подлокотников и угла наклона — со всеми, в общем, делами.
Там, на Хайт-стрит, миссис Эллиот с ходу сообщила Райделлу, что «совсем заблудилась в этом невозможном городе».
— Не могли бы вы, — с надеждой добавила она, — сесть за руль и отвести машину в какое-нибудь такое место, откуда легко выехать на Прибрежное шоссе? Мне нужно в Лос-Анджелес.
Райделл пялился на нее с добрую минуту, а затем вышел из ступора и сказал, что да, с удовольствием, правда, я тоже не очень здесь ориентируюсь, зато моя знакомая, ее звать Шеветта, знает город как свои пять пальцев, а меня звать Берри Райделл.
— Шеветта, — повторила миссис Эллиот. — Какое прелестное имя!
Райделл сел за руль, справился по компьютерной карте и повел машину на выезд из города. Шеветта сильно подозревала, что он хочет набиться к старушке в компаньоны — не один, конечно же, а вместе с ней, с Шеветтой. Это ж надо такое везение — всего минуту назад они только и мечтали забиться поскорее в любую дыру, лишь бы подальше от людей, каждый из которых мог оказаться шпиком, а теперь сидят себе, как миллионеры какие, в этих роскошных креслах, за непрозрачным снаружи (Райделл сразу же включил фильтры) стеклом и катят себе в Лос-Анджелес, подальше от мужика, который убил Сэмми Сэла, и от этого Уорбэйби, и от русских копов — нет, ну ведь точно, бывает же такая пруха. Вот только бубликов купить не успели. В животе ужас какой-то, кишка кишке кишкой по башке, скоро они с голодухи друг друга жрать начнут. Ладно, потерпим, не в первый раз и не в последний.
За окном промелькнула вывеска бургерной, Шеветта вспомнила, как Франклин, ее орегонский знакомый, взял как-то ночью духовой пистолет и разбил в точно такой же вывеске пару букв. Смешная получилась надпись, не то чтобы похабная, а… как это называется?., двусмысленная. Она поделилась этой историей с Лоуэллом, а тот скривился пренебрежительно и спросил, а в каком месте нужно смеяться? Лоуэлл… Если Лоуэлл узнает, что она понарассказывала про него Райделлу, так ведь зашибет на месте, тем более что Райделл если и не коп, то почти все равно, что коп. А сам-то, гад, хорош — крутой, как яйцо, и связи у него везде, и все такое, а вот пришла она к нему, пожаловалась, что влипла по-крупному, что Сэмми Сэла эти уже застрелили, а скоро и до нее доберутся, а они с этим Коудсом сидят себе и переглядываются, видно, что эта история нравится им все меньше и меньше, а потом, когда вломился этот дуболом в дождевике, они прямо обосрались, вот и вся ихняя крутизна.
А и поделом ей, раньше думать было надо. Ведь Лоуэлл — он никому, буквально никому из знакомых не нравится, а Скиннер — так тот прямо возненавидел его с первого же взгляда. Сказал, что у Лоуэлла в голове одно дерьмо и что понятно, почему он сигарету из зубов не выпускает, это чтобы люди не перепутали, где у него рожа, а где — жопа. Да разве ж поверишь всем этим разговорам, если парень у тебя считай что первый в жизни, да и к тому же Лоуэлл — он же не сразу был такой, сперва он был хороший. А как вмажет «плясуна», так такое становится говно, что и не узнаешь, а может, он и есть в действительности говно, только обычно сдерживается, а под «плясуном» все наружу лезет. И еще сучонок этот, Коудс, он же сразу ее чего-то невзлюбил и всю дорогу подзуживал Лоуэлла, что ну чего ты, спрашивается, связался с этой дурой деревенской. Да ну их всех на хрен.
— Знаете, — не выдержала, наконец, Шеветта, — я ведь сейчас помру от голода.
Тут миссис Эллиот стала суетиться, сказала, чтобы Райделл поворачивал к ближайшей закусочной и «купил что-нибудь поесть, а то у несчастной девочки совсем измученный вид», и как же это она не спросила сразу, успели они сегодня позавтракать или нет.
— Это все верно, — протянул Райделл, хмуро вглядываясь в боковое зеркальце, нет ли сзади чего подозрительного, — только мне не хотелось бы терять времени, сейчас ведь ленч, движение на улицах слабое, а чуть попозже тут будет не проехать, сплошные пробки.
— Ну, если так… — развела руками миссис Эллиот.
И тут же просияла:
— Шеветта, вы бы сходили назад, порылись в холодильнике. Я уверена, что прокатчики поставили туда корзину с едой, они всегда так делают.
Идея здравая и весьма привлекательная. Шеветта расстегнула страховочные ремни, протиснулась между креслами и открыла невысокую узенькую дверцу; вспыхнувшие лампы осветили неожиданно просторное помещение.
— Так здесь же самый настоящий дом!
— Милости просим, — улыбнулась миссис Эллиот.
Шеветта прикрыла за собой дверь. Она никогда еще не видела такую машину изнутри и была поражена, как же много здесь места — ничуть не меньше, чем в комнате Скиннера, только все в тысячу раз удобнее. Светло-серый ковер, светло-серые стены, мебель обтянута светло-серой — не кожей, наверное, но очень похоже на кожу. Узкий, вроде стойки бара, столик со встроенным холодильником, в холодильнике — корзинка, упакованная в пластик и перевязанная веселой розовой ленточкой. Шеветта развязала ленточку, сняла пластик и торопливо изучила содержимое корзинки. Вино, маленькие брусочки сыра, яблоко, персик, крекеры и несколько шоколадных батончиков. Дверца холодильника забита кока-колой и бутылками артезианской воды. Шеветта отобрала себе бутылку воды, пачку крекеров, один из сырков и шоколадный батончик, изготовленный аж во Франции, перенесла все хозяйство на кровать и включила телевизор (спутниковая антенна, двадцать три канала).
Покончив с едой, она засунула пустую бутылку и прочие отходы в мусорную корзину, выключила телевизор, сняла тяжелые ботинки и растянулась на кровати.
Странное это было ощущение — лежать в самой вроде бы настоящей комнате, которая летит по шоссе, и неизвестно даже, что там сейчас снаружи, что видят сквозь лобовое стекло Райделл и миссис Эллиот, а еще неизвестно, где эта комната будет завтра.
Засыпая, Шеветта вспомнила, что тот, из телефона вынутый, пакетик «плясуна» так и лежит в кармане джинсов. Выкинуть его надо, вот что, это ж десяток, а то и больше, доз, верный билет за решетку.
И еще она вспомнила, как чувствуешь себя под кайфом, и подумала, что как же все-таки странно, что есть люди, готовые отдать за это ощущение все, до последнего доллара.
Вот Лоуэлл, он ведь тоже такой. А жаль…
Райделл лег на самый край кровати, он двигался тихо, осторожно, но Шеветта все равно проснулась. Темно. Стоим, что ли? Да нет, едем.
— А кто за рулем?
— Миссис Армбрастер, — откликнулся голос Райделла.
— Кто?
— Миссис Эллиот. Миссис Армбрастер — это у нас была такая училка, она точь-в-точь на нее похожа.
— И куда мы едем?
— В Лос-Анджелес. Я обещал сменить ее, как только устанет. Сказал, чтобы не будила нас, когда будем проезжать границу штата. Ну, с чего бы, спрашивается, копам шмонать такую культурную старушку? Поверят ей на слово, что в машине нет никаких сельскохозяйственных продуктов, и отпустят.
— А если нет?
Она почувствовала, как Райделл пожал плечами.
— Райделл?
— А?
— Откуда все эти русские копы?
— Это в каком смысле?
— Ну, вот по телевизору, если какой полицейский боевик, там половина главных копов обязательно русские. И эти, которые на мосту. Почему именно русские?
— По телевизору… — Райделл широко, до хруста в челюсти, зевнул. — По телевизору они малость… ну, в общем, преувеличивают. Это все из-за «Треста», зрителям нравится такое видеть, вот им и показывают. А так ты же знаешь, что русские бандиты прибрали к рукам чуть не всю организованную преступность, в такой ситуации без русских копов не обойтись. — Он снова зевнул.
— И они что, все такие, как эти двое?
— Нет, — мотнул головой Райделл. — Продажные копы были и будут, но это никак не зависит…
— А вот приедем мы в Лос-Анджелес, и что же дальше?
Райделл не ответил. Через несколько секунд Шеветта услышала тихое, мирное похрапывание.

29
МЕРТВЫЙ МОЛЛ

Райделл открыл глаза.
Машина не двигалась.
Он выпростал из-под живота левую руку, включил подсветку циферблата. Три пятнадцать ночи. Шеветта Вашингтон спит без задних ног, куртку свою она так и не сняла. Словно и не девушка лежит рядом с тобой, а старый драный чемодан.
Райделл перевернулся на другой бок, нащупал и приподнял оконную шторку. И тут темно, и там темно.
Ему снился урок миссис Армбрастер. Начальная школа имени Оливера Норта, пятый класс. Их распускают по домам — Лёрнинг-нет настоятельно рекомендует закрыть все школы Теннесси и обеих Вирджиний на недельный карантин по канзасскому гриппу. Перед началом занятий медсестры разложили по партам гигиенические респираторы, теперь лица всех ребят укрыты за белыми бумажными масками, не сразу и поймешь, кто здесь кто. Миссис Армбрастер объясняет значение слова «пандемия». Поппи Маркова (буфера у нее — чистый отпад) поднимает руку и говорит миссис Армбрастер: «А вот папа сказал, что канзасский грипп убивает почти мгновенно, вышел из дома вроде здоровый, а по дороге к автобусу упал и умер». Миссис Армбрастер — у нее маска своя, покупная, из микропоры — начинает объяснять слово «паника», связывая его с «пандемией» по общему корню «пан», но тут Райделл проснулся.
Он скинул ноги на пол, осторожно потрогал голову. Болит. И насморк вроде начинается. Канзасский грипп. А то и лихорадка Мокола.
— Только без паники, — приказал себе Райделл.
А как тут без паники?
Он встал, подошел к двери, из-под которой пробивалась узенькая полоска света. Нащупал ручку, нажал и чуть приоткрыл дверь.
— Ну, как, выспался?
Золотой высверк улыбки. И черный зрачок маленького, тупорылого пистолета. Убийца развернул пассажирское сиденье влево и откинул спинку. Взгромоздил сапоги на среднее сиденье. Лампочка под потолком едва горит.
— Где миссис Эллиот?
— Миссис Эллиот ушла.
— На кого она работает? — Райделл распахнул дверь до упора. — На вас?
— Нет. — Улыбка стала еще шире. — На «Интенсекьюр».
— Так они что, специально отправили ее тем же рейсом? Чтобы за мной приглядывала?
Равнодушное пожатие плечами. Райделл обратил внимание, что пистолет при этом даже не шелохнулся. А еще — что рука, сжимающая пистолет, обтянута тонкой хирургической перчаткой. И что плащ на мужике тот же самый, в котором он вылез из полицейской машины, — длинный такой, вроде австралийского пыльника, только из черной микропоры.
— Как она сумела перехватить нас на улице?
— Уорбэйби совсем не такой придурок, как можно бы подумать. Тебя вели от самого моста.
— Как же это я не заметил?
— А тебе и не полагалось.
— Слушай, ты скажи мне одну вещь… Это ведь ты замочил в гостинице этого, как его, Бликса, да?
Тусклые глаза над черным зрачком пистолета. Такой маленький калибр не обеспечивает хорошей убойной силы. Обычно не обеспечивает — а тут, скорее всего, какие-нибудь хитрые боеприпасы.
— А тебе-то какое дело? — удивился убийца.
— Я видел снимки, как все это было, — объяснил Райделл. — А смотрю на тебя — нормальный вроде мужик.
— Работа у меня такая.
Ясненько, подумал Райделл. Одни баранку крутят, другие картошку жарят, а третьи — вот так. Каждому свое. Справа от двери располагаются столик с холодильником и раковина, так что в ту сторону не нырнешь. А если налево, этот тип прошьет очередью переборку, чего доброго и девушку зацепит.
— И думать не моги.
— О чем?
— Об этой срани. О героических поступках. — Золотозубый скинул ноги с кресла. — Делай, как я скажу. Медленно. Очень медленно. Иди к водительскому месту… Садись… Берись за баранку. Руки на девять часов и на два. Вот так и держи. Если ты их сдвинешь, я всажу тебе пулю чуть позади правого уха. Выстрела ты не услышишь.
Монотонный, почти гипнотизирующий голос. Как ветеринар с кобылой.
Райделл сделал все по сказанному и застыл. Снаружи — полная, непроглядная тьма.
— А где мы? — поинтересовался он.
— Ты любишь моллы? Как там у вас в Ноксвилле? Тоже есть моллы?
Райделл покосился на него, но смолчал.
— Я очень прошу тебя смотреть прямо вперед.
— Да, у нас есть моллы.
— А вот этому моллу не повезло. Хилая была коммерция.
Райделл стиснул мягкую, обтянутую губчатой резиной баранку.
— Расслабься.
Громкий стук, наверное, сапогом по переборке.
— Мисс Вашингтон! Восстаньте ото сна! Почтите нас своим присутствием!
Райделл услышал два глухих удара — проснувшись, Шеветта попыталась вскочить на ноги, ударилась головой о потолок и упала с кровати. А затем в ветровом стекле появилось бледное отражение ее лица.
Тут бы другая хлопнулась в обморок. Другая.
— Ты убил Сэмми Сэла, — сказала Шеветта.
— А ты меня чуть током не поджарила, — сказал золотозубый и беззлобно улыбнулся. — Сейчас ты пойдешь вперед, повернешься, сядешь на центральную панель лицом сюда. Никаких резких движений. Так, правильно. Теперь наклонись и положи руки на кресло.
Шеветта села рядом с Райделлом, свесив ноги по бокам компьютерной стойки. Ну, прямо, как на карусели.
Если что, он прострелит одну голову, сдвинет пистолет на два дюйма и прострелит вторую.
— Я хочу, чтобы ты сняла куртку. — Снова эти монотонные интонации. — Для этого тебе потребуется оторвать руки от сиденья. Постарайся отрывать их по очереди, чтобы в каждый момент одна из твоих рук лежала на сиденье. Операция сложная, но ты не торопись, времени у нас уйма.
В конце концов, Шеветта вытащила руки из рукавов и скинула куртку с плеч, прямо к ногам золотозубого.
— Что там в карманах? Шприц? Ножи, бритвенные лезвия, прочие опасные предметы?
— Ничего такого, — мотнула головой Шеветта.
— А как насчет электрических зарядов? Давняя твоя слабость.
— Только очки этого засранца и телефон.
— Вы только послушайте ее, Райделл, — простонал убийца. — Засранец! Вот таким и останется он в памяти людской. Ни имени, ни фамилии — просто какой-то там безымянный засранец…
Левая его рука ловко обшарила карманы куртки, выложила на приборную панель сперва телефон, а затем и серый плоский футляр.
Райделл плюнул на все запреты и повернул голову. Обтянутые резиной пальцы открыли на ощупь футляр, достали очки. Бесцветные, как оловянные пуговицы, глаза скользнули по добыче, проверили, все ли в порядке, и снова уставились на пленников.
— Они это, они, — сказал Райделл. — Радуйся.
Рука положила очки на черную замшу и закрыла футляр.
— Радуюсь.
— И что теперь?
Улыбка исчезла, а вместе с ней исчезли и губы, осталась только тонкая, словно карандашом проведенная линия.
— А ты не могла бы принести мне кока-колу? — улыбка не только вернулась, но даже стала шире, уголки рта задрались еще выше. — Все окна там задраены, дверь — тоже.
— Кока-колу? — поразилась Шеветта. — Да ты же пристрелишь меня. Как только я встану.
— Нет, — покачал головой золотозубый, — совсем не обязательно. Ведь я действительно хочу пить. В горле пересохло.
Шеветта повернулась к Райделлу, в ее глазах застыл ужас.
— Да принеси ты ему эту колу, — сказал Райделл.
Она слезла с панели, протиснулась между креслами, вошла в дверь и остановилась перед холодильником.
— Я же сказал, чтобы ты не крутил башкой, — напомнил золотозубый.
Глядя в ветровое стекло, Райделл увидел, как открылась дверца холодильника, как вспыхнула в нем лампочка, как Шеветта присела на корточки.
— Д-диет-тическая или обычная?
— Диетическую. Если это не составит тебе большого труда.
— Классическую или «декаф»?
— Классическую.
Негромкий звук, отдаленно — весьма отдаленно — похожий на смех.
— С-т-таканов нет.
— Тогда банку, пожалуйста.
Снова этот тявкающий звук.
— Я т-тут пролила н-немного, — сказала Шеветта. — Р-р-руки т-трясутся.
Чуть скосившись, Райделл увидел, как рука в резиновой перчатке берет красную банку, обрызганную коричневыми каплями кока-колы.
— Благодарю вас. Теперь вы можете снять штаны.
— Чего?!
— Штаны. Вот эти самые, черные. Стягивайте их медленно, без рывков. А носки мне нравятся. Их мы, пожалуй, оставим.
Лицо, отраженное в черной бездонности ветрового стекла, исказилось, а затем застыло, стало каким-то равнодушным, отсутствующим. Шеветта расстегнула пояс, наклонилась и начала стягивать с себя узкие, непослушные лосины.
— Теперь вернитесь, пожалуйста, на прежнее место. В ту же позицию. Вот так. Я хочу рассмотреть вас получше. А ты, Райделл, ты тоже хочешь?
Райделл повернулся. В свете потолочной лампочки крепкие, мускулистые ноги девушки казались мертвенно-бледными. Убийца жадно приложился к банке, затем поставил ее на приборную панель, рядом с очками, и отер рот тыльной стороной затянутой в полупрозрачный пластик руки.
— Ну, как, Райделл, недурно? — он кивнул в сторону Шеветты. — Тут намечаются определенные перспективы.
Райделл смолчал.
— Или ты возражаешь?
Райделл продолжал молчать.
Короткий, тявкающий смешок. Еще один глоток из красной банки.
— Ты ведь думаешь, что мне нравилось свежевать этого говнюка, верно ведь, Райделл?
— Я не знаю.
— Не знаешь, но думаешь, что мне нравилось. Ты считаешь, что я получал удовольствие, я знаю, что ты так считаешь. И правильно считаешь. Я действительно получал удовольствие. Ловил кайф. Только тут есть один отличительный момент, знаешь какой?
— Момент?
— У меня не стоял. Я работал над этим говнюком, а у меня не стоял. Вот такой вот отличительный момент.
— Ты его знал?
— Что?
— Я подумал, может, ты его вот так из каких-то там личных чувств.
— А-а. В некотором смысле я знал его. Знал. Знал так, как никто не должен знать никого. Я знал все, что он делает, все, Райделл, все. Я засыпал под его храп. Дело дошло до того, что по храпу, да просто по дыханию я мог точно определить, сколько он принял.
— Принял?
— Он пил. Он, серб этот. Ты ведь был полицейским, верно?
— Да.
— А приходилось тебе вести за кем-нибудь наблюдение?
— До этого не дорос.
— Забавная это штука — следить за людьми. Ездить за ними повсюду — куда объект, туда и ты. Они тебя не знают. Но они знают, что ты где-то здесь. Ну, не знают, конечно, но догадываются. Исходят из того, что ты здесь, рядом. Но они тебя не знают. Иногда они смотрят на кого-нибудь в баре или, там, в холле гостиницы, и ты понимаешь, что они думают, что это ты — тот, который за ними следит. И всегда ошибаются. А когда понаблюдаешь за таким месяц, два месяца, три месяца, начинаешь его любить. Любить, Райделл, любить.
По белому, судорожно напряженному бедру Шеветты прокатилась волна дрожи.
— Ну а потом, еще через несколько месяцев, через два десятка перелетов с места на место, через две дюжины гостиниц все меняется. Становится совсем наоборот.
— И ты больше их не любишь?
— Нет. Не люблю. Проходит какое-то время, и ты уже ждешь, чтобы он оступился. Чтобы он предал, не оправдал доверия. Ведь курьеру оказывается колоссальное доверие. Жуткая это вещь — доверие.
— Курьеру?
— Вот ты посмотри на нее, Райделл, посмотри. Уж она-то знает. Она всего лишь развозит по Сан-Франциско какие-то там бумажки, и все равно — она курьер. Ей оказывают доверие. Информация обретает материальную форму. И она переносит эту информацию с места на место, так ведь, красавица?
Шеветта молчала и не шевелилась. Сфинкс — вот кого она напоминала сейчас, в этой позе. Белые пальцы глубоко зарылись в светло-серую обивку центрального сиденья.
— Вот этим я, Райделл, и занимаюсь. Слежу за доставкой. Слежу за курьерами. Охраняю их сон и покой. — Он допил кока-колу и уронил банку на пол. — Людей, пытающихся изъять у них информацию, я убиваю. Это — самая приятная часть моей работы. Ты бывал в Сан-Хосе?
— Коста-Рика?
— Да.
— Нет, не приходилось.
— Вот где люди понимают, как нужно жить.
— Ты работаешь на эти хранилища информации, — догадался Райделл.
— Я этого не говорил. Это кто-то другой проболтался.
— И он тоже, — добавил Райделл. — Он должен был доставить кому-то очки из Коста-Рики, а она их украла.
— Узнав о пропаже, я обрадовался. Несказанно обрадовался. Мой номер был рядом, смежный. Я открыл дверь и вошел. Я представился. Он увидел Лавлесса. В первый и в последний раз.
Левая рука убийцы поднялась и начала ожесточенно скрести голову, можно было подумать, что его заели вши. Однако пистолет не дрогнул, не шелохнулся, словно зажатый в тисках пристрелочного станка.
— Лавлесс?
— Мой nom de хрень.
Последовала длинная трескучая фраза, вроде бы по-испански, из которой Райделл уловил только слова nombre de что-то там.
— А вот ты, Райделл, ты как думаешь, у нее там туго? Я люблю, когда туго.
— Ты американец?
Голова убийцы слегка качнулась, глаза поплыли куда-то в сторону, но тут же снова воткнулись в Райделла, такие же светлые и незамутненные, как хромированный ободок на дульном срезе его пистолета.
— А ты хоть знаешь, кто завел эти хранилища?
— Да, — кивнул Райделл. — Картели. Колумбийцы.
— Верно. В восьмидесятых они завезли в Центральную Америку первые экспертные системы, координировать транспортировку. Для установки и отладки этих систем потребовались специалисты. Война наркотиков, Райделл, война. В ней участвовало много американцев, кто — на одной стороне, кто — на другой.
— Седая старина, — пожал плечами Райделл. — Теперь мы сами производим все нужные нам наркотики.
— А у них за это время появились хранилища. Теперь им даже не нужно мараться с наркотиками. У них есть то, что было когда-то у Швейцарии. Место, единственное место в мире, где люди могут хранить любые свои секреты.
— Ты вроде как слишком молод, чтобы участвовать в организации всего этого.
— Мой отец. Ты знаешь своего отца?
— Конечно.
(В некотором, конечно же, смысле.)
— А я своего никогда не видел. Травма. Мне потребовалась долгая психотерапия.
Вот так-то тебя и вылечили, съязвил про себя Райделл.
— Уорбэйби. Он тоже работает на коста-риканские хранилища?
Правая рука убийцы метнулась вверх, смахнула со лба капли пота и вернулась на место, словно притянутая магнитом. И все это время пистолет смотрел прямо на Райделла.
— Включи фары. Я разрешаю тебе снять левую руку с руля.
— Зачем?
— Затем, что иначе ты труп.
— Ну а все-таки зачем?
— Не спрашивай, а делай, что сказано. О'кей?
Пот заливал ему глаза, струями бежал вдоль морщин, капал на грудь и колени.
Райделл медленно снял левую руку с баранки, щелкнул тумблером. Щелкнул еще раз, чтобы включить фары на максимальную мощность. Резкий, безжалостный свет словно проявил скрытое прежде изображение. Заброшенные магазины, покосившиеся вывески, грязный, покрытый коростой пыли пластик. На самой крупной из вывесок отчетливо выделялось одно-единственное слово: «ПРОВАЛ».
— Господи, — поразился Райделл, — да кому же это взбрело на ум дать магазину такое название?
— Очень ты хитрожопый, да? Мозги мне засрать хочешь?
— Нет, — качнул головой Райделл. — Только больно уж дикое название. Теперь-то, конечно, все эти лавчонки — сплошной провал, но тогда…
— Уорбэйби просто мальчик на побегушках. Наемный работник. Его привлекают, «Интенсекьюр» его привлекает, когда дела идут наперекосяк. А они всегда наперекосяк. Всегда у них что-нибудь наперекосяк.
Райделл оценил обстановку. Судя по всему, Ар-Ви стоит в широком центральном проходе молла. Все, сколько видно, витрины либо заколочены, либо густо закрашены белым. Проход крытый. Или даже подземный.
— Так что же, очки пропали в гостинице, гостиницу охраняет «Интенсекьюр», «Интенсекьюр» не справился с делом сам и кликнул на помощь Люциуса Уорбэйби?
Он взглянул на Шеветту. Сфинкс. Или что-то вроде хромированной хреновины, какими украшали капоты древних автомобилей. Только ни на камне, ни на металле не бывает таких вот пупырышков, как на ее бедре. Гусиная кожа. А ведь точно мы под землей — вон какая холодина.
— А знаешь что, умник?
— Что?
— Ты не знаешь ни хрена про ни хрена. Сколько бы я тебе ни рассказывал, ты не сумеешь понять ситуацию. Ситуация слишком масштабна для понимания таких, как ты. Ты просто не умеешь мыслить такими понятиями. «Интенсекьюр» принадлежит той же самой компании, что и информация в этих очках.
— Сингапур, — кивнул Райделл. — И «Дэйтамерика» тоже принадлежит Сингапуру.
— Но ты никогда этого не докажешь. Конгресс и тот не смог.
— Крысы! Ты только посмотри.
— Опять мозги мне засираешь…
Последняя из трех крыс исчезла в магазине с диким названием «Провал». Дырка там какая-то или что? Провал.
— Не-а. Я их видел.
— А ты знаешь, что тебя и не было бы здесь, на этом месте, не вздумай Люциус дважды в рот долбаный Уорбэйби покататься на роликовых коньках?
— Как это?
— Колено он расшиб себе, коленную чашечку. Уорбэйби расшибает себе колено, не может сидеть за рулем, а в результате ты оказываешься здесь. Задумайся над этим, вникни. История, весьма характерная для позднего, загнивающего капитализма, или тебе так не кажется?
— Характерная для чего?
— Они вас что, в Академии этой долбаной вообще ничему не учили?
— Учили, — вздохнул Райделл. — Много чему учили.
А в частности — как вести себя со свихнутыми придурками, буде ты попадешь к ним в заложники, только вот трудно вспомнить все эти мудрые советы. Не спорь с ними, не возражай, дай им выговориться, как только замолкнут — скажи что-нибудь и снова слушай. Да, что-то в этом роде.
— А чего это все так переполошились из-за этих очков?
— Они хотят перестроить Сан-Франциско. Полностью, снизу доверху, как Токио. Для начала врежут в существующую инфраструктуру решетку из семнадцати комплексов. Восьмидесятиэтажные административно-жилые корпуса, и еще подземный цоколь, тоже жилой. Полная автономность, самообеспечение. Управляемые параболические зеркала, парогенераторы. Улътрамодерновые здания. Они будут жрать свое говно.
— Кто будет жрать говно?
— Здания. Их вырастят, Райделл, вырастят, понимаешь? Как в Токио. Или как этот туннель.
— Санфлауэр, — сказала Шеветта и тут же осеклась.
— Я вижу, что кто-то совал свой нос… — (Желтые искры.)
— Слышь, а вообще-то… — (Как там учили разговаривать с вооруженными психами?)
— Да?
— А чего тогда весь этот шухер? В чем проблема? Хотят строить — ну и пусть себе строят.
— Проблема, — Лавлесс начал расстегивать рубашку, — состоит в том, что у города, подобного Сан-Франциско, примерно столько же понимания, куда он хочет двигаться и куда он должен двигаться, сколько у тебя. То есть — до прискорбия мало. Есть люди — миллионы людей, — которые возмутятся самим уже фактом, что такой план существует. А еще — торговля недвижимостью.
— Торговля недвижимостью?
— Ты знаешь три главных соображения, учитываемых при покупке недвижимости?
Безволосая, покрытая искусственным загаром грудь Лавлесса лоснилась от пота.
— Три?
— Место, место, — Лавлесс поучительно поднял палец, — и еще раз место.
— Чего-то я не врубаюсь.
— И не врубишься. Никогда. А вот люди с деньгами, люди, знающие, что нужно покупать, люди, видевшие планы начальной застройки, — они врубятся. Врубятся так, что даже щепки не полетят. Они приберут к рукам все.
(Очень, очень интересно!)
— Так ты что, смотрел? — невинно поинтересовался Райделл.
— В Мехико-Сити, — кивнул Лавлесс. — Он оставил их в номере. Не имел права, ни в коем случае.
— Но ведь ты тоже не имел права смотреть? — сорвалось у Райделла.
Несмотря на промозглый холод, Лавлесс обливался потом, вся его лимфатическая система — или что уж там этим заведует — пошла вразнос. Он часто смаргивал и стряхивал пот со лба.
— Я сделал свою работу. Делал свою работу. Работы, задания. И я, и мой отец. Ты не видел, как они там живут. В компаундах. Здесь, здешние, они и понятия не имеют, что можно получить за деньги. Они не знают, что такое настоящие деньги. Они живут как боги, они, в этих компаундах. И старики — некоторым из них за сто…
В уголках безумного оскала прятались крошечные белые крупинки, Райделл словно вернулся в квартиру той стервы, снова заглянул в глаза Кеннета Терви — и ТУТ словно что-то щелкнуло, головоломка собралась, все встало на свои места.
Она вбухала в эту кока-колу весь пакетик «плясуна». Часть порошка просыпалась на банку, и тогда она вроде как расплескала колу, смыла предательский порошок внутрь.
Лицо Лавлесса налилось кровью, он расстегнул уже рубашку до самого низа, грубая ткань потемнела от пота, липла к мокрой коже.
— Лавлесс… — начал Райделл.
Начал, не зная, что сказать, — и тут же осекся, оглушенный высоким, нечеловеческим воплем; вот так же примерно верещит кролик, запутавшийся в проволочном силке. Лавлесс молотил рукояткой пистолета по собственному паху, молотил, словно стараясь прикончить некое жуткое существо, забравшееся ему в джинсы. Каждый удар сопровождался выстрелом, каждая пуля пробивала в полу машины отверстие размером с пятидолларовую монету.
Словно подброшенная пружиной, Шеветта взметнулась над консолью, перемахнула через спинку среднего кресла и скрылась за дверью, в спальне.
Лавлесс замер, словно каждый атом его тела вдруг остановился, переходя на новую орбиту. Замер, улыбнулся, довольный победой над загадочной тварью, — и начал стрелять сквозь ветровое стекло. Кто-то из преподавателей Академии говорил, что по сравнению со сверхдозой «плясуна» даже сверхдоза фенциклидина все равно, что аспирин, разболтанный в кока-коле. В кока-коле.
А Шеветта Вашингтон тоже спсиховала не хуже Лавлесса — судя по грохоту, доносившемуся из спальни. Да успокойся ты, дура, стихни, голыми руками стенку не прошибешь.
— По сто лет, по сто лет этим мудакам… — начал Лавлесс, а затем громко всхлипнул и поменял пустую обойму на свежую. — Столетний хрен, а у него все еще стоит…
— Там! — Райделл ткнул пальцем в изрешеченное ветровое стекло. — Там, у «Провала»…
— Кто?
— Шитов! — ляпнул наугад Райделл.
Пули летели сплошным потоком, как резиновые кубики из чанкера; после третьего выстрела Райделл ткнул пальцем в кнопку, дезактивирующую замок боковой дверцы, и вывалился наружу. Он приземлился посреди россыпи консервных банок и прочего хлама. Перекатился. И продолжал катиться, пока не ударился о какое-то препятствие.
Маленькие пули пробивали в слепых, как бельма, витринах заброшенных лавок огромные дыры. Звонким дождем сыпались на бетон осколки зеркального стекла.
Шеветта Вашингтон все еще колотилась о заднюю дверь фургона — и не было никакой возможности ее утихомирить.
— Эй! Лавлесс!
Стрельба затихла.
— Шитов ранен! Ты его срезал!
Грохот отчаянных бесполезных ударов. Господи!
— Ему нужна медицинская помощь!
Стоя на четвереньках рядом с чашей давно пересохшего фонтана, откуда несло хлоркой и затхлостью, Райделл увидел, как Лавлесс вылезает из распахнутой дверцы машины, с водительской стороны; багровое лицо и обнаженная грудь блестели от пота. Великолепный профессионал, чьи навыки прорывались даже сквозь густую пелену наркотического безумия, он двигался точно так, как учат на НОКе, — чуть пригнувшись, на полусогнутых ногах, зажатый двумя руками пистолет плавно обходит потенциальные секторы огня.
А Шеветта Вашингтон все еще пыталась проломить ячеистый пластик или из чего уж там сделана задняя стенка фургона. Затем Лавлесс обернулся, выпустил две пули, и грохот смолк.

30
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КАРНАВАЛ

В четыре часа Ямадзаки отодвинул тяжелый бронзовый засов, распахнул люк и начал спускаться по ржавым скобам. Тем же, по которым гнал его вчера Лавлесс.
Фонтейн обещал, что электричество будет через двадцать минут, и ушел, прихватив с собой, несмотря на все протесты Скиннера, огромный тюк грязного белья. Свет вспыхнул минут через пятнадцать. Скиннер провел весь день, раскладывая и перекладывая содержимое зеленого инструментального ящика, перевернутого прошлым вечером в поисках бокорезов.
Руки старика, прикасавшиеся то к одному инструменту, то к другому, словно вновь обретали силу и ловкость, а может, в них просто пробуждались воспоминания о давних замыслах и работах, исполненных или заброшенных на полпути.
— Инструменты продать проще простого, — размышлял вслух Скиннер. — Уж на них-то покупатель найдется. Но затем непременно придет день, когда позарез понадобится та самая железяка, которую ты загнал.
По большей части металлические предметы, хранящиеся в зеленом ящике, были для Ямадзаки полной загадкой; хуже того, он не знал, как называются по-английски даже немногие известные ему инструменты, кроме, разве что, самых простых.
— Конусная развертка. — Из кулака Скиннера зловеще выглядывал стальной, чуть тронутый ржавчиной шип. — На редкость удобная штука, а ведь люди в большинстве своем даже не знают, что это такое.
— Для чего она, Скиннер-сан?
— Расширяет отверстия. И не портит их, оставляет круглыми, надо только правильно все делать. Для листового металла, но может работать и по пластику. По любому тонкому, достаточно жесткому материалу. Кроме стекла.
— У вас очень много инструментов, Скиннер-сан.
— А пользоваться ими я почти не умею. Так толком и не научился.
— Но ведь вы сами построили эту комнату?
— Ты видел когда-нибудь, как работает настоящий плотник?
— Да, однажды.
Ямадзаки вспомнил запах кедровых стружек, желтую, масляно-гладкую поверхность брусьев, черные плоские рубанки, так и летавшие в руках рабочих… Демонстрационное возведение чайного домика, который будет снесен через неделю по окончании фестиваля.
— У нас в Токио дерево в большой цене. Никто никогда не выбросит даже самую маленькую дощечку.
— Здесь его тоже не враз достанешь, — сказал Скиннер, пробуя на палец острие стамески. «Здесь» — это где? В Америке? В Сан-Франциско? Или на мосту? — Когда-то, прежде чем сюда провели электричество, мы жгли тут мусор — грелись, готовили. А городу не нравилось. Воздух мы, Скутер, им загрязняли. Теперь-то этого почти нет.
— В результате консенсуса?
— Самый обычный здравый смысл.
Скиннер вложил стамеску в брезентовый, насквозь промасленный чехольчик и аккуратно спрятал в зеленый ящик.

Увидев шествие, направляющееся в сторону Сан-Франциско, Ямадзаки сразу же пожалел об оставленной наверху записной книжке. Первое за все эти недели свидетельство того, что на мосту существуют общественные ритуалы.
В узком, стиснутом лавками проходе не развернешься, люди шли не рядами, а по одному, по двое, и все же это было шествие, судя по всему — похоронное. А заодно и мемориальное. Возглавляли его семеро (вроде бы семеро, Ямадзаки не был уверен в своем подсчете) детей; одетые в неописуемую рвань, густо посыпанные пеплом, они двигались гуськом, один за другим. И маски — гипсовые, аляповато раскрашенные маски святого Шейпли. Однако в поведении детей не было ничего похоронного; в восторге от всеобщего внимания они подпрыгивали и размахивали руками.
Ямадзаки мгновенно забыл о горячем супе, основной цели своего похода, и остановился между тележкой с книгами и лотком птицелова. Незнакомый с местными обычаями, скованный громоздким, непривычным термосом, он чувствовал себя здесь лишним, даже неуместным. А что если свидетели похоронного шествия обязаны провожать усопшего каким-либо определенным жестом, вести себя каким-либо определенным образом? Он покосился на торговку книгами. Высокая, одетая в засаленную овчинную жилетку женщина поправляла левой рукой две розовые пластиковые палочки, скрепляющие на затылке тяжелый узел седых волос. Нет, это не ритуальный жест.
На тележке теснились ряды ветхих, замызганных книг, каждая — в отдельном пластиковом мешочке. Несколько секунд назад женщина рекламировала свой товар, выкликала странные названия.
— Долина кукол, кровавый меридиан, соло для бензопилы…
В этих словосочетаниях звучала какая-то дикая, варварская поэзия; Ямадзаки был уже готов попросить «Соло для бензопилы», но тут женщина замолкла, он удивленно обернулся и увидел детей.
И все же в ее поведении не чувствовалось какого-либо особого благоговейного отношения к шествию — ну увидела, замолчала, а могла бы кричать и дальше. Ямадзаки заметил, как шевелятся губы женщины, как руки ее двигаются над затянутыми в пластик книгами — глядя на проходящих мимо детей, она машинально пересчитывала непроданный товар.
Торговец птицами, бледный человек с черными как смоль, любовно ухоженными усами, зевнул, сунул руку под рубашку и меланхолично поскреб живот.
Следом за детьми появились танцующие скелеты. Ямадзаки обратил внимание, что костюмы этих персонажей «La Noche de Muerte» не отличаются ни особой полнотой, ни тщательностью изготовления — некоторые из масок прикрывали только нижнюю часть лица, да и не маски это были, а микропорные респираторы, пародирующие мертвую ухмылку.
Танцоры, совсем еще молодые парни, бились в конвульсиях под какую-то внутреннюю, неслышную зрителям музыку хаоса и запустения. Тазовые кости на узких ягодицах, бедренные кости, белеющие на черных бедрах, — нет, в этом не было ничего зловещего, только эротика и, пожалуй, агрессия. Один из танцоров окинул Ямадзаки острым, цепким взглядом — голубые, чуть прищуренные глаза над черной, заляпанной белым полумаской.
Дальше — две долговязые фигуры в светло-зеленых лабораторных халатах и красных, по локоть длиной, резиновых перчатках, черные лица густо размалеваны желтоватым гримом. Кто это — врачи, провожавшие в могилу одного пациента за другим, пока не явился миру великий Шейпли? Или сотрудники бразильских биомедицинских компаний успешно и с немалой для себя выгодой превратившие Шейпли из неграмотного проститута (а вот такого слова вроде бы нет) в бесценный источник надежды, источник спасения?
А вот и главные герои сегодняшнего карнавала. Немые и безучастные, завернутые в плотный молочно-белый пластик, они лежат на двухколесных тележках, изготовленных здесь же, на мосту, и применяемых обычно для перевоза громоздких предметов. Каждую из тележек катят четверо людей, мужчины и женщины, черные и белые, старые и молодые. Ни в одежде катальщиков, ни в их поведении нет ничего примечательного — если только не считать примечательной подчеркнутую будничность, резко отличающую их от остальных участников шествия… Нет, все-таки есть, подумал Ямадзаки. Они молчат и смотрят только вперед, словно не замечая зрителей. Немые и безучастные, как и те, завернутые в пластик…
— Бедняга Найджел, — вздохнула торговка книгами. — Делал тележку на продажу, а получилось, что для себя.
— Эти люди погибли в грозу? — осторожно поинтересовался Ямадзаки.
— Ну уж только не Найджел. — Женщина окинула чужака цепким, подозрительным взглядом. — Весь как решето, какая уж там гроза…
Семь тележек, семь покойников, на этот раз никаких сомнений в подсчете не возникало. Следом за ними появились мужчина и женщина с большой ламинированной литографией. Ввалившиеся щеки, огромные, горящие состраданием глаза; глядя на эти приторно-сладкие портреты, Ямадзаки неизменно испытывал почти физическую тошноту.
В самом конце процессии приплясывала и кривлялась маленькая ярко-красная фигурка. Бесхвостый, безрогий чертенок с древним, непомерно огромным АК-47. Затвора у автомата нет, вместо магазина торчит кривой деревянный брусок, грозное когда-то оружие выкрашено в красный цвет, превратилось в бутафорию, ритуальную принадлежность.
Все предельно ясно. Красный чертенок символизирует ненужную, от начала до конца бессмысленную смерть Шейпли. Жуткую пер возданную глупость, гнездящуюся в самой сердцевине мироздания.
— Скиннер-сан? — записная книжка раскрыта, включена, готова к работе. — Сегодня я видел процессию. Покойников уносили с моста на берег. Людей, погибших во время грозы.
— Здесь их класть некуда. В воду тоже нельзя. Раньше сбрасывали, а теперь город уперся рогом и ни в какую. Мы передаем их в крематорий. Некоторые люди против огня, так мы хороним их на Острове Сокровищ. Тоже не лучший выход, если учесть, что за публика там живет.
— Многие элементы процессии были связаны с Шейпли, с его биографией.
Скиннер кивнул. За все время разговора глаза его ни разу не оторвались от маленького, с почтовую открытку, экрана телевизора.
— Дети в масках Шейпли, чернокожие мужчины, одетые и загримированные под белых врачей, портрет…
Скиннер безразлично хмыкнул.
— Я уж почти и забыл, как это бывает, — пробормотал он через пару секунд. — Все сижу здесь в четырех стенах, как проклятый.
— А в конце — маленький человечек, весь в красном, с автоматом. Он плясал и кривлялся.
— Угу, — кивнул Скиннер.
Ямадзаки нажал кнопку «Транскрипция и перевод».

Во мне-то этого вируса нет. Защитного, прививочного. Этого кусочка Шейпли, который теперь во всех. В моем возрасте вроде и ни к чему, да я и вообще не люблю медицину. Никогда не любил. И того, другого, я тоже как-то не подцепил, хотя возможностей было сколько угодно. Впрочем, ты слишком молод и не понимаешь, как это было, что мы тогда ощущали. Ну да, я знаю, вам теперь кажется, что все времена рядом, рукой подать, ведь все для вас записано, включай — и словно живешь в прошлом. Цифровая форма. А хрен ли в той форме, в том проигрывании? Вы же все равно не помните, что это было за ощущение — наблюдать, как горы трупов громоздятся все выше и выше. Не столько, правда, у нас, как в других местах — Таиланд, Африка, Бразилия, но мы дрожали заранее, знали, что скоро и наша очередь. К нам эта штука только подбиралась. Медленно-медленно, ретровирусы — они всегда так. Помню, мы как-то говорили с одним мужиком, у него был уже вирус, этот, который старый, и он потом от него загнулся; так вот, мы с ним вспоминали, как жилось в это клевое, но совсем, к сожалению, короткое время, когда многие люди стали трахаться направо и налево, считая, что в этом нет ничего страшного, никто от этого не пострадает, многие люди, и мужики, и даже женщины. Им-то, женщинам, всегда приходилось беспокоиться, они всегда рисковали подзалететь, а дальше — новый риск, можно умереть при родах, или при аборте, а если все и благополучно, все равно жизнь уже станет другая, не такая, как раньше. А вот в это, про какое я говорю, время и пилюли появились, и прочее, и уколы ото всяких там болезней, и от тех даже, от которых люди гнили и мерли как мухи — раньше мерли. Да, Скутер, времечко было что надо. А потом появляется эта штука, и все опять, как раньше, еще во сто раз хуже. Мы въезжаем в третье тысячелетие, весь мир на хрен меняется, не узнать, в Европе уже начались гражданские войны, а этот самый СПИД все борзеет и борзеет. Ты же знаешь, на кого только вину не сваливали, одни говорили, что это все гомики, другие — что ЦРУ, и еще про американскую армию, про какой-то там форт в Мэриленде. И что какие-то там придурки трахали в жопу зеленых макак и заразились, и от них все и пошло, вот ей-же-ей, так прямо и говорили — и сами тому верили. А ты знаешь, что это было в действительности? Люди. Слишком уж много их стало, Скутер, слишком уж много. Летали хрен знает куда, а потом возвращались, носились по свету как очумелые. Ну, уж тут-то обязательно кто-нибудь подхватит микроба-другого и привезет домой в подарок. Маленькой стала она, эта долбаная планетка, от любого места до любого — пара часов пути. Вот так мудила этот грешный, Шейпли, тоже прихватил где-то вируса, только у него оказался другой штамм, мутантный, которого можно носить в себе сколько хочешь, и он тебя не убьет. И вообще ни хрена тебе не сделает, только сожрет того, старого. А насчет, что он — Иисус, так хрень это собачья, не верю я и никогда не верил. Я и в самого-то Иисуса не верю.

— А кофе там остался?
— Сейчас, только накачаю примус.
— Видишь, Скутер, эту дырочку в насосе, маленькая такая? Капни туда чуть-чуть масла. У поршня кожаный колпачок, нужно, чтобы он был чуть влажный.

31
С ВОДИТЕЛЬСКОЙ СТОРОНЫ

Пуля прошила стенку, зацепила, наверно, какой-то провод, и зажегся свет. Вторую пулю Шеветта увидела — не пулю, конечно, а то, как в пупырчатой обивке кресла появилось отверстие. Шеветта застыла. Некто, сидящий у нее в голове, медленно и неохотно впитывал два жизненно важных урока. Первое: стреляют. Второе: так вот что такое пуля — это когда сперва дырки не было, а через секунду она есть. И ничего между. Ты видишь, что это случилось, но не успел заметить, как это случилось.
Потом она опустилась на четвереньки и поползла, ведь нельзя же просто так стоять и ждать, пока тебя продырявят. За фут до двери она ухватилась правой рукой за край холодильника и встала. И заглянула в освещенную наружным светом кабину. На полу рядом со скомканными черными брюками поблескивает связка ключей. Серый продолговатый брелок сделан из того же пупырчатого материала, что и пробитое пулей кресло. Коврик между правым и средним сиденьями сплошь изрешечен. Остро пахнет порохом. И гарью, наверное, — вон ведь какие края у дырок, черные и вроде как оплавленные.
И все это время убийца орал. Хриплые бешеные вопли отскакивали от стен и скрытого во тьме потолка, возвращались гулким, многократным эхом. Шеветта прислушалась. Что-то насчет, что они (кто — они?) — лучшая рекламная компания в мире и как они втюхали публике Ханнис Миллбэнк, а теперь втюхают и этот «Санфлауэр». Если только она правильно все разобрала.
— Я здесь, у двери, с водительской стороны.
Райделл. Сидит на корточках, в двух шагах от распахнутой настежь дверцы.
— Он забыл здесь ключи, — сообщила Шеветта.
— Ничего придурок не соображает — вон же куда учесал, к этому павильону, где был «Мир мечты».
— А если вернется?
— Непременно вернется, если мы будем здесь долго валандаться. Слушай, подползи сюда и кинь мне их, ладно?
Шеветта снова опустилась на четвереньки, проползла в дверь, протиснулась между сиденьями. Краем глаза увидела голову Райделла. Подобрала с полу ключи, швырнула их куда-то в направлении дверцы, а затем схватила свои брюки и попятилась назад, в спальню. Торопливо одеваясь, она поймала себя на идиотском желании спрятаться в холодильник. Подтянуть колени к груди, пригнуть, сколько можно, голову и попробовать, а вдруг получится, не такой уж он и маленький…
— А почему бы тебе не лечь на пол? — прервал ее размышления Райделл.
— Лечь на пол?
— Минимальная площадь поражения.
— Чего?
— Он ведь снова начнет стрелять. Вот сейчас, когда я…
Звук запускаемого двигателя. Новые дырки в стекле и дождь мелких бритвенно-острых осколков оказались лучшими доводами, чем любые слова, — Шеветта послушно шлепнулась на пол. Ар-Ви дернулся назад, круто повернул налево и снова замер. Райделл сдавленно ругался, пытаясь найти какую-то нужную ручку или кнопку, а тем временем невидимый великан раз за разом обрушивал на машину мерные сокрушительные удары стотонной кувалды.
Райделл разобрался, наконец, в незнакомом управлении, машина рванула вперед.
Шеветта и сама не заметила, в какой момент она закричала. Ни слов, ничего — просто дикий, истошный вопль.
Машина чуть не опрокинулась на повороте, и Шеветта подумала, что этот огромный Ар-Ви вряд ли предназначен для такой езды. Они мчались все быстрее и быстрее, похоже — куда-то вверх.
— Абзац.
Шеветта успела еще подумать, что голос Райделла звучит совсем обыкновенно, даже скучно, и тут через мгновение они протаранили ворота или что-то еще в этом роде, и это было, как однажды в Лафайет-парке, когда она слишком уж резко тормознула, прижимаясь к обочине, и собралась целая куча народу, и они все объясняли и объясняли ей, как это вышло, что она врезалась головой в бетонку, и она все вроде как понимала, но тут же забывала снова, вчистую.

Она снова была в Скиннеровой комнате, читала в «Нэйшнл Джиогрэфик» статью про Канаду, как распалась та Канада на пять отдельных государств. Запивала соленые крекеры молоком, прямо из картонки. А Скиннер лежал в кровати, смотрел по телевизору один из своих любимых исторических фильмов. Смотрит и комментирует, что вот он смотрит эти фильмы всю свою жизнь и они с каждым годом все лучше и лучше. Как сперва они были еще черно-белые и такие вроде как дерганые, солдаты носились по экрану, как наскипидаренные, и еще это жуткое зерно, и небо все в царапинах. Как постепенно люди стали в них двигаться нормально, без рывков этих и помедленнее, и цвет появился, сперва плохой, а потом — получше, и зерно становилось все мельче и мельче, и даже царапины куда-то исчезли. И все это, сказал он, дерьмо собачье, потому что каждое такое улучшение — это не то, как все по-настоящему было, а чье-то там личное представление, как оно должно было выглядеть, нажал бы он пару других кнопок, и все было бы так же вот гладко, но совсем иначе. И все равно, добавил он, какая это была потрясуха, особенно сперва, все равно что Билли Холидей, когда слушаешь запись, очищенную от треска и дребезжания.
Билли Холидей — это был такой парень, вроде Элвиса, тоже в костюме с блестками, но только вроде бы помладше и не толстый — так, во всяком случае, представлялось Шеветте.
Скиннер снова сел на своего любимого конька, насчет истории. Как она превращается в пластик — и делается пластичной, податливой. Шеветта слышала все это сто уже, наверное, раз, но она старалась показывать Скиннеру, что внимательно слушает его рассуждения, а то ведь он такой — надуется и замолчит на несколько дней. Потому она оторвалась от фотографии, где ликующие, распаленные девицы размахивали бело-голубыми флагами Квебека, и взглянула на Скиннера, и вдруг увидела, что рядом с ним сидит мама, ослепительно прекрасная, грустная и вроде как усталая — точно такая, какой она бывала, когда вернется с работы, но не успеет еще смыть косметику.
— Он прав, — кивнула мама.
— Мама?
— Прав насчет истории. Насчет, как они ее изменяют.
— Мама, ты…
— Это делали, делают и будут делать, ничего нового в этом нет. Просто фильмы изменились на памяти одного поколения, вот и заметно.
Шеветта заплакала.
— Шеветта-Мария, — сказал напевный, почти позабытый голос. — Ты расшибла голову и потеряла сознание.

32
ФАЛЛОНТАУН

— Так ты хорошо знаешь этого парня? — спросила Шеветта.
Каждый раз, когда Райделл вдавливал тормозную педаль, раздавался противный скрип стекла. Подмести бы здесь, так для этого нужно останавливаться, а времени нет. И швабры нет. На первый случай он ограничился тем, что подобрал на обочине ржавую гнутую монтировку и начисто вышиб остатки ветрового стекла, а то ведь с этими пробоинами дальше первого дорожного патруля не уедешь.
— Я работал с ним в Лос-Анджелесе.
Он скинул скорость и осторожно обогнул в клочья изодранную покрышку тяжелого грузовика. Черная и чешуйчатая, она валялась на грязном гудроне, как шкура, сброшенная при линьке каким-то чудовищем.
— А то я боюсь, не оказался бы он вроде этой самой миссис Эллиот. Тоже ведь твоя знакомая.
— Да какая там знакомая, — вздохнул Райделл. — Попутчица, перекинулись в самолете парой слов — вот и все знакомство. Ну а если уж Саблетт — подставка, так тогда весь мир — сплошной тайный заговор. Тогда уж мне впору беспокоиться, кто такая, скажем, ты.
Вместо того чтобы беспокоиться, а не прицепил ли Лавлесс — или та же самая миссис Эллиот — к этой таратайке маленький такой, незаметненький маячок? И не приглядывает ли сейчас за ними недреманное око «Звезды Смерти»? А то ведь говорят, что она, «Звезда» эта самая, может прочитать заголовки в газете, а по хорошему, отчетливому следу определит и размер обуви, и фирменную марку.
В свете фар возник деревянный крест футов двадцати высотой с надписью: «НАСТРОЙСЯ» — на перекладине — и: «НА ЕГО ПРИСНОСУЩИЙ КАНАЛ» — на столбе. Там, где полагалось бы быть голове Иисуса, висел древний портативный телевизор. Неизвестные герои успели издырявить экран пулями. Мелкашка или пистолет двадцать второго калибра.
— Похоже, подъезжаем.
Шеветта недоверчиво хмыкнула, взяла с соседнего сиденья бутылку воды, прихваченную на «шелловской» заправке, сделала пару глотков, обтерла ладонью горлышко и протянула бутылку Райделлу.

Райделл прошибал ворота молла в святой надежде сразу же вывернуть на один из главных хайвэев. Снаружи молл выглядел как невысокий штабель грязно-желтого кирпича, все его окна были заколочены листами жуткого, под цвет вчерашней блевотины, пластика, получаемого термопрессовкой мелко искрошенных отходов. Покрутившись на огромной, отгороженной высоким забором автостоянке, где сейчас не было ничего, кроме нескольких старых, в хлам разбитых машин да каких-то рваных матрасов, он обнаружил покосившиеся, настежь распахнутые ворота, но никакого хайвэя за ними не оказалось.
Никакого, только узкое заброшенное четырехполосное шоссе. В довершение всех радостей одна из лавлессовских пуль прошила навигационный компьютер, карта застыла на центральных кварталах Санта-Аны и полностью игнорировала все попытки вывести на экран что-нибудь более злободневное. Судя по мерзостному запустению, Лавлесс выбрал для своих игр окраину одного из городков, выраставших, как грибы-поганки, на границе обжитых районов с пустыней и заброшенных, обезлюдевших, когда обрушилась евровалюта.
Шеветта Вашингтон свернулась калачиком на полу рядом с холодильником и не реагировала ни на голос, ни на что. Райделл очень боялся, не зацепило ли ее пулей, но не мог этого проверить — останавливаться, не отъехав подальше от молла, было рискованно. Да нет, успокаивал он себя, вырубилась от напряжения, вот и все. И крови нигде не видно.
Миль через десять показалась «шелловская» заправка. «Шелловская» — судя по столбам, на которых крепилась когда-то вывеска. Дверь мужского туалета сорвана с петель, на двери женского висит большой ржавый замок. Кто-то расстрелял попкорновый автомат из автомата крупнокалиберного. Райделл обогнул заправку и увидел самый настоящий старинный трейлер — точно такой же «Эрстрим» был в Тампе у одного из отцовских соседей. Невысокий старик в красном комбинезоне стоял на коленях рядом с тлеющим хибати и помешивал что-то в кастрюльке, рядом с ним сидели два черных Лабрадора.
Райделл заглушил мотор, проверил, дышит ли Шеветта, и выпрыгнул из кабины. Старик встал, распрямился и вытер ладони о комбинезон. Над его лицом нависал длинный, дюймов в девять, козырек оливково-зеленой рыбацкой шапочки, «шелловская» эмблема на левом нагрудном кармане выгорела до полной неразборчивости.
— Ты заблудился? — спросил старик. — Или есть проблемы?
Выглядел он лет на семьдесят с хвостиком. С длинным хвостиком.
— Нет, сэр, никаких проблем, но что я заблудился, так это точно. — Райделл посмотрел на лабрадоров. Лабрадоры смотрели на Райделла. — Только эти ваши собаки — они, похоже, не очень мне рады.
— Редко видят чужих, — пожал плечами старик.
— Да, сэр, — кивнул Райделл. — Я так и думал, что редко.
— У меня и пара котов есть. Покупаю им всем сухой корм. Коты — те иногда птицу еще поймают, мышку. Заблудился, говоришь?
— Да, сэр, заблудился. Я не знаю даже, в каком мы штате.
— А кто это знает? — презрительно сплюнул старик. — Когда я, сынок, был в твоем возрасте, все это вместе называлось Калифорния, как то и назначено Господом. Теперь говорят, что здесь Южная, но только ты знаешь, что это такое в действительности?
— Нет, сэр. А что?
— Большая куча все того же дерьма. Вроде как баба, обосновавшаяся в долбаном Белом доме.
Старик снял шапочку, достал из кармана засаленный носовой платок, вытер со лба пот и водрузил шапочку на прежнее место. На темной от загара лысине четко выделялись серебристо-белые шрамы. Рак кожи…
— Так ты, говоришь, заблудился?
— Да, сэр. У меня сломалась карта.
— А простую, бумажную, ты понимаешь?
— Да, сэр. Понимаю.
— А что это за чертовщина с ее головой?
Старик смотрел куда-то вдаль, мимо Райделла.
Райделл повернулся и увидел Шеветту. Шеветта сидела на водительском месте рядом с открытой дверцей и смотрела прямо на них.
— Это у нее такая прическа, — неуверенно объяснил он.
— Ну ни хрена себе, — покачал головой старик. — А так ведь была бы вроде как и хорошенькая.
— Да, сэр, — согласился Райделл.
— Видишь эту пачку? Ты сумеешь засыпать чашку толокна в воду, когда закипит, и разболтать, чтобы без комков?
— Да, сэр, — кивнул Райделл, — сумею.
— Ладно, тогда я схожу поищу карту. А Скитер и Уайти посидят здесь, чтобы тебе не скучно было.
— Да, сэр…

ПАРАДИЗ. Ю. КАЛИФОРНИЯ
ХРИСТИАНСКАЯ ОБЩИНА.
ТРИ МИЛИ
ПАЛАТКИ НЕ СТАВИТЬ
БЕТОННЫЕ ПЛОЩАДКИ
ВОДА И ЭЛЕКТРИЧЕСТВО
ВЫСОКОВОЛЬТНОЕ ОГРАЖДЕНИЕ
БЕСПЛАТНОЕ КУПАНИЕ
ХРИСТИАНСКИЙ ДЕТСКИЙ САД
(лицензия штата Ю. Кал.)
327 СПУТНИКОВЫХ КАНАЛОВ

И крест, на этот раз — высокий, сваренный из ржавых рельсов, набитый старыми телевизорами, огромные бельма потухших экранов слепо уставились на шоссе.
Жаль, что Шеветта спит, такое зрелище пропустила.
Когда Райделл позвонил Саблетту, первый гудок был такой необычный, что он чуть не дал отбой, но это оказалось просто переключение связи на другой номер. Саблетта в Лос-Анджелесе не было, он взял отпуск, чтобы поухаживать за больной матерью.
— Так ты что, в Техасе?
— В Парадизе, Берри. Мама малость прихворнула. Потому, наверное, что она и еще куча наших перебрались в Парадиз, это Южная Калифорния.
— Парадиз?
— Да. На карте его нет, но это очень просто…
Райделл развернул бумажную карту и начал водить по ней пальцем.
— Слушай, — сказал он, получив, наконец, общее представление, где находится поселок, — а что если я к тебе заеду?
— Так ты же вроде на работу устроился, в Сан-Франциско, — удивился Саблетт.
— Я тебе потом объясню, по телефону неохота.
— Ты знаешь, а на меня здесь бочку катят, — печально сообщил Саблетт. — Апостатом называют.
— Как?
— Апостатом. И все потому, что я показал маме этот кроненберговский фильм. «Видеодром», ты же его вроде видел. И вдруг оказывается, что он от дьявола.
— А я-то думал, что все фильмы от Бога.
— Нет, Берри, есть фильмы, которые точно от Сатаны. Во всяком случае, так говорит преподобный Фаллон. Вот и кроненберговские тоже от Сатаны, все до единого.
— Он что, тоже в Парадизе?
— Нет, помилуй Господи, — почти испугался Саблетт. — Он на этих островах, между Англией и Францией, в старых бункерах. Не может оттуда и носу высунуть, прячется.
— От кого?
— От налогов. А знаешь, Берри, кто их построил, эти бункера?
— Кто?
— Гитлер. С применением рабского труда.
— Никогда не слышал, да у меня и вообще с историей не очень.
Райделлу живо представился этот кошмарный замухрышка с усами вроде черных зубных щеток, как стоит он на большом камне — чтобы за всеми, значит, уследить — и щелкает длинным бичом.
И еще один знак, грубый деревянный щит и надпись от руки, черной аэрозольной краской — никакого сравнения с тем, профессиональным:
ТЫ ГОТОВ К ВЕЧНОСТИ?
ОН ЕСТЬ И ПРЕБУДЕТ!
А ТЫ?
СМОТРИ ТЕЛЕВИЗОР!
[В оригинале применено американское письменное сокращение «R. U.»,
Обозначающее «Are you» (по названиям букв алфавита, «Ар-Ю»)]
— Смотреть телевизор? — недоуменно спросила Шеветта. И когда же это она проснулась?
— Фаллониты, они же верят, что Бог вроде как там и находится. В телевидении, во всем сразу.
— Бог в телевизоре?
— Ага. Вроде как на заднем плане, фоном. Саблетт, он отошел от этой Церкви, не знаю только, совсем или не совсем, а мама его, так та страстно верит.
— И они что, смотрят телевизор и молятся, или как?
— Ну, я думаю, это скорее похоже на медитацию. Если пересмотреть все старые фильмы, смотреть их по много раз и внимательно, то на тебя вроде как Дух Святой сойдет, это им так преподобный Фаллон объяснил.
— А у нас в Орегоне есть Новоявленные Арийские Назареи, — сказала Шеветта. — И Первая Иисусова Церковь. И Выживанцы. Злые как собаки, любого, кто не ихний, с дерьмом съесть готовы.
— С такими христианами лучше не связываться, — согласился Райделл.
Ар-Ви перевалил невысокую гряду, и впереди открылся Парадиз, залитый светом уличных фонарей. (Уличных? Улиц в нем не было вовсе.)
Полтора акра земли, обнесенные колючей проволокой. Никакими высокими вольтами и не пахнет, хотя сигнальные ревуны, развешанные по колючке с крохотными, фута по два-три, промежутками, обеспечивают щедро разрекламированному «высоковольтному заграждению» вполне удовлетворительную надежность. Подъездная дорога упирается в приличные ворота со сторожкой, только что тут, собственно, сторожить? Может, они за антенны свои боятся?
Гордый поселок Парадиз состоял из неполной дюжины старых разнокалиберных трейлеров. В самом его центре высилось нечто вроде древней радиобашни, ажурную конструкцию густо усеивали приплюснутые шары из темно-серого пластика — миниатюрные спутниковые антенны, очень современные и очень дорогие. Как там было написано? «Бесплатное купание»? Перегороженный земляной запрудой ручей разлился, образовав нечто вроде лужи, однако вода в ручье сильно смахивала на промышленные отходы, трудно было представить, чтобы кто-то стал купаться в этих помоях бесплатно и даже за деньги.
А вот освещения здесь хватало, даже с избытком, воздух дрожал от тяжелого гула электрогенераторов.
— Мамочки, — сказала Шеветта.
Райделл притормозил у ворот и опустил чудом уцелевшее стекло дверцы. Секунд через десять из сторожки появился мужик в махровой, ослепительно оранжевой куртке и шапочке того же приятного оттенка.
— Частные владения. — Мужик перехватил поудобнее крупнокалиберную с откидным металлическим прикладом двустволку. — А что это случилось с вашим лобовым стеклом?
— Олень, — небрежно бросила Шеветта.
— Мы тут хотим повидать наших знакомых, Саблеттов, знаете таких? — затараторил Райделл в надежде отвлечь внимание охранника от машины; пулевые пробоины — их ни оленем не объяснишь, ни тюленем. — Саблетты нас ждут, мы договорились, вы только позовите кого-нибудь из них.
— Что-то не очень вы похожи на христиан.
Шеветта перегнулась через Райделла и окинула христианнейшего стража ледяным взглядом.
— Не знаю, кто уж там такой ты, брат, но мы — Арийские Назареи, из Юджина. Нам не очень-то и хочется заезжать внутрь, у вас же тут, говорят, кого только не встретишь — мулаты, полукровки, любое смешение рас. В наши дни, куда ни плюнь, везде расовые предатели.
— Назареи? — с сомнением переспросил охранник. — А чего вы тогда не бритоголовые?
— Шибко умный? — презрительно фыркнула Шеветта. — Ты скажи мне еще, что Христос был евреем. Ты дурак или только притворяешься? Знаешь, что это такое? — она тронула свою голову, короткие шипастые пучки волос.
Охранник растерянно молчал.
— У нас там священные гвозди. Ну что, дошло?
Пора выручать беднягу, подумал Райделл. Вон как побледнел, того и гляди, в обморок хлопнется.
— Слышь, приятель, — лениво бросил он, — так ты позовешь старину Саблетта или как?
Охранник молча повернулся и исчез в сторожке. И чего он, спрашивается, так дрожит?
— Какие еще гвозди? — спросил Райделл.
— Долго рассказывать, — отмахнулась Шеветта. — Это я от Скиннера слышала. Страшные дела.

Дора, Саблеттова мать, пила мексиканскую водку с кока-колой. Пьют и такое, пьют и похуже, но чтобы безо льда, при комнатной температуре… Да и наливалось все это из больших пластиковых бутылок, купленных, судя по внешнему виду, еще до Рождества Христова — может, последнего, а может, и того, самого первого. Водка-то еще и ничего, а вот кока-кола выдохлась напрочь, ни одного пузырька; по некотором размышлении Райделл решил, что ему и вообще не хочется водки — ни теплой, ни холодной.
В гостиной Дориного трейлера не было ни стульев, ни табуреток, только диван и кресло с откидной спинкой. Дора полулежала в кресле, положив ноги на край столика, — это я, извинилась она, для кровообращения. Райделл и Шеветта примостились на крошечном, чуть побольше банкетки, диванчике, а Саблетт сидел прямо на полу, подперев коленями широкий костлявый подбородок. Гостиная поражала стерильной чистотой, полным — несмотря на изобилие безделушек — отсутствием пыли. Саблетта берегут, догадался Райделл. А украшалок быта было действительно много — картинки и фотографии, декоративные теремки и статуэтки, резные полочки с теми же самыми статуэтками и знаменитые молельные платочки. Ну, крыса крысой, подумал Райделл, взглянув на плоский голографический портрет преподобного Фаллона. Кожу себе на морде подтянул, загар искусственный навел, а все равно как был крысой, так и остался. Большой портрет Джей-Ди Шейпли действовал Райделлу на нервы, его глаза, казалось, все время смотрели на тебя. Самые, нужно думать, любимые в семье вещи, включая портрет Фаллона, группировались вокруг старомодного телевизора — большого, сверкающего хромировкой ящика, разительно непохожего на современные ультраплоские модели. По экрану беззвучно метались герои какого-то черно-белого фильма — громкость Саблетт убрал до нуля.
— А может, вы все-таки выпьете?
— Большое спасибо, — чуть поклонился Райделл, — но мне правда не хочется.
— Джоэлю я не предлагаю, он у нас трезвенник. Аллергия, и никак с ней не справиться.
— Да, мэм, я знаю.
Джоэль? До этого момента Райделл даже и не задумывался, что у Саблетта есть какое-то имя, Саблетт себе и Саблетт.
Одежда Джоэля Саблетта сверкала непорочной белизной — новехонькие белые джинсы, белая футболка, белые нитяные носки и белые одноразовые тапки.
— Джоэль всегда был очень чувствительным мальчиком, мистер Райделл. Один раз он взял у кого-то из других детей волчок, немного пососал ручку — и, вы не поверите, что с ним тогда было, ну прямо рот наизнанку вывернуло.
— Мама, — вмешался Саблетт, — ты забыла, что сказал доктор? Тебе нужно побольше спать.
— Понимаю, Джоэль, понимаю, — вздохнула миссис Саблетт. — Вы, молодежь, хотите поговорить. И все-таки, — она повернулась к Шеветте, — это просто ужас, что сделалось с твоими волосами, и ведь такая красивая девушка. Но ничего, отрастут они, и все будет как надо. Помню, в Галвестоне еще, я хотела опалить на газе курицу, а плита была старая, никудышная, давно это было, когда Джоэль был совсем еще маленьким, он у нас очень чувствительный, очень, так плита взорвалась, чуть меня совсем не убила. Я тогда только что сделала себе перманент, и от него просто ничего…
Шеветта промолчала.
— Мама, — твердо сказал Саблетт. — Выпила ты вполне достаточно, так что пора бы…
Он помог матери встать и повел ее в спальню.
— Господи, — прошептала Шеветта, — да что это с его глазами?
— Ничего особенного, — пожал плечами Райделл. — Просто повышенная чувствительность к свету.
— Уж больно это выглядит жутко, прямо мурашки по коже.
— Да он и мухи не обидит, — ухмыльнулся Райделл.
Саблетт вернулся в гостиную, взглянул на бегущее по экрану изображение, вздохнул и выключил телевизор.
— Ты знаешь, Берри, а ведь мне запретили выходить из трейлера.
— С чего это?
— Нечто вроде карантина. Я же апостат, а ну как кого-нибудь заражу.
Он примостился на краешке кресла.
— Мне-то казалось, что у тебя с этой дурью покончено, — заметил Райделл.
— Понимаешь, — окончательно смутился Саблетт, — она же больная, уход нужен, вот я и сказал им, что раскаялся, а то бы ведь не пустили. Сказал, что буду медитировать над этим ящиком, и все такие дела. Укрепляться в вере. А потом, — он нервно побарабанил длинными бледными пальцами, — потом они засекли меня с этим «Видеодромом». А ты сам, Райделл, ты видел когда-нибудь Дебору Харри?
Он на мгновение оживился, но тут же вздохнул и поник.
— Как тебя засекли?
— Они могут подключаться и проверять, кто что смотрит.
— Кстати, давно хочу спросить. Чего это вашим на месте не сиделось? Что им в Калифорнии — лучше, что ли?
— Спроси чего полегче, — пожал плечами Саблетт. — Думаю, это как-то там связано с налоговыми заморочками преподобного Фаллона. Последнее время он ни о чем, кроме них, и не думает. А у тебя-то как, Берри? Выгорело что-нибудь с работой?
— Нет, — криво усмехнулся Райделл, — не выгорело.
— Расскажешь? Нет, если это секрет или ты не хочешь…
Райделл рассказал.

— Эта сволота, он же и печку прострелил, — пожаловался Райделл.
Им предстояло ночевать в Ар-Ви, по ту сторону забора.
— Мне нравится твой приятель, — сказала Шеветта.
— Мне тоже.
— Нет, я в том смысле, что он ведь и вправду беспокоится, как у тебя все будет.
— Занимай кровать, — сказал Райделл. — А я устроюсь в кабине.
— Там же и стекла нет. Замерзнешь.
— Ничего, выживу как-нибудь.
— Ложись и ты в спальне, нам же не впервые. Ложись.

Он перекатился на правый бок, чуть не упал с кровати и проснулся. Темно. И никаких звуков, кроме ровного дыхания Шеветты. И скрип кожи — это она пошевелилась под своей гиппопотамовой курткой.
Слушая длинный — и довольно сумбурный — рассказ, Саблетт кивал, время от времени вставлял вопросы; в его зеркальных глазах плавали крошечные отражения Райделла и Шеветты, сидевших бок о бок на диванчике. Потом, когда слушать было уже нечего, он негромко присвистнул и сказал:
— Вот теперь-то, Берри, ты и вправду влип. Крупно влип.
Да уж, не поспоришь.
Он выпростал руку из-под живота и осторожно, чтобы не разбудить Шеветту, ощупал задний карман. Здесь, в бумажнике, лежат все какие есть деньги. Других не предвидится. Деньги и визитная карточка Веллингтона Ма. Вернее сказать, то, что от нее осталось: последний раз, когда он смотрел, кварцевая пластинка была расколота на три куска.
— Крупно влип, — сказал он темноте.
Чуть слышно скрипнула кожа, звякнула молния, и Шеветта прижалась к его спине. И даже не проснулась, судя по дыханию. И хорошо, что не проснулась.
Он лежал и думал, и прошел, может быть, час, и у него начала вырисовываться эта идея. Самая бредовая изо всех, когда-либо приходивших ему в голову.

— Да, кстати, дружок твой этот, Лоуэлл…
Кухня в Дорином трейлере была микроскопическая, двоим и не повернуться.
— А что Лоуэлл?
— Ты знаешь его телефонный номер?
Шеветта запила кукурузные хлопья молоком, только что приготовленным из порошка. Гнусная жидкость, словно мел разболтанный, но Дора другого не держит. Все Саблетт с его аллергией.
— Знаю, ну и что?
— Да вот решил я с ним поболтать.
— О чем?
— Об одном деле, в котором он мог бы мне помочь.
— Лоуэлл? Тоже мне, помощничка нашел, да он на всех кладет с прибором.
— Зачем спорить? — пожал плечами Райделл. — Вот поговорю с ним, и сразу все выяснится.
— Если ты скажешь ему, где мы находимся, или Лоуэлл сам отследит наши координаты по сотовой сети, он нас сдаст. Если, конечно, поймет, что нас можно сдать, что за нами охотятся.
— Почему?
— А вот такое он говно.
Но в конце концов Райделл получил от нее и телефонный аппарат, и номер.

— Лоуэлл?
— Кто это? Какого хрена…
— Привет, Лоуэлл, ну как там твое драгоценное здоровье?
— Кто дал тебе…
— Только не надо вешать трубку.
— Слушай, ты, зае…
— Полиция Сан-Франциско, отдел расследования убийств.
Пауза. Было слышно, как Лоуэлл глубоко затягивается сигаретой.
— Так что ты там сказал?
— Я сказал, где работает Орловский. Здоровенный мудила со здоровенным шпалером, который вломился тогда в бар. А потом еще свет потух, да ты же помнишь. Я сидел у стойки, беседовал с Билли Говнилой, а потом передвинулся к вам поближе.
Пауза. На этот раз Лоуэлл затянулся послабее.
— Слушай, я не понимаю, чего ты…
— А ты и не обязан ничего понимать. Ты можешь просто взять и повесить трубку. А потом можешь смело вешаться сам, на ближайшем крюке. Ведь ты же видел, как Орловский пришел туда за девушкой, верно? А ему это не понравится. Он же пришел туда не от полиции, а сам от себя, как частное лицо, если только эту жопу с ушами можно назвать лицом. А Орловский, надо тебе сказать, офицер очень серьезный. Серьезный, как рак матки.
Пауза. Без затяжек.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
— Не понимаешь, так слушай. Слушай внимательно, и ты все прекрасно поймешь. Я скажу Орловскому, что ты его видел. Дам ему твой номер — и твой, и этого бритоголового. Скажу, что вы треплетесь о нем направо и налево. И знаешь,