на уровне глаз, скользнула серая чайка.
Город выглядел точно так же, как и всегда: частокол административных башен — Шеветта знала их все по номерам, — а дальше холмы, похожие на спящих бегемотов. И гостиницу эту, ее тоже отсюда должно быть видно, раз оттуда был виден мост.
Вчерашний вечер грубо схватил Шеветту за загривок.
Она сама не верила, что умудрилась сморозить такую глупость. Футляр, вытащенный из кармана этого мудака, переместился в карман скиннеровской куртки, куртка же висит сейчас на железном крюке, сделанном в форме слоновой головы. И добро бы что интересное, а то очки — дорогие, судя по виду, и жутко темные, ничего сквозь них не видно. Гориллы, которые в вестибюле, просканировали на входе значки; с их точки зрения, она так до сих пор и торчит в той гостинице. Компьютер, конечно же, через какое-то время всполошился, начал ее искать. Если они запросят «Объединенную», можно сказать, что доставила пакет в восемьсот восьмой, а потом забыла про проверку на выходе и спустилась служебным лифтом. И ни про какую там пьянку слыхом не слыхала, да и кто ее, собственно, там видел? Да нет, засранец этот видел. И помнит, наверное, не такой уж он был пьяный. И мог сообразить, что это она прихватила его очки. Может, даже почувствовал что-нибудь в тот момент.
Скиннер крикнул, что кофе готов, а вот яиц нет, кончились. Шеветта спрыгнула вниз, ухватилась на лету за верхнюю перекладину лесенки и повисла.
— Оставь мне кофе.
Она натянула черные бумазейные лосины и сунула ноги в ботинки, даже не позаботившись их зашнуровать, а затем открыла люк, который в полу, и вылезла наружу, все еще полная тревожных мыслей про этого засранца, про его очки и свою работу. Теперь вниз, по десяти стальным ступенькам, приваренным к опоре старого подъемного крана. Корзина на месте, там, где она оставила ее вчера. Велосипед тоже на месте, да куда же он денется, прикованный цепью к опоре, с охранной системой да еще с двумя дополнительными сиренами на всякий пожарный случай. Шеветта перевалила через высокую, по пояс, боковину желтой пластмассовой корзины и стукнула по кнопке.
Заскулил мотор; здоровенный зубец, удерживающий корзину на месте, убрался, и она заскользила вниз. Скиннер называл подъемник своим фуникулером. Только он не сам сделал подъемник, его сделал черный парень по фамилии Фонтейн, это когда Скиннеру стало трудно карабкаться наверх и вниз. Фонтейн жил на другом, оклендском, конце с двумя женщинами и целой оравой детей, на нем держалось чуть не все электрическое хозяйство моста. Время от времени он приходил к Скиннеру в своем длинном твидовом пальто с двумя чемоданчиками, по одному в каждой руке, — у него там лежали инструменты. Он смазывал подъемник, проверял и говорил: «Все в порядке». У Шеветты был записан номер, чтобы позвонить ему, если что сломается, но такого еще не было.
При остановке корзину сильно тряхнуло. Шеветта выбралась на деревянные мостки и пошла вдоль сплошной стены молочно-белого туго натянутого пластика, ярко подсвеченной изнутри галогенными лампами, испещренной тенями растений. Из-за стены доносилось неустанное бормотание воды в гидропонных грядках. Теперь за угол и вниз, к утреннему шуму и суете моста. Навстречу попался Найджел с одной из своих тележек, самой новой. Работает уже, доставляет.
— Привет, Вета, — широко ухмыльнулся Найджел. Это он ее всегда так называет.
— Яичную бабушку не видел?
— Поближе к городу. — «Городом» был исключительно Сан-Франциско, а Окленд — просто «Земля». — Сильная штука? — он указал на тележку, малость придурочное лицо расцвело гордой улыбкой творца.
Черненая алюминиевая рама, тайваньские ступицы и ободья, новенькие, сверкающие спицы. Найджел ремонтировал велосипеды, среди его заказчиков были и курьеры «Объединенной» — те, которые все еще катались на металле. Ему не понравилось, когда Шеветта перешла на бумажную раму.
— Хорошая, — кивнула Шеветта, проведя пальцем по безукоризненно гладкому чернению.
— А это японское говно, оно еще не расслоилось?
— Ни в коем разе.
— Не расслоилось, так расслоится. Стукнешь посильнее, и разлетится твоя новомодная хрень, как стекло.
— Вот тогда я и приду к тебе, пожалуюсь.
— Тогда будет поздно, — покачал головой Найджел; облезлый рыболовный поплавок, свисавший с его левого уха, дернулся и закрутился.
Расставшись с Найджелом — он покатил свою тележку в сторону Окленда, — Шеветта нашла старушку и купила у нее три яйца. Каждое яйцо было обернуто двумя большими сухими листьями какой-то травы. Фокус, волшебство. Эту упаковку не хотелось снимать, нарушать ее совершенство, а если уж снимешь, то никогда не завернешь яйца снова, и непонятно, как она это делает. Яичная старушка опустила пятидолларовую монету в маленькую сумочку, висевшую на костлявой шее. Зубов у нее не было, ни одного, от влажной щели запавшего рта радиально расходилась сеть глубоких, словно ножом прорезанных морщин.
Скиннер уже сидел за столом, больше похожим на полку, чем на стол, и пил кофе из стальной, сильно помятой термосной кружки. Вот так вот зайдешь, посмотришь, и он — ну разве это старик? Крупный мужик, ширококостный и совсем не такой вроде и старый. Седые волосы гладко зачесаны назад, на лбу — богатая, за долгую жизнь накопленная коллекция шрамов, вмятины всякие, борозды и пара черных пятнышек вроде татуировки: это где в рану попала какая-то черная пыль, да так там и осталась.
Шеветта нарушила волшебство яичной старушки, развернула яйца и положила их в пластиковую миску. Скиннер тяжело встал со своего скрипучего стула, поморщился от боли в ноге. Взяв у Шеветты миску, он повернулся к примусу. Яичницу-болтушку Скиннер жарил без масла, на воде, говорил, что научился этому на каком-то корабле у кока. Яичница получалась хорошая, а что сковородку потом не отскребешь, так это уж не его забота. Оставив Скиннера заниматься яичницей, Шеветта подошла к висящей на слоновом крючке куртке и вынула футляр.
Совершенно непонятно, из чего он сделан; верный признак, что вещь дорогая. Что-то такое темно-серое, как карандашный грифель, и тонкое, как та же самая яичная скорлупа; и все-таки почему-то кажется, что по скорлупе этой хоть на грузовике катайся и ничего ей не будет. Вроде японской велосипедной рамы, которую Найджел хает. Как футляр открывать, это Шеветта сообразила еще вчера, — одним пальцем нажать сюда, другим сюда, и все в порядке. Никаких защелок, никаких пружин, ничего. И фирменной марки тоже нет, и номера патента. Внутри — что-то вроде черной замши, только это не замша, а какая-то другая хрень, потолще, и мягкая, как поролон.
И очки, большие и черные. Вроде как у этого Орбисона на постере, приклеенном к стене над Скиннеровой кроватью, черно-белом постере. Скиннер говорит: если хочешь приклеить постер, чтобы навсегда, нужно брать не клей, а сгущенное молоко. Молоко из консервной банки. Теперь консервную банку днем с огнем не сыщешь, но Шеветта еще помнила, что это такое, а странный мордастый парень в черных очках вот так вот и был намертво приклеен к белой фанерной стене.
Шеветта вынула очки из футляра; черная, вроде замши, подстилка мгновенно спружинила, выпрямилась, превратилась в гладкую, без малейшей вмятины, плоскость.
Очки беспокоили Шеветту. И не только, что она их украла, а и вообще, странные они были какие-то. Слишком уж тяжелые, даже если учесть большие заушники. Оправа словно выточена из графита, а может, не «словно», а и вправду, вот ведь велосипедная рама: там бумажная серединка покрыта графитом, и это — самая современная технология, «Асахи Инжиниринг» иначе не работает.
Стук деревянного шпателя: Скиннер взбалтывает яйца.
Шеветта надела очки. Темнота, полная темнота.
— Кэтрин Хэпберн, — сказал Скиннер.
— А? — переспросила Шеветта.
— У нее тоже были такие вот очки. Большие.
Шеветта взяла зажигалку, лежавшую рядом с примусом, щелкнула и попыталась рассмотреть пламя сквозь одно из стекол. Фиг там.
— И для чего же они такие, для сварки?
Скиннер выложил ее долю яичницы па алюминиевую армейскую тарелку с отштампованным годом выпуска «1952», а затем поставил тарелку на стол, рядом с вилкой и уже налитой кружкой черного кофе.
— Ничего не видно, черные, и все.
Шеветта положила очки на стол, пододвинула табуретку, села и взялась за яичницу. Скиннер тоже сел и начал есть, время от времени поглядывая на Шеветту.
— Советский Союз, — сказал он, глотнув кофе.
— Чего?
— Вот так вот они делали солнечные очки в светлой памяти Советском Союзе. Два завода солнечных очков, и один из них такие вот все время и выпускал. И прямо на склад, ведь никто их не покупал, покупали нормальные, с другого завода. Забили склад под самую крышу.
— Завод выпускал непрозрачные очки?
— Советский Союз, что ж ты хочешь.
— Они там что, были совсем с приветом?
— Не так-то все это просто… А где ты их взяла?
Шеветта взглянула на свою кружку.
— Нашла.
Она взяла кружку со стола, старательно глотнула.
— Работаешь сегодня?
Скиннер встал, заправил рубаху в джинсы, потрогал проржавевшую пряжку ремня, перевязанную для верности проволокой.
— С обеда до пяти.
Шеветта взяла очки со стола, взвесила их в руке. Да, слишком уж тяжелые.
— Нужно позвать кого-нибудь, чтобы проверил топливные элементы.
— Фонтейна?
Скиннер не ответил. Шеветта уложила очки на черную замшу, закрыла футляр, встала, собрала со стола посуду и отнесла к раковине. Искоса взглянула на футляр.
Выкинуть надо, подумала она, и дело с концом.

9
КОГДА ДИПЛОМАТИЯ БЕССИЛЬНА

В тот же день, поближе к вечеру, Райделл сел в Бербанке на конвертиплан «Кал-Эр». Фредди, мужик из Сан-Франциско, сказал: приходи на аэродром, я забронирую билет и оплачу. Пассажиры здесь были попроще, и «Кал-Эр» считала излишним баловать их компьютерными развлечениями. Противно пищали дети. Райделлу досталось место у окна. Внизу плыла россыпь огней, чуть размытая и радужная, — кто-то из предыдущих пассажиров прислонился к стеклу набриолиненной головой. Калифорнийская долина. Бирюзовые бездны плавательных бассейнов, подсвеченных из-под воды. Большая это теперь редкость — плавательный бассейн. Тупая боль в руке.
Райделл прикрыл глаза и увидел отца, стоящего у кухонной раковины их флоридского автофургона. В этот момент смерть уже вызревала в нем, превращалась в факт, какая-то грань была пройдена. Отец стоял у раковины, мыл стакан и говорил о своем брате. Дядя Райделла был на три года младше отца и к тому времени пять лет уже как умер; однажды он прислал Райделлу из Африки футболку в пакете с мягкой, из пузырчатого пластика, подкладкой и с армейскими марками. На марках был один из древних бомбардировщиков, «В-52», и надпись: «КОГДА ДИПЛОМАТИЯ БЕССИЛЬНА».
— Как вы думаете, это что — Прибрежный хайвэй?
Райделл открыл глаза. Соседка чуть привстала и вглядывалась в затянутый бриолиновой пленкой иллюминатор. Старая, старше, чем был бы сейчас отец, и похожа на миссис Армбрастер из пятого класса.
— Не знаю, — сказал Райделл, — может быть. То есть, — добавил он, — мне они все кажутся улицами, я не здешний.
Любознательная соседка улыбнулась и снова втиснулась в узкое кресло. Ну, точно как миссис Армбрастер, такое же дикое сочетание твида и оксфордского хлопка, та же индейская накидка. Уж эти бодрые старушонки в крепких, на толстой подошве, ботинках!
— Никто из нас не здешний. — Морщинистая рука похлопала Райделла по коленке цвета хаки. («Да оставь ты себе эти брюки», — сказал Кевин.) — Такие уж времена.
— Угу, — промычал Райделл, отчаянно нащупывая кнопку, опускающую сиденье, маленький стальной кружок, который поможет опрокинуться в некое подобие сна. Он снова закрыл глаза.
— Хорошо, что до Сан-Франциско так близко. Я лечу туда, чтобы перевести своего покойного мужа в одну из малых криогенных фирм, — не отставала «миссис Армбрастер». — В фирму, предоставляющую клиентам индивидуальные консервационные модули. Реклама называет их «салонами» — гротескно, не правда ли?
Райделл нашел кнопку и выяснил, что «калэровские» сиденья откидываются не больше чем на десять сантиметров.
— Он в крио — сколько же это? — уже девять лет, и все это время я с ужасом думаю, что его мозг болтается там, в этом гелии, вместе с сотнями других. Завернутый в фольгу. Ну, совсем как печеная картошка, верно?
Райделл открыл глаза. В данной ситуации не подходил ни один из возможных ответов.
— Или как кроссовки в сушилке, — сказала старуха. — Я понимаю, что все они насквозь промерзшие, и все равно вот как-то не чувствуется в этом настоящего, достойного упокоения.
Райделл разглядывал спинку переднего сиденья. Голый пластик. Серый. Безо всякого всего — телефона и того нет.
— Конечно же, эти маленькие конторы не могут обещать ничего нового в смысле грядущего пробуждения, но так будет пристойнее. Я уверена, что так будет пристойнее.
Молчать дальше было уже просто невежливо. Райделл повернул голову и, сам того не желая, встретился со старухой взглядом. Светло-карие глаза запутались в паутине тончайших морщинок.
— К тому времени, как он оттает — или что уж там они с ним в конечном итоге сделают, — меня к тому времени уже не будет, я не буду при этом присутствовать. Идея замораживания в корне противоречит моим принципам. Мы постоянно с ним спорили. Я не могла забыть о миллиардах мертвецов, о бесчисленных людях, умирающих в бедных странах. «Дэвид, — говорила я, — ну как ты можешь помыслить о таком, когда большая часть человечества не знает, что такое кондиционер?»
Райделл открыл рот. И снова закрыл.
— Лично я имею членский билет «Угасни в полночь».
Райделл не понимал выражения «членский билет», а вот что такое «Угасни в полночь», это он знал. Общество коллективной самоэвтаназии, запрещенное в штате Теннесси, только кто же сейчас смотрит на законы и запреты? Рассказывали, что они даже накрывают для врачей и санитаров скорой помощи стол — печенье обычно и молоко. Собираются группой в восемь-девять человек и — прямиком на тот свет. Никого не подводят, травятся хитрыми смесями лекарств, имеющихся в свободной продаже, ни стуку, ни грюку, сплошная благодать, вот они какие, эти УП. Упыри — так называют их санитары.
— Простите, пожалуйста, мэм, — сказал Райделл, — но мне просто необходимо немного поспать.
— Спите, юноша, спите, у вас и вправду очень усталый вид.
Райделл откинул голову на спинку, закрыл глаза и открыл их снова только тогда, когда резко изменился рев двигателей; конвертиплан шел на посадку.

— Томми Ли Джонс, — произнес черный парень. Его прическа напоминала перевернутый цветочный горшок, обвитый аккуратно выдавленной спиральной дорожкой. Нечто вроде шрайнерской фески, только без кисточки. Росту — пять футов, ядовито-желтая рубаха на три размера велика и разукрашена пистолетами всех существующих в природе систем, в натуральную величину, огромные темно-синие шорты болтаются ниже колен, круглые зеркальные очки со стеклами размером в пятидолларовую монету, длинные гольфы, кроссовки с крошечными красными светлячками по краю подошв.
— Обознался, — сказал Райделл.
— Не, мужик, ты выглядишь точно как он.
— Как кто?
— Томми Ли Джонс.
— Кто?
— Это, мужик, актер был такой.
Райделл на секунду решил, что этот парень тоже из последователей преподобного Фаллона. Вот даже очки — один к одному как Саблеттовы линзы.
— Ты Райделл. Мы прогнали тебя через «Двойника».
— Так ты — Фредди?
«Двойником» называлась полицейская программа, очень полезная при розыске пропавших. Сканируешь фотографию нужного тебе человека, получаешь на выходе фамилии полудюжины знаменитостей, а затем начинаешь опрашивать всех подряд, не попадался ли им в последнее время некто, хоть отдаленно напоминающий А, В, С… Странным образом, эта методика давала гораздо лучшие результаты, чем если попросту показывать людям снимок. В Ноксвиллской академии инструктор объяснял курсантам, что так в работу вовлекается отдел мозга, куда отложены сведения о знаменитостях. Райделл представлял себе этот отдел как специальный бугор, или там шишку, занимающуюся кинозвездами и ничем кроме. Интересно, неужели и вправду такие есть? Тогда понятно, почему Саблетт все фильмы наизусть знает, шишка у него большая. Только вот когда Райделла прогоняли через «Двойника» в Академии, получилось, что он точь-в-точь похож на Хауи Клактона, бейсболиста из Атланты, и никаких тебе Томми Ли Джонсов. Да и с Хауи Клактоном дело очень сомнительное, во всяком случае, сам Райделл не усматривал никакого сходства между собой и этим типом.
— Багаж есть? — спросил Фредди, протягивая Райделлу очень большую и очень мягкую ладонь.
— Только это. — Райделл подхватил свой «самсонит».
— А вон там мистер Уорбэйби.
Фредди указал кивком на одетую в полувоенную форму охранницу, проверявшую у пассажиров корешки билетов. Нет, не на охранницу, а чуть левее, где за барьером маячила чудовищная фигура негра, такого же широкого, как и сам Фредди, но раза в два выше.
— Большой человек.
— Угу, — кивнул Фредди, — и нам бы лучше поскорее, чтобы он долго не ждал. У мистера Уорбэйби болит нога, я говорил ему: да сидите вы в машине, но он буквально настоял, что придет сюда и встретит тебя лично.
По пути к турникету и пока охранница проверяла посадочный талон, Райделл внимательно изучал своего нового работодателя. Шесть с лишним футов, широкий, как шкаф, но главное, что огромный этот человек лучился огромным спокойствием — спокойствие, а еще какая-то такая печаль на лице. Черный телевизионный проповедник, которого отец смотрел в последние месяцы, вот у него было такое же лицо. Смотришь на этого проповедника, на его лицо, и чувствуешь, что он успел повидать все печальное дерьмо, какое только бывает, чувствуешь и вроде как начинаешь ему верить. Во всяком случае, отец верил. Может быть. Отчасти верил.
На негре было длинное пальто из оливкового, ромбиками простеганного шелка.
— Люциус Уорбэйби, — сказал он, вытаскивая из глубоких карманов огромные, Райделл таких в жизни не видел, ладони. В неимоверно низком голосе почти ощущались инфразвуковые гармоники. На старомодном, тяжелом, как кастет, кольце сверкала надпись алмазной крошкой по золоту: «УОРБЭЙБИ».
— Рад познакомиться, мистер Уорбэйби.
Рука Райделла утонула в гигантской черной клешне, его пальцы ощутили колкую шершавость алмазов.
Черный с загнутыми вверх полями стетсон сидел на голове Люциуса Уорбэйби ровно, как по ватерпасу, очки — прозрачные, без диоптрий, стекла в тяжелой черной оправе — не исполняли никаких функций, кроме чисто декоративных. Сквозь никчемные эти стеклышки печально глядели чуть раскосые глаза необычного, золотисто-коричневого оттенка. Китайские глаза, решил про себя Райделл. Или кошачьи.
Великий сыщик опирался на больничный, с регулируемой длиной костыль; его новехонькие черные джинсы были заправлены в зеркально начищенные ковбойские сапоги трех разных оттенков все того же черного цвета, под левой штаниной угадывались контуры углеродно-волоконной шины.
— Ты вроде бы прилично водишь машину. — В голосе Уорбэйби звучала черная, беспросветная тоска. — Хуанито говорит, ты не знаешь этих мест…
— Совершенно не знаю.
Райделл никогда еще не слышал, чтобы Эрнандеса называли Хуанито.
— Это хорошо, — продолжал Уорбэйби. — Значит, и тебя здесь не знают. Фредди, возьми у парня сумку.
Фредди с явной неохотой освободил Райделла от багажа. По его лицу можно было подумать, что «самсонитовская» сумка — нечто не совсем пристойное, с чем не стоит появляться на людях.
Украшенная кольцом рука опустилась на плечо Райделла. Создавалось впечатление, что кольцо это весит фунтов тридцать.
— Хуанито говорил тебе, чем мы тут занимаемся?
— Сказал, что гостиничная кража. Что «Интенсекьюр» привлек вас по контракту и…
— Да, вот именно, кража. — Судя по виду и голосу Уорбэйби, на нем лежала ответственность за все беды земные, и он твердо решил нести свое непосильное бремя до конца — каким бы ни был этот конец. — Нечто пропало. А теперь еще возникли… осложнения.
— Какие?
— Человек, заявивший о пропаже, умер, — тяжело вздохнул Уорбэйби.
В золотистых глазах — острый, настороженный блеск. Тяжелая, как гиря, рука убралась наконец с плеча Райделла.
— Умер? Каким образом?
— Убийство, — сказал Уорбэйби. Сказал тихо, печально, но очень отчетливо.
— Ты задаешься вопросом, откуда у меня такая фамилия, — сказал Уорбэйби, успевший уже втиснуть свое огромное тело на заднее сиденье черного фордовского «Патриота».
— Я задаюсь вопросом, в какую дырку засунуть ключ зажигания, — пробурчал Райделл, изучавший непривычную приборную панель. Американские производители упорно ставили на свои машины приборы, по одному на каждый показатель, в то время как весь остальной мир давно перешел на дисплеи. Возможно, именно поэтому в мире так мало американских машин. И мотоциклов с ценной передачей, вроде «харлей-дэвидсона», тоже мало.
— Моя бабушка была вьетнамкой, — пророкотал Уорбэйби. Вот с таким, наверное, звуком скальная платформа, подпирающая Калифорнию, сдвинется однажды с места и ухнет куда-нибудь там в Китай. — А дедушка — из Детройта. Солдат. Привез ее из Сайгона, но потом они разбежались. Мой папа, его сын, сменил свою, то есть его, фамилию на Уорбэйби. Жест такой. Дань чувствам.
— Угу, — промычал Райделл, запуская двигатель «форда» и проверяя трансмиссию. Для него Сайгон был местом, куда богатенькие ребята летают отдыхать.
Привод на все четыре колеса. Керамическая броня. Гудировские «стритсвиперы», хорошие шины, враз не прострелишь, разве что из очень серьезного оружия. Перед вентиляционной решеткой болтается картонный освежитель воздуха, сделанный в виде симпатичной такой елочки.
— А насчет «Люциус» — этого я тебе сказать не могу.
— Мистер Уорбэйби, — раздраженно обернулся Райделл, — куда мы едем?
Негромко загудел вмонтированный в приборную доску модем.
— Мать твою, — присвистнул Фредди. — Ну что, суки, делают!
Райделл взглянул на выползавший из прорези факс. Толстый, абсолютно голый мужик на пропитанной кровью простыне. Лужа, море крови, не верится даже, что в человеке ее так много.
— Что это у него под подбородком? — спросил Райделл.
— Кубинский галстук.
— Нет, правда, что это? — Райделл говорил высоким, дрожащим, непривычным для самого себя голосом.
— Его собственный язык.
Фредди сорвал факс и передал его на заднее сиденье.
Райделл услышал шорох бумаги.
— Страшные люди, — сказал Уорбэйби. — Ужасно.

10
СОВРЕМЕННЫЕ ТАНЦЫ

Ямадзаки сидел на низкой деревянной табуретке и смотрел, как Скиннер бреется. Для такого случая Скиннер опустил ноги с кровати на пол; он выскребал лицо одноразовой бритвой, окуная ее время от времени в серый помятый алюминиевый тазик, зажатый между коленями.
— Бритва старая, — сказал Ямадзаки. — Вы не собираетесь ее выбросить?
Скиннер взглянул на пластиковую бритву, затем на японца.
— Дело в том, Скутер, что посте некоторого момента эти штуки больше не тупятся.
Он намылил и выбрил верхнюю губу. Первые дни Ямадзаки был «Кавасаки». А теперь вот — «Скутер». Выцветшие, полуприкрытые красными набрякшими веками глаза старика смотрели спокойно, равнодушно, однако Ямадзаки казалось, что Скиннер внутренне смеется.
— Вам смешно на меня смотреть?
— Сегодня — нет. — Скиннер уронил бритву в тазик, хлопья пены и седые волоски шустро разбежались к краям. Поверхностное натяжение. — Во всяком случае, не так, как в тот день, когда ты гонялся за говешками.
Ямадзаки потратил недавно целое утро на составление схемы канализации группы жилищ, которую он называл про себя «квартал Скиннера». Прозрачные пятидюймовые шланги превращали это не очень аппетитное занятие в нечто вроде увлекательной детской игры. Ямадзаки выбирал какой-нибудь приметный ком отходов и следил, как тот движется от одного жилища к другому. Шланги свисали изящными, безо всякого порядка расположенными дугами, перепутывались, как нервные волокна, уходили в тысячегаллонный буферный бак, приваренный под мостом. Скиннер сказал, что, как только бак наполняется, ртутный выключатель, управляемый поплавком, приводит в действие струйный насос и все накопившиеся отбросы перекачиваются по трехфутовой трубе в городскую канализацию.
Интересный пример связи между автономной подпрограммой моста и программой города, есть о чем подумать, но сейчас гораздо важнее вытащить из Скиннера историю моста. Убежденный, что именно Скиннер обладает ключом к экзистенциальному смыслу моста, Ямадзаки полностью забросил прямые физические исследования здешних, крайне необычных структур, чтобы проводить в компании старика как можно больше времени. Ежевечерне он отсылал собранные за день материалы на кафедру социологии Токийского университета.
Сегодня по пути к лифту он разминулся на лестнице с этой девушкой, она несла вниз велосипед. Девушка работает где-то в городе, курьером.
Важно ли, что Скиннер делит кров с особой, зарабатывающей хлеб свой насущный на этом архаичном перекрестке информации и топографии? Конторы, между которыми она мечется на велосипеде, объединены электронно, являются, по сути дела, одним огромным рабочим местом, все расстояния смазаны и упразднены монолитной системой, обеспечивающей мгновенную связь. Но ведь эту самую монолитность, благодаря которой материальная почта стала дорогостоящим капризом, можно рассматривать и как пористость, естественным образом создающую спрос на услуги, предоставляемые Скиннеровой жиличкой. Физически перенося клочки информации за пределами вездесущей, из той же самой информации состоящей Сети, она обеспечивает абсолютную, осязаемую надежность, нечто вроде твердой опоры в текучем, безбрежном океане. Вы знаете, что посланное вами письмо находится в сумке курьера и нигде кроме; если обратиться к услугам электроники, в момент передачи текст окажется нигде, а может — везде.
Ямадзаки находил Скиннерову девушку с белыми крепкими ногами и воинственно вздернутым хвостиком черных, чуть рыжеватых, волос привлекательной, хотя и странноватой. Иностранка…
— Засыпаешь, Скутер?
Скиннер отставил тазик и привалился плечами к горе серых, чуть ли не плесневелых подушек. Фанерная, выкрашенная в белый цвет стена негромко скрипнула.
— Нет, Скиннер-сан. Но вы обещали рассказать мне про первую ночь, когда люди решили захватить мост…
Ямадзаки включил свою книжку на запись. Негромко и почтительно он произносил слова, специально подобранные, чтобы вызвать в собеседнике раздражение, развязать ему язык.
— Я ничего не обещал. Я уже говорил тебе, что… — руки Скиннера слегка подрагивали.
— Но ведь как-то это случилось.
— Случиться может все что угодно. Случилась та ночь. Никаких планов, никаких сигналов и вождей. А вы думаете, что это была политика. Этот танец, мальчик, он давно закончился.
— Но вы говорили, что люди были "готовы?
— Готовы, но не па все что угодно. Вот этого-то ты, похоже, и не понимаешь — верно? Мост — мост, он был здесь, но нам совсем не казалось, что он нас ждет. Ты понимаешь разницу?
— Я думаю…
— Ты думаешь жопой — и мысли у тебя соответственные.
Идиоматика Скиннера нередко приводила записную книжку в замешательство. К тому же он говорил не очень разборчиво, проглатывал куски слов. Экспертная система Осакского университета высказала предположение, что у данного субъекта повреждены ткани головного мозга, причиной чего может быть либо употребление низкокачественных наркотиков, либо микроинсульт. Сам же Ямадзаки думал, что Скиннер попросту слишком уж долго находился в сфере действия странного аттрактора, который и позволил мосту стать тем, чем он стал.
— Никто… — Скиннер говорил медленно, с расстановкой, словно подчеркивая значение своих слов. — Никто не использовал уже мост, ни для какой цели. И не собирался использовать, ты понимаешь?
Ямадзаки кивнул, глядя, как на экран ложится перевод Скиннеровых слов.
— Землетрясение раздолбало его на хрен. Туннель к острову завалило. Здесь же зона тектонической неустойчивости. Сперва они говорили, что подождите, все отстроим, от нуля, лучше, чем раньше, а потом оказалось, что нет денег. Тогда они огородили его с обоих концов бетонными надолбами, кольчужной сеткой, колючей проволокой. А потом появились немцы, года, наверное, через два, и продали им нанотехнологию, как построить новый туннель. Дешевый, для машин и поезда на магнитной подушке одновременно. Ты не поверишь, как быстро они все сварганили — как только сумели уломать в законодательном собрании «зеленых», протащить проект. Ясное дело, это зеленое биотехническое лобби, оно заставило их выращивать секции в Неваде, в пустыне. Вроде как тыквы. Затем они притащили секции сюда вертолетами и покидали в залив. И соединили. Крошечные механизмы ползали там, как тараканы, скрепили все намертво, алле-оп! — и вот вам туннель. А мост — мост так и остался.
Ямадзаки затаил дыхание, опасаясь, что Скиннер потеряет нить рассказа. Он делал это часто и, похоже, намеренно.
— Была эта женщина, она все повторяла, что нужно засадить его ползучими растениями, виргинским плющом… Другие, они говорили: снесите его к чертовой бабушке, а чего его сносить, еще одно землетрясение, и сам упадет. Одним словом — стоял он, мост. В городах — уйма народу и негде жить. Картонные поселки в парках — так это еще кому повезет. Из Портленда привезли спринклеры, установили вокруг зданий. Обрызгивают все вокруг и не очень вроде сильно, но уже на землю не ляжешь, не захочется. Хреновый он город, Портленд этот, такую пакость изобрели… — Скиннер закашлялся. — А затем, однажды ночью, люди взяли и пошли. Теперь чего только не рассказывают, как это вышло. И дождь тогда хлестал — страшное дело. Не лучшая погода для бунта.
Перед глазами Ямадзаки стояли два пролета заброшенного моста, ливень, разбухающие, как на дрожжах, толпы. Он видел, как люди штурмовали заграждения, облепили кольчужную сетку. Как сетка не выдержала веса сотен тел и упала. Затем они полезли на устои, многие падали и разбивались, но остальные упорно карабкались вверх. Утром насчитали больше тридцати трупов, вертолеты информационных агентств кружили вокруг стальных, облепленных людьми башен, как большие встревоженные стрекозы.
Ямадзаки много раз видел эти сцены у себя в Осаке, на экране видеомагнитофона, а Скиннер — он был там.
— Тысяча людей, а может, и больше. Это с нашего конца. И еще тысяча там, в Окленде. Мы пошли, потом побежали. Копы и не пытались нас остановить, да и чего бы ради? Чего там было сторожить? Просто у них был приказ предотвращать беспорядки, не позволять людям собираться большими толпами. У них и вертолеты были, светили на нас прожекторами, сверху, через дождь. Это нам только помогало. У меня сапоги были, такие, с острыми носами. Подбежал к сетке, она была высотой футов в пятнадцать. Вбил с размаху в нее сапоги и полез. Лезть на такую сетку очень просто, всегда есть опора для ног. Лезешь себе и лезешь. Я буквально взлетел наверх. Там колючка спиралями, но люди, которые сзади, подавали доски, куртки, спальники, все что угодно, чтобы накрыть колючку. У меня было такое чувство, словно я… ну, совсем ничего не вешу.
А у Ямадзаки было чувство, что он подобрался к самому сердцу проблемы.
— Я прыгнул. Не знаю уж, кто прыгнул первым, я просто прыгнул. Ударился о бетон. Кричали, все кричали. На той стороне, в Окленде, тоже прорвали заграждения. Там сетка была пониже. Мы видели, как они бегут по мосту. Полицейские вертушки освещали их прожекторами, а еще у некоторых были сигнальные красные фонари. Они бежали к Острову Сокровищ. С того времени, как ушли военные моряки, там никого не было. Мы тоже бежали. Встретились посередине и заорали: «Ура!» — все вместе… — глаза Скиннера смотрели куда-то внутрь, в далекое прошлое. — А потом все пели — гимны, псалмы, да любую хрень. Толклись просто на месте и пели. Как сдуревшие. Я и многие другие, мы были под кайфом. И мы видели копов, как они прут с обеих сторон. Суки подлые.
Ямадзаки судорожно сглотнул.
— И что тогда?
— Мы полезли. На башни эти, на устои. На них же, понимаешь, ступеньки были приварены, чтобы малярам забираться. Ну, мы и полезли. К тому времени уже прилетели телевизионные вертолеты. Мы были сенсацией, нас показывали всему миру, а мы ничего не знали. Я так точно не знал. А и знали бы, так нам бы все равно это по хрену. Мы просто лезли. А эти, с вертолетов, снимали и передавали все прямым эфиром. На другой день, потом, у копов была веселенькая жизнь, они же тоже засветились. Ребята падали, срывались и падали. Парень прямо передо мной, у него ботинки были обмотаны изоляционкой, чтобы подошва не отваливалась. Лента размокла, сползла, ноги соскальзывают. Прямо у меня перед мордой соскальзывают и соскальзывают, не увернешься — так каблуком в глаз… Сорвались у самого верха, обе сразу, ну будто договорились.
Скиннер замолк, словно прислушиваясь к отдаленному звуку. К удару тела о мостовую? Ямадзаки затаил дыхание.
— Когда лезешь наверх, сюда, — снова заговорил Скиннер, — первое, что надо запомнить, это не смотри вниз. Второе — чтобы всегда три точки опоры, отрывай от моста только одну руку или ногу, а остальными держись. А этот чудик, он этого не знал. Да еще в таких ботинках. Вот и полетел, спиной вниз. Не крикнул, не пискнул. Вроде как… ну… мужественно.
Ямадзаки зябко поежился.
— А я как лез, так и лез. Дождь кончился, рассвело. Вот тут и остался.
— И что вы при этом чувствовали?
— Чувствовал? — недоуменно сморгнул Скиннер.
— Ну, тогда — что вы сделали, когда взобрались наверх?
— Я увидел город.
Желтая люлька напоминала одноразовую пластиковую чашку, выкинутую великаном. Ямадзаки опустился Скиннеровым лифтом туда, где начиналась лестница, сделал шаг и замер. Из темной приоткрытой двери доносились шлепанье карт, женский смех, возбужденные голоса, говорящие по-испански, а над всеми этими звуками, не заглушая их, но лишь оттеняя, — ровный, неумолчный шум вечерней жизни. За огромными, изогнутыми, как надутые паруса, листами пластика — винно-красный закат, вечерний бриз доносит запахи пригорелого масла и древесного дыма, сладковатый аромат гашиша. Мальчишки в драных кожаных куртках сидят на корточках, передвигают гладкие, ярко выкрашенные камешки — фишки в какой-то непонятной игре.
Ямадзаки стоял не двигаясь, его правая рука лежала на деревянном поручне, испещренном дефисами аэрозольного серебра. Рассказ Скиннера гулом отдавался во всем окружающем, в тысяче мелких деталей, в неумытых улыбках и кухонном дыме, словно звон колокола, слишком низкий, чтобы его восприняло неопытное ухо чужака.
Закончилось не столетие, думал он, и даже не тысячелетие, закончилось нечто другое. Эра? Парадигма? Везде приметы конца.
Кончалась современность.
Здесь, на мосту, она давно уже кончилась.
А что родилось взамен? Теперь он пойдет к Окленду, прощупывать странное сердце этого нового, народившегося.

11
КРУТИ ПЕДАЛИ

Сегодня, во вторник, она была как в отрубе. Драйва не было, наката. Банни Малатеста, диспетчер, он-то сразу просек и загундосил:
— Шев, не пойми меня не так, но у тебя что, месячные или что?
— Иди ты на хрен.
— Слышь, я же только и хотел сказать, что сегодня ты не такой, как всегда, живчик, только и хотел сказать.
— Давай адрес.
— Миссури, шестьсот пятьдесят пять, пятнадцатый, приемная.
Взяла пакет, двинула на Калифорнийскую, пятьсот пятьдесят пять, пятьдесят первый этаж. Сдала, получила подпись на корешке — и назад. День, такой многообещающий вначале, превращался в серую тягомотину.
— Монтгомери, четыреста пятьдесят шесть, тридцать третий, приемная, поднимайся грузовым лифтом.
Вложив уже руку в опознавательную петлю велосипеда — замерла.
— А это еще почему?
— Они говорят, курьеры исцарапали надписями все пассажирские лифты. Так что — грузовой, иначе они вышвырнут тебя и отнимут допуск, а «Объединенная» разорвет контракт. Ты же не хочешь без работы остаться, нет?
Она вспомнила эмблему Рингера, вырезанную на стенке одного из пассажирских лифтов этого самого Монтгомери, четыреста пятьдесят шесть. Долбаный Рингер испоганил больше лифтов, чем кто-либо другой в истории человечества. Инструменты с собой специально таскает, совсем спсихел.
В четыреста пятьдесят шестом ее нагрузили коробкой шире, чем по правилам, можно бы отказаться, но ничего, на багажник поместится, зачем передавать работу этим, с коляской? Отвезла, сдала, не успела выйти, как позвонил Банни, послал на Бил-стрит, пятьдесят, в кафе на втором этаже. Шеветта сразу догадалась, что там будет такое — дамская сумочка, завернутая в пластиковый мешок. И верно — коричневая кожаная сумка, кожа непонятная, то ли змеиная, то ли с ящерицы, а из угла какие-то зеленые стебельки торчат. Бабы всегда так — забудут свою сумку, потом вдруг вспомнят, звонят управляющему и просят: пришлите с рассыльным. Дают хорошие чаевые. Обычно. Рингер и некоторые другие, они обязательно пороются в сумке, нет ли там наркотиков, если есть — прикарманят. А вот я такого не сделаю, подумала Шеветта. И сразу же вспомнила этого засранца с его сраными очками…
Сегодня ей много не наработать. В «Объединенной» не было системы, что отвез пакет — тут же получаешь новый адрес и крути педали; за каждым заказом приходилось возвращаться в диспетчерскую. Иногда, конечно, повезет — что-нибудь, как сейчас, срочное, и звонят: возьми там, отвези туда, а потом еще раз и еще, тогда за день набирается много до ставок, но это редкость. Курьеры «Объединенной» выкладываются до предела. Однажды Шеветта сумела сделать за день шестнадцать ездок, так это было все равно что сорок в другой фирме.
Она отвезла сумку на Фултон-стрит и получила две пятерки — после того как клиентка проверила, все ли на месте.
— По правилам, ресторан должен был сдать ее копам, — сказала Шеветта. — Мы не любим брать на себя ответственность.
Пустой, непонимающий взгляд сумковладелицы, какой-то секретарши или еще что. Шеветта спрятала пятерки.
— Алабама, двести девяносто восемь, — провозгласил Банни, словно преподнося ей бесценную жемчужину. — Хорошая разминка.
Ну да, пока туда доберешься — жопу до костей сотрешь. А потом — доставка, И сюда еще возвращаться, вот день и кончится. С такими маршрутами хрен что заработаешь.
И очки еще эти…
— Из тактических соображений, — сказала блондинка, — мы не одобряем использование насилия и черной магии в отношении частных лиц. Пока.
Шеветта только, что вернулась в контору, на сегодня — все. Блондинка говорила с плоского Си-эн-эновского экранчика, повешенного над дверью диспетчерской. Лицо ее было затянуто чем-то вроде черного чулка с тремя треугольными дырками для глаз и рта. По нижнему краю экрана светились голубоватые буквы: "ФИОНА ИКС, ПОЛНОМОЧНАЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЬНИЦА ФРОНТА ОСВОБОЖДЕНИЯ САУТ-АЙЛЕНДА".
Залитый слепящим светом флуоресцентных ламп коридор насквозь пропах горячим стиролом, копировальным порошком и пропотевшей обувью. А еще — лежалыми объедками прихваченных из дома завтраков. Этот запах на мгновение воскресил в памяти Шеветты муниципальный детский садик в Орегоне, промозглую сырость неотапливаемого помещения, унылые лучи бесцветного зимнего солнца, косо падающие сквозь высокие, густо покрытые пылью окна. Безрадостные воспоминания длились недолго — хлопнула входная дверь, по металлическим ступенькам загрохотали шаги, через мгновение Шеветту догнал Сэмьюэл Саладин Дюпре. Огромные умопомрачительно красные кроссовки густо заляпаны грязью, подсохшие брызги той же самой грязи облепили широкое, от уха до уха улыбающееся лицо.
— Чего лыбишься?
Сэмми Сэл Дюпре, самая мощная и красивая двухколесная машина в штате «Объединенной», вне всякой конкуренции. Под шестью футами двумя дюймами черного электричества угадывается невероятного совершенства каркас, прочный, как легированная сталь, подвижный, как ртуть. Шеветте иногда казалось, что кости у Сэмми и вправду металлические — вроде как у этого парня из старого кино, которого перекалечили, а он сделал себе протезы и пошел в политику. Тело Сэмми вызывало у большинства девиц острое желание шлепнуться на спину и раздвинуть ноги — у большинства, но не у Шеветты, прекрасно знавшей, что Сэмми голубой. Не говоря уж о том, что последнее время она как-то утратила интерес к этому занятию.
— Правду говоря, — сказал Сэмми Сэл, стирая тыльной стороной ладони грязь со щеки, — я решил убить Рингера. А правда, как тебе известно, дает свободу…
— Ясненько, — кивнула Шеветта. — Тебя посылали сегодня в четыреста пятьдесят шестой.
— Да, лапа, да, именно так и было. На самую верхотуру, грязным служебным лифтом Грязным, еле ползущим служебным лифтом. А почему бы это, как ты думаешь?
— Потому что они обнаружили на своей драгоценной латуни и нежно любимом розовом дереве высокохудожественную резьбу некоего неизвестного им, но прекрасно известного нам мастера.
— Точнехонько, зайка. — Сэмми Сэл снял с шеи белую с синим бандану и вытер лицо начисто. — А потому этот придурок умрет в страшных мучениях.
— ..и обязан незамедлительно перейти к саботажу, — сказала Фиона Икс. — Каждый уклонившийся будет объявлен врагом человечества.
Дверь диспетчерской, увешенная сменными графиками, картами городских районов, мунистскими воззваниями и жалобами, полученными от клиентов по факсу, настолько плотно, что Шеветта даже не знала, какая поверхность скрывается под этой многослойной бумажной массой, распахнулась. Банни, словно встревоженная черепаха, высунул в коридор покрытую шрамами, неровно выбритую голову, прищурился от яркого света и взглянул вверх, привлеченный агрессивным голосом Фионы Икс. При виде чулочной маски лицо Банни стало абсолютно безразличным, внутренний переключатель каналов в этой битой-лупленой башке сработал чуть ли не быстрее, чем глаза сфокусировались на экране.
— Ты. — Теперь он уставился на Шеветту. — Зайди-ка сюда.
— Не уходи, Сэмми, — сказала Шеветта. — Я сейчас.
Банни Малатеста мотался по Сан-Франциско на велосипеде тридцать лет кряду, мотался бы и дальше, не забарахли у него суставы и позвоночник. Работать с ним было очень хорошо — и, одновременно, очень плохо. Хорошо потому, что велосипедная карта города, хранившаяся в его щербатой репе, далеко превосходила все, что может вывести на экран компьютер. Банни знал каждое здание, каждую дверь, повадки всех охранных служб, знал курьерское дело насквозь. Более того, он знал весь курьерский фольклор, всю неписаную историю; слушая его рассказы, ты ощущал себя частью чего-то большого, хотя иногда и бредового, чего-то такого, что стоит делать. Да он и сам был живой легендой. Банни, ослепивший за свою карьеру семь полицейских машин — рекорд, до сих пор никем не побитый. Плохо — по тем же самым причинам, такому профи лапшу на уши не повесишь. Любого другого диспетчера можно было задурить, только не Банни. Он все знал и не давал никаких послаблений.
Банни подождал, пока Шеветта войдет в диспетчерскую, и закрыл дверь. На его жилистой шее болтались старые, скрепленные прозрачным скотчем наглазники. Окон в тесной конуре не было, лампы не горели — Банни считал, что ему вполне достаточно света, исходящего от полудюжины цветных мониторов, расставленных полукругом перед его черным вращающимся креслом. Патентованная медицинская подушка, привязанная к спинке кресла, напоминала розовую, чудовищно раздувшуюся гусеницу.
Банни потер спину, чуть повыше крестца, и болезненно сморщился.
— Позвонок проклятый, — сказал он не то чтобы Шеветте, а так, никому.
— Попросил бы Сэмми Сэла вправить, — посоветовала Шеветта. — У него здорово получается — хрустнет и на месте.
— Спасибо, у меня уже один раз хрустнуло. А теперь расскажи, чем ты занималась вчера в «Морриси». Пустяковый вопрос, тебе ведь нечего скрывать.
— Доставляла пакет, сказала Шеветта, переходя в автоматический режим, как всегда, когда появлялась необходимость убедительно соврать. Она ожидала чего-то подобного, но не так же скоро.
Банни неторопливо снял наглазники с шеи, отключил их, положил на один из мониторов.
— А чего же это ты не отметилась на выходе? Охранники звонят мне, говорят, что ты вошла — точно вошла, они просканировали значки — и пропала. Испарилась. Слушайте, ребята, говорю я им, сейчас ее в вашей гостинице нету, я это точно знаю, потому что видел эту красавицу здесь собственными глазами, только что послал ее на Алабама-стрит.
Он внимательно следил за реакцией Шеветты.
— Понимаешь, Банни, без запинки заговорила Шеветта, — это ж была последняя ездка, я торопилась, а велосипед остался на подземной стоянке. Увидела служебный лифт, идущий вниз, и вскочила, чтобы напрямую. На выходе, конечно же, нужно отмечаться, но я решила, что там, на выезде, тоже кто-нибудь стоит. Поднялась по пандусу, а там никого, а сзади машина едет, ну я и рванула на улицу. Мне что, нужно было вернуться и отметиться?
— Да, и ты сама это знаешь. Такие правила.
— Спешила я, поздно уже было.
Банни опустился, покряхтывая, в свое гусеничное кресло, чуть расставил колени, накрыл их большими, мосластыми грабками и уставился на Шеветту. Очень на него, на Банни не похоже. Что-то его сильно беспокоит. Что-то серьезное, а не просто вопли этих горилл, что нельзя выходить без регистрации.
— Как поздно?
— Чего?
— Они спрашивают, когда ты вышла.
— Минут через десять после того, как вошла. Максимум через пятнадцать. Ну, еще в подвале задержалась, пока стоянку искала, там такие ходы-выходы, черт ногу сломит.
— Ты вошла, сказал Банни, — в шесть тридцать две и восемнадцать секунд, время отмечено при сканировании. Они поговорили с адвокатом этим, с клиентом, и знают, что пакет ты доставила. С его лица не сходила все та же странная озабоченность.
— Да о чем, собственно, шум? Ну, скажи им, что я проскочила, нарушила, что ты выпорешь меня по заднице.
— Ты никуда больше не заходила? В гостинице этой?
— Заходила. — По телу Шеветты пробежала волна странной холодной дрожи. Сейчас будет пройдена черта, из-за которой нет возврата. Я же говорю, что отдала этому мужику пакет.
— Не думаю, чтобы их так уж волновал твой пакет, — раздраженно бросил Банни.
— Так в чем же дело?
— Слушай, Шев, — он говорил медленно, с расстановкой, словно втолковывая глупому ребенку азбучные истины, — звонок от охранника — это одно дело. «Извините, шеф, мы не допустим, чтобы такое повторилось». Но этим делом занялся кто-то из руководителей охранной фирмы «Интенсекьюр» — так она называется, — и он позвонил прямо Уилсону. В результате мне нужно разбираться не только с мистером Охранником, но еще и с хозяином нашей фирмы. Мне придется просить Грассо, чтобы тот прикрыл меня на совете директоров, а у Грассо, конечно же, все выйдет сикось-накось.
— Банни, — сказала Шевётта, — мне очень жаль, что так вышло.
— Ну да. Тебе очень жаль. Мне тоже очень жаль, только вот сейчас, прямо сию минуту, какой-то там сраный самый главный рентакоп допрашивает с пристрастием долбаного Уилсона, чем же это таким занималась ты после того, как отдала адвокату пакет. И на каком ты здесь счету, и как долго ты работаешь на «Объединенную», и имела ли ты дела с полицией, и не замечена ли в употреблении наркотиков, и где ты живешь.
Шевётта отчетливо увидела засранцевы очки — Скиннерову комнату и черный футляр, спрятанный за пачку «Джиогрэфиков» с цифрами 1997 на тонких желтых корешках. Она попыталась извлечь их оттуда мысленным усилием. Сквозь люк, на пахнущую смолой крышу, направо и через край. Сбросить это дерьмо в залив, где ему самое и место. Но нет, очки лежали на прежнем месте. Утром нужно было, ручками.
— Ведь это ненормально, — сказал Банни. — Ты понимаешь, о чем я?
— Они спросили тебя, где я живу? Что ты им ответил?
— Где-то на мосту. — По лицу Банни скользнуло бледное подобие улыбки. — Не слишком-то точный адрес, верно?
Он крутнулся на кресле и начал выключать мониторы.
— Банни. — Голос Шеветты предательски подрагивал. — Что они теперь сделают?
— Найдут тебя, — пожал плечами Банни, все еще занятый своими мониторами. — Здесь. Больше им некуда идти. Ты ведь ничего такого не сделала, верно?
На его затылке пробивалась седая щетина.
— Нет, — все так же, на автопилоте. — Нет… Спасибо, Банни.
Банни хмыкнул нечто неопределенное, на чем беседа и закончилась. Теперь Шеветта думала об одном — как поскорее попасть домой. С бешено бьющимся сердцем она планировала кратчайший путь, мысленно проскакивала под красный свет, почти не замечала окружающего — ярко освещенный коридор, лестницу, дверь. Нужно выкинуть эти очки, избавиться от них, нужно…
Сэмми Сэл прижал Рингера к синему мусорному контейнеру. В рудиментарном сознании Рингера постепенно проступало нечто вроде тревоги.
— Слышь, я ж тебе ничего не сделал.
— Сколько раз тебе говорили: не корябай лифты! А ты снова за свое.
— Но я ж ничего не сделал тебе!
— Причинно-следственный ряд, Загреба. Чрезмерно сложная для тебя концепция, но ты все равно попробуй врубиться: если ты кому-нибудь насрешь, неизбежно насрут и тебе. Ты поганишь лифты клиентов — мы устраиваем козью морду тебе. Круговорот говна в природе.
Сэмми Сэл накрыл ободранный шлем Рингера левой ладонью, дернул с поворотом вверх. У кого другого такой номер не вышел бы, но в длинных коричневых пальцах Сэмми шлем умещался совсем легко, как баскетбольный мяч.
— Ничего не сделал! — придушенно хрюкнул Рингер.
Шеветта проскочила мимо них, прямо к велосипедной стоянке. Глухую стену над стоянкой украшала роспись — огромный портрет Шейпли. Кто-то залепил великомученику в глаз солидную дозу серо-голубой краски, кривые голубоватые струйки исполосовали всю правую щеку.
— Шеви, — окликнул Сэмми Сэл, — иди сюда. Давай, подвергнем этого говноеда адским пыткам.
Сунув руку в опознавательную петлю, Шеветта попыталась вытащить свой велосипед из путаницы молибденовой стали, графита и армированного пластика. Прочие велосипеды дружно заорали; на фоне оглушительных взвизгов, сумасшедшего звона и страдальческих завываний шипящий, ненавидящий голос извергал поток самой грязной испанской похабели. Шеветта поставила ногу на педаль, вскочила в седло и рванула вперед, успев краем глаза заметить, как Сэмми Сэл выпустил, вернее сказать — выронил Рингера.
Выехав на улицу, она обернулась. Сэмми Сэл уже выхватил со стоянки свой велосипед — розовое в черную крапинку чудовище; при первом же повороте педалей ободья колес вспыхнули призрачным фиолетовым светом.
Сэмми решил составить ей компанию. Нашел моментик.
Шеветта рванула изо всех сил.
Крути педали. Крути педали, пока не дали.
Как в том, утреннем сне, только — гораздо страшнее.

12
КОНТРОЛИРУЕМЫЕ ДВИЖЕНИЯ ГЛАЗ

А тут, похоже, не соскучишься, подумал Райделл, разглядывая Шитова и Орловского. Серьезные ребята эти сан-францисские копы, настоящие профи. Супертяжеловесы. В любом полицейском департаменте отдел расследования убийств — самый важный.
И вот, пробыв в Северной Калифорнии всего ничего, каких-то сорок восемь минут, он уже пьет кофе за компанию с ребятами из убойного отдела. Точно, без балды. Если не считать того, что ребята эти пьют не кофе, а чай. Из стаканов. С диким количеством сахара. Райделл сидел у самого конца стойки, рядом с Фредди. Фредди пил молоко. Дальше си цел Уорбэйби, так и не снявший свою шляпу, потом Шитов и, наконец, Орловский.
Шитов почти не уступал в росте Люциусу Уорбэйби, но при этом состоял из сплошных сухожилий и широких выпирающих мослов. У него была массивная голова с широким лбом, длинными льняными волосами, гладко зачесанными назад, и бледными бровями; полупрозрачное костлявое лицо, туго обтянутое розоватой блестящей кожей, выглядело так, словно он только что отошел от костра. На макушке тощего смуглого Орловского намечалась лысина, у него были цепкие, густо поросшие черным волосом пальцы и очки с перепиленными пополам стеклами.
Глаза обоих копов испускали какую-то невидимую, но почти реальную, осязаемую хрень, которая пришпиливала тебя к месту, не давала пошевелиться, проникала тебе в самое нутро и лежала там, тяжелая и тусклая, как свинец.
«Десенсибилизация оппонента посредством контролируемых движений глаз» входила в учебный план Полицейской академии, но Райделл так и не научился этим фокусам — то ли способностей не хватало, то ли мало старался. Профессор Багли, заведовавший до выхода на пенсию кафедрой психологии преступности Дьюковского университета, не столько читал лекции, сколько рассказывал курсантам байки о маньяках, проходивших через его руки в Дьюке, об автоэротичных самодушителях и прочей белиберде. Кроме того, этот курс стоял в расписании очень неудачно — между «Захватом вооруженного преступника» и «Имитатором огневого контакта». Занятия по «Захвату преступника» проводили попеременно разные инструкторы, и все они, словно сговорившись, отводили Райделлу роль захватываемого преступника. Райделл не понимал, почему так получается. В результате он приходил на следующую лекцию перевозбужденный, не мог толком сосредоточиться на поучениях Багли, а уж последующая работа на ИОКе начисто выбивала из его головы даже то немногое, что успело там чудом застрять. ИОК — это нечто вроде компьютерной игры, только с использованием настоящего оружия.
Подсчитав результат, ИОК демонстрировал тебе раны — как раны противника, так и твои собственные — и просил решить, от чего загнулся проигравший — от потери крови, болевого шока или гидравлического удара. Поработав пару раз на ИОКе, некоторые курсанты начинали вздрагивать и заикаться, Райделлу же все было как с гуся вода. И не то чтобы он любил насилие или был безразличен к виду крови, просто работа на тренажере требовала скорости и внимания, не позволяла отвлекаться на посторонние мысли, а экранную кровь он воспринимал именно как экранную, ненастоящую кровь. За все про все, курсант Райделл так и не научился строить глазки противникам, или напускать на них сглаз, или как уж там эта плешь называется. Вот лейтенант Шитов — у того был явный талант, да и напарник его зыркал поверх своих перепиленных гляделок вполне убедительно. Впрочем, лейтенанту Орловскому было проще — он и так сильно смахивал на вурдалака.
Райделл с интересом изучал одежду сан-францисских копов. Под светло-бежевыми плащами — черные бронежилеты, под бронежилетами — белые рубашки и галстуки. Рубашки английские, на пуговках, а галстуки полосатые, вроде как намекающие на принадлежность к какому-нибудь там клубу. Брюки с обшлагами, ботинки из пузырчатой кожи, на толстой рифленой подошве. Такие рубашки, галстуки и ботинки не носит практически никто, разве что иммигранты, косящие под стопроцентных американцев. Однако в сочетании с броней и поношенными английскими дождевиками картина получается совсем иная. Округлая пластиковая рукоятка пистолета «хеклер-и-кох», выглядывающая у Шитова из-под расстегнутого жилета, смотрелась тоже весьма внушительно. Какая модель — враз и не сообразишь. Одна из этих новомодных штучек с магазином поверх ствола. Использует безгильзовые боеприпасы, смахивающие на восковые карандаши, — стрелы из твердого сплава, облепленные пластичным порохом.
— Если бы вы, Уорбэйби, рассказали нам все, что вы уже знаете, наша беседа стала бы значительно продуктивнее.
Шитов окинул взглядом крошечное кафе и вынул из кармана пачку «Мальборо».
— В этом штате курение запрещено, — со злорадным наслаждением процедила официантка, крупная баба с огромной копной черных волос.
И кто же это ходит в такие забегаловки? — подумал Райделл. Ну, разве что, какой несчастный, отстоявший ночную смену у станка, вымотавшийся до такого состояния, что нету уже сил поискать что-нибудь получше. А тот, кто уж совсем невезучий, может получить в дополнение к завтраку еще и эту красавицу.
Шитов пригвоздил официантку к месту десятикиловольтным полицейским взглядом, вытащил из-под бронежилета бляху на тонком нейлоновом шнурке, продемонстрировал ее и небрежно уронил себе на грудь. Судя по стуку, под белой рубашкой скрывалась еще одна, дополнительная броня.
— Вот зайдут сюда двое мормонов из дорожного патруля, — прошипела официантка, — вот им и показывай. И я посмотрю, что они тебе на это скажут.
Шитов зажал сигарету губами.
В руке Уорбэйби появился кусок золота размером с противотанковую гранату.
Над устрашающим предметом возник бледно-голубой язычок пламени.
Уорбэйби поднес пламя к сигарете полицейского.
— Зачем это вам, Уорбэйби? — спросил Шитов, разглядывая зажигалку. — Вы что, тоже курите?
— Курю все что угодно, кроме этих китайских «Мальборо», — скорбно признался Уорбэйби. — В них же сплошная стекловата.
— С чего это? — удивился Шитов. — Американская марка, лицензионное производство.
— За последние шесть лет в нашей стране не было изготовлено ни одной легальной сигареты, — похоронным голосом сообщил Уорбэйби.
— «Маль-бо-ро». — Шитов вытащил сигарету изо рта, ткнул пальцем в буковки, напечатанные на фильтре. — Когда мы ходили в школу, «Мальборо» — это были деньги.
— Когда мы ходили в школу, даже деньги были деньгами.
Орловский расхохотался.
— Так вернемся к делу, — сказал Шитов. — Что вам известно?
— Мистер Бликс найден в гостинице мертвым. Убийство.
— Профессиональная работа, — кивнул Орловский. — Они хотят, чтобы мы приняли этническую версию.
— В точности мы этого не знаем. — Шитов внимательно смотрел на Уорбэйби.
— Да какая там нужна еще точность? — убежденно возразил Орловский. — Язык. Национальный колорит. Хотят увести нас в сторону. Чтобы мы занялись латинскими королями.
Шитов глубоко затянулся и выпустил дым в сторону официантки.
— Что вы про него знаете?
— Ганс Рутгер Бликс, сорок три года, натурализованный костариканец. — Могло показаться, что Уорбэйби стоит у свежевырытой могилы и перечисляет необыкновенные достоинства безвременно почившего друга.
— Хрень собачья, — поморщился Шитов, не выпуская сигарету изо рта.
— Уорбэйби, — терпеливо заговорил Орловский, — нам известно, что ты ввязался в дело до того, как этому засранцу перерезали глотку.
— Засранец, — укоризненно покачал головой Уорбэйби. — Человек умер, вот и все. Неужели это делает его засранцем?
— Стопроцентный засранец. — Шитов глубоко затянулся и раздавил окурок о тарелку с так и не тронутой порцией тунцовой икры. — Ты уж мне поверь.
— Тебе виднее, — вздохнул Уорбэйби. — Скажи, Аркадий, на него было досье?
— Хочешь получить досье, — равнодушно бросил Шитов, — так расскажи сперва, что ты должен был для него сделать. Мы знаем, что он с тобой говорил.
— Я в жизни не слышал его голоса.
— О'кей, — устало кивнул Шитов. — С тобой говорили интенсекьюровцы. Ты свободная пташка, работаешь по контракту.
— Сугубо.
— Что сказал этот Бликс «Интенсекьюру»?
— Он потерял некий предмет.
— Что именно?
— Нечто сугубо личного свойства.
— Люциус, — вздохнул Шитов. — Ради бога.
— Очки.
Шитов с Орловским недоуменно переглянулись и снова уставились на Уорбэйби.
— «Интенсекьюр» привлекает к расследованию Люциуса Уорбэйби по той единственной причине, что кто-то там посеял свои очки?
— А вдруг, — негромко заметил Фредди, — это очень дорогие очки?
Он внимательно и, похоже, с удовлетворением изучал свое лицо в висевшем за стойкой зеркале.
Орловский начал — бывает же у людей такая мерзкая привычка — хрустеть суставами волосатых пальцев.
— Он считал, — сказал Уорбэйби, — что мог потерять их на вечеринке. Не исключено даже, что кто-то их взял.
— Что за вечеринка? — подался вперед Шитов. Райделл отчетливо услышал, как скрипнула многослойная броня.
— Вечеринка в гостинице. В «Морриси».
— Кто устраивал? — вурдалачьи глазки Орловского двустволкой смотрели поверх стеклянных полумесяцев.
— Некий мистер Коди Харвуд, — пожал плечами Уорбэйби.
— Харвуд, — повторил Орловский. — Харвуд…
— Фамилия Павлов ничего не напоминает? — спросил у своего отражения Фредди.
— Деньги, — буркнул Шитов.
— Не имеющие ни малейшего отношения к «Мальборо», — заметил Уорбэйби. — Мистер Бликс зашел к мистеру Харвуду, выпил несколько рюмок…
— Проспиртовался, как двухголовый младенец в Кунсткамере, — косо усмехнулся Орловский.
— Выпил несколько рюмок. Упомянутый предмет находился в кармане его куртки. Наутро он обнаружил пропажу и позвонил в охрану «Морриси». Те связались с «Интенсекьюром», «Интенсекьюр» связался со мной.
— Его телефон исчез, — сказал Шитов. — Уходя, прихватили с собой. Концы обрубали. Ни записной книжки, ни откуда приехал, ни куда собирался ехать дальше — ничего.
— Профи работали, — кивнул Орловский.
— Так значит — очки, — продолжал Шитов. — Какие очки?
— Солнечные. — Фредди все не мог на себя налюбоваться.
— Мы там нашли что-то вроде очков.
Шитов вытащил из кармана плаща стандартный полицейский мешочек для сбора вещественных доказательств. Райделл различил сквозь прозрачный полиэтилен иззубренные осколки черного пластика.
— Дешевый аппаратик ВС. Растоптан вдребезги.
— А вы не знаете, — поинтересовался Уорбэйби, — какие он ставил программы?
Теперь настала очередь Орловского. Победно ухмыльнувшись, он вытащил из-под бронежилета второй такой же мешочек.
— Никак было не найти их, эти программы. Потом мы просветили жмурика рентгеном. Кто-то засунул эту штуку ему в глотку.
Черный прямоугольник. Наклейка протерта чуть не до дыр и вся в буроватых пятнах.
— В перерезанную уже глотку.
— Так что же это? — спросил Уорбэйби.
— Макдонна, — выплюнул Шитов.
— Чего? — Фредди перегнулся через своего шефа, стараясь получше разглядеть кассету. — Мак-что?
— Дрочилка.
Что еще за точилка, удивился на мгновение Райделл, но тут же понял: Макдонна.

— А вот интересно, прочитали они ее всю, насквозь? — на этот раз Фредди сидел сзади. Он взгромоздил ноги на спинку переднего пассажирского сиденья, красные огоньки, бежавшие по краям подошв, складывались в текст какой-то песни.
— Что они должны были читать?
Райделл смотрел на русских и Уорбэйби, стоявших рядом с законспирированной, без мигалки и надписей, полицейской машиной. Неприметная такая машина — сланцево-серый кашалот, фары и радиатор защищены мощной графитовой решеткой. По ветровому стеклу «Патриота» медленно сползали капельки дождя.
— Порнуху, извлеченную из пищевода этого парня.
В каждом слове Уорбэйби звучала тяжелая, неизбывная тоска, а вот Фредди — тот говорил спокойно, вроде как расслабленно. Только вот если тоска Уорбэйби казалась самой настоящей, неподдельной тоской, то за расслабленностью Фредди угадывалось нечто, ну вроде как обратное.
— У программы такого рода колоссальный объем, там можно спрятать все что угодно.
Для описания текстуры кожи используют фрактальную технику, замешать туда текстовую информацию — пара пустяков.
— А ты что, Фредди, сечешь в компьютерах?
— Я у мистера Уорбэйби технический консультант.
— Как ты думаешь, о чем они там говорят?
Фредди тронул пальцем одну из кроссовок. Красные огоньки потухли.
— Вот сейчас-то у них и пошла настоящая беседа.
— Какая?
— Деловые переговоры. Нам нужно все, что у них есть по Бликсу, по жмурику этому.
— Да? А что можем предложить им мы?
— «Мы»? — присвистнул Фредди. — Ты крутишь для мистера Уорбэйби баранку, вот и все твое дело. — Он убрал ноги со спинки сиденья и выпрямился. — Впрочем, тут нет никаких особых секретов. «Интенсекьюр» и «Дэйтамерика», считай, одна и та же контора.
— Не слабо. — Уорбэйби почти не раскрывал рта, и Орловский — тоже, зато Шитов говорил не переставая. — И что все это значит?
— Это значит, что полиция может только завидовать базе данных, с которой мы работаем. Придет время, этот старый трепач захочет заглянуть в нее, хоть краешком глаза, вот тогда-то он вспомнит сегодняшний день и возблагодарит Господа, что не отказал нам в пустяковой услуге. А вот сейчас — сейчас ему расставаться с информацией, все равно что ржавым серпом по его русским яйцам.
Райделл вспомнил, как ходил как-то к «Большому Джорджу» Кечакмадзе в гости на шашлык и тот пытался завербовать его в «Национальную стрелковую ассоциацию».
— У вас тут, гляжу, много русских в органах.
— Тут? До хрена и больше.
— Странно даже, чего это их так тянет на полицейскую работу?
— А ты покрути мозгами. У них же там было целое полицейское государство. Привыкли, поднабрались, в гены, небось, впиталось.
Шитов и Орловский полезли в брюхо своего серого кашалота. Уорбэйби повернулся и зашагал к «Патриоту», тяжело наваливаясь на блестящую металлическую тросточку. Полицейская машина приподнялась дюймов на шесть (гидравлическая подвеска, подумал Райделл), взвыла и задрожала; на длинном блестящем капоте плясали дождевые капли.
— Мама родная, — поразился Райделл. — Они что, вот так вот и работают, совсем не скрываясь?
— Они хотят, чтобы их видели, — не слишком вразумительно объяснил Фредди.
Уорбэйби открыл дверцу и начал протискиваться на сиденье. Операция эта оказалась длинной и сложной.
— Езжай, — сказал он, захлопывая дверцу. — Протокольные правила. Мы покидаем точку рандеву первыми.
— Только не сюда, — всполошился Фредди. — Это же ты прямо к Кэндлстикпарку. Направо, направо!
— Да, — кивнул Уорбэйби. — У нас еще дела в центре.
Ну откуда, откуда, спрашивается, у него эта мировая скорбь?

Да, Сан-Франциско — это кое-что. Бесчисленные холмы, окаймляющие город, улицы, карабкающиеся по крутым склонам, создавали у Райделла впечатление… ну, не совсем, в общем-то, понятное впечатление. Впечатление, что он находится где-то. Где-то во вполне определенном месте. А вот нравится ли ему это место — вопрос особый, тут еще надо разобраться. В Лос-Анджелесе ты словно бы затерялся в огромной, без конца и края, решетке, сотканной из света, ощущение совсем другое, прямо противоположное, вот эта-то противоположность и дает, наверное, о себе знать. Здесь же ясно понимаешь, что приехал куда-то, приехал откуда-то. Старые, тесно поставленные здания, ничего более современного, чем этот здоровый шипастый небоскреб с решетчатой вышкой наверху — так ведь и он, говорят, построен очень давно. Сырой, прохладный воздух, пар, клубящийся из вделанных в мостовую решеток. Люди на улицах тоже другие, отдельные люди, у каждого своя одежда, своя работа. Вроде как в Ноксвилле, сказал себе Райделл, но свежеизготовленный ярлык никак не приклеивался. Нет, еще одно новое, совершенно незнакомое место.
— Да не сюда, налево, налево!
Фредди подкреплял каждое свое слово ударом по спинке водительского сиденья. Новый город, новая сеть улиц, которую нужно откладывать в память. По навигационной карте медленно полз зеленоватый курсор; Райделл начал искать подходящий поворот налево, к этой самой гостинице, к «Морриси».
— Не стучи по сиденью мистера Райделла, — сказал Уорбэйби, бегло проглядывавший огромную кипу распечатки. — Он за рулем.
Распечатку (Райделл догадывался, что это — досье Бликса, мужика, которому перерезали глотку) они прихватили по пути, в какой-то непонятной конторе.
— Фассбиндер, — отчетливо, чуть не по слогам проговорил Фредди. — Кто-нибудь из вас слышал о таком? Райнер Фассбиндер.
— Знаешь, Фредди, — проворчал Уорбэйби, — мне сейчас не до шуток.
— Какие там шутки? Я прогнал этого Бликса через «Двойника», отсканировал снимок трупа, полученный от русских, и прогнал — и что же вы думаете? По мнению машины, он выглядит точь-в-точь как Райнер Фассбиндер. Это мертвяк-то, с перерезанным горлом. Интересно бы взглянуть на герра Фассбиндера, вот уж красавец, наверное, так красавец.
— Уймись, Фредди, — вздохнул Уорбэйби.
— Наверное, этот тоже немец. Национальность, она все-таки проявляется.
— Мистер Бликс не был немцем. Если верить этой бумаге, мистер Бликс не был даже мистером Бликсом. А теперь не мешай мне. Да и мистеру Райделлу тоже, а то еще заедет не туда в незнакомом городе.
Фредди недовольно хмыкнул. Через пару секунд Райделл услышал дробный перестук клавиатуры — технический консультант мистера Уорбэйби взялся за компьютер, с которым он, похоже, не расставался даже во сне.
Поворот налево, и — сразу, безо всякого предупреждения — мирная улица сменилась зоной боевых действий. Развалины. Дымное пламя костров, темные пригнувшиеся фигуры, мучнисто-белые лица.
— Не тормози, — сказал Уорбэйби. — И не газуй, езжай, как едешь.
Нечто, вылетевшее из жутковатой группы сутулых, узкоплечих людей, шлепнулось о ветровое стекло, прилипло на секунду, упало, оставив после себя грязно-желтое пятно. Длинная, гибкая штука, серая и вроде бы окровавленная. Кишка, что ли?
На перекрестке — красный.
— Гони под красный, — приказал Уорбэйби.
Сзади — негодующее гудение десятков клаксонов.
— Тормози. Нет, заезжай прямо на тротуар.
Колеса «Патриота» перескочили через выщербленный поребрик.
— В бардачке.
Райделл открыл дверцу бардачка. Вспыхнувшая лампочка осветила банку аэрозольного «Виндэкса», рулон серых бумажных полотенец и одноразовые хирургические перчатки.
— Давай, — сказал Уорбэйби. — Никто нас не тронет.
Райделл натянул на правую руку перчатку, взял банку, серый рулон и выбрался на тротуар.
— Смотри, на себя не капни, — сказал он, вспомнив Саблетта, а затем щедро обрызгал желтое пятно «Виндэксом», оторвал три полотенца, скомкал их в правой, защищенной, руке и начисто вытер стекло. Теперь — как учили в Академии. Аккуратно снимем перчатку, наворачивая ее на влажный ком. Все. И куда же теперь, спрашивается, это дерьмо девать?
— Бросай на землю, — сказал Уорбэйби.
Райделл швырнул перчатку со всем ее содержимым в сторону, отошел от машины на пять шагов, согнулся пополам и окатил тротуар мутным широким потоком блевотины. Затем он оторвал еще одно полотенце, вытер рот, вернулся в машину, захлопнул дверцу, аккуратно ее запер, вернул рулон и банку на прежнее место и закрыл бардачок.
— А чего горло не ополоснул?
— Заткнись, Фредди, — рявкнул Уорбэйби. — Скорее всего — просто отбросы с бойни, — сказал он, наклонившись вперед. Рессоры «Патриота» негромко скрипнули. — Но все равно хорошо, что ты не забыл о предосторожностях. У нас тут была одна компания, называли себя «Орден кровавой свиньи», слышал о таких?
— Нет, — качнул головой Райделл. — Никогда не слышал.
— Воровали, где попало, огнетушители. Заправляли их кровью. Кровью с бойни. Но только они распускали слух, что эта кровь — она человеческая. Затем подстерегали какую-нибудь религиозную процессию. Прихватив с собой огнетушители.
— Господи, — выдохнул Райделл.
— Вот именно, — скорбно согласился Уорбэйби.

— Видишь эту дверь, вон там? — спросил Фредди.
— Какую дверь?
Холл «Морриси» ошеломлял; войдя сюда, Райделл непроизвольно перешел на шепот, как в церкви или в похоронном бюро. Толстый, фантастически мягкий ковер вызывал острое желание лечь, свернуться калачиком и уснуть.
— Черная.
Райделл уставился на черный прямоугольник, совершенно гладкий, без какого бы то ни было подобия ручки. Если подумать, прямоугольник этот абсолютно не гармонировал с остальной обстановкой холла — с полированным деревом, матовой бронзой, граненым стеклом. Если бы не Фредди, Райделл принял бы эту дверь за какое-нибудь произведение модернового искусства, картину там или еще что.
— Да? И чего в ней такого?
— Это ресторан, — уважительно сказал Фредди. — Такой дорогой, что туда даже и не войдешь.
— Ну-у, — разочарованно протянул Райделл, — таких заведений везде хоть пруд пруди.
— Нет, я не про то, — качнул головой Фредди. — Там просто дорого, а сюда тебя вообще не