так что корабли свернули и оказались в Нигерии.
Героический переход какое-то время был излюбленной темой газет, но потом забылся.
– Ничего не получится, – бросил Эндрю. – Одному Богу известно, как им удалось дотянуть до ваших берегов.
Это немыслимо – отправиться в поход протяженностью в пять тысяч миль на двенадцати «ховеркрафтах»…
– На одиннадцати, – поправил его Абониту. – Один так и не удалось восстановить. И не пять тысяч миль. Всего несколько сотен. Их доставят в Сен-Назер. Останется пройти только Бретань и Ла-Манш.
Эндрю начал усматривать в его словах проблески смысла.
– Сен-Назер находится под совместным контролем.
Разве вы не столкнетесь с протестами представителей остальных государств?
– Протесты начнутся в случае, если они будут предупреждены заранее. Однако к тому времени, когда у них появится повод протестовать, экспедиция уже покинет зону совместного контроля. Пусть пререкаются сколько угодно – сделать что-либо будет уже не в их власти.
– А горючее? Еда? Сомневаюсь, чтобы можно было взять с собой столько запасов.
– Потребуется не так уж много горючего – только на путь до Саутгемптона. У нас имеется информация о том, что там остались большие склады горючего, до которых ни у кого не дошли руки – в тех краях все рухнуло молниеносно. «Ховеркрафты» могут взять на борт достаточно еды, чтобы протянуть месяца два. После этого попробуем пополнять запасы, посылая отряды к судам, которые смогут пройти по свободным ото льда водам как можно дальше к северу.
– Рискованно…
– Да, рискованно. Ты поплывешь, Эндрю?
– В каком качестве?
– Всякую экспедицию нужно запечатлевать на пленку.
Я – неплохой оператор. Ты тоже сойдешь за оператора – я тебе в этом поспособствую. Мой дядя – министр финансов. Думаю, мы все уладим.
Эндрю примолк. Хмель сняло как рукой, и радостное возбуждение вступило у него в душе в борьбу с отчаянием: предложение, при всей фантастичности, было вполне осуществимым, однако результат мог оказаться совершенно нулевым. Он почувствовал резь в глазах. В центре круга, очерченного прожекторами, две девушки вели шуточное сражение с третьей: одна из них распростерлась на полу, обхватив жертву за ноги, другая цеплялась за ее руки и одновременно срывала последние остатки одежды.
– Мы снимем документальный фильм, – говорил Абониту. – Ты только подумай! Черно-белые кадры обледеневших улиц, заваленных снегом. И в цвете – багровый закат на застывшей Темзе… Может быть, нам повезет с сюжетом.
Вдруг тебе удастся обрести в стране вечной зимы утраченную любовь?
Эндрю уставился на него, часто мигая слезящимися глазами:
– Думаешь, получится?
– Получится, – кивнул Абониту.
– Тогда выпьем за успех. – Эндрю поднял бокал. – Правда, у нас кончилась выпивка.
– Можем помочь и этой беде, – утешил его Абониту.
Он поднял палец, и к ним со всех ног бросился бдительный официант.

* * *

На следующее утро Эндрю поднялся в состоянии сильного похмелья – не самого тяжелого на его памяти, но достаточно обременительного. Он проглотил четыре таблетки кодеина, сварил себе крепкий кофе и приготовился выпить его, когда зазвонил телефон. Это был Абониту.
– Помнишь мое ночное предложение? Что ты о нем скажешь на свежую голову?
– Начнем с того, – буркнул Эндрю, – что любые планы, предлагаемые нигерийцами, никогда не воплощаются в реальность. Если этот начнет претворяться в жизнь, я могу указать на добрую дюжину звеньев, в которых начнутся сбои, способные обречь на провал всю затею. Замысел подстерегает полное фиаско. Мы рискуем свернуть себе шею, не имея никакой четко обозначенной цели. Город твоей мечты мертв, пойми, Або! Возможно, такая же судьба постигла и Мадлен.
Даже если она жива, разве можно надеяться отыскать ее посреди пустыни?
– Да, – отозвался Абониту, – я тоже размышлял обо всем этом. – Он помолчал. – А потом повидался с дядюшкой, и все быстро утряслось. Мы отбываем в Сен-Назер через две недели. Годится?
– Да, – устало ответил Эндрю. – Годится.


Часть третья

Глава 1

«Диадема Йоруба» подошла к причалу в полдень. Уже через два часа все одиннадцать «ховеркрафтов» выстроились в ряд на берегу. Дикое завывание турбин, запущенных для проверки готовности, вспороло морозный воздух порта, заставив офицеров контрольной службы высыпать на улицу.
Эндрю стоял в сторонке, наблюдая, как они спорят между собой и с генералом Муталли, командиром экспедиции. Судя по бурной жестикуляции и гневным крикам, страсти разгорелись не на шутку, хотя без крика все равно нельзя было обойтись, ибо от воя турбин в пору было оглохнуть. Египетские и алжирские офицеры настаивали на конфискации «ховеркрафтов», как того требовало решение Совета. Муталли отражал наскоки с вежливой улыбкой. По прошествии часа, невзирая на шумные протесты береговых служб, первый из «ховеркрафтов», вызвав на причале сильную вьюгу, двинулся к контрольно-пропускному пункту. Шлагбаум дрогнул и пополз вверх. К четырем часам по лагосскому времени эскадра в полном составе вышла из города и понеслась по заснеженным просторам Бретани в северном направлении.
В составе экспедиции было еще двое белых, не считая Эндрю, – инженеры-механики, с самого начала служившие в эскадре «ховеркрафтов». Их звали Карлоу и Прентис. Карлоу был худощавым молодым человеком с короткими усиками и застывшей на лице усмешкой. Прентис был ниже его ростом и помассивнее; ему можно было дать на вид лет тридцать, он выглядел глуповатым и больше помалкивал.
Держались механики вместе и на Эндрю внимания почти не обращали. Пока продолжался морской переход, они ни разу не были замечены трезвыми – видимо, им пришелся по вкусу нигерийский эрзац-джин. На суше Карлоу и Прентис были немедленно лишены этой радости, и Эндрю недоумевал, как они смогут мириться с подобным произволом.
Инженеры-механики не вызывали у него ни симпатии, ни доверия.
Общее количество нигерийцев приближалось к сотне – по большей части офицеры и сержанты нигерийской армии. Все они были моложе Эндрю; самому Муталли, настоящему воину из племени ибо, широкоплечему гиганту, едва исполнилось тридцать пять лет. Экипаж не донимали строгой дисциплиной, и на судне царила непринужденная атмосфера оптимизма. Даже когда вокруг заклубился туман остывающих морей, люди не утратили жизнерадостности: они без устали хохотали, разглядывая друг друга в непривычной теплой одежде, и азартно выкрикивали свои предложения при обсуждении плана кампании, хотя окончательное решение оставалось за генералом Муталли.
По поводу маршрута, который должен был привести экспедицию в Англию, мнения разделились. Одна группа, в которую вошло, по подсчетам Эндрю, большинство экипажа, стремилась свести морской-отрезок маршрута «ховеркрафтов» к минимуму и предлагала проследовать по суше до Кале, а уже оттуда пересечь Ла-Манш. Оппозиции не давали покоя опасения насчет банд оголодавших французов, державших в страхе всю округу и время от времени атаковавших укрепления Сен-Назера. Ее предложения сводились к тому, чтобы как можно скорее выйти в открытое море и устраивать ночевки на пустынных участках берега.
Сформировалась и небольшая фракция экстремистов, предлагавших прорываться к Лондону по руслу Темзы. Муталли, убедившись, что споры заводят дискуссию в тупик, предложил компромиссный вариант; взять курс прямо на север, достигнуть моря в районе Сен-Брис и Динара, оттуда двигаться прямиком на Англию. Такой маршрут позволил бы им избежать стычек с местными бандами, которые, по всей видимости, не заходят на полуостров Бретань, и выйти к побережью Дорсета с минимальными людскими потерями.
Предложение выглядело разумным. Кроме того, это был кратчайший путь в Англию. Эндрю уже чувствовал, что, несмотря на улыбчивость, Муталли не было чуждо нетерпение. Оставалось надеяться, что, принимая ответственные решения, он станет руководствоваться чем-то более существенным.
Стояла отличная погода – морозная, но ясная, – и они быстро продвигались вперед. Прошел час, и головной «ховеркрафт», в котором находился Муталли, остановился у небольшого холма. Остальные машины подрулили к нему и тоже замерли, расположившись кругом. Эндрю и Абониту находились в замыкающей машине.
– Ночной привал, – объяснил Абониту. – Что-то рановато…
– Лучше не ждать темноты, – с облегчением отозвался Эндрю. – Уже сумерки.
– Можно было бы включить прожекторы.
– Да. Я боялся, что Муталли так и поступит.
– Муталли боится темноты, – ответил Абониту с холодным презрением. – Ибо – примитивный народец. Они подвергают обрезанию своих женщин и боятся заниматься любовью при свете дня или на свежевспаханной земле. Ночь – это время для того, чтобы любить женщин – а они у ибо уродливы и бесчувственны – и подстерегать врагов. Наверное, он опасается духов мертвых французов.
– Возможно, ты и прав, – сказал Эндрю. – Но я все равно выступаю за ранний привал. Нам некуда спешить, а на чужой территории особая осторожность не помешает.
На ночь были выставлены трое часовых, которых через два часа должна была сменить другая троица. Эндрю не попал в число часовых, однако Карлоу и Прентиса не обошла эта участь – да еще в разных сменах. Пока готовился ужин, до Эндрю донесся их разговор. Прентис издевался над неэффективностью нигерийских военных и отсутствием у них боевых навыков, Карлоу издавал звуки, свидетельствовавшие о полном согласии с приятелем.
Ночь прошла без происшествий. Следующее утро порадовало безоблачным небом. Сборы прошли не слишком организованно, в результате чего они двинулись в путь с некоторым опозданием. Вскоре им впервые попались на глаза местные жители – группка из семи-восьми человек, бросившихся при приближении «ховеркрафтов» врассыпную.
Эндрю показалось, что среди них нет женщин, хотя судить наверняка было трудно, ибо все люди были обмотаны пестрым тряпьем. Один из них, набравшись смелости, остановился ярдах в трехстах и проводил «ховеркрафты» долгим взглядом. Еще через несколько миль участники экспедиции приметили дымок, поднимающийся из трубы посреди деревни к западу от трассы. В остальном же пейзаж был совершенно пустынным. Иногда на снегу можно было заметить зверя – собаку или лисицу, а то и незнакомую крупную птицу, неуклюже трусящую прочь при их приближении. К середине дня с севера появилась стая чаек, которые стали с криками кружиться над рвущимися вперед машинами. Еще через полчаса экспедиция достигла моря.
Глядя на карту – старый буклет фирмы «Мишлен», – Эндрю заключил, что они находятся недалеко от мыса Фреэль. Пляж был так же пустынен, как и оставшаяся позади равнина. У берега громоздился лед, но чуть дальше сверкала чистая вода. Местность казалась совершенно вымершей.
Единственным источником движения во всей округе была сама экспедиция, да еще растревоженные чайки.
Люди перекусили, и Эндрю ожидал, что суда немедля ринутся в море, однако не обошлось без новой задержки, связанной на этот раз с появлением среди нигерийцев фракции, отрицательно настроенной по отношению к морскому переходу. Эти люди требовали привала, с тем чтобы выйти в Ла-Манш только на следующее утро, имея впереди полный световой день. Противники уверяли их, что стемнеет не раньше чем через четыре часа и «ховеркрафты», крейсерская скорость которых на водном пространстве составляет примерно пятьдесят узлов в час, достигнут противоположного берега, имея в запасе как минимум час. Возражение состояло в том, что необходимо считаться с возможностью поломок. В ответ выдвигалось то соображение, что «ховеркрафты» могут оставаться на воде неограниченное время и что лучше провести ночь в открытом море, нежели на столь негостеприимной земле. А погода? Самая многообещающая, не унимались оптимисты: барометр указывает на «ясно», такое же впечатление производит и безоблачное небо.
Определенность внес Абониту. Дав выговориться всем желающим, он произнес:
– Время уходит. Если мы продолжим болтовню, не останется никакого смысла выходить в море сегодня.
Муталли кивнул своей большой головой:
– Ты прав. Думаю, надо отправляться сейчас же. – Он поднял руку, заставив умолкнуть несогласных. – Выходим.
Дискуссия окончена.
Карлоу и Прентис сидели рядом с Эндрю, и он заметил, как они переглянулись.
– Ну и банда, – прошипел Прентис.
– Надеюсь, ты умеешь плавать, – сказал Карлоу. – Если забыл, придется вспомнить.
– Черномазые… – проговорил Прентис без всякого выражения.
– Поосторожнее.
– Они слишком увлечены болтовней, чтобы услышать.
– Все равно поосторожнее.
Эндрю поймал недобрый взгляд, брошенный на него Карлоу, и заключил, что они относят его к числу своих недругов – возможно, из-за дружбы с Абониту. Он удивился, насколько мало его это покоробило Он не забывал о белом цвете своей кожи, однако нисколько не сочувствовал этой парочке. Не исключено, что они сознавали это.
На протяжении примерно мили лед оставался прочным, однако дальше он стал лопаться под напором горячего воздуха, и за вереницей «ховеркрафтов» потянулась широкая трещина. Еще немного – и перед ними раскинулось свободное ото льда море, от яркой голубизны которого у всех заслезились глаза. Однако на горизонте клубилось туманное марево. Вскоре французский берег скрылся из виду.
Одиннадцать судов, поднимающих радужные фонтаны, остались наедине с волнами. Голоса разом смолкли. Это было иное одиночество, иной простор, непривычный для африканцев.
На чистой воде «ховеркрафты» разогнались вовсю, и слабость двигателя у судна, на котором довелось быть Эндрю и Абониту, почти незаметная на суше, тут же дала о себе знать.
Их «ховеркрафт» постепенно отстал от остальных. Сперва они неслись в пятидесяти ярдах от предпоследнего судна, потом расстояние выросло до ста, двухсот ярдов.
– Как бы нам не потеряться, – молвил Эндрю.
Абониту кивнул:
– Наверное, они заметят, что мы отстаем, и снизят скорость.
– Нас видно только с судна Игминту. Если им не придет в голову оглянуться…
– Придет. Еще совсем светло.
– И никакой сигнализации, – вздохнул Эндрю. – Вот тебе недостаток планирования!
В прозрачной голубизне, которую бодро атаковал «ховеркрафт», внезапно сгустился туман. Сперва не произошло ничего, кроме изменения цвета воды: там, где встречались синь моря и голубизна воздуха, появилась и стала быстро расти серая прослойка. Вскоре она заслонила небо. Эндрю надеялся, что ушедшие вперед суда, сообразив, что обстановка быстро меняется, сбавят темп, а то и вообще остановятся, чтобы оглядеться и дождаться отставших. Но ничего подобного не произошло. Штурман отклонился немного к западу, чтобы выйти из кильватера группы и попасть на глаза остальным. Однако это всего лишь позволило созерцать, как десять «ховеркрафтов» один за другим исчезают в стене тумана.
– Надо бы повернуть назад, – сказал Эндрю. – Стоит попасть в туман, и…
– Глуши моторы! – крикнул Абониту штурману. – Подождем здесь, на виду. Они вернутся за нами.
– Мы сильно отстали.
– Ничего не поделаешь. Незачем лезть в туман.
Однако штурман и не думал сбавлять скорость. До завесы густого тумана осталось плыть каких-то сто ярдов.
– Останавливаемся! – закричал Абониту.
Штурман не повернул головы. Эндрю прочел на его лице страх – страх затеряться в этом чужом северном мире.
– Бери управление на себя, – шепнул Эндрю Абониту. – Другого выхода нет.
Абониту колебался. Тем временем туман совсем сгустился, его щупальца обвили судно со всех сторон, и небо посерело. Абониту наконец принял решение и заглушил моторы. Воцарилась гнетущая тишина. Прислушавшись, они различили удаляющийся шум турбин последнего, десятого судна.
– Что теперь делать? – беспомощно спросил Эндрю.
– Не знаю… Не знаю, что у Муталли на уме. Возможно, он считает, что туман закрыл не весь пролив и что он сумеет из него выбраться.
– Наверное, ты прав. Он не станет задерживаться, стремясь побыстрее достичь суши. И потом, он может и не знать, что мы отстали.
Пришедший в себя штурман подал голос:
– По какому праву вы вмешиваетесь? За двигатели отвечаю я.
– Что ж, валяй, – пожал плечами Абониту и повернулся к Эндрю. – Наверное, если взять прямиком на север, по компасу…
– Как видно, нам не остается ничего другого.
Турбины ожили, снова заглушив рокот ближнего судна.
«Ховеркрафт» тронулся с места, но туман был настолько густым, что движение почти не ощущалось. В первый раз за все время Эндрю почувствовал беспокойство. Конечно, ни о каком судоходстве в этих водах не могло быть и речи, однако на их пути вполне мог оказаться айсберг, столкновение с которым на скорости более сорока узлов означало бы верную гибель. Кроме того, приходилось помнить о рифах.
Курс был рассчитан таким образом, чтобы пройти в стороне от Нормандских островов, однако это не устраняло опасности напороться на скалы.
Впереди показался просвет. Еще минута – и все снова затянуло туманом. Потом перед ними открылся участок чистой воды протяженностью ярдов в двадцать. Туман действительно покрывал море клочками. Однако, как ни странно, видимость пугала незадачливых мореходов еще больше, чем серая пелена.
– Не нравится мне все это, – поделился Эндрю с Абониту.
Однако тому было некогда отвечать. Судно вырвалось на открытый участок, и они оказались в окружении очистившейся от тумана воды. Слева и справа на некотором отдалении клубились завитки влажной пыли, однако по какой-то причуде атмосферного давления судно оказалось как бы на середине озера, куда не смел заползать туман. Вой турбин утих. Эндрю догадался, что штурман помимо собственной воли сбавил ход, страшась покидать светлый участок и снова погружаться в темноту. «Ховеркрафт» стал медленно забирать восточное первоначально взятого направления, скользя вдоль стены тумана.
– Чем дальше мы отклонимся от намеченного курса, тем труднее будет найти остальных, – предупредил его Абониту.
Впереди показалась льдина – небольшая и, как видно, довольно тонкая, однако с тех пор, как они отошли от французского берега, им еще ни разу не попадался на глаза лед.
Льдина стала ломаться от напора выпускаемых турбинами горячих струй. Эндрю пригляделся. Чистое пространство как будто сужалось. Прошло несколько минут, и догадка превратилась в уверенность: клубы тумана неумолимо приближались.
На этот раз штурман выключил турбины, не дожидаясь окрика. Установилась гнетущая тишина, точно у людей заложило уши. Эндрю прислушался, но на этот раз не смог различить никакого шума. Внизу тихонько плескалась вода.
– Ничего не слышу, – нервно бросил штурман. – А вы?
– Мне кажется, нам надо держаться севернее, – сказал Абониту. – Если мы не отыщем их до наступления темноты…
Молчание длилось недолго, его сменил горячий спор. Эндрю попытался унять раздражение, которое вызывало у него непостоянство африканцев, их склонность к паникерству. Он увидел, как Абониту неуверенно пожимает плечами. Однако в ту же секунду его внимание привлек вновь появившийся перед ними просвет. Впереди открывалась видимость ярдов на двести – триста. Он указал туда остальным.
– О'кей, двигаемся, – с облегчением решил штурман.
– Это уведет нас еще дальше к западу, – предупредил Абониту. – Так мы окончательно сойдем с курса.
Однако никто не обратил внимания на его слова. Турбины взревели снова, и «ховеркрафт» пришел в движение.
Туман становился все менее густым; через некоторое время появилась возможность взять право руля, так как просвет открылся и на востоке. Спустя четверть часа они выбрались из полосы тумана.
Плотная пелена закрывала море к северо-востоку и юго-западу, однако прямо по курсу море было чистым до самого горизонта, а там виднелась земля.
– Остров, – заключил Абониту. – Один из Нормандских островов. Который, Эндрю?
– Джерси или Гернси. Никак не Олдерни – слишком велик.
Комментарии и предложения снова полились рекой.
Общее настроение проявилось незамедлительно: двух часов, проведенных на воде, и встречи с туманом оказалось достаточно, чтобы людей потянуло на твердую землю. Абониту настаивал, что было бы полезнее попытаться до сумерек снова соединиться с остальной экспедицией, однако никто не стал внимать его уговорам. Единственным способом вернуться на первоначальный курс было бы снова лезть в туман. В итоге Абониту уступил. «Ховеркрафт» бодро полетел к острову.
В миле-другой от берега их встретили льдины, однако сам берег был почти свободен ото льда, ибо высокие волны препятствовали замерзанию воды. Подойдя ближе, они увидели нечто напоминающее айсберги, которые при ближайшем рассмотрении оказались гранитными скалами, заросшими льдом. Однако к югу от них находился пологий берег.
«Ховеркрафт» высадил экипаж на берег, причалив к волнолому. Волнолом был сложен человеческими руками из гранитных глыб. Вокруг не было никаких признаков жизни. В волноломе зияла брешь, проделанная морем. Все африканцы, включая штурмана, поспешили покинуть судно и пробраться через брешь на берег.
Абониту спрыгнул на гальку, перемешанную с кусочками льда.
– Вот мы и на английской земле, Эндрю! – провозгласил он.
– Не на английской. На британской – другое дело. У Нормандских островов было собственное управление.
– Какая разница? Пойдем за остальными.
Они вышли на дорогу, с трудом угадываемую под снегом.
На снегу не было никаких следов. По другую сторону дороги простиралось поле, за которым виднелись дома. Судя по всему, в них никто не жил, причем довольно давно. Пустота кругом ничем не отличалась от безлюдья, встретившего их в Бретани. Эндрю почувствовал отчаяние: все будет таким же, зима уничтожила европейскую культуру. Он и раньше знал, что лучше не надеяться, однако теперь эта мысль была совершенно неоспоримой и оттого очень горькой.
Абониту прикоснулся к его руке:
– Смотри, там что-то вроде дота. Думаешь, жители строили защитные сооружения, опасаясь нападения с моря?
– Это не островитяне, а немцы. Ты не помнишь, что они оккупировали острова во время последней войны?
Экипаж единогласно высказался в пользу кофе; с судна принесли нечто вроде плиты, снегу же вокруг было хоть отбавляй. Один из африканцев остался дежурить на гребне волнолома. Эндрю тоже время от времени обращал взор в сторону моря, без особой, впрочем, надежды увидеть там остальные суда. Зато услыхать их можно будет издалека: для большей эффективности работы турбин с них были сняты глушители.
Он в очередной раз озирался на море, когда послышался крик:
– Люди!
С юга к ним приближалась группа людей. Их было десятка два, большинство с ружьями. Впереди остальных ехал всадник. Рядом с ним по снегу трусил ординарец – безоружный, но с коротеньким шестом, увенчанным белой тряпицей.
– Кажется, вполне мирный народ, – сказал Абониту. – Однако лучше держать оружие наготове.
Группа остановилась в десяти ярдах от нигерийцев. Эндрю заметил, что всадник восседает не на настоящем скакуне, а на лошадке, привыкшей ходить в упряжке, тем не менее выглядел он внушительно. Даже спешившись, этот человек казался бы гигантом; сидя на лошади, он возвышался над всеми, как вождь племени. На вид ему можно было дать лет сорок; у него была густая вьющаяся борода с серебряными нитями. Меховая шуба, защищавшая его от холода, была, по всей видимости, сшита из двух женских шуб. Лишь его голос мог бы звучать посолиднее: это был отнюдь не бас, а срывающийся баритон, хотя в нем не слышалось никакого беспокойства.
– Так, полковник, – приказал он. – Приступайте к делу.
Человек с белым флагом был старше годами – ему можно было дать шестьдесят лет. Одет он был неважно и, очевидно, сильно мерз. До нигерийцев донесся его усталый голос, сохранивший все же звучность, с какой привыкли отдавать команды британские офицеры:
– Я представляю его превосходительство, губернатора и бейлифа Гернси. Прошу вас сообщить причину, по которой вы, не имея разрешения, высадились на нашем берегу.
– Мы – часть нигерийской экспедиции, посланной в Британию. – Ударение на слове «часть», сделанное Абониту, не могло пройти незамеченным. – Мы временно оторвались от остальной эскадры и ищем пристанища. У нас мирные намерения, и мы не причиним вам вреда.
Человек, восседающий на лошади, не обратил на него никакого внимания. Его взгляд был прикован к Эндрю.
– Вы – белый, – произнес он. – Что вы делаете в таком окружении?
– То же, что и остальные, – ответил Эндрю. – Я член экспедиции.
– Когда собираетесь отплыть восвояси?
– Не позднее утра.
– Что это там у вас? «Ховеркрафт»?
Судно было скрыто волноломом. По всей видимости, отряд приметил его еще в море. В таком случае становилась понятной скорость, с какой он появился перед вновь прибывшими.
– Да, – подтвердил Эндрю, – «ховеркрафт». – Линия, избранная Абониту, сулила наибольший выигрыш. – Часть эскадры.
– Вы что же, заблудились? Что-нибудь с двигателем?
– Мы угодили в туман.
– Новички в море. – Всадник присвистнул. – И не слишком-то внимательны.
Со стороны пляжа послышались новые звуки. Над волноломом показались человеческие головы, в проломе, через который недавно проникли на остров нигерийцы, выросли фигуры. Человек, вооруженный винтовкой, уже стоял рядом с растерянным часовым и нахально скалился. Эндрю сразу понял, что произошло. Пока основные силы двигались по дороге, размахивая белым флагом, отдельный отряд тихонько прокрался вдоль пляжа. Теперь экипаж был отрезан от «ховеркрафта». К нему пришлось бы прорываться с боем, без всякой надежды на успех.
Стараясь придать голосу властные нотки, Эндрю произнес:
– Мы – мирная научная экспедиция. Мы не военные.
– Но ведь у вас винтовки! Славные автоматические штуковины. И наверняка полно боеприпасов.
Эндрю посмотрел на Абониту. Остальные африканцы были явно застигнуты врасплох, один Абониту сохранил решительный вид.
– Наше оружие предназначено для самозащиты, – сказал он.
– Я беседую с белым человеком, Самбо, – вкрадчиво проговорил всадник и перевел взгляд на Эндрю. – Тут как будто пахло кофе. Мы уже много месяцев не нюхали этого запаха.
– Еды у нас в обрез, – ответил Эндрю. – Но мы с радостью поделимся с вами парой банок.
– Будем благодарны вам за такую любезность. Вот что, приглашаю вас к себе в гости. Все лучше, чем коротать ночь на снегу!
Посмотрев украдкой на Абониту, Эндрю заметил, как тот кивнул. Экипаж находился в безнадежном положении, и было предпочтительнее решить дело миром, а не затевать свалку. Его посетила новая мысль.
– Далеко ли отсюда до вашей резиденции, – он немного помялся, – ваше превосходительство?
– Она по другую сторону острова. Милях в трех.
– Тогда, может быть, мы отвезем вас туда на «ховеркрафте»?
На бородатой физиономии появилась улыбка.
– Удачная мысль. Только при условии, если вы возьмете на борт моих людей.
Эндрю рассчитывал, что на борту у экипажа появится шанс одолеть противника, однако африканцы были совершенно неподготовлены к решительным действиям, а люди губернатора, напротив, все время оставались начеку. Эндрю взял управление на себя, не встретив со стороны штурмана ни малейших возражений. Губернатор пристально наблюдал за его действиями. Он оставил своего скакуна и нескольких людей на берегу; остальные поднялись вместе с ним на борт и приглядывали теперь за африканцами, сильно уступавшими им в численности.
Отойдя от берега ярдов на сто, они взяли курс на северную оконечность острова. За бортом оставались участки, где судно вполне могло бы выбраться на берег, чтобы двинуться дальше посуху, однако Эндрю смотрел только вперед. Он чувствовал, что следует приложить максимум усилий, чтобы не продемонстрировать всех возможностей судна. Из тех же соображений он не включил турбины на полную мощность.
Скорость движения не превышала десяти узлов, поэтому минул час, прежде чем они оказались в гавани Сент-Питер-Порта. К этому времени солнце почти село, и туман, успевший поглотить острова, лежащие к востоку, уже охватывал городок, клубясь между домов.
Важнее всего было то, что взору экипажа наконец-то предстал обитаемый город. На улицах угадывалось какое-то движение, из трубы неподалеку поднимался дымок. «Ховеркрафт» вошел во внутреннюю гавань. Было время отлива, дно гавани покрывал ил вперемешку с колотым льдом.
Эндрю подвел судно к пологому гранитному причалу, ведущему в город, и заглушил турбины.
– Прошу на берег, – молвил губернатор. – Мы выставим охрану. Бдительную!
Наступил самый трудный момент.
– Я бы предпочел оставить людей на судне, – сказал Эндрю и, поймав недоверчивый взгляд губернатора, твердо присовокупил:
– Я возьму с собой старшего помощника, но мне будет спокойнее, если люди останутся на борту.
– Идет, капитан. Берите помощника и оставляйте остальных. – Согласие последовало без колебаний, что свидетельствовало о том, что губернатор не намеревался – по крайней мере на этом этапе – прибегать к насилию, раз его можно было избежать. – Но мы тоже выставим охрану. Она не помешает вашей шхуне, верно?
– Останетесь здесь, – обратился Абониту к остальным. – Утром мы вернемся. – Он быстро отлучился в трюм и вернулся с двумя фунтовыми банками кофе. – Надеюсь, вы примете это от нас, ваше превосходительство, – важно сказал он.
– Примите кофе у Самбо, полковник, – велел губернатор. – Сегодня после ужина мы отведаем кофейку. Прямо как в былые времена… – Он усмехнулся. – Можете зайти и понюхать мою чашку.
Они подошли к резиденции губернатора, которая оказалась маленькой скромной гостиницей. Над дверью сохранились призывы, адресованные островным автомобилистам.
– Сначала я жил в губернаторском доме, но это продолжалось недолго. Там слишком просторно для теперешних суровых зим – кругом сплошные сквозняки. Ни за что не согреться. Здесь – другое дело.
Он провел их в помещение, служившее раньше коктейль-баром, кивнув отсалютовавшему гостям часовому. В камине тлела разрубленная на куски мебель.
– Раздевайтесь и присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. Глоточек виски, капитан?
– С удовольствием. Большое спасибо.
– Полковник! Виски для меня и для капитана! Вам разрешается лизнуть пробку.
Полковник принес из-за стойки поднос с рюмками. Абониту остался ни с чем.
– Ну-ка, посмотрим на бутылочку! – сказал губернатор. Полковник подал ему бутылку и застыл в немом ожидании. – Приходится осуществлять контроль, – объяснил губернатор и ухмыльнулся. – Посягательство на мое виски карается смертью, но все равно нужен глаз да глаз. За ваше здоровье, капитан!
– И за ваше, ваше превосходительство!
Эндрю пригубил виски. Напиток напоминал едкий уксус.
– У вас его много?
– Хотите, чтобы я проболтался? – Гигант подмигнул. – Мне и моим близким друзьям хватит еще на годик-другой.
Могу предложить вам на ужин бордо. Полковник в прошлом был большим любителем бордо, а, полковник? Он отлично разливает спиртное. Я позволяю ему забрать бутылку себе, когда доходит до осадка, – уж больно мастерски он льет! Как дела в Африке, капитан?
– Неплохо, – отозвался Эндрю.
– Вы бы приглядывали за ними. Столько черномазых!
Не помешает, а? – Он залпом осушил свою рюмку. – Эй, полковник! Вы уже не видите пустую рюмку под самым вашим носом!
К тому времени, когда поспел ужин, губернатор ухитрился опрокинуть шесть больших рюмок виски (рюмка Эндрю наполнялась по его приказу дважды). Его речь стала громче и несвязнее. Когда ему понадобилось выйти в туалет, Эндрю дождался, пока стихнут нетвердые, но все равно тяжелые шаги, и спросил полковника:
– Ваше звание – вполне официальное?
– Да, сэр.
– Но у губернатора нет военного опыта? Во всяком случае, он не служил офицером?
Полковник помялся:
– По крайней мере до «Зимы Фрателлини».
– Чем же он занимался?
На этот раз полковник колебался дольше. Эндрю видел, что он был в свое время настоящим войсковым командиром, но теперь исхудал, сгорбился, а черепаховая оправа его очков местами облупилась. Наконец он выдавил:
– Служил у меня. Садовником, подручным. – Он в унынии посмотрел на Эндрю. – Как видите, знакомство принесло мне немалую пользу.
Молоденькая женщина, одетая как прислуга, объявила, что ужин готов. Эндрю был готов увидеть ливрейных лакеев, но ласковое обращение с женщиной, приблизившейся к креслу губернатора, рассеяло его удивление.
– Отведите Самбо на кухню и дайте ему заморить червячка, – велел губернатор полковнику. – Потом вернетесь и будете прислуживать нам.
Трапеза протекала в помещении, служившем в гостинице столовой; убранство было соответствующим, а на стене сохранилась взятая в рамку инструкция, когда подавать завтрак, когда ленч, когда ужин. Женщина принесла наваристый суп с кусками мяса.
– Мясо тюленя, – пояснил губернатор. – Теперь они заплывают в наши воды. Совсем неплохое, надо только уметь правильно приготовить. – Он шумно проглотил ложку супу. – Недурно, правда? А-а, вот и вы, полковник.
Разобрались с Самбо?
– Да, ваше превосходительство.
– Тогда разливайте бордо.
Служанка вернулась с маленькими тарелочками, в которых была рыба под белым соусом. Губернатор махнул рукой.
– Налей-ка мне лучше еще супу. Должно быть, вы тоже устали от рыбы? – спросил он Эндрю. – Хотите еще супу?
– Нет, спасибо. Я возьму рыбу.
– Как хотите. – Полковник плеснул чуть-чуть бордо ему в рюмку. Губернатор попробовал вино. – Валяйте, полковник, – сказал он и объяснил Эндрю:
– Я никогда раньше не жаловал вина, но стоит к нему привыкнуть, и вроде неплохо, а? Попробуйте, капитан.
– Славное вино, – подтвердил Эндрю.
– И про рыбу не забывайте. Хотя советую вам оставить местечко для следующего блюда. Это будет нечто особенное.
Особенным блюдом оказалось нарезанное кусочками жареное мясо. Однако по вкусу оно совсем не походило на говядину. Эндрю вопросительно посмотрел на губернатора, который с хмельным интересом наблюдал за его реакцией.
– Что-то не разберу, – признался Эндрю.
– Медвежатина! Белый медведь! Их уже несколько раз замечали в наших широтах, они приплывают на айсбергах, но это наш первый трофей. Неплохо, верно? Медведь – это целая гора мяса!
– Совсем не плохо, – подтвердил Эндрю, – но вот это изумляет меня еще больше. – Он потрогал вилкой жареный картофель и зелень у себя в тарелке. Овощи были свежими.
Губернатор расхохотался своим простоватым смехом и хитро улыбнулся:
– Ничего себе, да? Никогда не любил баночной еды.
– Как вам это удается?
– Потерпите. Полковник, моя рюмка снова пуста! Ловчите?
Следующим пунктом программы был бренди и кофе в так называемом губернаторском «кабинете», служившем раньше, по всей видимости, курительной комнатой. На стенах красовались книжные полки, уставленные дешевыми книжками в бумажных переплетах, В углу полыхал камин.
Они уселись в кресла, и губернатор щедро добавил себе в кофе сливок.
– Ладно, полковник, – бросил он, – можете погулять.
Если понадобитесь, я позвоню.
Дождавшись, когда закроется дверь, Эндрю сказал:
– Вы здесь удобно устроились, сэр.
– Бросьте вы этих «сэров»! Зовите меня Эмиль. Как ваше имя, капитан?
– Эндрю. Энди.
– Налейте-ка себе еще бренди, Энди. – Рифма вызвала у него смех. – И мне капельку. Отличная марка! У меня припасено несколько таких бутылочек. Знаете, здесь можно неплохо жить. Нам удалось организоваться. Пришлось немало поломать голову.
– Могу себе представить!
– Остров имеет треугольную форму. Семь на семь на десять миль. Не так уж много земли, верно? А ведь до «Зимы Фрателлини» здесь теснилось сорок пять тысяч душ! Ничего себе уравнение!
– Сколько осталось теперь?
– Могу сообщить вам последнюю цифру: пятьсот сорок пять. К лету родятся восемнадцать малышей – из них четверо моих.
– А как же с остальными сорока четырьмя тысячами пятьюстами? Тоже потребовалась «организация»?
– Да, но почти без крови. Разве что совсем чуть-чуть, сначала, когда пришлось сразиться. После победы все стало тихо.
Он умолк. Эндрю решил подождать, пока он снова заговорит. Губернатор устроился в кресле поудобнее и удовлетворенно уставился на огонь.
– Мы рассчитали, что остров способен прокормить примерно пятьсот человек. Значит, надо было избавляться от остальных. Нелегкая задача, верно? Даже если бы мы захотели всех их перебить, сомневаюсь, что достигли бы успеха.
– И что же?
– Для начала мы разбили их на партии. Во-первых, английские поселенцы, не считая полковника. Потом земледельцы, депутаты, лавочники. Потом все районы, кроме Сент-Сэмпсона и Вейла, – мы тогда базировались в Сент-Сэмпсоне. Дальше все пошло как по маслу.
– Что же вы с ними сделали, разбив на партии?
Губернатор ухмыльнулся:
– Депортировали! Вполне доступная вещь, когда живешь на острове. У нас не было достаточного количества лодок, но мы заставили их строить на западном берегу плоты. Потом поднимали на плотах паруса, дожидались крепкого северо-восточного ветра – и в путь-дорогу! Они вполне могли добраться до Франции – при определенном везении.
– Да уж, везение им было нужно позарез. Вы поступили так со всеми – включая детей?
В голосе губернатора зазвучали воинственные нотки.
– Что еще нам оставалось? Мы дали им шанс. У нас тоже были дети. Чем их дети лучше наших?
– Понимаю, – молвил Эндрю. – Они не сопротивлялись?
– Зародите в людях хоть небольшую надежду – и они устремятся в указанном вами направлении. – Его слова звучали так, словно он заучил их наизусть; Эндрю не удивился бы, если бы оказалось, что и это высказывание, и вся стратегия принадлежали кому-то другому. – Вы не забыли, что мы отправляли их партиями? Люди воображали, что очередная партия – последняя, остальные останутся жить на острове.
– Но даже пятистам людям, наверное, не так-то легко живется.
– Выкручиваемся. На самом деле все оказалось проще, чем мы ожидали. Теперь в наших водах полно рыбы – раньше треска попадалась только изредка, сейчас же ходит косяками. Есть тюлени. Даже киты, хотя до них еще не дошли руки. И стекло.
– Стекло?
– На Гернси всегда было хоть отбавляй теплиц – ведь здесь выращивали томаты. Лето у нас теперь короткое, но кое-как справляемся. Конечно, мы не можем подолгу обогревать теплицы. Но и просто закрытый грунт – полезная штука. Мы поставили двойные стекла, вынув их отовсюду, где они оказались не нужны. Теперь выращиваем помидоры, зелень, корм для скота. Некоторые коровки обожают помидоры! Занимаемся и зерном, но мало – люди могут обходиться картофелем.
– Да у вас здоровая экономика!
– Недурно, Энди, правда? Люди не бедствуют, а мне с приятелями и вовсе доступна кое-какая роскошь. И никаких тревог! Вы первые, кто высадился здесь с оружием, но мы были готовы к встрече. Нам повезло, что я оказался на западном берегу, когда вас засекли, но вообще-то мы все время держим там вооруженных людей.
– Вы застигли нас врасплох, – признался Эндрю.
– Это было нетрудно. – Он ткнул пальцем в бутылку с бренди, и Эндрю подлил ему еще. – Хватит. У вас славная штуковина – «ховеркрафт». Помнится, их показывали в былые времена по телевизору. Как с горючим?
– Хватит, чтобы добраться до Англии. Там есть склады, которые, как мы надеемся, остались нетронутыми. Потом из Нигерии подойдет танкер.
– У нас имеется запас дизельного топлива. Его устроили здесь при первых же неладах.
– Нам хватит своего, чтобы добраться до Англии.
– Ничего вы там не найдете, – решительно заявил