я еще и обезоружил вас. Главное – обезоружил. Садитесь и слушайте внимательно. Не для фокусов и шуток я пригласил вас к себе, полковник, – продолжал Митчел, наклоняясь вперед. – Вы не случайно уснули. Это я усыпил вас, усыпил сознательно. Я держу в руках новое оружие. Самое сильное и самое безвредное. Заберите ваши вещички, да и пистолет тоже можете взять. Ваша злость уже прошла, и выглядите вы сейчас, как мальчишка, которого отстегали розгами, да еще при девчонках. Вы деловой человек, Пристли. Через самое короткое время я смогу поставить вам сотни аппаратов, усыпляющих на расстоянии десятков миль. Думайте же, думайте, черт вас подери! Представьте себе картину: идут наши войска с этими замечательными машинами и все живое на тридцать-сорок миль вперед погружается в глубокий сон. Спят посты пограничных войск, рабочие на заводах, крестьяне на полях, дети в школах. Сонное царство. Спят телеграфисты, телефонисты, радиотехники. Молчание охватывает все большую и большую территорию. И узнать, в чем дело, невозможно: курьеры засыпают, едва ступят в зону действия наших аппаратов. Авиация тоже не может помочь, Летчик и весь экипаж уснут еще до того, как достигнут границы этого сонного царства. Задача воинских частей, движущихся за аппаратами, сводится к тому, чтобы разоружить военных и захватить власть. Спустя десять, пятнадцать или двадцать часов – это уже от нас зависит – люди проснутся, но… Они беззащитны. Они в нашей власти. И все цело: фабрики, заводы, музеи и театры, электростанции и тракторы на полях.
Пристли слушал и только глазами хлопал Все, о чем говорил Митчел, было фантастически грандиозно и, в то же время, казалось таким простым и доступным.
– Странно, – пробормотал он, все еще не придя в себя. – Башка у меня совершенно ясная, а между тем… Кажется, будто я сплю.
– Нет, это не сон, Пристли. Вы давно проснулись Это бизнес. Для производства аппарата мне нужны ассигнования. Я знаю, вы сумеете вместе с Норильдом провернуть это дело в Пентагоне. Ну что, по рукам, полковник?
Пристли посмотрел на Митчела долгим взглядом и протянул ему руку.
– Сделку стоит скрепить. Позвольте вам налить, Пристли?
Они чокнулись. Митчел отхлебнул глоток и отставил бокал в сторону. Пристли осушил до дна.
– Эти аппараты у вас имеются уже или только в перспективе? – спросил Пристли, наливая себе коньяку.
– Первая модель будет закончена примерно через неделю. В успехе можете не сомневаться, Поговорите, с кем следует. Хорошо бы провести испытания над какой-нибудь воинской частью. Это поможет уточнить схему. Наливайте себе еще, Пристли. Мне, к сожалению, врачи не разрешают пить.
Пристли встал, налил себе полный бокал вина и высоко поднял его над головой.
– За ваше здоровье, мистер Митчел! Вы – гений!
– Я честный американец, Пристли, – скромно произнес Митчел. – Простой американец, которому опротивели вечные страхи перед войной, который мечтает о тишине, о мире, о свободе каждого человека заниматься тем, чем он хочет.
– Вы добрый гений, мистер Митчел! – восторженно произнес Пристли.
Он надвинул фуражку на лоб, вскинул руку к козырьку и, прищелкнув каблуками, повернулся. Все-точно так, как он это делал, выходя из кабинета генерала Норильда.

25. ВНЕЗАПНОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ

Вечер, не торопясь, окутывал город нежной синевой. В это время особенно хорошо на приморском бульваре под развесистыми каштанами. Внизу, вдоль гигантского лукоморья, раскинулся порт. Лениво дымили пароходы на рейде. Длинный мол чуть заметен. Дальше – море. Легкий ветер доносит оттуда запахи отработанного пара, угольного дыма и смолистой пеньки извечные запахи большого порта, одинаковые во всех странах. Лосеву доводилось вдыхать их и в Рангуне, и в Марселе, и в Порт-Саиде. Эти запахи всегда вызывали у него чувство радости, смешанное с легкой грустью. Но сейчас чувство грусти преобладало. Может быть, потому, что рядом сидела Ирина?
За последнее время он все чаще и чаще замечал, что присутствие Ирины выводит его из равновесия, заставляет помимо воли перебирать в памяти свое прошлое, раздумывать над ним с горечью и сожалением. А сейчас ко всему еще присоединился страх, липкий, гнетущий, доводящий до отчаяния. И самое худшее, что он теряет контроль над собой. Алеутов уже заметил это: он стал явно подозрителен, не доверяют ему, Лосеву…
– Вы обязательно должны написать об этом, – продолжала Ирина, не замечая его состояния. – Ведь под наркозом нельзя держать человека длительное время, действие наркоза проходит тоже быстро, а между тем сколько существует еще болезней, сопровождающихся мучительной болью… Мы отравляем этих несчастных наркотиками, а наш новый аппарат действует безотказно и абсолютно, понимаете, Георгий Степанович, абсолютно безвреден. Его лучи действуют избирательно на болевые проводники, выключая их. И можно держать человека в состоянии этой анестезии несколько часов, дней, месяцев – сколько угодно. И потом еще одно. Мы испытывали наш аппарат на больной, страдающей раком пищевода. До последнего времени у нас не было возможности избавить таких страдальцев от боли. А сейчас… наши лучи не только полностью устранили боль. Оказывается, они каким-то непонятным пока еще образом действуют на раковую опухоль. Она стала уменьшаться. У больной появился аппетит, прекратилось истощение. Эта женщина несомненно выздоравливает. Мы, кажется, стоим на пороге такого открытия, от возможностей которого дух захватывает.
Мать Лосева умерла от рака. Он стиснул зубы и закрыл глаза. Разве забудешь ее искаженное страданиями лицо! Ей вводили по десять ампул морфия одновременно, и это лишь на короткий промежуток времени приглушало боль, только приглушало.
– Неужели рак удастся одолеть? – прошептал он. – Неужели науке это под силу?
– Науке все под силу. И, может быть, рак уже давно был бы нам так же не страшен, как не страшны сейчас бешенство, сыпной тиф, чума и холера, если бы…
Она замолчала. Лосев настороженно посмотрел на нее.
– Если бы что, Ирина Антоновна?
– Если бы не люди, которые все достижения науки сейчас же превращают во зло. Открытия Левенгука, Пастера, Ру, Мечникова и еще многих, сделанные для счастья человечества, они приспособили для бактериологической войны. Самолеты, эту крылатую мечту, превратили в летающую смерть, атомную энергию, таящую в себе столько возможностей для счастья, они превратили в ужас. О, как я ненавижу их.
Лосев поежился… Что, если бы она знала?.. Но ведь он решил, решил окончательно. Это же так просто: пойти туда, в большой дом по улице Дзержинского, подняться на третий этаж, в кабинет полковника Болдырева, и рассказать все. Но прежде надо поговорить с Ириной. Нужно, чтобы она знала правду. Может быть, он больше с ней никогда не встретится.
– Я должен с вами поговорить, Ирина Антоновна По душам… Откровенно… Как никогда откровенно, – взволнованно произнес Лосев, глядя на девушку какими-то особенными глазами
Ирина с тревогой посмотрела на него.
– Скажите, Ирина Антоновна, если бы вы узнали, что человек, которому вы доверяли, которому верили, считали своим другом, оказался не тем, за кого вы его принимали, а… преступником, тяжелым преступником…
– Вы так взволнованы, Георгий Степанович, что мне страшно. О ком вы говорите?
– Об одном товарище, близком моем друге… Я ему безмерно доверял, а он… Но вы понимаете, Ирина Антоновна, он решил бесповоротно изменить свою жизнь, навсегда порвать с прошлым. Стать человеком. Твердо решил. И вот… Заслуживает ли он, чтобы помочь ему выбраться из трясины? И вообще, могу ли я, имею ли я право простить его?
– Обязаны, Георгий Степанович Если только он искренне… Но почему вы говорите загадками? В чем провинился ваш несчастный друг? Какое он совершил преступление? Или это тайна?
– Нет, нет… С этой минуты у меня от вас нет никаких тайн. Я давно хотел поговорить с вами и жалею, что не сделал этого раньше. Вы знаете этого человека, Ирина Антоновна. Он…
– Разрешите прикурить, товаришок! – хлопнул его по плечу незаметно подошедший сзади среднего роста человек в простой рабочей куртке и потрепанном картузе, из-под которого выбивался клок рыжих волос.
Лосев глянул на него и вздрогнул, словно его ударило электрическим током. Пошарил в кармане, протянул коробок со спичками.
Человек прикурил, пыхнул дымом, вернул спички.
– Можно присесть? – спросил он и, не дожидаясь ответа, опустился на скамью рядом с Ириной. – Хорошая погода, не правда ли?
На Ирину пахнуло водочным перегаром. Она терпеть не могла пьяных, а этот веснушчатый, с рыжей бородкой клинышком, человек сразу же стал нестерпимо противен.
– Пойдемте, Георгий Степанович, – предложила она, вставая.
– Так, так… Значит, не понравилось вам Наше общество? – прищурился на нее пьяный. – Брезгуете рабочим человеком, гражданочка? Нехорошо… Нехорошо.
– Ну, что вы? – заставила себя улыбнуться Ирина. Нам просто пора идти.
Лосев молча поднялся и взял Ирину под руку.
– Н-нет! Это уже, барышня или дамочка, не знаю там, как вас, неприлично, – поднялся пьяный. – Может, я тоже хочу с вами под ручку? Вот так! А?
Ирина коротким движением высвободила руку удерживая другой рванувшегося к хулигану Лосева.
– Не обращайте внимания, Георгий Степанович, – как можно спокойнее сказала она. – Ну, выпил человек.
– То есть как это выпил?.. Вы, дамочка, говорите, да не заговаривайтесь. Нету такого закона, чтобы рабочего человека оскорблять.
– Послушайте, вы! – не сдержался Лосев. – Не приставайте, не то…
– Угрожаете?.. – ехидно прищурился на Лосева пьяный. Может, ударите пожилого человека?.. Нынешняя молодежь может себе и это позволить.
– Подождите одну минуточку, Ирина Антоновна, – решительно высвободил свою руку Лосев. – Я с ним поговорю.
– Ну, зачем вы опять связываетесь, Георгий Степанович? – умоляюще посмотрела на него Ирина.
– Одну минуточку, – настойчиво произнес Лосев и обернулся к рыжему: – А ну-ка, пройдемте со мной!
Пьяному это предложение пришлось, видно, по душе.
– Со всем нашим удовольствием, – ответил он, покачиваясь. – Люблю побеседовать с интеллигентным человеком. Разрешите приложиться к вашим пальчикам, гражданочка?
Он попытался поцеловать руку Ирины, но Лосев схватил его за плечо и потащил прочь.
– Подождите меня, Ирина Антоновна! – крикнул он. – Я сейчас вернусь.
Продолжая тащить спотыкающегося пьянчугу, он скрылся в переулке.
Ирина снова присела на скамью. “Вот уж некстати прицепился рыжий”, – с досадой подумала она.
Прошло пять минут, десять. Лосев не возвращался. Время шло. Стемнело… Ирина поднялась и, не на шутку встревоженная, направилась к переулку. Он был безлюден. Только в дверях ярко освещенной парикмахерской стоял, прислонившись к дверному косяку, высокий мужчина в белом халате и курил.
Ирина подошла к нему, извинилась и спросила, не видел ли он молодого человека в кремовой блузке, который совсем недавно завернул в этот переулок с пьяным стариком, рыжим таким, в кепке, бородка клинышком.
Парикмахер, со свойственной людям этой специальности словоохотливостью, принялся рассказывать. Да, минут десять–пятнадцать тому назад здесь действительно прошли двое. Один молодой такой, в кремовой блузке. Второй, точно, бородка клинышком. А только он не пьяный был… Нет, это – точно. Спорили ли они? Наоборот, очень даже мирно беседовали. Куда пошли? Сели в машину и поехали… Нет, не в такси… Вроде служебная… А что случилось?.. У гражданки что-нибудь украли? Не украли… А этот симпатичный старичок кем ей доводится?.. Не родственник ли случайно?..
Ирина поспешила избавиться от чрезмерно любезного собеседника, возвратилась на прежнее место, стала ждать. Время шло. Из раструба репродуктора, укрепленного на серебристом столбе у самой лестницы в порт, неслась легкая музыка. Потом диктор объявил о передаче последних известий. Половина одиннадцатого. Дальше ждать бесполезно. Что делать? Сообщить в милицию?.. Но там только посмеются. Молодой человек ушел с каким-то пьянчужкой? Наверно, заглянули в ресторан и выпивают за компанию. Нет, надо идти домой. Может быть, Лосева задержали в милиции и, пока она сидит здесь и переживает, он звонит ей по телефону?. Домой, скорей домой!

26. КОШМАРЫ И АССОЦИАЦИИ

Ирина долго не могла уснуть. Она пробовала упорно считать, ни о чем не думая, но это не помогало. Встала, распахнула окно. Комната наполнилась ночной прохладой. Теперь надо сбросить одеяло, а когда продрогнешь, укрыться потеплей. Этот прием всегда действовал безотказно. Но сейчас и он не помог. Нет сна. Забытье. Не успеешь сомкнуть веки, как сразу же перед глазами начинают шевелиться причудливые картинки.
Грезы. Ирина очень любила погрезить перед сном. Так интересно! Куда-то идешь, что-то делаешь, точь-в-точь, как в сновидениях, и в то же время ясно ощущаешь реальную действительность – ночные шумы города за окном, шорох листьев в саду, стук часов на прикроватной тумбочке…
Но сегодня не до грез. У нее только одно желание: уснуть бы!
Заснула она только под утро. Увидела себя в парке. Множество людей. Все очень веселы. Только ей не по себе. Лосев только что был рядом и вдруг – нет. Да вон же он! Стоит, окруженный незнакомыми девушками, и весело смеется. Ирина спешит к нему, но ее перехватывает надушенный парикмахер в белом халате. Обнимает за талию. “Я должен поведать вам страшную тайну, девушка, – шепчет он. – Старайтесь улыбаться, пока я буду говорить”. Ирина задыхается от приторного запаха его духов. “Георгий Степанович!” – зовет она. Парикмахер исчезает, словно проваливается под землю. Лосев оборачивается на крик, идет навстречу. Ирина смеется, протягивая ему руки. “Куда вы запропастились вчера так внезапно? Если б вы знали, как я переживала!” “Тш-ш-ш! – шепчет Лосев, берет ее за руку и тащит куда-то по невесть откуда появившемуся проходу. Думайте!.. Напряженно думайте! – говорит он, не выпуская ее руки. – Помогайте мне мысленно!” Да это же Бен-Саид-Гулим факир-иллюзионист из цирка, где она была в прошлое воскресенье! “Идемте со мной! Не сопротивляйтесь. Идите за мной. С этой минуты у меня от вас нет никаких тайн”. Куда ее тащит этот фокусник?.. “Георгий Степанович!” – испуганно кричит девушка. Бен-Саид грубо дергает ее за руку. Ирина просыпается, покрытая холодным потом. Правая рука – под головой, затекла совсем.
Ирина лежит с открытыми глазами, потирает замлевшую руку и думает: “Почему вдруг привиделся этот факир? Очень просто! У него точно такие же волосы, как у парикмахера, густые, вьющиеся мелкими колечками… Ассоциация по сходству. Тащил за руку… Это потому, что рука занемела. Ощущение вплелось в сновидение. Не нужно думать об этом. Спать. Спать. Завтра семинар”.
Она повернулась на бок, закрыла глаза. Спустя некоторое время задремала. Почувствовала: тело становится невесомым. Подумала: это потому, наверно, что простыня сбилась комком, сдавила нерв на бедре. Повернуться на другой бок – и все пройдет. Но зачем?.. Это же такое радостное ощущение. Кажется, можешь летать. Вот шевельнуть ногами, легонько оттолкнуться от кровати, и сразу же повиснешь а воздухе. Вот так!.. Окно открыто… На улице брезжит рассвет. В такой час так хорошо на берегу… А что мешает слетать туда?.. Ирина слегка взмахивает руками и плавно устремляется к окну.
Какая прелесть!.. Листья деревьев касаются лица, щекочут грудь, шею, спину… Воздух наполнен утренней свежестью. Небо совсем темное. Только на востоке – светлая синева. Еще взмах руками – и тело подымается выше. Внизу – крыши домов, темные от росы. Город еще спит, весь закутанный в полупрозрачную дымку, тихий, будто замерший. А вот и пляж, вышка яхт-клуба, шверботы, дремлющие на воде у мостков, темные силуэты моторных лодок. Она опускается на влажный, приятно охлаждающий песок… Сейчас раздеться – и в воду. Она не умеет плавать? Глупости! Когда человек невесом, ему не страшно. Дно – как на ладони Вот, подняв маленькое облачко ила, метнулся перламутровый бычок. Морской конек стоит неподвижно у зеленоватой водоросли, гордо вскинув голову. Медленно шевелит прозрачными краями голубоватого купола медуза. Под куполом присоседился маленький краб…
…Глубже. Еще глубже. Теперь можно плыть. Тепло. Утром вода кажется всегда чрезмерно теплой. Как легко плыть! Почему она раньше боялась? Чего боялась, спрашивается?.
…Позади слышны всплески. Какой-то ранний купальщик догоняет ее. Ирина хочет оглянуться, посмотреть – и не может. Становится страшно А всплески все ближе и ближе… Да это же Лосев! “Если б вы знали, как я испугалась. Георгий Степанович!” – “Ирина, родная моя, мне нужно поговорить с вами… по душам… откровенно… Как никогда откровенно!..” Он обнял ее, смотрит полными тоски глазами. Как хорошо чувствовать себя в его объятьях!
“Если б вы знали, как я переживала ваше внезапное исчезновение, Георгий Степанович! Куда вы исчезли?”
Она откидывает рукой свисшую на лоб прядь его волос и видит, что это вовсе не Лосев. Скуластое, покрытое веснушками лицо, мутные глаза, пьяная улыбка… Что-то знакомое чудится в этом лице. Да это же наш часовой мастер! Но почему у него рыжая бородка и усы? И почему он обнимает ее, Ирину?..
“Оставьте меня в покое! Слышите, вы?..” – “Брезгуете рабочим человеком?.. А я вот утоплю вас… Да, утоплю!” – говорит часовщик, не спуская с нее водянистых глаз.
У кого она видела такие глаза?. Осьминог! Он выбрался из бассейна! Она борется изо всех сил, пытается вырваться, но отвратительный моллюск сжимает ее все сильнее и сильнее. Одно щупальце охватило грудь, другие уже захлестнули шею. Нечем дышать!.. Это смерть! Смерть!..
Ирина, напрягая последние силы, рванулась и… открыла глаза. И сразу же все исчезло. Нет моря. Нет осьминога. Она лежит на своей кровати, у себя в комнате. Свернувшаяся жгутом простыня обвила туловище и шею. Сердце еще бешено колотится, но страха уже нет… Какой кошмарный сон! Видимо, она спала очень неспокойно, ворочаясь во сне… Часы пробили семь. Ирина быстро вскочила, сделала несколько гимнастических упражнений и побежала в душевую.
По дороге в институт она пыталась вспомнить содержание сновидений, но в памяти ничего цельного не осталось, только обрывки, совершенно не связанные друг с другом нелепые эпизоды. Куда-то летела, пляж, Лосев, часовщик, осьминог. Какая связь между ними?.. Глупости! Никакой связи и не должно быть. Для сновидений как раз и характерна бессмысленность событий, непоследовательность, внезапная перемена места и времени, лиц и восприятий. Правда, если бы немного полежать с закрытыми глазами и перебрать в памяти то, что привиделось, можно запомнить содержание. А вот когда сразу вскочишь, да еще начнешь заниматься гимнастикой… Нужно будет позвонить Лосеву. Она услышит его голос, и сразу же станет легче. Впрочем, и сейчас уже легче. Ночью все кажется во много раз сложнее и запутаннее. Так уж устроен человеческий мозг.
Едва дождавшись девяти, Ирина позвонила в редакцию. Там сказали, что Лосева нет. Она вызвала такси. На квартире Георгия Степановича тоже не было. Соседка сообщила, что он как ушел вчера вечером, так и не возвращался. Теперь Ирина не сомневалась, что с Лосевым что-то произошло. Она вернулась в институт, попросила Казарина провести вместо нее семинар и стала обзванивать отделения милиции. Там тоже ничего не знали. Тогда она решила справиться в уголовном розыске.
Дежурный, назвавшийся старшим лейтенантом Лукьяновым, услышав ее вопрос, помолчал немного, потом спросил, кто интересуется Лосевым. Ирина назвала себя.
– Скажите, если не секрет, конечно, почему вас интересует Лосев? – спросил он после короткой паузы.
– Вчера вечером мы были вместе на приморском бульваре. И вот… я не могу сообщить по телефону подробностей, но… понимаете, он исчез при таких обстоятельствах, что… Нет, не родственник… Друг… Очень близкий друг… Ну конечно, могу! И сейчас же… Одну минуточку, запишу только.
…Комната, куда провели Ирину, была обставлена просто: широкий письменный стол, два кресла, красная плюшевая дорожка, небольшой сейф в углу.
Навстречу из-за стола поднялся немолодой уже коренастый человек с несколько суровым лицом и удивительно не соответствующей этой суровости улыбкой.
– Полковник Болдырев, – представился он, протягивая руку. – Садитесь, пожалуйста. К слову, я хорошо знаю Антона Романовича и о вас слышал, но не думал, что придется встретиться при таких печальных обстоятельствах.
– Вы пугаете меня… Что с Лосевым? Скажите, умоляю вас!
– Садитесь и постарайтесь успокоиться, – сказал Болдырев, возвращаясь на свое место. – Прежде чем ответить на ваш вопрос, мне нужно знать, что произошло вчера. Мой помощник доложил мне, что вы были вместе с Лосевым на приморском бульваре. Потом ваш. друг исчез при каких то загадочных обстоятельствах. Для нас очень важны подробности.
…Ирина рассказывала, полковник то и дела останавливал ее, снова и снова возвращаясь к той или иной детали.
– Скажите, вы смогли бы опознать того пьянчужку? – спросил он, когда Ирина уже окончательно изнемогла от бесконечных вопросов.
– О да! Он так врезался мне в память! Кепка, пиджак, бородка клинышком… Но я не могу больше, товарищ Болдырев. Скажите, наконец, что случилось?
Болдырев поднялся, сделал несколько шагов по комнате, потом остановился против девушки.
– Вчера, около девяти часов вечера, его подобрали на улице с тяжелым переломом черепа, доставили в больницу, оперировали и…
– Он умер?! – скомкала блузку на груди Ирина.
– Да, умер. Перед смертью вспоминал вас, просил убрать какой-то приемник. Бредовое состояние, конечно… Вот так! Возможно – несчастный случай, а может быть, убийство. Нам нужно еще разобраться в этом.
Ирина смотрела на него широко раскрытыми от ужаса глазами, ничего не соображая. Болдырев подал ей стакан воды. Она машинально отхлебнула несколько глотков.
– Вы идите сейчас домой, Ирина Антоновна, – участливо сказал полковник, – и постарайтесь придти в себя. Нам с вами еще о многом нужно бы поговорить, но сейчас… Сейчас это бесполезно.
…Ирина шла за гробом, рассеянно глядя по сторонам, и думала, думала.
“Почему я не пошла вместе с ним? Если бы я не осталась… О чем он хотел рассказать мне? Почему был так взволнован?.. Надо бы сразу поднять тревогу, а я…”
В глаза лезли яркие вывески. “Ателье мод”, – читала Ирина. Какие аляповатые манекены! “Хлебобулочные изделия”… Что значит изделия? Вещи, сделанные из чего-нибудь… Хлебобулочные вещи… Булка… Сдобная булка… Французская булка… Булавка… Буланка… Буланка – это буланая лошадь… светло-желтая… Почти рыжая… Волосы у того тоже были рыжие… “Булка” и “буланка”… Какие нелепые ассоциации! Почему нелепые?.. Ведь корень слова звучит одинаково. Ассоциация по сходству. Эту особенность еще Аристотель открыл. “Горпромремприбор”… Что бы это могло означать? Удивительно, до чего неблагозвучные названия придумывают у нас. В одном слове – пять “Р”… Кто это здоровается с ней? А, часовщик.
Ирина кивком головы ответила на приветствие.
Алеутов стоял у дверей мастерской в синем халате, без шапки, провожая процессию грустным взглядом.
Ирина вдруг вспомнила свои ночные кошмары. “Интересно, почему он привиделся мне? Как это было? Я шла, все больше и больше погружаясь в воду. Сзади всплески… Показалось – Лосев. Обрадовалась, а потом вдруг увидела его с усами и бородкой…”
Ирина снова глянула на Алеутова.
“Глаза… У того, пьяного, были, примерно, такие же глаза. Опять ассоциация по сходству. В сновидениях это часто бывает. Причудливое сочетание образов, картин и событий… Небывалая комбинация бывалых впечатлений и… нелепейшие ассоциации”.
Оркестр, молчавший до сих пор, снова заиграл. Тоскливый мотив траурного марша рвал сердце на части.

27. ПОСЛЕ ИСПЫТАНИЯ

В серой военной палатке висел полумрак. На экране телевизора отчетливо вырисовывался полигон, расположенный за двадцать миль отсюда. Эмерсону хорошо видны были и широкое поле, и лесок на заднем плане, и наспех замаскированные траншеи. Догерти стоял рядом у пульта генератора. Пристли пыхал сигарой за спиной профессора, раздражая его своими неуместными шутками и табачным дымом.
– Атака начнется через полминуты, профессор, – глянув на часы, произнес Пристли. – Не знаю, что вы чувствуете, а у меня поджилки трясутся, как у школьника перед экзаменами.
Эмерсон ничего не ответил. Он сидел, не спуская глаз с экрана. Интересно, о чем сейчас думает Догерти? Профессор скосил глаза в его сторону. Лицо старшего ассистента, чуть освещенное отблесками сигнальных лампочек, было спокойно. “Молодец”, – мысленно похвалил своего помощника Эмерсон.
– Ну, профессор, началось! – произнес, не вынимая сигары изо рта, Пристли.
Эмерсон видел, как поднялись в атаку люди. Когда они добегут до тех кустов, что на пригорке, Догерти должен включить генератор.
Солдаты бегут, обгоняя Друг друга. Впереди – офицеры. Увлекая за собой солдат, они иногда поворачиваются и что-то кричат, размахивая пистолетами.
Все ближе и ближе пригорок. Первая цепь уже почти рядом… Сравнялась. Сухой щелчок нарушил тишину. Это Догерти включил аппарат. Ровный гул наполнил палатку. Профессору Эмерсону нестерпимо хотелось потереть кулаком подбородок. Это желание всегда появлялось у него в минуты сильного нервного напряжения. Но сейчас он заставил себя сдержаться. Внешне он должен оставаться абсолютно спокойным.
Время от времени он отрывался от экрана, чтобы взглянуть на стрелку секундомера. Излучения генератора действовали магически. Уже через минуту бег солдат перешел в тяжелую поступь. Потом они стали пошатываться, спотыкаясь, словно пьяные. Вот один упал, попытался подняться и не смог… Другой… Третий…
– Даже сам господь бог не сумел бы сделать это лучше вас, профессор! – воскликнул Пристли. – Они валятся, как мухи!
– Тише, вы мне мешаете! – оборвал его Эмерсон.
Спустя две с половиной минуты все поле было усеяно неподвижными телами. Догерти не спускал глаз с приборов. Генератор продолжал гудеть. На передней панели метались зеленые огоньки, покачивались стрелки многочисленных приборов. Вспыхивала и гасла неоновая лампочка реле времени, отсчитывая секунды. Верньер автомата медленно вращался. Белая линия на нем приближалась к ограничителю. Как только она коснулась его, щелкнули контакты.



Эмерсон посмотрел еще раз на экран телевизора и поднялся. Ему не тер­пелось поскорее поехать туда, на полигон. Внешне он держался так же спо­кой­но, но в душе… Слишком уж напоминали умерших валяющиеся на поли­го­не тела.
Скорее бы осмотреть людей, пощупать пульс, убедиться, что не лучи смер­ти сразили этих солдат, а всего-навсего безобидный сон.
– Прикажите подать машины и пригласите экспертов, распорядился Эмер­сон.
Через несколько минут шесть “джипов” уже неслись к полигону по тща­тельно отутюженной грунтовой дороге.
Люди спали. Спали крепким, казалось, непробудным сном. Пульс чуть за­­медленный, зрачки немного расширены, дыхание ровное, спокойное. Да, эк­с­пе­римент можно считать блестяще удавшимся! Теперь только убедиться в пра­вильности дозировки.
– И долго они будут дрыхнуть? – спросил Пристли, толкнув ху­до­ща­во­го солдата в бок носком ботинка.
– Аппарат отдозирован на 118 минут, – ответил профессор, морщась от раздражения, вызванного гру­бым жестом полковника. – Допустимы колебания в ту или иную сторону не больше пяти–шести минут. Здесь некоторое значение имеет состояние нервной системы, утомленность организма. Те, что недостаточно спали, этой ночью, могут проснуться немного позже.
– А они не окочурятся здесь? – спросил улыбаясь, толстый врач с широкими погонами на плечах.
– Прошу вас выбирать слова, когда вы их произносите в моем присутствии, – не выдержал Эмерсон. – И вообще, я надеялся, что экспертная комиссия будет составлена из серьезных людей, а не зубоскалов.
– Простите, профессор, – смущенно пробормотал толстяк и поспешил ретироваться. Пристли предложил скоротать время за завтраком. Эмерсон согласился. Он вылетел утром из института, легко позавтракав, и сейчас проголодался. Адъютанты накрыли походные столы в небольшой роще. Ели молча. Неподалеку, на широкой поляне, валялся полк солдат, почти три тысячи человек. Это действовало угнетающе даже на Пристли. Догерти сидел, угрюмо насупившись.
Люди стали просыпаться спустя два часа. Солдаты подымались, отряхивались, с испугом оглядываясь на товарищей. Кое-кто еще мирно похрапывал, раскинув руки. Офицеры, смущенные непонятным явлением, с нарочитой громкостью отдавали приказания.
Уже вечерело, когда тяжелый самолет приземлился на аэродроме близ института.
– Ну что вы весь день молчите, как сыч. Догерти? – взял своего ассистента под руку профессор Эмерсон.
– Мне не нравится эта история с усыплением военных, хмуро ответил Догерти, следя за разгрузкой генератора.
– А, вы об этом? – усмехнулся профессор. – Пустое, Джим. Я очень рад эксперименту Это же, знаете ли…
– Если этот эксперимент станет предметом расследования международного трибунала, кое-кому не поздоровится.
– О, можно не беспокоиться, – рассмеялся профессор. Полк сегодня же вечером будет эвакуирован на остров Аргиль-Коронарио. Что касается экспертов, то… предоставим заботу о них генералу Норильду и полковнику Пристли. Когда они хотят, они умеют обойтись без шумихи. Держитесь бодрее, Джим!
– Постараюсь, – заставил себя улыбнуться Догерти, не спуская глаз с рабочих, устанавливающих генератор на автомашину. – Осторожнее, Хигл! – предупредил он одного. – Проследите за креплением, Олден!
Было уже поздно, когда Эмерсон распахнул окно своего кабинета, чтобы подышать свежим воздухом перед сном. В экспериментально-монтажной лаборатории горел свет. “Догерти, верно, все еще возится с генератором. Славный он парень, но мне не совсем нравится его раздумье, эта сосредоточенность… Чудак, его волнует, что институтом заинтересовались военные. Странный человек. Даже ребенку ясно, что генератор массового сна предназначен отнюдь не для лечебных целей. Я, например, считаю удобным для себя полагать, что этот аппарат нужен для подавления забастовок и всякого рода волнений. Что же здесь плохого? Неужели резиновые дубинки и слезоточивые газы лучше, не говоря уже о пулеметах? Конечно, если широкая общественность узнает… Недаром Пристли так заботится об охране. Часовых вокруг института столько – мышь не проскользнет. Надо позвонить Догерти, чтобы он завтра с утра занялся… О чем я ему хотел позвонить?.. Фу ты, как хочется спать!.. Так о чем я хотел позвонить?.. Ах, да! Нужно подготовить схемы для мистера Митчела… Дьявольщина, я даже не в силах подняться!.. Позвольте-ка!.. Позвольте-ка, черт подери! Да это же…”
Внезапно навалившийся панический страх объял его душу. Он хотел крикнуть, позвать на помощь, но скованное свинцовой тяжестью тело не подчинялось ему.
Спустя несколько минут широкие двери экспериментально-монтажной лаборатории распахнулись. Грузовая машина с укрепленным в кузове генератором сна выехала во двор и направилась к воротам. Здесь она остановилась. Из кабины вылез молодой рабочий в комбинезоне и, перевернув на спину заснувшего часового, принялся обшаривать его.
– В правом кармане ищи, Олден, – сказал Догерти, высунувшись из кабины.
– Есть! – ответил Олден, подымая над головой ключ. – Хигл, помоги оттащить этого соню. В нем не меньше двухсот фунтов веса.
Хигл соскочил с машины и помог оттянуть часового в сторону.
Еще через минуту машина выехала на дорогу и помчалась, набирая скорость, мимо спящих часовых, к автостраде.
– Воображаю, как взъярится Эмерсон, когда, проснувшись, не увидит своего аппарата, – оказал Олден.
– А как взъярится Америка, когда увидит этот аппарат? ответил, улыбаясь, Догерти.
– Да, наши ребята подымут шум, когда узнают все то, о чем ты мне рассказывал, Джим, – задумчиво произнес Олден, хмуро глядя перед собой на дорогу.

28. ПОСЛЕДНИЙ ДОПРОС

Полковник Болдырев ходил по кабинету, заложив за спину руки, и думал. Нужно еще раз, не торопясь, перебрать в памяти все детали этого запутанного дела.
Все началось с письма, адресованного посольству. “В институте Браилова орудуют враги”. Подписи не было. Вместе с письмом в конверте – две фотографии. Казарин заявил, что это снимок внешнего вида аппарата рядом с дочерью Браилова. Он сказал, что снимок был сделан Лосевым. Узнав, что в лаборатории фотографировать нельзя, корреспондент тут же извлек из фотоаппарата кассету и передал ее Ирине Антоновне. Та принесла пленку ему, Казарину. Он проявил ее, отрезал конец ленты с запретным кадром и спрятал его в свой сейф, где хранились все схемы, в том числе и схема шестьдесят шестой модели генератора сонного торможения. К этому сейфу имели доступ только два человека – Казарин и профессор Браилов. Каким же путем схема генератора и злосчастная пленка попали в руки врагов?
Можно было допустить только три версии: первая – Казарин сделал отпечатки с злым умыслом; вторая – Казарин сделал отпечатки, не подозревая о последствиях, потом фотографии были у него похищены; третья – кто-то подобрал ключи к сейфу и заснял документы Четвертая исключалась категорически.
Но экспертиза опровергла все три версии и заставила искать четвертую, как раз ту, которая категорически исключалась. Эти эксперты вечно преподносят сюрпризы. Они доказали, что фотокопии схемы сделаны не с того экземпляра, который сберегался в сейфе, а с другого. хранившегося у Браилова дома, причем не с листа непосредственно, а с телевизионного экрана, под углом снизу вверх или сверху вниз. Анализ второй фотографии дал еще более невероятные результаты. Кусочек пленки, хранившийся в сейфе, был единственным, откуда можно было сделать этот снимок: кадры на нем и на фотографии были абсолютно идентичны. И все же экспертиза доказала, что фотография сделана не с этого, единственного негатива. Было над чем задуматься!
Объяснить это мог только Лосев. После беседы с Казариным Болдырев сразу же послал за ним. А дальше все пошло точь-в-точь, как в паршивеньком детективном романе. Лосева нашли в больнице с пробитым черепом в бессознательном состоянии.
В ту же ночь он умер. Тщательное обследование личных бумаг, вещей Лосева подтверждали, что Лосев – это Лосев, а сопоставление данных судебно-медицинской экспертизы и показаний сестры покойного, проживающей в далеком Приамурье, не составляло сомнений в том, что Лосев – не Лосев.
В том, что убитый был шпионом, Болдырев не сомневался. Среди вещей Лосева был фотоаппарат “Киев-3”, в котором рядом с обычным объективом находился второй, микроскопический. Советским корреспондентам такие аппараты ни к чему. Следовательно, шпион сфотографировал генератор одновременно двумя аппаратами, пленку первого он вернул Ирине Антоновне, а вторую отправил своим хозяевам. Что касается схемы, то здесь все объясняется уже совсем просто. Дружба с дочерью профессора Браилова помогла шпиону проникнуть в дом профессора и сфотографировать нужные документы. То, что схема была сфотографирована с экрана телевизора, не имело практического значения.
У Лосева могли быть помощники, и один из них, по-видимому, переслал схему другому, пользуясь телепередатчиком.
На этом, казалось, можно бы и успокоиться. Но вот совсем недавно получено второе такое же короткое письмо, и снова – фотография. На этот раз – схема генератора слепоты, сфотографированная, видимо, наспех, как и, первая, и под таким же углом и тоже с телевизионного экрана. Установлено, что название генератора было подчеркнуто профессором Браиловым за неделю до этого дома, вечером, у себя в кабинете, за рабочим столом. Тут уж Лосев непричастен. Мертвые не фотографируют.
Вспомнив, на основании каких данных решено было арестовать Алеутова, Болдырев усмехнулся. В жизни ему не приходилось еще строить обвинительный вердикт на таких шатких основаниях: какие-то неясные подозрения в результате анализа каких-то сновидений и смутных ассоциаций. Черт знает что, какая-то мистика! Прокурор язвительно улыбнулся: давать санкцию на арест, основываясь на каких-то нелепых сновидениях девушки, потерявшей голову от горя? Не слишком ли много требует от него полковник Болдырев?
Но потом, когда проклятый телевизор Алеутова взлетел на воздух, разворотив полдома над камерой хранения вещественных доказательств, прокурор уже не улыбался.
Алеутов держался крепко. По сути, никаких доказательств его вины не было, разве что взорвавшийся телевизор.
Узнав об этом. Алеутов только руками развел и недоверчиво усмехнулся. “У меня он больше года стоял – и ничего, а у вас, не успели взять и пожалуйста. Не слыхал я, гражданин начальник, чтобы телевизоры взрывались. Был у меня случай, правда, микрофарадный конденсатор фильтра выстрелил… Так это же хлопушка, а вы говорите: полдома… Жаль, хороший телевизор был”.
Да, Алеутов держался крепко. “Ну ничего, посмотрим, что он сегодня скажет”, – подумал Болдырев, нажимая кнопку звонка.
…Алеутов сидел, чуть ссутулившись. За все время многочисленных допросов никто ни разу не видел на его скуластом лице даже намека на волнение или тревогу: только усталость и выражение оскорбленного достоинства. Это и раздражало и вызывало чувство уважения к силе характера. Такой не сдастся, пока не убедится, что капкан защемил намертво.
– Разговор у нас будет сегодня напрямик, Алеутов, – начал Болдырев, – без обиняков. Я вам скажу, что мы можем доказать и что для нас остается пока неизвестным.
Алеутов пожал плечами. “Разве я могу вам запретить, – оказалось, говорил он всем своим видом. – Я же арестованный”.
– Итак, что для нас абсолютно доказуемо? – продолжав, шевеля бумаги, Болдырев. – Прежде всего то, что вы вели по заданиям американской разведки наблюдения за работами профессора Браилова. Вашим соучастником был некто Лосев. Пользуясь подложными документами, он устроился корреспондентом журнала “Новости науки и техники”, заручился расположением профессора Браилова и его дочери, проник в дом к ним и однажды вечером “нечаянно” испортил радиоприемник. Этот приемник он принес ремонтировать вам, Алеутов, хотя вы и утверждаете, что ремонтом радиоаппаратуры не занимаетесь.
– Неверно. Не говорил я этого. В любительском порядке приходилось, соседям, главным образом.
– Значит, Лосев не приносил вам аппарата? – продолжал Болдырев.
– Да боже мой, сколько повторять одно и то же? Не знаю я вашего Лосева. Представления о нем не имею.
– Между прочим, в день убийства вас видели вместе с Лосевым по дороге с вокзала.
Алеутов пожал плечами.
– Вы уже об этом говорили… Ну, знаете… На таком расстоянии… А о чем говорили мы, он не слышал?
– Значит, вы Лосева не знаете? Кто же тогда приносил вам ремонтировать радиолу “Куранты-6”?
– Слыхал про такую модель, а ремонтировать не доводилось.
– А эта деталь вам известна?
Болдырев извлек из ящика стола прозрачную пластмассовую коробку, в которой на тонкой подставке был укреплен небольшой цилиндр с выглядывающей из него радиолампой. Алеутов глянул на цилиндр, и веки его чуть смежились, выдавая настороженность и то напряженное внимание, какое бывает разве только у снайпера в момент, когда противник появляется в телескопическом прицеле. Но в следующее мгновенье лицо Алеутова стало по-прежнему спокойным. Он с профессиональным интересом потянулся к коробке.
– Вроде бы индикатор настройки, “магический глаз” называется, – сказал он, – а только зачем его в такую штуковину вмонтировали – непонятно. Разрешите посмотреть поближе.
Болдырев сделал вид, что не расслышал просьбы Алеутова.
– Эта штуковина – миниатюрный телепередатчик. И вы его вмонтировали в радиоприемник профессора Браилова. Не пожимайте плечами. На цилиндре сохранились отчетливые следы ваших пальцев. На дому у вас был телевизор, настроенный на волну этого передатчика. Это давало вам возможность фотографировать ру­кописи профессора, когда тот работал за столом в своем кабинете. Это мы докажем. Дальше: нам известно, что восемнадцатого августа, около девяти часов вечера, вы, загримировавшись. увели Лосева с приморского бульвара, потом выбросили его из машины на углу Овражной улицы, ударив кастетом а левый висок. Это все абсолютно доказуемо. Теперь, чего мы не знаем. Мы не знаем настоящей фамилии Лосева, не знаем, почему вы его убили. Мы не знаем, кому вы служите. Скажу откровенно, без вашей помощи на все эти вопросы мы вряд ли сможем ответить. Умный человек на вашем месте перестал бы отпираться. Ничего, кроме вреда, дальнейшее упорство не принесет. Свободы вы лишились уже до конца дней своих. А вот жизнь… Жизнь могли бы сохранить.
Алеутов сидел молча, задумчиво потирая пальцем глубокую складку над левой бровью. Бесхитростно-простодушное выражение лица, так раздражавшее все время Болдырева, сменилось выражением смелой решимости, граничащей с отчаянием. Видимо, внутренняя борьба захватила его целиком. В такие минуты человек обычно не следит за внешним проявлением своих чувств.

29. ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ПРОФЕССОРА БРАИЛОВА

Волна политических забастовок, охватившая крупнейшие промышленные центры Северо-Американских Соединенных Штатов, прокатилась летом по странам Латинской Америки, Западной Европы, Азии и Африки, привлекая к себе внимание всего мира.
“Прекратить гонку вооружения!”, “Долой холодную войну!”, “Да здравствует мирное сотрудничество между народами!”, “Науку – на службу человеческому благополучию!” – такие лозунги пестрели на улицах городов, реяли над тысячными толпами демонстрантов, были выведены на стенах небоскребов, отпечатаны белой краской на лоснящемся асфальте автострад. К требованиям рабочих присоединили свой голос интеллигенция и студенчество, даже значительная часть так называемых “деловых людей”.
Короткое заявление ТАСС, сделанное в спокойном тоне, вызвало небывалую сенсацию. Имя профессора Браилова было у всех на устах. Портреты его не сходили со страниц газет самых разнообразных политических направлений.
В эти дни, идя навстречу просьбам широких общественных кругов, Антон Романович согласился устроить пресс-конференцию.
Конференц-зал научно-исследовательского психоневрологического института, рассчитанный всего на полторы тысячи мест, не мог, понятно, вместить всех желающих, и огромная площадь перед главным корпусом еще с утра оказалась запруженной народом. Чтобы в какой-то мере удовлетворить любопытство этой многоголосой и разноязычной толпы, на балконах соседних с институтом зданий и на столбах троллейбусных линий были выставлены репродукторы. Под одним из них группа школьников. Вихрастый паренек лет шестнадцати говорил, энергично жестикулируя:
– …Как ему удалось объехать почти все крупные города? Очень просто. Рабочие помогли… Рабочие, если только захотят, они все могут. А в Детройте как получилось! На митинг собралось больше десяти тысяч. Догерти поднялся и давай выкладывать все начистоту: как они вместе с Эмерсоном генератор строили, как потом испытывали его на полигоне, ну и все прочее там. Вдруг – полиция. Целый отряд, четыреста человек. Догерти махнул рукой, расступитесь мол пошире, и продолжал говорить, как ни в чем не бывало. Полицейские идут, приближаются к трибуне, начинают падать. Улеглись все четыреста и храпят. Полжизни не пожалел бы, чтобы только глянуть на эту картину. Потом, когда они проснулись, ни Догерти, ни его аппарата и близко не было. А в Чикаго…
Шум аплодисментов, раздавшийся в тихо гудевшем до этого репродукторе, мог означать только одно: появление профессора Браилова в конференц-зале. Площадь затихла. Антон Романович сказал, что он не собирается повторять все то, о чем так много писалось в газетах за последние дни. Всем известно, что в основу чудовищного генератора профессора Эмерсона была положена схема, разработанная советскими учеными. Этот факт дал основание для всякого рода клеветнических измышлений. Кое-кому выгодно кричать на весь мир о том, что Советская Россия пыталась якобы усыпить человечество с тем, чтобы “привить” ему бациллы коммунизма Он, профессор Браилов, не собирается опровергать эти измышления. Нелепость их очевидна. Задачей сегодняшней пресс-конференции является отнюдь не полемика со всякого рода клеветниками, а освещение тех научных проблем, которые встали сейчас перед многими и многими учеными.
Антон Романович предупредил, что, учитывая состав аудитории, он разрешит себе на этот раз популярность изложения, с тем чтобы основные идеи были всем ясны. Он попросил извинения у своих ученых коллег за возможные упрощения в изложении.
Аудитория ответила легким шумом удовлетворения. Особенно были довольны корреспонденты. Популярность? Так это как раз то, что им нужно.
Дальше Антон Романович изложил законы высшей нервной деятельности. Он сказал, что именно здесь, в области головного мозга, таятся самые большие возможности для физиологов. Затем профессор перешел к вопросам экспериментальной медицины.
– Я разрешу себе напомнить вам интересный опыт нашего выдающегося ученого профессора Сперанского, – продолжал он после короткой паузы. – Животному вводят в мышцу определенную дозу столбнячного токсина. В результате, с неумолимой закономерностью, наступает столбняк. Но вот однажды роковую дозу столбнячного яда ввели после предварительного обезболивания новокаином, и заболевание не наступило.
Я разрешу себе также напомнить не менее интересный эксперимент профессора Галкина. Медикам и физиологам этот опыт хорошо известен, но присутствующие здесь корреспонденты могут и не знать о нем. Кроликам впрыскивают заведомо смертельную дозу культуры стрептококов. После этого у них всегда развивается заражение крови, так называемый стрептококовый сепсис, заканчивающийся спустя полторы-две недели смертью. Ни один кролик не мог безнаказанно для себя перенести эту дозу. Но вот, после заражения, животных погрузили в глубокий сон. И на этот раз все кролики остались живы и здоровы.
И еще один пример: как известно, сурки очень чувствительны к сибирской язве, туберкулезу, столбняку, чуме. Но привить им эти болезни в период зимней спячки совершенно невозможно.
Итак, обезболивание периферических нервов – и невосприимчивость к столбнячному яду; длительный сон – и невосприимчивость к смертельной дозе гнойной инфекции; зимняя спячка и невосприимчивость к сибирской язве, туберкулезу, чуме. Все дело в нервной системе. Заболеть или не заболеть, выздороветь или умереть – все от нее. Это касается не только животных, но и человека. Мало того, у человека роль нервной системы во всех жизненных процессах еще больше.
– Напомню, что нервная система человека – это вообще нечто грандиозное, – продолжал Антон Романович. – Она грандиозна не только в образном, но и в прямом понятии этого слова. Миллиарды клеток, удивительно сложных по своей многогранной деятельности, соединены между собой неисчислимым количеством отростков. Если распутать это поистине космическое сплетение белесоватых волокон, связать их между собой, то получилась бы нить, которой можно обмотать земной шар по экватору. Десятки тысяч километров!
Профессор осмотрел аудиторию, продолжал:
– Связи нервных клеток очень сложны. Их окончания проникают в самые сокровенные уголки нашего тела, контролируют работу всех без исключения органов, управляют процессами питания и роста, балансируют обмен веществ и организацию защиты от болезней.
Природа долго хранила от нас Великие Тайны Жизни, ревностно оберегая вершину своего творения – головной мозг. Но мы добрались до этого храма, проникли туда и постепенно начинаем хозяйничать в нем. И сейчас…
Буря аплодисментов не дала Антону Романовичу закончить фразу. Он вскинул руку, призывая к тишине. Потом отпил несколько глотков из стакана.
– Вы меня сбили немного своими аплодисментами, товарищи, – продолжал он, когда в зале опять воцарилась тишина. Впрочем, это не важно. Я только хотел сказать, что сейчас мы умеем не только правильно истолковывать сложнейшие нервные процессы, но и воздействовать на них, целесообразно меняя в нужном для нас направлении.
Если бы я занялся перечислением всех практических возможностей, вытекающих отсюда. Это отняло бы массу времени. Но и нескольких примеров будет достаточно, чтобы понять, как те блага несут человечеству новые открытия в этой области науки,
Гипертоническая болезнь стала за последнее десятилетие бичом человечества. Десятки миллионов людей умирают ежегодно прежде времени от этой коварной болезни, десятки миллионов становятся инвалидами, теряют работоспособность, старятся раньше срока, превращаясь в мучеников. Теперь мы можем распознавать это заболевание в самом начале, можем излечивать его окончательно в течение трех–четырех недель. Недалеко время, когда люди позабудут о гипертонии. Или склероз, к примеру. К пятидесяти пяти–шестидесяти годам человек накапливает огромный опыт. Творческие возможности его к этому времени достигают кульминации. И вдруг-голодные боли, быстрая утомляемость, прогрессирующее ослабление памяти, дряблость мускулатуры, одышка. “Склероз, ничего не поделаешь, – говорили врачи и беспомощно разводили руками: – Возраст, батенька мой. Пора на покой, на пенсию!”
Но причина склероза, оказывается, не в возрасте, а в нервно-сосудистых нарушениях. Это заболевание, которое можно не только предупреждать, но и лечить.
Воздействуя на мозг с помощью нашего генератора и пользуясь дополнительно некоторыми новыми лекарствами, можно вернуть кровеносным сосудам прежнюю эластичность, добиться омоложения сердечной мышцы и этим самым вернуть человеку бодрость, удлинить его жизнь примерно в два раза. Сколько чудесных книг создал бы Горький, проживи он еще пятьдесят–шестьдесят лет! Сколько картин написали бы Репин, Левитан, Крамской. Сколько опер создали бы Чайковский, Мусоргский, Глинка и десятки других! Сколько потеряно оттого, что жизнь человеческая, как говорил Мечников, свихнулась где-то на половине. Теперь мы можем придти на помощь природе и восстановить справедливость в отношении долголетия!
Браилов резким движением руки оборвал вспыхнувшие было аплодисменты и продолжал по-прежнему горячо и взволнованно:
– Нам удалось окончательно решить проблему абсолютно безвредного наркоза, проблему боли. В заключение хочу сказать, что в результате работ нашего института возникли весьма радужные перспективы как в области борьбы с инфекционными болезнями, так и со Злокачественными опухолями, включая рак.
Я считаю своим долгом сообщить присутствующим здесь, на пресс-конференции, что у нас организовываются сейчас двадцать шесть новых научно-исследовательских институтов, которые будут вести изыскания в области высшей нервной деятельности; что в борьбе за долголетие большую помощь оказывает нам Румынская Народная Республика и Китай; что в изысканиях новой аппаратуры и медикаментов большую работу проводят сейчас Чехословакия и Венгрия; что в мероприятия по борьбе со злокачественными опухолями включились тысячи ученых разных стран. Наша цель – долгая и здоровая жизнь, наполненная до краев интересным творческим трудом. И нет сомнения, мы этого добьемся в самое ближайшее время.
Антон Романович закончил. Долго гремели аплодисменты в конференц-зале. Долго шумела широкая площадь. Потом профессор Браилов ответил на вопросы корреспондентов.
Гердер Хэнд (Англия). Выступая вчера по телевидению, профессор Эмерсон заявил, что американские ученые искренне стремятся поддерживать добрые отношения с русскими коллегами и работать с ними рука об руку. Что вы можете сказать по поводу этого заявления?
Браилов. Мистера Эмерсона я к ученым не отношу. Специализироваться в какой-нибудь области науки еще не значит быть ученым. Для ученого важно высоко развитое чувство ответственности перед человечеством. Мистер Эмерсон этим чувством не обладает. Что касается вопроса добрых отношений, то никто больше нас, советских ученых, не стремится к общению и совместной работе. Конечно, добрые отношения требуют соблюдения элементарных правил… приличия, что ли. Нельзя же говорить о дружбе и в то же время размахивать перед носом соседа кулаками, заглядывать в замочную скважину, подслушивать за дверями и сквернословить. К счастью, большинство американских ученых прекрасно понимает это и возмущается вместе с нами неприличными манерами кое-кого из своих соотечественников.
Жан Ливорден (Франция). В своей последней статье, опубликованной и во французской печати, вы писали, что ваш новый генератор позволяет практически начать борьбу за продление жизни в социалистических странах. Значит ли это, что вы собираетесь сделать рецепт долголетия человека монополией стран только социалистического блока?
Браилов (с трудом сдерживая улыбку). Прежде всего, никакого особого рецепта долголетия не существует. Борьба за продление жизни состоит из целого комплекса мероприятий, в котором известную роль играет и наш гипнотрон. Во-вторых, рекомендуемая нами методика борьбы с преждевременной старостью и заболеваниями пожилых людей, как и описание новейшей аппаратуры, в том числе и нашего генератора, были опубликованы в печати, так что ни о каком секрете и речи быть не может. Но дело в том, что проблема долголетия – прежде всего социальная проблема. Нелепо говорить о продлении жизни в условиях капиталистического строя, где все делается для того, чтобы сократить жизнь. Нельзя бороться за долгую жизнь в условиях эксплуатации, постоянной безработицы, постоянного страха перед завтрашним днем, в условиях экономических кризисов и других прелестей капиталистической системы. Долголетие и капиталистическая система несовместимы. Это мое глубокое убеждение!
Адольф Шмуклер (ФРГ). Какие преимущества в военном отношении получили бы США, если бы генератор профессора Эмерсона, благодаря случайности, не оказался бы рассекреченным?
Браилов. Я не вижу случайности в том, что машина мистера Эмерсона оказалась рассекреченной. Скорее всего здесь-то и проявляется закономерность. Прогрессивные люди, как правило, раскрывают козни заговорщиков против человечества. Какое преимущество получили бы США в военном отношении, имея монополию на генератор Эмерсона? Никакого! Нет ничего легче, чем парализовать излучение этой дикой машины.
Гарри Коултон (Канада). Вы сказали, что нет ничего легче, чем парализовать излучения генератора Эмерсона. Есть у вас такие аппараты, или вы собираетесь их только сконструировать?
Браилов. Да, есть. Мы знали о том, что наш гипнотрон может быть использован во зло. И, прежде чем опубликовать схему, сконструировали, а затем усовершенствовали универсальный нейтрализатор гипнотических излучений. Диапазон действия этого универсального нейтрализатора практически беспределен. Если бы мистер Эмерсон установил свой аппарат на Луне, Марсе или Венере, мы бы и там смогли парализовать его действие.
Мало того, ни один аппарат типа эмерсоновского не может быть включен без того, чтобы нам не стало тотчас же известно об этом.
Несчастный Джим Догерти пострадал из-за нас. Его аппарат во время митинга в Лос-Анжелосе перестал действовать не случайно. Это мы нейтрализовали его излучения нашим УНГИ. Вряд ли полиции удалось бы схватить Догерти, если бы не это. Но мы уверены, что этот ученый будет освобожден.
Хилл Стэкпол (США). Известно, что международная экспертиза установила полную безвредность для человека излучений генератора профессора Эмерсона, Как понимать в таком случае ваше заявление о возможных несчастиях?
Браилов. Генератор массового сна – не такая безобидная игрушка. Он таит в себе огромную разрушительную силу, особенно в случае применения его в густо населенных пунктах. С помощью такого аппарата можно почти мгновенно усыпить Нью-Йорк или Чикаго. Нетрудно представить себе, что произойдет при этом. Сотни тысяч автомобилей, автобусов, троллейбусов – с уснувшими водителями. Тысячи поездов со спящими машинистами. Электростанции, фабрики, заводы со многими тысячами движущихся механизмов, оставленных без управления. Неужели не ясно, что за этим последует? Аварии и крушения, пожары и взрывы… Сотни тысяч катастроф одновременно в разных местах многомиллионного города, и все это при полном параличе всех видов связи и спасательных служб. Даже человеку, не обладающему богатым воображением, нетрудно представить себе последствия такого эксперимента.
Хилл Стэкпол. Как можно говорить о генераторе слепоты, если существует феномен Гервурда?
Браилов. Феномен Гервурда – недоразумение. Гервурд талантливый инженер, но тут он ошибся. Испытывая аппарат, парализующий центр зрения человека, он обратил внимание на то, что излучения этого аппарата мгновенно искажаются под влиянием каких-то непонятных причин. Гервурд пришел к выводу, что причина лежит в особых лучах, поступающих из космоса. Его поразило, что помехи возникают только в момент работы генератора слепоты и сразу же исчезают, как только аппарат выключается. Он решил, что эти помехи – результат отражения излучений его генератора от ионосферы. Это не так. Но в одном Гервурд прав: помехи действительно поступают из космоса. Мы знали, что Эмерсон располагает схемой этого аппарата, знали, чем это угрожает, и решили предупредить возможные последствия. При нынешней технике сделать это совсем нетрудно. И мы это сделали. Ключ к пресловутому феномену Гервурда находится на пульте управления нашего института космонавтики.
Как видите, безвредность генератора мистера Эмерсона в высшей степени относительна. То же самое можно сказать о генераторе слепоты.
Чонгар Хэвэши (Венгрия). Что нужно сделать, чтобы достижения в области психоневрологии и все возможности, которые они таят в себе, как можно скорее стали достоянием всего человечества?
Браилов. Прежде всего раз и навсегда покончить с угрозой войны. Вооружение и оборона обходятся слишком дорого. Если бы все те средства, которые сейчас расходуются на военные нужды, повернуть на удовлетворение насущных потребностей населения, можно было бы в кратчайший срок обеспечить всех людей земного шара великолепным жильем, полноценным питанием, добротной и красивой одеждой. Можно было бы дать законченное среднее образование всем юношам и девушкам; осушить все болота на земле, пустыни превратить в цветущие сады, покончить с инфекционными болезнями, среднюю продолжительность жизни довести до восьмидесяти–девяноста лет, сделав эту жизнь на редкость интересной и полнокровной. Люди долго не понимали этого, но сейчас они разобрались во всем, и время, когда неисчислимые материальные ценности и достижения науки станут на службу человечеству, – не за горами. На этом разрешите закончить пресс-конференцию.
Он ушел, провожаемый бурными аплодисментами. Взволнованно шумел конференц-зал. Словно растревоженный улей, гудела площадь перед главным корпусом института.