Мать умерла в двадцать восьмом, не повидав невестки, не дождавшись внучки. Сколько лет собирался Антон Романович съездить в родные места, навестить могилы стариков, да так и не собрался. Времени нет. Сначала институт, потом работа в Колтушах, диссертация, лекции, научные исследования. Затем война, нелепая смерть жены – утонула во время эвакуации, упав с парохода при переправе через Днепр.
Обо всем этом вспомнил Антон Романович, встретив земляка. Глаза его подернулись грустью Он даже головой тряхнул, чтобы прогнать невеселые воспоминания. А земляк ничего не замечал, он энергично хлопал по раскрасневшимся плечам ароматным березовым веником.
– Значит, и вы с Амура? – спросил Лосев и мечтательно вздохнул: – Ах Амур, Амур… Река Черного Дракона.
– Почему дракона, да еще черного? – спросил Браилов.
– Знаете, как называется Амур по-китайски? Хэйлунцзян… Вот как. А в переводе на наш грешный язык это и будет Река Черного Дракона.
В тоне молодого человека явно скользили безобидные, правда, но покровительственные нотки.
– Хэйлунцзян?.. Скажи ты! – удивился Браилов. – А я и не знал.
– Откуда произошло название “Амур” – дело спорное, отец, – авторитетно заявил общительный собеседник. – Его называют еще Хейхэ – Черная Река. А вот академик Берг, есть у нас такой, считает, что название произошло от слова “Маму” так называли Амур жители низовья.
– Интересно! – придвинулся поближе к соседу Браилов. Я даже и представления обо всем этом не имел. Ну, а еще какие-нибудь мнения по этому поводу имеются?
– Имеются, и немало. Вот академик Марр, скажем, утверждает, что слово Амур произошло от двух элементов “А” и “Мур”, что в древности обозначало понятие реки вообще. Но мне думается, что название “Амур” произошло от монголо-тунгусского – “Харамурень”.
– Харамурень? А это что значит?
– То же, что и китайское Хейхэ: Черная Река. “Харамурень”, – вскинул он руку к верху. – Отбросьте первые три буквы и три последние Что останется? Амур останется! А-мур!
– Вы, случайно, не филолог? – с восхищением посмотрел на своего собеседника Браилов.
– Нет, я всего-навсего скромный корреспондент журнала “Новости науки и техники”. Решил как-то написать об Амуре: ведь места с детства знакомые. Помню, мальчишкой еще на горбушу ходил. Ох, рыба! В конце мая она к нам в гости жалует, из океана… А кета! Вытащишь иную – полпуда весом, почти метр в длину махинища! Интересная рыба!
– Да, интересно. – согласился профессор. – После нереста и самцы и самки богу душу отдают. Знаю, охотился тоже на нее.
– В рыболовецком колхозе состояли?
Антон Романович засмеялся.
– Нет, мы больше охотой промышляли, на зверя. Амуро-сахалинская белка, лось, кабарга… А только давно это было, молодой человек; лет тридцать пять тому назад, когда в наших местах колхозов еще не было. Может, небольшой перерыв сделаем? Спустимся да холодный душ примем? Не возражаете?.. Ну, тогда сходите. Осторожнее, осторожнее! – воскликнул он, когда молодой человек, поскользнувшись на ступеньке, чуть было не упал. – Тут ведь и оступиться нетрудно.
– Ничего, я крепко на ногах стою. Может, вам помочь, папаша?
– Двигайтесь, двигайтесь, – буркнул Браилов, несколько шокированный фамильярной развязностью своего нового знакомого.
Они подошли к душу. Антон Романович перекрыл горячую воду и полностью отвернул края холодной. Подставил руку под упругие струйки.
– Хорошо! – крякнул он. – Распариться, а потом под холодный душ. Да… Очень полезное дело. – Он повернулся к своему собеседнику и спросил, хитровато прищурясь: – Кто же первый под освежающий лезет?.. К слову, давайте-ка познакомимся. Моя фамилия Браилов.
– Браилов? – изумленно вытаращил глаза молодой сибиряк. – Уж не Антон ли Романович?.. Профессор?..
– Он самый!.. Честь имею, – усмехнулся Антон Романович, глядя на бесхитростно изумленную физиономию своего земляка. А вы считаете, ежели профессор, так париться в бане ниже его достоинства? А?.. Эх, вы!.. А еще сибиряк.
– Вот уж не думал, не гадал с вами в такой обстановке встретиться. Вы уж простите меня, что я с вами так запросто… даже папашей назвал… Ведь сами понимаете…
– Ну, ну, хватит извиняться. Не боитесь холодной воды после верхнего полка? А?.. Простите, вашего имени отчества не знаю.
– Георгий Степанович, а фамилия – Лосев.
– Как вы сказали? – встрепенулся, словно его кипятком ошпарили, Антон Романович. – Это какой же Лосев? Уж не тот ли, что мою Ирину в прошлое воскресенье чуть было не утопил?
– Тот, – покорно опустил голову Лосев. – Но я, право же, не виноват, Антон Романович.
– Разрешите пожать вашу руку! – взволнованно произнес профессор. – Я хотел это сделать в другой обстановке, но… Вы мужественный человек, товарищ Лосев.
– Я очень боялся встречи с вами, – энергично тряхнул руку профессора Лосев. – А вы, оказывается…
– А я, оказывается, совсем не страшный. – рассмеялся Антон Романович. – Ну, я вижу, вы не собираетесь под душ, тогда с вашего разрешения… – и Браилов шагнул под ледяной дождь, зажмурив глаза от удовольствия. – Полезайте, – предложил он через минуту. – Наслаждение ни с чем не сравнимое!
“А ведь Ирина была права, когда сказала, что он мне понравится”, – думал профессор, следя за тем, как Лосев, закинув голову, подставляет воде свое раскрасневшееся лицо. Антон Романович был неравнодушен к здоровым, сильным людям. С ними и своих лет не чувствуешь.
– Повторим? – заговорщицки подмигнул он Лосеву, кивнув на верхний полок.
– Повторим! – весело согласился тот. – А вы против холодного пива не возражаете?.. У меня отец, ох, как любил под самый потолок. с пивом забираться.
– Давайте! – махнул рукой профессор. Лосев вышел в раздевалку и вскоре вернулся с тазиком в руках. В тазике, обложенные льдом, стояли бутылки с пивом, а между ними, перевернутые вверх дном, – два граненые стакана.
– Однако, Георгий Степанович, – покосился на бутылки Браилов, – не слишком ли много для двоих? По три бутылки на брата. Это, знаете ли, и для молодого сердца нагрузочка порядочная.
– А мы их полегоньку, Антон Романович, глоток за глотком. А насчет сердца… так ведь у сибиряков сердца крепкие, сдюжат.
Они еще долго сидели наверху, болтая о разном и потягивая холодное пиво. Потом, уже на улице, Лосев сказал:
– У меня к вам дело, Антон Романович. Наш журнал собирается поместить специальный очерк, посвященный работам вашего института, в частности, мы собираемся осветить проблему лечения сном. Я еще третьего дня получил командировку к вам, да все не мог собраться. У ихтиологов был – очерк писал.
– Интересная работа у вас, – произнес профессор. – Сегодня с ихтиологами, завтра с агрономами, послезавтра с физиологами… Сколько вы мне сегодня занимательного рассказали! А я вот зарылся в своей лаборатории и о Марре знаю лишь, что он там в области языковедения что-то напутал. Значит, Река Черного Дракона Хейлунцзян?..
– Нет, просто Черная река. Харамурень.
– Неправильное название, – помолчав немного, произнес профессор. – Амур-батюшка – светлая река. Не согласен я на ваши харамурени, хейлунцзяны и всякие хейхэ. Что касается вашего дела, то у меня принцип: на улице о делах не беседовать. Заходите к нам сегодня же, часикам к восьми. Посидим немного, чайку попьем и заодно о вашем деле побеседуем. Не возражаете?
– Сочту за честь, Антон Романович, но не затрудню ли я вас?
– Глупости, – махнул рукой профессор. – Приходите!.. Запомните, субботние вечера у меня всегда свободные. И, кроме всего, вы мне нравитесь, молодой человек.

9. ЗВОНОК ИЗ КЛИНИКИ

В кабинете полумрак. Только центр письменного стола ярко освещен лампой. Антон Романович оторвался от рукописи и включил стоящий тут же на столе радиоприемник. Из репродуктора понеслась знакомая мелодия. Антон Романович откинулся в кресле, положив руки на подлокотники, и закрыл глаза. В такой позе он любил немного посидеть, подумать, отдохнуть.
Прошло несколько минут, и вдруг веко дернулось в тике раз, другой. Это вывело профессора из забытья. Он открыл глаза, нахмурился. “Нехорошо. Кажется, Ирина права: переутомился”.
Тик прекратился так же внезапно, как и начался. Антон Романович посмотрел на часы. Только одиннадцать. Можно разрешить себе еще часик–другой посидеть. А вообще, надо отдохнуть и обязательно удлинить сон. Хотя бы на сорок – пятьдесят минут. Шести часов явно недостаточно уже. Еще совсем недавно он легко справлялся с усталостью. А теперь… Сегодня, например, он просыпался дважды за ночь, появились и обильные сновидения. “Чем больше сновидений, тем поверхностней сон, чем поверхностней сон, тем неполноценней отдых”, – вспомнил Браилов свою лекцию студентам. Он проснулся с головной болью. Что это? Старость?.. Ну нет!.. Пятьдесят шесть лет, какая же это старость? Просто переутомление. Надо немного отдохнуть. В санаторий поехать разве? Сейчас можно: работа над генератором закончена, так что…
Антон Романович приподнялся, включил верхний свет. Со стены глянули на него чуть прищуренные, из под очков, добрые глаза академика Павлова. Знакомое до мельчайших черточек лицо: высокий лоб, едва заметная улыбка.
– Улыбаетесь? – спросил, глядя на портрет, Антон Романович. – Имеете основание, Иван Петрович. В свои восемьдесят пять лет вы были так же бодры, как в молодости. А я вот… Ничего, это минутное, Иван Петрович.
Он подошел к окну, глубоко вдохнул полной грудью свежий воздух, потом сделал несколько гимнастических упражнений, опять сел за стол, углубился в работу.
Резкий телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Браилов удивился. В такую пору ему обычно не звонили, знали, что он занят работой.
Профессор снял трубку.
– Да, да!..
Женский голос так громко звучал в телефоне, что Антон Романович отодвинул трубку подальше от уха.
– Когда вы заметили это? – спросил он через минуту, и на лице его отразилась тревога. – Немедленно отведите экран… Аппарат не выключайте, позвоните в гараж, чтобы за мной выехала машина… Выслали уже? Очень хорошо!..
– Странно! – произнес он, опуская трубку на рычат телефона, – очень странно!..
Браилов с минуту сидел неподвижно, задумчиво постукивая пальцами по рукописи, потом резко поднялся, повязал галстук, надел пиджак.
Он уже направился было к двери, но потом вернулся к телефону и торопливо набрал номер, Мембрана ровно гудела. “Неужели нету дома?” – подумал профессор, глянув на часы Наконец в трубке щелкнуло.
– Мирон Григорьевич? Добрый вечер! Скажите, пожалуйста, когда вы ушли из клиники? В половине девятого? Как себя чувствовал Монасеин?.. Так, так… Значит, спал? И сон был глубокий?.. Вы сегодня проверяли аппарат?.. Нет, я в работе генератора номер три не сомневаюсь, но… Мне только что звонили: у Монасеина появилось какое-то странное оцепенение. Одевайтесь, я сейчас заеду за вами…
Антон Романович вышел в столовую. Дверь, ведущая в комнату дочери, была приоткрыта. Оттуда стучит пишущая машинка.
“Гм… Скоро двенадцать, а она все работает”, – недовольно подумал Антон Романович и решительно отворил дверь.
– Можно к тебе, Ирина?
– Да, да, пожалуйста.
Ирина поднялась ему навстречу.
– Полночь, а ты еще не в постели! – строго произнес Антон Романович. Он придирчиво следил за тем, чтобы дочка не нарушала режим.
Она стала поспешно собирать разбросанные по столу листы рукописи.
– Я уже закончила, папа. Знаешь, как хорошо получается! Садись, я тебе почитаю заключительный раздел.
– Мне надо ехать, – мягко ответил Антон Романович. – С аппаратом что-то неладное.
За окном раздался настойчивый сигнал автомобильной сирены.
– Это за мной.
– Давай я провожу тебя, – поднялась Ирина. Она на секунду прильнула к нему, потом взяла под руку. – Надо было бы плащ одеть.
– Ну, что ты! В такую теплынь!
Они спустились по лестнице и вышли во двор.
– Действительно теплынь, – сказала Ирина. – Чудесно! Не правда ли?
– Да, да, – рассеянно пробормотал Антон Романович. – Чудесно….
Ирина посмотрела на отца и усмехнулась.
– Я, возможно, задержусь немного, – сказал профессор, усаживаясь рядом с шофером. – Иди домой и не смей больше работать сегодня Слышишь?
– Ладно, ладно, – рассмеялась Ирина. Она помогла отцу захлопнуть дверцу и махнула рукой на прощанье.
Машина тронулась, быстро набирая скорость.
Ирина посмотрела вслед удаляющимся огонькам и повернула к дому.
Она была уже у калитки, когда ее окликнули.
– Ирина Антоновна!
Девушка оглянулась.

10. ГИПНОТИЗИРОВАТЬ МОЖЕТ КАЖДЫЙ

Неожиданное появление Лосева удивило Ирину.
– Георгий Степанович?! – воскликнула она. – Какими судьбами? И почему так таинственно?
– Я проходил мимо, увидел машину, услышал голоса…
– И спрятались от испуга? – рассмеялась Ирина.
– Ну не совсем от испуга, – виновато усмехнулся Лосев. Он снял шляпу и растопыренной пятерней отбросил назад волосы. – Просто мне не хотелось встречаться с Антоном Романовичем.
– Боялись, что отец не позволит вам поздороваться со мной?
– Нет, я боялся, что он пригласит меня в машину, и тогда я только и успею, что поздороваться с вами. Разрешите, я провожу вас, Ирина Антоновна?
– Всего только проводить? – кокетливо щурясь, спросила Ирина. – Это предел ваших мечтаний, Георгий Степанович?
– Ирина! – прошептал Лосев и шагнул к ней.
Девушка остановила его решительным движением руки.
– Ну, ну… Давайте договоримся: во-первых – без экспансивности. Во-вторых, я напою вас чаем. В-третьих, вам придется послушать мою статью. Меня интересует ваше мнение, как литератора…
– Смилуйтесь, Ирина Антоновна!
– Условия безоговорочные, – прервала его Ирина. – Или вы соглашаетесь на них, или – до свиданья.
– Соглашаюсь! – рассмеялся Лосев.
– Тогда идемте. Чай будем пить у меня в комнате. Впрочем, нет. Мы устроимся в папином кабинете. – Она взяла Лосева под руку и спросила, заглядывая ему в глаза: – Скажите, у вас бывает такое, знаете, нестерпимое желание прочитать кому-нибудь свое сочинение? Или это у меня только?
– Бывает, – серьезно ответил Лосев. Они вошли. Ирина включила свет.
– Садитесь! – указала она на кресло. – Я сейчас принесу рукопись.
Она уже направилась было к двери, как вдруг заметила на столе исписанные мелким почерком страницы.
“Видимо, отец был серьезно взволнован. Даже бумаги свои не спрятал”, – подумала она и, торопливо сложив рукопись, убрала ее в ящик стола, дважды повернув ключ.
– Отец не любит, чтоб рукописи его валялись на столе, сказала она, отвечая на вопросительный взгляд Лосева. – Ну, я оставлю вас. Хотите – разглядывайте книги, хотите – слушайте радио. А я пока чай разогрею.
Когда спустя некоторое время Ирина вернулась с чайным прибором, Лосев, навалившись на стол, возился с приемником.
– Нравится вам наш приемник, Георгий Степанович? – спросила она Лосева, когда тот бросился помогать ей. – Это “Куранты”, новая модель. Отец его почти не выключает. Он очень любит работать под музыку. Я, например, когда пишу, не терплю шума.
– Мне тоже музыка не мешает, но, кажется я испортил приемник. Переключатель заедает. У вас не найдется отвертки, Ирина Антоновна?
– Вы разбираетесь в радиоаппаратуре? – посмотрела на Лосева Ирина.
– Немного. Тащите скорее отвертку. Отошел винт крепления, пустяки.
– Глядите мне! – погрозила ему пальцем Ирина. – Испортите приемник, придется мне перед отцом за вас извиняться.
– Не испорчу! – уверенно произнес Лосев. Ирина вышла и через минуту вернулась с отверткой.
– Вы какое варенье любите? – спросила она. – Вишневое, абрикосовое или, может быть, малиновое?
– Ни того. ни другого, ни третьего, – ответил Лосев, принимая отвертку. – Но… если это обязательно, давайте вишневого.
Он отодвинул приемник и, сняв заднюю крышку, стал возиться внутри, присвечивая себе карманным фонариком.
– Ну как? Удалось вам исправить? – спросила Ирина, возвратившись с баночкой варенья и рукописью.
– Переключатель исправил, а вот настройку нарушил. Слышите: свистит и сразу три станции принимает.



– Оставьте, – махнула рукой Ирина. – Придется завтра мастера пригласить. Эх вы, горе-радиолюбитель!
– И вечно я шкоды наделаю, – огорченно промолвил Лосев, глядя на Ирину виноватыми глазами. – Завтра же сам отнесу его в мастерскую. Нет, нет, не возражайте: у меня есть один знакомый, прекрасный специалист. Фу ты, неприятность какая!
– Будет вам, – успокоила его Ирина. – Стоит ли так огор­чать­ся из-за пустяков. Пейте лучше чай и приготовьтесь слушать мою статью. Только повнимательнее.
Она налила Лосеву чай. Потом умостилась в кресло напротив с рукописью.
– Ну, слушайте!
– Как называется ваша статья? – спросил Лосев.
– “Углеводный обмен и гипноз”.
– Вы занимаетесь гипнозом?
– А почему это вас удивило? – непринужденно улыбнулась Ирина.
– Нет, правда, вы умеете гипнотизировать?
– Умею! – просто, как нечто само собой разумеющееся, ответила Ирина. – Это же совсем нетрудно.
– Я считал, что тайнами гипноза могут овладеть только особые счастливцы с исключительными свойствами.
– Чепуха! – вздернула плечами Ирина. – Ведь вы культурный человек, Георгий Степанович. Гипнотизировать может каждый. Особой мудрости здесь не требуется.
– Не знал, – откровенно признался Лосев. – Гипнотизер мне всегда представляется таким, каким я видел его впервые, будучи еще мальчишкой. Высокий, сухопарый, с длинным коричневым лицом и страшно черными глазами. Чалма, халат, голос, идущий откуда-то изнутри, как у чревовещателя.
– Все это – чепуха: и глаза, и одежда, и голос. Мистификация. Аферисты всегда пытаются обычным явлениям придать видимость чего-то загадочного, необъяснимого. В действительности все значительно проще. Человека усаживают в удобное кресло либо укладывают на кушетку, предлагают закрыть глаза и спокойным, немного монотонным голосом произносят внушение.
– Интересно! Читайте, Ирина Антоновна. Я с удовольствием послушаю вас.
– Вы не только за содержанием, а и за стилем следите. Вот вам лист бумаги, пейте чай, слушайте и делайте пометки.
Лосев слушал внимательно. Только несколько раз он отрывался, чтобы черкнуть на листе бумаги два-три иероглифа.
– Ну как? – спросила Ирина, закончив. – Все понятно? Много у меня стилистических ошибок, длинных фраз и корявых оборотов? Для меня это не безразлично.
Лосев похвалил. Написано очень простым, понятным языком. Стиль великолепный. Дай бог нам, журналистам, так писать. А вот содержание…
– Неужели все это правда? – спросил он. Ирина пожала плечами. Ведь статья предназначена для научного журнала. А что, собственно говоря, удивило Георгия Степановича?
– Что удивило? – переспросил Лосев. – Да хотя бы этот ваш опыт с сахарным сиропом. Может быть, я неправильно понял? Вы погружаете человека в гипноз, даете ему в руку пустой стакан и говорите, что в стакане – сахарный сироп. Человек выпивает этот вымышленный сироп, а со стороны организма наступает реакция, словно в желудок и в самом деле попал раствор сахара? Даже состав крови меняется… Или я не так понял?..
– Так. Именно так! Этот эксперимент с сахаром далеко не самое интересное. Можно приложить к руке загипнотизированного холодный пятак, сказать, что пятак раскален, и человек закричит от боли. Мало того, на месте прикосновения монеты появится ожог. В глубоком гипнозе можно что угодно внушить. Скажешь, например, что человек находится на берегу моря или в саду, и он ясно видит все, ощущает запах цветов, слышит шум прибоя.
– Это же черт знает что можно с человеком сделать! – воскликнул Лосев. – А скажите, Ирина Антоновна, я мог бы научиться этой премудрости?
– Вполне, но гипнотизировать имеет право только врач, другим запрещено. По этому поводу даже специальный параграф в уголовном кодексе имеется.
– Вот как! И правильно. Ну-ка дай такую магию в руки жулика – такого натворит, ахнешь только.
– И ничего он особенного не натворит: преступление под гипнозом невозможно. Предложите загипнотизированному, например, убить кого-нибудь, и он моментально проснется.
– Почему же тогда запрещается гипнотизировать кому угодно?
– По той же причине, по какой людям, не имеющим специального медицинского образования, запрещается выписывать рецепты. В руках невежды гипноз может и навредить. Нет ничего проще, как внушить человеку какое-нибудь заболевание.
– А те аппараты, с помощью которых вы лечите сном?.. В принципе их работы есть что-то общее с явлениями гипноза?
– И да и нет. Принцип усыпления – один и тот же, но в гипнозе действует слово. Простое человеческое слово. В аппаратах же – излучения электрических колебаний ультравысокой частоты в виде кратковременных, но чрезвычайно мощных импульсов.
– Электрические колебания в виде кратковременных, но чрезвычайно мощных импульсов, – силясь понять, медленно повторил Лосев. – Мощных, – произнес он, потирая пальцем лоб. – Это как же понять? Десятки вольт, что ли?
– Десятки тысяч! – вскинула палец Ирина.
– Послушайте, но ведь это… – ошарашенно поглядел на нее Лосев, – ведь это, должно быть, очень опасно?
– Нет, – отрицательно качнула головой Ирина. – Дело в том, что длительность каждого импульса измеряется миллионными долями секунды. Это совершенно безвредно.
– Значит, излучения электрических колебаний ультравысокой частоты… Кратковременные, но очень мощные… Десятки тысяч вольт, миллионные доли секунды… Нет, это выше моего понимания, Ирина Антоновна. То, что вы говорите о гипнозе, куда понятней. А кто же поддается гипнозу, Ирина Антоновна? Видимо, только очень слабовольные люди?
Ирина рассмеялась. Он такой милый, такой непосредственный, этот Лосев. Простых вещей не понимает.
– Загипнотизировать можно каждого, – сказала она. – Нужно лишь, чтобы человек согласился. Конечно, не все люди одинаково поддаются. Одни лучше, другие хуже. Все зависит от внушаемости.
Ирина взяла со стола штативчик с тремя пустыми пробирками, вынула из них пробки и принялась нюхать.
– В одной из этих пробирок был керосин, – сказала она, а в какой – не могу определить. У меня отвратительное обоняние, Георгий Степанович. Может быть, вы сумеете распознать? – протянула девушка все три пробирки Лосеву.
– О, у меня собачий нюх! – похвалился Лосев, принимая штатив. – Керосин, говорите? Сейчас узнаю! – Он понюхал пробирки одну за одной и уверенно ткнул паль­цем в Крайнюю слева: – Вот в этой, конечно. Неужели вы не ощущаете?
Ирина расхохоталась. Лосев с недоумением поглядел на нее.
– Да ведь никакого керосина там никогда не было. Вам показалось, проверьте еще раз.
– Ну, знаете! – произнес Лосев с оттенком протеста в голосе, однако принялся опять нюхать пробирки и, стран­но, на этот раз он действительно никакого запаха не ощутил. Как же так? Ведь он совершенно ясно чувствовал. Да еще такой резкий запах…
На лице его появилось выражение растерянности, сме­шан­ной с испугом.
– Это один из приемов проверки внушаемости, – сквозь смех проговорила Ирина. – Мое заявление о том, что в одной из пробирок находится керосин, было вами воспринято как факт, и вы, действительно, почувствовали несуществующий запах. Вы, оказывается, хорошо внушаемы, Георгий Степанович. Берегитесь! Я когда-нибудь загипнотизирую вас и заставлю рассказать все, что думаете обо мне.
– Приступайте! – с готовностью воскликнул Лосев. – Тогда, может быть, вы поверите, что я просто с ума сошел с тех пор, как познакомился с вами. Только и думаю, что о вас.
– Нет, не поверила бы.
– Но почему?.. Ведь под гипнозом человек говорит только правду, я так понимаю.
– Нет, под гипнозом можно лгать с таким же успехом, как и наяву, и да будет вам известно, что сведения, полученные под гипнозом, следствием в учет не берутся, боже, уже начало второго! – воскликнула она, глянув на часы. – С вами так быстро время летит, Георгий Степанович!
– Спасибо хоть за это, – с плохо скрываемой иронией произнес Лосев и поднялся. – Буду собираться. Не забудьте же передать мои извинения Антону Романовичу за приемник и скажите, что о ремонте я сам позабочусь.
Ирина пошла проводить Лосева.
– А когда вы намерены заглянуть к нам в институт? – спросила она, останавливаясь у калитки. – Вы говорили, что собираетесь писать очерк о лечении сном. Или раздумали?
– Дня через два–три закончу с очередной работой – и к вам.

11. ПОЧЕМУ ОСТОЛБЕНЕЛ МОНАСЕИН

Машина вильнула раз, другой, обогнула монументальную статую академика Бехтерева и остановилась у подъезда. Клумбы цветов, так ярко выглядевшие при солнечном освещении, в свете фар казались неестественно бледными, почти бесцветными.
Ординатор – совсем еще молодая женщина – торопливо докладывала, помогая профессору надевать халат.
– Мы включили аппарат, как всегда, ровно в четыре, – говорила она. – Монасеин уснул на третьей минуте. Спал хорошо Потом – это было примерно полчаса тому назад – дежурная сестра хотела измерить кровяное давление, но не смогла надеть манжетку. Рука больного словно одеревенела – ни согнуть, ни выровнять. Я ничего подобного не видела, Антон Романович. Весь одеревенел. И ноги тоже, и туловище.
– Не волнуйтесь, – попытался успокоить ее профессор. Как пульс?
– Шестьдесят два. Дыхание восемнадцать, Я просто ума не приложу.
Казарин, застегивая рукава халата, внимательно прислушивался к ее рассказу.
– Генератор выключили? – спросил он, когда они втроем подымались по широкой, устланной плюшевым ковром лестнице.
– Нет. Только отвела экран.
– Я думаю, прежде всего нужно проверить блок настройки, – повернулся к профессору Казарин. – Разрешите, я схожу за индикатором.
– Прежде всего нужно осмотреть Монасеина, – суховато произнес профессор. – Раньше больного, а потом уже…
Казарин молча приподнял роговые очки, поскреб переносицу и снова водворил их на место.
…В просторной комнате – четыре кровати. Расположение их не совсем обычное для больничных палат: койки отодвинуты от стены почти на полтора метра. Позади каждой – небольшой, поблескивающий белой эмалью аппарат в виде колонки, с многочисленными измерительными приборами на передней панели. На спинках кроватей – у изголовья – сферические экраны, пульсирующие мягким, розовым светом. К этим экранам от аппаратов тянутся бронированные провода. Только у одной, стоящей у двери, экран был отвернут к стенке.
Профессор внимательно оглядел спящих, потом неторопливо подошел к Монасеину, пододвинул стул, сел и принялся исследовать.
Больной лежал на спине, с приоткрытыми глазами, и, казалось, крепко спал. Сквозь щелочки меж веками виднелась узкая полоска белков. Лицо поражало своим каменным спокойствием, казалось, будто оно высечено из мрамора.
– Н-да! Этого, действительно, у нас еще не было. Ну-ка, Мирон Григорьевич, попробуйте согнуть ему ногу. Сильнее, сильнее! Не бойтесь!
Нога пружинила, чуть сгибаясь в коленном суставе, и сразу же выпрямлялась, как только Казарин ослаблял усилия.
– Точно стальная, – заметил Мирон Григорьевич. Лицо его побагровело от напряжения.
– Ну хорошо! – поднялся профессор. – Пойдем в ординаторскую, побеседуем.
Сестра укрыла больного пушистым одеялом. Она не скрывала чувства смятения и тревоги. Столько волнения из-за этих больных… Раньше, когда усыпляли лекарствами, было куда спокойнее. Позже стали применять электросон. Тоже хорошо. Наложил электроды, нажал кнопку – и все. А сейчас… Ах, эти аппараты, усыпляющие на расстоянии! Недавно один больной заснул и не просыпался почти двое суток. У другого вместо сна развилось какое-то странное возбуждение. Он вдруг начал петь, хлопая в ладоши в такт песне и выделывая ногами сложные па в воздухе. И все это с закрытыми глазами. Ужас! Третий поднялся с постели, вылез в окно, добрался по карнизу до водосточной трубы, потом вылез на крышу и уселся там, на самом краешке, свесив ноги. А дом восьмиэтажный ведь. Господи, что творилось тогда! На улице толпа все запрудила, пожарные машины… Столько пришлось пережить, пока сняли. Сейчас Монасеин остолбенел. Антон Романович всему объяснение находит. В первом случае произошла передозировка напряжения, нормальный сон перешел в летаргический; во втором развилось гипнотическое состояние: какой-то участок мозга оказался недостаточно заторможенным, человек частично проснулся и под влиянием сновидений стал танцевать; в третьем – при общем глубоком сне всей коры головного мозга проснулся двигательный центр. “Мы с вами встретились с замечательным явлением так называемого лунатизма, – говорил Антон Романович. – Нет, нет, больной не мог бы разбиться. Попробуйте пройтись по доске, лежащей на полу. Никакого труда. Но подымите эту доску на высоту в пять-шесть метров, и ваша походка уже станет менее уверенной. А если поместить над улицей между двумя небоскребами?.. Кто бы решился ступить на такой мостик? А лунатик пройдет и не оступится. У него нет страха, потому и движения спокойные, уверенные…” Ну, лунатик – это понятно. А с Монасеиным что?
Дежурная посмотрела на спокойное лицо профессора Браилова и пожала плечами. Тут сердце замирает от страха, а он улыбается.
– Так о чем же вы думаете, Зоя Дмитриевна? – спросил Браилов, когда они втроем вошли в ординаторскую. Он сел в удобное кресло, оббитое кожей, и, прищурившись, посмотрел на ординатора..
– Это состояние напоминает мне то, что было недавно со студентом Кашириным, во время гипнотического сеанса на вашей демонстрации, – ответила та и спросила, настороженно глядя на профессора: – Каталепсия?
– Ну, конечно же, каталепсия! – воскликнул Антон Романович. – Своеобразный столбняк. Большие полушария головного мозга заторможены, как бы выключены, нижележащие участки бодрствуют. А в них как раз и заложены центры, заведующие мышечным тонусом, центры тонических рефлексов, как их называл Павлов. В норме кора их тормозит, как на вожжах держит. У Монасеина эти тормоза выключились Вот и вырвались тонические рефлексы на свободу.
– Как в эксперименте Шерингтона на кошках? – спросила Зоя Дмитриевна.
– Именно так! Если отключить у кошки большие полушария, разовьется каталепсия. У людей можно точно такую же картину вызвать во время гипноза. Вы кладете такого человека пятками на спинку одного стула, затылком – на спинку другого, и он лежит, как доска. Можете стать на него – выдержит.
– Иногда при некоторых психических заболеваниях развивается нечто подобное, – заметил Казарин.
– И в норме бывает, – повернулся к нему Браилов. – Пожар, землетрясение, бомбежка… Тут бежать надо, спасаться, а человек с места сдвинуться не может. В народе говорят: остолбенел. Народ великий словотворец. Однако вернемся к Монасеину. Здесь могут быть две причины: либо в результате заболевания нервные клетки по-разному реагируют на излучения нашего генератора, либо что-то изменилось в настройке аппарата. Мы это выясним, и сегодня же. Но прежде надо вывести Монасеина из этого состояния. Что бы вы предложили, Зоя Дмитриевна?
– Мне кажется… нужно углубить сон, – нерешительно произнесла женщина.
– И я так думаю, – сказал Браилов, – именно углубить. Впрысните ему смесь номер семнадцать, – распорядился он. Через несколько минут, уверяю вас, от окоченения и следа не останется. А мы с Мироном Григорьевичем займемся аппаратом. Тащите сюда индикатор настройки, друг мой! Впрочем, не нужно. Прикажите перенести генератор в лабораторию. Проверим настройку с помощью осциллографа.

12. КАСКАД БУДЕТ РАБОТАТЬ БЕЗОТКАЗНО

Еще находясь в институте инженеров связи, Казарин заинтересовался электроизлучением живых тканей, так называемыми биотоками.
С профессором Браиловым он познакомился около пяти лет тому назад, когда Антон Романович конструировал свой первый аппарат для лечения электросном. Инженером связи Казарин так и не стал. Ночами напролет занимался он изучением физиологии центральной нервной системы, работами Павлова, Введенского, Ухтомского. Потом пришлось взяться за анатомию, биохимию, даже психиатрию. Антон Романович считал, что физик, работающий в области психофизиологии, обязательно должен знать все эти науки.
Они настойчиво совершенствовали свой аппарат, и, наконец, добились успеха: генератор сна действовал на расстоянии. Он делал чудеса. Казарину не терпелось увидеть схему генератора в печати, но профессор Браилов медлил с публикацией: на здоровых людей генератор всегда действовал безотказно, сон наступал на третьей–четвертой минуте, спокойный, глубокий, без сновидений, радостно освежающий. Но когда дело касалось больных – нет-нет и получалась осечка. Это понятно: болезнь меняет реакцию нервных клеток. Надо совершенствовать схему, еще и еще подбирать длину волны в зависимости от заболевания.
Первое время генератор капризничал. Незначительное падение напряжения в сети – и менялся ритм. Обычные стабилизаторы не помогали или помогали мало. Пришлось заняться изобретением новых. Казарин более двух лет возился, пока нашел устойчиво работающую модель… Конденсаторы в ходе работы меняли емкость: сказывалось влияние тепловых процессов. То же самое с сопротивлениями. Пришлось и здесь повозиться. Казарин сконструировал сопротивления исключительной устойчивости, конденсаторы, не дающие утечки. Казалось, все уже сделано, и вдруг эта неприятность с Монасеиным.
…Профессор включил осциллограф. На катодной трубке поплыла зеленая точка электронного луча. Браилов повернул ручку вертикального, потом горизонтального усилителей, прикоснулся к боковой клемме. Точка пошла чертить волнистую линию.
– Проверим форму импульса, – предложил Антон Романович.
Казарин закрепил провода в клеммах. На экране заметались кривые. Их движения становились все медленнее. Наконец они застыли, чуть вздрагивая.
– Я так и знал! – огорченно произнес профессор. – Видите этот изгиб? Форма импульса нарушена.
– Надо проверить конденсаторы блока настройки, – подумав немного, сказал Казарин.
– Настройки? Вряд ли, – усомнился Антон Романович. – Это – самый надежный блок. Впрочем, проверьте, только сфотографируйте прежде кривую.
Казарин несколько раз подряд нажал кнопку фотофиксатора, потом выдвинул кассету и нажал рычаг лентоотсекающего механизма. Жужжания не последовало.
– Опять лентоотсекатель капризничает, – проворчал Казарин. – Придется весь рулон извлекать. Жалко пленки. Самопроявляющаяся ведь!
– Ничего не поделаешь, – ответил профессор. – Вынимайте! И не забудьте завтра отремонтировать приставку.
Он долго рассматривал кривые осциллограммы, потом отошел к другому столику.
– Вы пока займитесь генератором, а я рассчитаю характеристику этой не совсем обычной кривой.
Несколько минут в лаборатории царила тишина, прерываемая шелестом бумаги на профессорском столе и позвякиванием инструментов возле аппарата.
– А ведь такого импульса мы в нашем генераторе еще ни разу не получали, – произнес Браилов, поворачиваясь к ассистенту. – Вы что-нибудь обнаружили?
– Напряжение на клеммах 36 и 48 ниже нормы, – ответил Казарин. – Придется распломбировать блок, Антон Романович.
– Ну что ж, если надо, распломбируйте!
Казарин сорвал пломбу, снял экран и принялся за измерения.
– Чуяло сердце, – произнес он, – в конденсаторах дело. Емкость на тридцать две сотых меньше нормы.
– Проверьте еще раз, и как можно точнее, – поднялся Браилов. – Это очень важно.
– Ноль целых, триста двадцать шесть тысячных, – произнес, закончив более точное измерение, Казарин.
– Так, так… – пробормотал задумчиво профессор, быстро записывая в блокнот цифры. – Значит, ваши хваленые конденсаторы все же дают утечку?
– Дело в контакте, Антон Романович. Впрочем, это сейчас выяснится. – Казарин быстро отпаял концы проводов, извлек конденсаторный блок, проверил емкость. – Ну, конечно, пайка виновата.
– Вы сегодня трогали конденсаторы? – спросил Браилов.
– Нет. Проверял только эмиссию ламп. Задел, верно, рукой нечаянно.
– Н-да, – пробормотал профессор, и Казарин понял, что Антон Романович недоволен.
Контакты были исправлены за несколько минут. На этот раз кривая импульса на экране осциллографа получилась безукоризненно правильной.
– Вообще-то неприятная история, но хорошо, что неполадка найдена и устранена, – сказал профессор. – Что же касается новых кривых и злополучной “утечки” вашего конденсатора, то эти сведения мы сохраним. Авось пригодятся когда-нибудь.
Он открыл сейф, извлек оттуда небольшую плотного картона папку, аккуратно сложил туда фотографии, вместе с исписанными листами блокнота, спрятал папку в сейф и закрыл его.

***

Машина осветила фарами тихую аллею и с легким шуршаньем тронулась с места. Мирон Григорьевич задумчиво глядел перед собой. На душе у него было неспокойно. Как мог нарушиться контакт в таком ответственном месте? – думал он. – Неужели рассеянность? Вот уж в чем, в чем, а в невнимательности его упрекнуть не могли. И все же проглядел контакт. Мелочи как будто, а в журнале клинических наблюдений опять появится нежелательная запись о недостаточной стабильности аппарата. Это в какой-то мере отсрочит окончание работ. А ведь генератором так интересуются…
Словно угадав мысли Казарина, профессор сказал:
– От Эмерсона снова письмо.
– Опять просит схему?
– Да. Обещает поделиться своим опытом по лечению сном.
– Вы, конечно, отказали.
– Категорически!
Казарин поглядел на Браилова и отвел взгляд в сторону. Странный все же человек Антон Романович. Как он рассердился, когда после его доклада на конференции в газете появилась заметка о генераторе. “Болтуны! – ворчал он. – Работа еще не завершена, а они на весь свет раструбили. Хорошо, что я схемы не демонстрировал. Они не постеснялись бы и схемы тиснуть”.
Какой шум поднялся после той памятной конференции! Дождем посыпались письма. Одни просили прислать схему, другие интересовались, когда можно будет приобрести аппарат. Антон Романович всем отвечал одно и то же: работа над генератором еще не завершена, конструкция совершенствуется, выясняется диапазон действия…
– А я бы послал, – сказал Казарин. – Всем послал бы. И этому американцу Эмерсону тоже. Работа не завершена? Ну так что?.. Пускай и другие потрудятся. От этого дело только выиграет. Ведь наш генератор – самый безобидный аппарат в мире, навевает сон и только.
– А Володя Шведов? – спросил профессор. – Ах, как я был зол на вас тогда. Экспериментировать с таким аппаратом дома! Хорошо, что все обошлось. Нет, наш генератор не такая тихоня, как вам кажется. С его помощью можно ох каких бед натворить!
Несколько минут ехали молча, потом Казарин сказал: Таких казусов, как сегодня, Антон Романович, больше не будет. Мы заменим пайку микроэлектросваркой. Каскад будет работать безотказно.

13. УНИВЕРСАЛ

Мастерская артели с рычащим названием “Горпромремприбор” помещалась в нижнем этаже двухэтажного дома. По обе стороны входной двери – широкие витрины. Правая занята часами разнообразнейших моделей, левая установлена сверху донизу деталями радиоприемников, пылесосов всевозможнейших измерительных приборов.
Часовая мастерская отделена от электротехнической перегородкой. Здесь работает Алеутов.
С первых дней своего появления в мастерской Алеутов зарекомендовал себя мастером высшего класса. Тонкие длинные пальцы, казалось, специально были созданы для мелких деталей часовых механизмов.
Заведующий мастерской, Яков Семенович Левин, сразу же проникся глубоким уважением к Алеутову. “Золотые руки! А?.. Это не руки, а скрипичный ключ к сонате Бетховена!”
Позже выяснилось, что Алеутов разбирается не только в часовых механизмах. В мастерскую как-то принесли для ремонта редко встречающийся радиоприемник марки “Филипс”. Радисты долго возились, но аппарат капризничал: репродуктор вместо нормальных звуков извергал каскады хрипов и тресков, от которых дребезжали стекла витрин.
Старший радиотехник, человек на редкость спокойный, наконец не выдержал и разразился руганью:
– Чтоб тебе вместе с твоим хозяином в тартарары провалиться! Два часа угробил, и никакого толку!
Алеутов подошел, с минуту стоял, прислушиваясь к приемнику, потом наклонился, решительно выключил его и произнес, добродушно улыбаясь:
– Оконечную лампу смените, Иван Пантелеевич. потеряла эмиссию. И сопротивление на аноде детектора тоже менять надо: видать испорчено.
Иван Пантелеевич с раздражением посмотрел на Алеутова. “Тебя еще тут не хватало!” Однако лампу сменил и сопротивление перепаял. Приемник сразу же заработал.
После этого случая радиотехники, когда у них что-нибудь не ладилось, всегда обращались за помощью к Алеутову. Тот, как правило, сразу же находил причину неполадки.
– Завидных знаний мастер! – восхищенно покачивал головой Иван Пантелеевич. – Нету для него секретов в технике. Одно слово – универсал.
Когда Левин заболел, директор промартели назначил заведующим мастерской Алеутова. Тот долго отказывался, потом согласился.
– Хорошо, – сказал он. – Но только временно. Пока Яков Семенович выздоровеет.
Но Левин, вернувшись на работу после болезни, отказался принимать дела. “Стар стал, трудно с отчетами возиться. Да и вообще… Так уж у нас принято, чтобы старшим по мастерской самый лучший был. Кто такой Левин?.. Часовой мастер, и только. А товарищ Алеутов?.. Ну, это совсем другое дело… Это широкий диапазон. Да!”
Часовая мастерская считалась лучшей в городе. Она обслуживала несколько институтов и университет – профилактический осмотр и ремонт часов, аппаратов с часовыми механизмами, кимографов, секундомеров…
По вторникам, четвергам и субботам Левин направлялся на свои объекты. Старику было нелегко. Возвращался он усталый, тяжело дыша.
– При вашем сердце трудное это дело, Яков Семенович, сказал как-то Алеутов. – Давайте я на себя хоть психоневрологический возьму. До него ведь пока доберешься… Три пересадки делать приходится.
– Э, нет, – возразил Левин. – Сельскохозяйственный – пожалуйста! Ветеринарный – милости прошу. А психоневрологический – ни за что. Ведь у меня, Аким Федотович, склероз, это раз. Кровяное давление, это два. Руки вот дрожать начали. А там специалисты, профессора! Они мне свалиться не дадут. Я, знаете, больше всего свалиться боюсь. Очень противно умирать, лежа в постели. Надо чтобы сразу хлоп – и нет человека. И обязательно надо, чтобы это “хлоп” во время работы произошло. Да… Так о чем же я говорил? Вспомнил! О профессорах. Так вот, в прошлый четверг знаете кто меня смотрел? Сам профессор Браилов, Антон Романович.
– Антон Романович? Это кто же такой?
– Кудесник в своем деле. Я ему жалуюсь, говорю: сон у меня плохой. Уже нарочно сижу вечерами поздно, читаю, все равно – ляжешь в постель, а она нет, хоть плачь. Под утро, наконец, заснешь, да какой это сон? Одно название. И спишь и не спишь. Утром голова как ватой набита.
– Ну, что касается сна, то здесь мы вам, товарищ Левин, поможем, – сказал профессор. Он усадил меня в кресло, очень удобное такое, точь-в-точь, как в первоклассной парикмахерской у нас в городе. Какой-то аппарат пододвинул, щелкнул выключателем и ушел. Я сижу, волнуюсь немного, я этих аппаратов побаиваюсь вообще. Сижу, прислушиваюсь к себе и вдруг чувствую – цепенею будто. И так мне легко стало: не заметил, как уснул. Потом просыпаюсь. Знаете, сколько я спал? Два часа. В голове ясность, как тридцать лет тому назад. Еще мне профессор и лекарства прописал. Ах, какое лекарство! Спишь после него как убитый. А утром такая бодрость – петь хочется. В следующий четверг должны мне повторить процедуру с аппаратом. Теперь вы понимаете, что институт Браилова я вам уступить не могу? Жду не дождусь четверга, чтобы опять в это замечательное кресло сесть.
Однако, в следующий четверг Яков Семенович в институт не пошел. Накануне вечером, переходя улицу, он попал под автомашину. Шофер скрылся, а подоспевший милиционер не счел нужным вызывать карету скорой помощи – смерть наступила мгновенно.
Обслуживание институтов перешло к Алеутову. Он брался за ремонт сложнейших аппаратов. Работы выполнял безукоризненно и точно в срок. Работники научных лабораторий часто прибегали к его помощи, советовались с ним.
Казарин быстро сдружился с Алеутовым, считая его толковым человеком.
Было около двенадцати, когда Казарин с фотоприставкой под мышкой вошел в мастерскую.
– О, Мирон Григорьевич! – поднялся навстречу ему Алеутов. – Какая беда вас к нам привела? Заходите в мою келью, милости прошу. – И он широко распахнул перед Казариным дверь своей кабины.
Мирон Григорьевич рассказал ему о фотофиксаторе. Алеутов освободил стол от деталей какого-то механизма и взялся за фотофиксатор.
– Посидите, пожалуйста. Мирон Григорьевич, сейчас гляну, в чем дело. – И он вооружился лупой. – Заедает, стало быть, – бормотал Алеутов. – А мы сейчас узнаем, с чего это он вдруг отказал. А, вот оно что! Пустяковина, оказывается. Редуктор отошел. А мы его подтянем. – Не глядя, он протянул руку к ящику с инструментом, положил отвертку и взял более тонкую. – Мы его сейчас, такого-сякого, поставим на место, чтобы не баловал больше. Вот и все, пожалуй. Он ловким движением наложил крышку, быстро закрепил ее и, передавая аппарат Казарину, спросил:
– Чего же это вы, Мирон Григорьевич, вчера его не показали мне, когда я был у вас? Работы на две минуты, а вы утруждали себя.
– Он только этой ночью закапризничал, – ответил Казарин.
– Вид у вас усталый. Опять ночью работали?
– Один из генераторов зашалил у нас. Пустяковая неполадка, понимаете: контакт на клемме у конденсатора оказался никудышний, а в результате чуть больной не пострадал. Вот и провозились с Антоном Романовичем почти до утра.
– Это какой же аппарат? – спросил Алеутов. – Уж не тот ли, что вчера днем регулировали?
– Тот самый, – настороженно посмотрел на Алеутова Казарин.
– Конденсатор, говорите? Третий справа от оконечного пентода?
– Да, третий… – изумленно прошептал Казарин, не понимая, откуда Алеутов мог знать такие детали в устройстве генератора.
Алеутов закусил губу и нахмурился, явно удрученный чем-то. Он помолчал немного, потом сказал, не глядя на Казарина:
– По моей вине это, Мирон Григорьевич. – Он посмотрел на Казарина и виновато улыбнулся: – Помните, вышли вы вчера за какой-то деталью, а мне как раз паяльник понадобился. Подошел я к вашему столу, глянул на аппарат и… полюбопытствовал. Провод от конденсатора немного согнут был. А у меня болезнь, Мирон Григорьевич: не могу я неряшливого монтажа спокойно видеть. Нажал я на провод, чтобы выровнять, а он возьми да отскочи. Я его тут же и припаял. Ну, видно, торопился. Вы уж простите меня. И перед Антоном Романовичем при первом же случае повинюсь.
– Ладно, чего там: все обошлось благополучно, а за то, что признались, большое спасибо вам. Я ведь только сейчас успокоился, а то думал все, мучился: не мог я в таком ответственном месте такую пайку допустить.
Он попрощался и ушел.
Проводив Казарина, Алеутов с минуту постоял, задумчиво глядя перед собой, потом медленно вытер платком вспотевший лоб.
– Нехорошо! – произнес он шепотом. – Да, нехорошо!

14. ДЖОН МИТЧЕЛ ТОРОПИТ

Строительство института шло полным ходом. Профессор Эмерсон поспевал всюду. Чуть свет его можно было видеть на строительной площадке: поговорив с инженерами, он торопился в отдел оборудования, оттуда шел в уже подведенный под крышу виварий, потом в биохимическую лабораторию.
Эмерсон был доволен.
Спустя два месяца, когда здания были уже почти закончены и большинство лабораторий приступило к работе. Джон Митчел пригласил профессора к себе. Эмерсон сбросил халат, быстро переоделся и помчался в Вашингтон. Электрический король встретил его приветливо, почти дружески.
– Ну как дела, Эмерсон? – спросил он, подымаясь навстречу профессору. – Когда вы рассчитываете всерьез приступить к изысканиям?
Эмерсон сказал, что биохимическая и психофизиологическая лаборатории уже работают. Физическая оборудуется. В ближайшее время будет закончен монтаж высокочастотных установок, и тогда…
– Мне нравится ваше бодрое настроение, – прервал его Джон Митчел. – Деловые люди всегда должны находиться в тонусе. Разрешите всего один вопрос: какой принцип вы намерены положить в основу будущего аппарата?
– Ультракороткие волны, – ответил Эмерсон. – Мы кое-чего уже добились еще полгода тому назад. Так, например, лягушки…
– Лягушки меня не интересуют, – махнул рукой Митчел. Как вы полагаете, на каком принципе построил свой аппарат профессор Браилов?
“Дался ему этот Браилов”, – с недовольством подумал Эмерсон. А вслух произнес:
– Ультракороткие волны, конечно. Детали мне неизвестны, но…
– Пишите! – оборвал его Митчел, протягивая чистый блокнот. – Пишите, пишите! – нахмурил он брови, заметив недоуменную гримасу на лице Эмерсона, и, откинувшись в кресле, принялся неторопливо диктовать. – Аппарат для усыпления на расстоянии должен работать на принципе излучения электрических колебаний ультравысокой частоты в виде кратковременных, но чрезвычайно мощных импульсов… Записали? Дальше: время миллионные доли секунды. Мощность – десятки тысяч вольт. К сожалению, это все, что мы смогли узнать об аппарате Браилова. Я надеюсь, что мне удастся за короткое время раздобыть вам и схему…
Эмерсона покоробила циничная прямота Митчела. За кого он принимает его, Альфреда Эмерсона? Неужели ему непонятно, что намерение “раздобыть схему” – просто оскорбительно.
– Мы сделаем аппарат самостоятельно, – выпрямился Эмерсон. – И я уверяю вас, он будет не хуже браиловского. И вообще, я не нуждаюсь в чужих схемах, – закончил он, глядя в упор на Митчела потемневшими от сдерживаемого гнева глазами.
Джон Митчел поморщился. Густые брови его почти сошлись у переносицы.
– Нет большей глупости, чем изобретать порох, – сказал он раздраженно. – Мы с вами – деловые люди, Эмерсон. Науку, профессор, надо двигать вперед, используя все, что уже сделано. Считаю вас слишком трезвым человеком, чтобы напоминать вторично эти азбучные истины. Мы должны иметь аппарат для усыпления на расстоянии, и как можно быстрее. Действуйте! Денег не жалейте. Они вернутся с лихвой, осчастливив по пути некоторых, хотя бы вас, профессор.
Он поднялся и протянул Эмерсону свою сухую руку.
Профессор уехал злой, но, попав опять в сутолоку институтского городка, быстро позабыл о неприятной встрече с патроном. “Кто такой Джон Митчел, в конце концов? Ученый? Изобретатель? Нет! Бизнесмен. Напористый, энергичный, предприимчивый и по-своему умный, но бизнесмен, и только. У него свои представления о добропорядочности, своя точка зрения на понятия чести, и… и черт с ним. Теперь можно Приступить вплотную к научным изысканиям”, – и профессор Эмерсон с головой окунулся в работу.
Он установил строгий режим. Приходил в институт ровно в восемь утра, уходил только в девять вечера. Для ассистентов, лаборантов и простых помощников был разработан четкий график. Время еды – три раза в день по тридцать минут: полтора часа в сутки для приема пищи, – это больше чем достаточно. Сложнее с отдыхом. Умственная работа – не физическая. С мускулами – проще: оставил, скажем, человек копать, бросил лопату на пять–шесть минут – и отдохнул. А для восстановления нервной энергии требуется во много раз больше времени. Даже когда откладываешь в сторону книгу, мозг продолжает работать, обдумывать прочитанное, перебирать в памяти героев, жить их судьбами. Это у простого читателя, а у научного работника?.. Проблемы, которые он решает, не дают ему покоя даже ночью, во время сна. Умственное переутомление опаснее физического; оно истощает клетки мозга. Но существует гигиена умственного труда. С помощью специальных приемов можно значительно сократить время, необходимое для восстановления нервной энергии.
При сооружении института Эмерсон предусмотрел специальные комнаты для отдыха. Небольшая кабина, абсолютно непроницаемая для посторонних звуков, кондиционный воздух с повышенным процентом кислорода, мягкий свет, струящийся из ниш под потолком, удобная кушетка с водяным матрацем…
Нервная система может вынести огромную нагрузку. Только одного она не переносит – нарушения режима, ритма, строгого чередования труда и отдыха. Два часа работы – и пятнадцать минут каждый из сотрудников обязан был проводить в кабине. Первое время тишина кажется материально ощутимой, она даже звенит. Но это лишь вначале. Когда укладываешься с чуть приподнятыми, немного согнутыми в коленях ногами на кушетку, тело кажется невесомым, через две–три минуты сонная дрема уже сковывает мозг, дыхание становится ровным, спокойным, мысли расползаются по сторонам и чудится, будто вся комната слегка покачивается, убаюкивая. Многие засыпают. Это даже хорошо. Не нужно бояться, что проспишь установленный срок: ровно на пятнадцатой минуте репродуктор разбудит. Звуки бодрого марша заставят вскочить с постели. После этого несколько физкультурных упражнений в быстром темпе – и за работу Ускользнуть от этого отдыха никак нельзя. Кабины снабжены телевизионными установками и находятся под неусыпным контролем дежурного врача.
Очень важно уметь приводить себя в пассивное состояние. Без этого пребывание в кабине теряет свою ценность. Профессор Эмерсон специально инструктировал Своих сотрудников:
– Только при условии полного расслабления мускулатуры вы можете хорошо отдохнуть, – говорил он. – Наша мускулатура все время находится в состоянии некоторого напряжения, тонуса; от мышц рук, ног, туловища все время поступают в мозг нервные импульсы, возбуждающие клетки коры. Чем больше расслаблены мышцы, тем лучше отдыхает мозг. Научитесь приводить себя в пассивное состояние. Не думайте, что это легко. Нужна тренировка. Старайтесь максимально расслабить мускулатуру. Старайтесь ни о чем не думать в это время. Если не можете отвлечься от своих мыслей – считайте слонов: “Один слон да один слон – два слона. Два слона, да один слон – три слона и т.д.” При таком счете ни о чем серьезном думать невозможно.
Главное – режим. Воскресенье проводите за городом: бродите по лесу, валяйтесь на траве, удите рыбу, катайтесь на лодках. Побольше физических движений и никакого чтива. Научные работники должны быть физически здоровыми людьми. Хлюпики и неврастеники никогда ничего хорошего не сделают.
Сотрудники института даже не догадывались об истинных целях работ. Каждый из них выполнял какое-нибудь определенное задание. Только два человека были в курсе всех изысканий: Эмерсон и его старший научный сотрудник Джим Догерти. К ним со всех кабинетов и лабораторий стекались нужные сведения. К ним же поступали уже готовые узлы аппарата, сборкой которых они и занимались.
Эмерсон работал с лихорадочной поспешностью. Сотнями гибли собаки; скованные тяжелыми параличами покидали экспериментальную комнату обезьяны. Их вскрывали патологоанатомы, изучали микроскопические срезы мозга. Давали свои заключения. Двигаясь ощупью, как в темноте, то и дело натыкаясь на новые и новые явления, Эмерсон в конце концов сумел создать конструкцию, которая отвечала основным требованиям. Обезьяны засыпали и, просыпаясь в определенное время, пробуждались бодрыми. Собаки чувствовали себя хуже, но все же количество экспериментов со смертельным исходом резко уменьшалось.
Эмерсону не терпелось испытать действие аппарата на человеке. Догерти, узнав об этом, возмутился.
– Мы не имеем права. Должно пройти время. То, что в мозгу обезьян не обнаруживается сейчас болезненных изменений, еще ничего не значит. Мы не знаем, как окажется действие излучений нашего аппарата спустя месяц, два, полгода. Как будет реагировать мозг на многократное усыпление? Испытания на человеке недопустимы. С такими вещами не шутят, мистер Эмерсон!
Эмерсон все же произвел эксперимент. Отослав Догерти в Кентукки под предлогом проследить за изготовлением там сложной аппаратуры, он вызвал к себе своего технического директора и предложил найти кого-нибудь, кто бы за хорошую плату согласился подвергнуться испытанию.
Приехал еще сравнительно молодой человек, высокий, широкий в плечах, с изможденным, но веселым лицом…
– Пат Нейкл, – отрекомендовался он. – Условия мне известны. Пятьсот долларов на руки и чек на пять тысяч семье… в случае чего.
Профессор Эмерсон коротко рассказал ему суть дела.
– Что ж, я согласен. Условия выгодны… Валяйте, док!..
Пат Нейкл уснул и не проснулся. Патологоанатом, вскрывший его, установил, что смерть наступила от кровоизлияния в продолговатый мозг.

15. ДЕЖУРНАЯ НОГА ОСЬМИНОГА

Лосев взглянул и отшатнулся. Сквозь прозрачную, чуть зеленоватую воду в упор на него смотрели ужасные в своей холодной неподвижности глаза. Уродливая голова, чудовищный клюв, студенистое тело, обвитое, слоено змеями, отвратительными щупальцами. Они были неподвижны, эти щупальцы, и лишь одно из них со множеством присосок, извиваясь, неторопливо описывало круги над безобразной головой.
“Осьминог”, – пронеслось в голове у Лосева.
– Да подойдите ближе, – усмехнулся Антон Романович. – Он от­сюда не вылазит, а вы, я полагаю, в гости к нему не собираетесь. Ис­пу­га­лись?
– Испугался! – откровенно сказал Лосев, с опаской делая шаг к бас­сейну. – Мне вспомнился роман Жюля Верна: как спруты напали на корабль капитана Немо.
– Обожаю Жюля Верна, – сказал профессор. – Изумительная фан­тазия в сочетании с великолепным мастерством и грандиозными зна­ни­ями. Наш экземпляр, конечно, карлик в сравнении с теми фан­тас­ти­чес­ки­ми, атаковавшими “Наутилус”. Жюльверновские осьминоги весили, по ут­верждению его героя профессора Аронакса, до двадцати пяти тонн каж­дый.
– А разве не бывает таких?



– Не бывает. Наиболее крупные из них достигают восьми метров. Та­кой, пожалуй, унесет человека. Наш, как видите, не из гигантов. Но внеш­не – точная копия: зеленоватые глаза, веретенообразное, раздутое по­средине тело, крепкий клюв и восемь щупальцев, которые не совсем вер­но называют ногами. Правильней их руками называть.
– Что же он приуныл, восьмирукий? – поинтересовался Лосев.
– Спит.
– Спит? – с удивлением переспросил Лосев. – А нога?
– А нога дежурит.
– Дежурит?.. Зачем?..
– В наших условиях, действительно, незачем: никакая опасность этому малосимпатичному существу в нашем музее не угрожает. Однако понять сие ему не дано. Вот он и ведет себя в своем бассейне, как в род­ной стихии, где-нибудь на дне океана. А там во время сна опасность гро­зит ему, главным образом, сверху. Вот нога и дежурит, чтобы враг не застал врасплох.
– Удивительно! – пробормотал Лосев.
– Ничего особенного, – заметил Браилов. – Примерно аналогичное состояние наблюдается у человека.
Лосев с любопытством посмотрел на Браилова. Тот усмехнулся.
– Вам приходилось когда-нибудь, ложась в постель, приказать самому себе подняться раньше обычного? – спросил он.
– Приходилось, конечно… И ведь интересно: пробуждение, как правило, наступает с удивительной точностью. Мозг спит, а какой-то участок дежурит, отсчитывая время, и, когда наступит срок, дает сигнал к пробуждению.
– Но почему вы считаете, что этот осьминог спит? спросил Лосев. – Может быть, это своеобразный прием охоты: притаился и ждет, пока приблизится добыча.
– Ну нет! Охота требует высокого напряжения всей нервной системы, а у него весь мозг спит, дежурит лишь группа клеток, управляющая этой ногой. Хотите, проверим? – Браилов взял указку и осторожно погрузил ее в воду. – Видите, я прикасаюсь к спящей ноге, другой, третьей… никакой реакции. Трогаю туловище… То же самое. А ну-ка, попробуем слегка прикоснуться к дежурной ноге.
Едва он дотронулся, как осьминог мгновенно выпустил облачко черной краски и молниеносно отпрянул в сторону.
– Интересно! – воскликнул Лосев.
– Можете использовать этот факт для своей статьи, сказал профессор, размахивая указкой. – Ведь у человека сплошь и рядом наблюдается такое же явление. Частичный сон. Однажды на фронте мне довелось побывать в штабе дивизии во время боя. Я обратил внимание на дежурного телефониста. Он сидел, скрючившись у своего аппарата, и сладко похрапывал. Вокруг ад кромешный: грохочут пушки, рвутся снаряды, с потолка землянки сыплется песок. Громко кричат люди, отдают приказания, а телефонист спит. Но вот прогудел почти неслышный в хаосе звуков зуммер его телефона, и человек моментально проснулся, схватил трубку и вступил в беседу, словно и не спал вовсе. Группа клеток слухового центра дежурила, чутко прислушиваясь к определенному сигналу. И когда этот сигнал появился, он мгновенно вывел из состояния торможения весь мозг Вот так, дорогой Георгий Степанович. Физиология, доложу я вам, чрезвычайно увлекательная наука!
Браилов глянул на часы и удивленно вскинул брови.
– Однако уже четверть первого. Осьминог отнял у нас много времени. Через двадцать минут у меня семинар со студентами.
– А что такое сон, вы так и не рассказали, – с нотками огорчения в голосе произнес Лосев. – И аппаратов своих, усыпляющих на расстоянии, не показали. И как они работают, я тоже не имею представления. О чем же писать?
– Знаете что, послезавтра у меня лекция на эту тему. Приходите, а? Полагаю, для вас небезынтересно будет.

16. ЛЕКЦИЯ С ДЕМОНСТРАЦИЕЙ

Когда Лосев снова приехал в институт, его встретила Ирина.
– Антон Романович поручил вас мне, – сказала она, протягивая руку.
Ирина была в слегка накрахмаленном халате и такой же шапочке, из-под которой выбивались непокорные локоны. В этой одежде она была совсем непохожа на ту веселую девушку, какой ее привык видеть Лосев на пляже, на улице и дома. Она показалась ему старше и строже. Только улыбка на Иринином загорелом лице была прежней.
– А где же Антон Романович?
– Уехал на лекцию.
– А разве лекция не здесь?
– Нет, в университете,
– Но ведь это в противоположном конце города! – с отчаянием воскликнул Лосев. – Я не успею, если даже найду такси.
– А вам никуда и ехать не придется.
– Позвольте, Ирина Антонова а! – оторопело посмотрел на девушку Лосев. – А как же лекция?
– Предоставьте это мне, Георгий Степанович, – хитровато усмехнулась Ирина. – Если Антон Романович пригласил вас на лекцию, вы будете на ней. Пойдемте.
Лосев пожал плечами. Он решил больше ни о чем не спрашивать.
Они прошли в самый конец уже знакомого Лосеву коридора. “Пульт номер двадцать шесть”, – отметил в уме Лосев, глянув на табличку массивной двери, которую распахнула перед ним Ирина.
Лосев окинул взглядом комнату и по привычке сразу все запомнил: два окна слева, почему-то застекленные матовыми стеклами; большой шкаф между ними; стены и потолок оббиты какой-то гофрированной тканью; огромный пульт с многочисленными приборами и большим экраном в центре.
– Вот мы здесь и расположимся, – сказала Ирина, подойдя к пульту. – Да, я совсем забыла поблагодарить вас за радиоприемник. Папа утверждает, что он работает лучше, чем прежде.
– Не стоит благодарности. По моей вине Антон Романович три дня не слушал радио… Однако скажите, пожалуйста, каким образом мы сможем присутствовать на лекции? До начала осталось всего четыре минуты.
– Аудитория, по-видимому, уже собралась, – сказала Ирина и нажала синюю кнопку на щите. – Сейчас посмотрим.
На большом экране вспыхнул голубоватый свет. Одновременно послышался многоголосый шум.
Ирина нажала другую кнопку, и на экране возникла просторная, расположенная амфитеатром аудитория. Видимость была настолько хороша, глубина настолько ощутима, что Лосеву почудилось, будто его перенесли в эту аудиторию и усадили в самом верхнем ряду. Кое-кто из студентов готовился записывать, раскладывал перед собой тетради. Две девушки во втором ряду о чем-то шептались. Юноша из четвертого ряда встал, обернулся к Лосеву, задорно улыбнулся, вынул из кармана конфету в пестрой обертке и швырнул вверх.
– Держи, Васька!
Лосев инстинктивно выбросил руки вперед, чтобы поймать конфету, но рыжеволосый парень, сидящий впереди, ловко перехватил ее.
– Стереотелевидение! Я читал об этом, но не представлял себе, что все это может выглядеть так реально.
– Да, телевидение. – спокойно произнесла Ирина, продолжая возиться с приборами. – Опыты с демонстрацией условных рефлексов очень сложно производить непосредственно в аудитории: слишком много посторонних раздражителей. Глядите сюда! – предложила Ирина и нажала кнопку рядом с небольшим экраном на горизонтальной панели пульта против Лосева. – Электронный перископ, – пояснила она, увидев, как изменилось лицо Лосева, когда перед ним на матовом стекле появилось изображение небольшой комнаты со столом посредине. На столе нетерпеливо топталась кудлатая дворняжка. Лаборант укреплял у нее на щеке какой-то прибор.
– Собака с классической павловской фистулой.
– А собака где, – поинтересовался Лосев, – тоже за тридевять земель?
– Нет, экспериментальная комната совсем недалеко, в соседнем корпусе. А вот и Антон Романович.
Из большого экрана донеслись гул затихающих голосов и отчетливое “Здравствуйте” профессора, его шаги.
– Вот мы с вами и на лекции, Георгий Степанович. Но преимущество у нас огромное; мы можем спокойно разговаривать, не мешая Антону Романовичу. Только когда вспыхнет вот эта зеленая лампочка, нужно хранить молчание: иначе каждое наше слово, даже произнесенное шепотом, будет слышно в аудитории.
Началась лекция. Лосев никак не мог отделаться от ощущения полной реальности своего присутствия в аудитории. Из-за этого первое время ему было трудно сосредоточиться. Но спустя несколько минут он освоился и принялся торопливо записывать.
– А теперь перейдем к демонстрации, – сказал профессор и, постучав указкой по кафедре, спросил, глядя вверх:
– У вас все готово, Ирина Антоновна?
– Готово!
– Давайте!
Ирина включила рубильник. В аудитории над черной доской, вспыхнул огромный экран. На нем появилось то же изображение, что и в электронном перископе.
Собака стояла спокойно и, казалось, дремала.
– Перед вами одна из комнат нашей бывшей “башни молчания”, – продолжал свою лекцию профессор, махнув указкой в сторону экрана. – Конечно, она совсем не похожа на ту знаменитую “башню молчания” в Ленинграде, которая нарисована в ваших учебниках, но принцип один и тот же: полная изоляция подопытных животных от внешних раздражителей.
В аудитории началось оживление. Студент из третьего ряда, тот, что бросил своему товарищу конфету, не удержался и радостно вскрикнул:
– Да это же Шустрый!
– Да, это Шустрый, – подтвердил профессор. – Чудесный пес, живой, быстро возбудимый, ярко проявляющий свои чувства и в то же время уравновешенный. Типичный сангвиник. Мы у него выработали пищевой рефлекс на белый квадрат. Прошу вас, Ирина Антоновна.
Перед собакой на однообразном сером фоне появился ярко освещенный белый квадрат.
– Вот видите, как сразу переменился наш Шустрый, – усмехнулся профессор. – Оживился, приветливо машет хвостом, умиленно смотрит на фигуру.
Внезапный смех всей аудитории заглушил последние слова профессора. Шустрый потянулся к щиту и, продолжая махать хвостом, лизнул белый квадрат.
Лосев тоже рассмеялся, потом снова стал записывать. Это была обычная лекция об условных рефлексах. Время от времени в правом углу экрана вспыхивали красные цифры, автоматически показывая количество капель слюны. Белый квадрат сменился монотонным постукиванием метронома. Прошло еще немного времени. и собака повисла в лямках. Уснула.
– Как видите, торможение условного рефлекса вызывает сон, – сказал профессор. – Сон и торможение – один и тот же физиологический процесс.
Профессор продолжал рассказывать. Ирина между тем, выключила перископы, куда-то позвонила по телефону, кому-то приказала подготовить какого-то Самсона, спросила, проверен ли генератор, потом снова включила перископы. Лосев уже не слушал, что говорил Браилов. Его внимание целиком захватил новый обитатель комнаты: в углу, держась за решетку, стояла огромная горилла.
– Не приведи, господь с таким зверем повстречаться, – прошептал Лосев.
– Он у нас очень милый, наш Самсон, ребенка не обидит.
В это время в комнату вошел лаборант. Самсон встретил его громким рычанием и двинулся навстречу, широко расставив свои большие руки. У Лосева все похолодело внутри: страшно было видеть этого небольшого человека рядом с могучим зверем. Но лаборант дружески похлопал гориллу по черной груди и протянул ей большое краснощекое яблоко. Самсон схватил яблоко и стал его рассматривать.
– Включите генератор сонного торможения, – попросил профессор.
Лаборант повернул выключатель. Лосев, не отрываясь, глядел в окошко перископа. Вот оно – таинственное детище профессора Браилова!
Лаборант бросил еще одно яблоко. Самсон поймал его и принялся грызть с явным наслаждением. Прыгала стрелка секундомера на щите пульта управления Прошла минута. Самсон продолжал жевать, но движения его стали менее активными и с каждой секундой замедлялись все больше и больше. Вот он тяжело опустился на пол, прижался спиной к стене, попытался вложить остаток яблока в пасть и не смог: голова склонилась на грудь, глаза закрылись. Еще несколько секунд – и Самсон, отяжелев окончательно, растянулся на подстилке во весь свой богатырский рост. Грудь медленно вздымалась. Из полуоткрытого рта вырывался мирный храп.
– Как видите, действие аппарата отличается чрезвычайной эффективностью, – продолжал лекцию Бра­и­лов. – Нам понадобилось всего две минуты и десять секунд, чтобы усыпить это сильное животное… Сколько он будет спать?.. Не меньше трех–четырех часов… Не таит ли этот искусственный сон какой-нибудь опасности для организма?.. Нет. Наоборот, он значительно глубже естественного.
Звонок известил об окончании лекции. Ирина выключила рубильник. Экран мгновенно потух. Замолкли репродукторы. В лаборатории воцарилась мертвая тишина.
– Ну, вот и все, Георгий Степанович! – сказала Ирина.
Лосев оторвался от блокнота, спрятал его в карман.
– Замечательно! – произнес он восторженным шепотом, все еще глядя на потухший экран перископа. – Как в сказке! Читателям будет очень интересно. Я хотел бы осмотреть этот аппарат поближе.
– Пожалуйста!
Она подошла к шкафу, извлекла оттуда небольшой, обтянутый добротной кожей чемодан, поставила на стол и раскрыла.
– Как видите, наш аппарат довольно портативен и в управлении очень прост. Рефлектор нацеливается на подушку. Глубина сна регулируется этой ручкой. Единица – дремотное состояние, двойка – поверхностный сон, тройка – глубокий: мы пользуемся им для лечения сном.
– В свое время лечение сном наделало много шума, – заметил Лосев. – Но сейчас… Мне как-то довелось беседовать с одним врачом, и, если судить по его высказываниям, медики значительно поостыли к этому способу лечения.
– О, медики, – в глазах Ирины мелькнули хитроватые огоньки. – Они еще не знают, что такое генератор профессора Браилова. Этот аппарат воплотил в себе всю сокровищницу знаний, накопленных в результате многовековой титанической работы самых светлых умов: физиков и химиков, биологов и физиологов, психиатров и невропатологов. Павлов и Сеченов, Эйнштейн и Гельмгольц, Архимед и Гиппократя8, я0 Аристотель… всех и не упомнишь. Каждый из них вложил крупицу своих знаний, своего труда в этот аппарат.
– Лечение сном – это лишь незначительная частица тех возможностей, которые сулит человечеству наш генератор, горячо продолжала Ирина. – Приходилось ли вам, Георгий Степанович, испытывать бессонницу? Мучительное состояние, не правда ли? Поставьте наш генератор на своей прикроватной тумбочке, включите счетчик времени… Две–три минуты, и вы погрузитесь в глубокий сон на пять–шесть часов. Вы проснетесь свежим, отдохнувшим, полным бодрости и желания работать. Это не все. Намечается возможность достижения