такой глубины сна, при которой для отдыха нервной системы достаточно будет трех, а может быть, и двух часов в сутки. Вы представляете себе, что будет? Ведь человек вынужден спать восемь часов, и нельзя сокращать это время, иначе – нарастающее переутомление, истощение нервной системы, преждевременная старость со всеми ее спутниками – недугами. Треть своей жизни человек вынужден проводить в постели, и сократить сон вчетверо – значит подарить человеку пятнадцать–двадцать лет творческой жизни. Сколько можно сделать за эти годы!
Лосев с нескрываемым восхищением глядел на девушку. Сколько огня в ее глазах! Какая энергичная же­сти­куляция!
– А вы любите, оказывается, помечтать, – усмехнулся он.
– Но эта мечта уже наполовину сбылась, – ответила Ирина. – Пройдет немного времени, и она сбудется полностью. Я убеждена в этом!
– Как только ваш аппарат появится в продаже, я первый покупаю себе. Как жаль, что его не изобрели раньше. Станьте, пожалуйста, вот так, – сказал он и, отойдя назад, быстро вскинул к глазам фотоаппарат.
– Простите, но фотографировать в нашей лаборатории не разрешается, – предостерегающе выставила вперед руку Ирина.
– Что вы говорите? – явно смутился Лосев. – К сожалению, вы поздно предупредили: я успел щелкнуть. Профессиональная поворотливость, – усмехнулся он – Однако, если нельзя, значит нельзя.
Он открыл заднюю крышку фотоаппарата, извлек кассету и протянул ее Ирине.
– Там у меня, кроме этого, еще несколько снимков. Когда проявите, отрежьте запретный, а остальные вернете мне.
Ирине стало неловко. Но она решительно взяла кассету. “Сколько в нем порядочности и такта”, – подумала девушка, пряча кассету в карман халата.

17. У ПОРОГА ИЗВЕЧНОЙ ТАЙНЫ

Казарин упорно работал над усовершенствованием гипнотрона. Это он предложил так назвать аппарат, усыпляющий на расстоянии. Антон Романович вначале было поморщился. Очень уж претенциозное название. Кое-кто поймет, что мы с вами изобрели аппарат для гипноза. А ведь гипноз – это не просто сон. С этим словом связано что-то более значительное.
– Но физиологическая сущность одна и та же, – возражал Казарин.
– Одной физиологической сущности мало. Нужна еще и форма проявления. Впрочем, если бы сущность вещей и форма их проявления всегда совпадали, нам с вами нечего было бы делать в науке. Да и наука тогда ни к чему. Надеюсь, вы это и сами хорошо понимаете, Мирон Григорьевич?
Да, Казарин это понимал. Может быть, даже лучше, чем кто-нибудь другой. Гипноз! Сколько поистине чудесных явлений связано с этим состоянием! Силу гипноза люди познали давно. Еще в глубокой древности жрецы с помощью специальных приемов погружали немощных в особый сон. И происходило чудо: слепые прозревали, к немым возвращалась речь, парализованные вставали на ноги, заживали язвы, кровоточащие раны переставали кровать. Проходила душевная боль, смертельная тоска сменялась неистовой радостью.
Жрецы свято берегли свою тайну. Это было им выгодно.
Проходили столетия. Наконец техникой гипноза овладели врачи. Они тщательно изучали все формы проявления и все возможности этого удивительного состояния. Только одного не могли они – объяснить его. Говорили о каком-то животном магнетизме, о каком-то флюиде, волшебном ветерке, истекавшем якобы из пальцев гипнотизера и проникающем в глубь мозга загипнотизированного; о каких-то магических свойствах, ниспосланных высшей силой отдельным избранникам.
Потом была раскрыта и сущность гипноза. Оказалось, что это всего-навсего частичный сон, который можно вызвать с помощью весьма разнообразных приемов, и даже путем простого внушения. Выяснилось, что обычный сон можно перевести в гипнотический и наоборот.
Все было очень просто и в то же время чрезвычайно сложно. Оказалось, что далеко не каждого можно сразу усыпить, а в глубокую, самую интересную степень гипноза впадали немногие. Порой случалось так, что больной, который прекрасно засыпал, через несколько минут от начала сеанса или мгновенно после короткого приказа “Спать” вдруг переставал подчиняться гипнозу, и уже никакими способами его нельзя было усыпить. Бывало и так, что больной, по каким-то совершенно непонятным причинам, внезапно выходил из-под влияния гипнолога, просыпался в самое неподходящее время. Если это происходило в момент операции, надо было срочно прекращать ее, давать наркоз, терять время.
Гипнотрон профессора Браилова работал безотказно. Направил рефлектор на голову, нажал кнопку – и человек засыпает. Это было огромным преимуществом аппарата. Но у гипнолога было свое преимущество: слово.
До знакомства с профессором Браиловым Казарин даже представления не имел о том, какой огромной силой воздействия на человека обладает слово. Только наблюдая гипнотические сеансы в гипнотарии института, он смог убедиться в изумительной власти слова над человеческим организмом.
Антон Романович говорил спокойным голосом спящей девушке: “Вам холодно!” – и стрелка прибора, соединенного с кожным электротермометром, лезла вниз, а осциллограф, регистрирующий состояние капилляров, показывал нарастающее сужение их.
Профессор Браилов говорил, прикладывая к руке загипнотизированного студента пузырь со льдом: “Я прикладываю к вашей руке грелку!” В нервные центры поступали сигналы: “Холод!.. Холод!.. Холод!..” А мозг реагировал на тепло. И приборы фиксировали тепловую реакцию.
Слово оказалось могущественнее.
Во время гипноза мозг находится в особом состоянии. Чтобы включить или выключить те или иные участки его, достаточно слова. Это похоже на волшебство. Загипнотизированному говорят: “Гудит колокол!” И человек отчетливо слышит колокольный звон, хотя никакого колокола и близко нет. “На столе стоит статуэтка”. Загипнотизированный смотрит и совершенно отчетливо видит ее, но вот ему сказали, что статуэтки нет, и она мгновенно исчезает из поля его зрения. Человеку заявляют, что его рука занемела и совершенно не чувствует боли. Теперь ее можно колоть, жечь огнем, резать. На лице не появится даже гримасы боли. Участок мозга, реагирующий на боль, затормозился. И так во всем.
С помощью гипнотрона можно погрузить человека в сон, по существу своему не отличающийся от гипнотического. Но чем заменить живое человеческое слово, чтобы проявить невероятные возможности этого состояния? А что если попытаться с помощью особых импульсов воздействовать на простейшие функции головного мозга: зрение, слух, осязание, болевую чувствительность… Как много дала бы медицине власть над этими центрами! И Браилов искал. Так удалось разгадать тайну двигательных центров, подобрать волну, на которую отзывались клетки мозга, воспринимающие тепло, холод, отдельные виды болевых раздражений. Еще немного, и будет решена одна из сложнейших проблем – проблема боли. Над этим сейчас работала отдельная лаборатория. С помощью специального аппарата, так называемого анестезиотрона, можно было уже на несколько суток выключать центры, воспринимающие тепловые раздражители.
Казарин даже пострадал на этом опыте. Забыв. что его тело совершенно не реагирует на тепло, он во время работы облокотился на электрическую плитку и спохватился только тогда, когда вспыхнул халат. К счастью, ожог оказался неглубоким.
Антон Романович шутил:
– Боль – это величайшее благодеяние природы. Обезбольте человека, и он рано или поздно погибнет. Он проткнет себе ногу гвоздем, и будет ходить как ни в чем не бывало, пока, раздеваясь, не обнаружит, что ботинок прибит к стопе; да и раны глубокой не заметит, кровью истечет.
Аппарат для электрообезболивания был еще далеко не завершен, а профессор Браилов уже торопил Казарина с обработкой новой модели гипнотрона, модели, воздействующей на оптический центр. И Казарин с головой окунулся в технические расчеты.
Когда Ирина зашла к нему в кабинет, он стоял у электронной машины и разглядывал карточку с только что полученными сведениями.
– Получается что-нибудь? – спросила Ирина.
– Получается. Вот окончательные данные для перевода всего зрительного аппарата в состояние повышенной восприимчивости.
– И вы надеетесь?..
– Да. Расчеты показывают, что зрение должно стать телескопическим.
– Я рассказала о ваших работах. Георгию Степановичу. Он очень интересуется ими.
– Ну нет, я категорически возражаю против того, чтобы корреспонденты научно-технических журналов шатались по нашим лабораториям. Хватит с нас лосевской статьи о генераторе сонного торможения.
– Чем вам не угодил Георгий Степанович? Ведь его статья, согласитесь, написана прямо-таки блестяще.
– О, да! Статья блестящая и результаты протрясающие. Сколько сегодня получено писем от читателей?
– Совсем немного, около двух тысяч, – рассмеялась Ирина. – Поток писем, как видите, пошел на убыль.
– Я чувствую, это вас огорчает.
– Меня огорчает, что вам не нравится Лосев. За что вы его невзлюбили?
– Неприятен он мне. Почему? Не знаю. Есть чувства, которые не поддаются анализу. Неприятен – и все.
– Послушайте, Мирон Григорьевич, – вспыхнула Ирина. Ведь мы дружны с ним. Не кажется ли вам…
– Нет, не кажется. Мне ваша дружба с ним тоже неприятна. А то, что он разрешил себе фотографировать в нашей лаборатории…
– Но он же вернул кассету. К слову, вы обещали проявить пленку
– Я уже проявил. – Он вынул кассету, открыл, извлек пленку и просмотрел ее на свет. – Надо отдать ему должное: снимки великолепны. Особенно последний.
– Разрешите взглянуть? Боже, какой у меня испуганный вид на этом снимке, – рассмеялась Ирина.
– Зато на других кадрах вы вся искритесь от радости.
Ирина просмотрела всю пленку. На ней было несколько снимков, сделанных на пляже.
– Если бы я знала, что здесь эти кадры, я бы не отдала вам пленку, – смущенно произнесла Ирина.
– Чепуха, снимки как снимки, – буркнул Казарин. – Сюжет и композиция особой оригинальностью не блещут.
– А мне нравится и сюжет и композиция, – упрямо сказала Ирина.
– Дело вкуса.
– Нет, вы явно несправедливы к Лосеву Но, я надеюсь, со временем это пройдет.
– Сомневаюсь!
– Ладно, хватит об этом, Мирон Григорьевич. Если вам не трудно, отрежьте, пожалуйста, конец пленки с последним снимком, а остальное отдайте мне.
– С удовольствием!
Казарин щелкнул ножницами. Обрезок пленки упал в ящик стола.
– Прошу вас!
Ирина вертела в руках кассету, исподлобья поглядывая на Казарина. Он очень милый, этот Казарин. И любит ее, Ирину, и она это знает. Он ей тоже нравится. Очень нравится. Но Георгий Степанович… Нет, нет, это совсем другое.
– Все же обещайте мне, что вы перестанете злиться на Лосева.
– А я и не злюсь, Ирина Антоновна. Я ему, завидую.
– Не нужно, Мирон Григорьевич.
Казарин пожал плечами и посмотрел на часы.
– Мы сейчас начинаем отработку с торможением оптического центра. Хотите присутствовать?
– С удовольствием.
– Тогда садитесь, пожалуйста, – предложил Казарин и снял трубку, чтобы вызвать лаборантов.
Ирина опустила кассету в карман халата, села к столу, развернула журнал наблюдений и стала просматривать его. Прочитала последние записи, удивленно вскинула брови. “Вот как, а он мне об этом ничего не говорил!”
– Вы на себе испытывали действие этого аппарата? – спросила она, когда Казарин положил телефонную трубку.
– А почему бы и нет?
– Это, должно быть, страшно?
Казарин немного помолчал.
– Страшно? – переспросил он. – Да, пожалуй, вы правы. Когда мир света и красок начинает исчезать, а вместо него появляется непроглядная белесоватая пелена – это страшно. Зато потом, когда слепота проходит… Чтобы оценить по-настоящему, какое это благо зрение, нужно хоть на время потерять его.

18. ГЕНЕРАТОР ДЕЙСТВУЕТ

Митчел торопил. Бессонница давала себя знать. Лекарства помогали мало, и голова от них по утрам становилась тяжелой, словно ее за ночь налили свинцом. Эмерсон работал с небывалым напряжением. Великолепное оборудование лабораторий и наличие электронных машин давали возможность не задерживаться с расчетами. Интересно бы узнать, сколько возился, создавая свою конструкцию, профессор Браилов? Ему нельзя отказать в сообразительности и талантливости, этому русскому медведю от науки, но что касается оформления…..
Профессор Эмерсон торжествовал. Радостное ощущение приближающегося успеха кружило ему голову.
Наконец он мог позвонить Митчелу о том, что первые два аппарата готовы, опробованы, работают безукоризненно – хоть сейчас в серийное производство.
Джон Митчел поздравил с успехом и сказал, что сию же минуту выезжает в институт
– Поедемте вместе, Эрл, – предложил он Кифлингу. – Вам будет небезынтересно посмотреть на эту штучку, тем более, что Эмерсон – ваш протеже.
Эмерсон принял Митчела и его домашнего врача в своем рабочем кабинете. Аппарат стоял тут же на столе, тускло поблескивая матовым раструбом косо срезанного полушара. Невысокий обтекаемой формы корпус, сделанный из пластмассы цвета слоновой кости, радовал глаз.
– Мы широко использовали полупроводники, – объяснял Эмерсон. – Управление упрощено до предела: две кнопки и один небольшой верньер. Излучение строго фиксировано. Аппарат может питаться от электрической сети, но можно обойтись и без нее. Небольшой газовый аккумулятор весом всего около ста граммов обеспечивает безотказную работу излучателя в течение года. Это дает возможность пользоваться аппаратом в пути: на море, в поезде, в самолете, автомобиле…
– Внешне он производит хорошее впечатление, – сказал, проводя ладонью по наружной поверхности рефлектора, Митчел. – Мне хотелось бы видеть его в действии, – добавил он, глянув на часы.
– Пожалуйста! – с готовностью сказал Эмерсон.
Он повернул рефлектор в сторону кресла, расположенного у столика с пишущей машинкой. Легким движением набросил на аппарат снятый перед этим чехол и нажал кнопку электрического звонка.
Вошла девушка лет двадцати–двадцати двух. Она остановилась на пороге, вопросительно глядя на Эмерсона.
– Прошу вас, мисс Лорна, – обратился к ней профессор, указывая рукой на кресло. – Мне нужно продиктовать вам несколько строк.
Девушка, легко ступая по ковру, подошла к столику, присела на краешек кресла, быстрыми движениями тонких рук заложила бумагу и вскинула на Эмерсона свои, цвета бирюзы, немного испуганные глаза. Профессор принялся спокойно диктовать стандартный текст делового письма, какие десятками доводилось посылать и получать институту в последнее время.
Девушка отстукивала с такой быстротой, что не было никакой возможности уследить за движениями ее пальцев. Лорна знала, что она работает на машинке легко и красиво, что ее работой нельзя не залюбоваться. Она чувствовала на себе пристальные взгляды присутствующих и гордилась этим. Недаром же ее взяли на работу в этот институт, тогда как тысячи других машинисток оббивают сейчас пороги учреждений в надежде получить хоть временную работу.
Лорна допечатала фразу и легким движением головы откинула наползающий на глаза локон золотистых волос.
Эмерсон диктовал. Догерти стоял рядом с аппаратом и, стиснув зубы, не спускал глаз с девушки. Джоя Митчел и Эрл тоже уставились на машинистку. Моложавое лицо Эрла выражало обыкновенное любопытство. Джон Митчел глядел с хищным напряжением Пальцы его рук сжимали подлокотники кресла. Туловище слегка наклонено вперед, губы стиснуты так, что рот превратился в прямую линию.
Профессор продолжал диктовать. Девушка быстро печатала. Стук машинки напоминал короткие, приглушенные расстоянием, пулеметные очереди. Прыгала секундная стрелка на больших стенных часах. Вот она отпрыгала круг, начала другой. Эмерсон диктовал по-прежнему спокойно, а с девушкой уже творилось что-то неладное. Движения ее пальцев становились все медленнее и медленнее. Вот она встряхнула головой, еще раз, потом, воспользовавшись короткой паузой в диктовке, энергично потерла глаза кулаком. Чувствовалось, что девушка изо всех сил борется с навалившейся невесть откуда сонливостью. Вот, по-видимому, сделала ошибку: потянулась за резинкой, судорожно сжала ее в пальцах, а потом… Потом веки сомкнулись, руки упали, словно плети, голова свесилась на грудь.
– Девяносто семь секунд! – произнес Эмерсон, повернувшись к Митчелу. Он подошел к девушке, поднял руку, посчитал пульс. Потом приподнял веко и посмотрел немного расширившийся зрачок. – Глубокий сон. Не желаете ли удостовериться, коллега?
Эрл подошел к машинистке и принялся детально исследовать ее.
– Да! Это сон! – сказал он через минуту, обращаясь к Митчелу. – Очень глубокий сон.
– Прекрасно! – воскликнул Митчел, подымаясь со своего кресла и вооружаясь сигарой. – Сколько она будет спать?
– Около получаса, может быть, немного больше. Аппарат действовал всего две минуты.
– А самочувствие после пробуждения? Не такое ли, как после ваших порошков? У меня после них а голове, как в старое доброе время после студенческой попойки.
– Мы с мистером Догерти испытывали аппарат на себе. После пробуждения настроение бодрое, голова свежая, удивительная легкость во всем теле. Займитесь девушкой, Догерти, – повернулся он к своему ассистенту. – Когда она пробудится, придумайте какую-нибудь причину, чтобы объяснить это состояние, успокойте ее.
Догерти молча вышел, чтобы позвать служащих.
– Благодарю вас, Эмерсон, – крепко встряхнул руку профессора Митчел. – Этот аппарат я захвачу с собой. Вы сумеете им пользоваться, Эрл? Вот и чудесно! Второй с завтрашнего дня – в серийное производство. А вы, Эмерсон, – отдыхать. Поезжайте в санаторий и подкрепитесь как следует. Вы здорово осунулись за последние дни.

19. ДЖИМ ДОГЕРТИ ОТКРЫВАЕТ ГЛАЗА

Джим Догерти сидел у дивана и с нескрываемой тревогой смотрел на спящую девушку.
Лицо мисс Лорны было спокойно, дыхание ровное, пульс немного замедлен, такой, какой обычно бывает у спящего человека.
Догерти непоколебимо верил в качество сконструированного в институте аппарата. Он испытывал его на себе. Он испытывал его на профессоре. Результаты испытаний занимали несколько толстых папок, хранившихся в столе профессора. Нет, никакого вреда этот короткий сон девушке не принесет. И все же гнетущее чувство тревоги не давало ему покоя Только спустя минут десять, немного прядя в себя, он понял, что это чувство продиктовано отнюдь не беспокойством за здоровье девушки, а самим фактом беспрецедентного по своей возмутительности эксперимента. Усыпить человека без его разрешения! Это все равно, что наброситься на него, связать по рукам и ногам…
Догерти стиснул кулаки и стукнул ими себя по коленям. “Спокойствие и еще раз спокойствие, Джим, – сказал он самому себе. – Ты человек науки, и только науки. Все остальное тебя не интересует. Так, во всяком случае, должны думать окружающие и, в первую очередь, Профессор Эмерсон. Грош тебе цена, если ты не сумеешь себя сдержать, Джим”.
Девушка зашевелилась. Бледность на лице сменилась легким румянцем. Наконец она открыла глаза и потянулась.
– Ну как, мисс Лорна? – участливо спросил Догерти.
Девушка приподнялась на локте и недоуменно обвела комнату глазами.
– Почему я здесь? – спросила она испуганно. – Я ведь была в кабинете мистера Эмерсона, печатала… Я помню: он диктовал, потом какая-то неодолимая сонливость. Я так боролась с ней. И ничего не могла сделать. Что случилось, мистер Догерти?
– Успокойтесь, ради бога, – положил свою ладонь на руку девушки Догерти. – У вас был кратковременный обморок. Кратковременный обморок, – повторил он внушительно. – Только и всего.
– Обморок?.. Во время работы?.. И вы предлагаете мне успокоиться? Профессор, наверно, очень сердится? Мне грозит увольнение… Да, меня уволят…
– Вам ничего не грозит, поверьте мне. Это может с каждым случиться. Как вы чувствуете себя сейчас?
– Сейчас?.. Прекрасно, мистер Догерти… Хоть сию минуту за работу.
Она поднялась и, попросив извинения, стала торопливо приводить себя в порядок. Потом в глазах ее снова вспыхнула тревога.
– Как вы считаете, отчего это могло произойти? – спросила она, поправляя сбившуюся прическу. – Ведь я себя прекрасно чувствовала, и вдруг… Я знаю, у некоторых бывают внезапные припадки: потеря сознания, судороги… Такими припадками страдает моя подруга. Несчастная, как только это с ней случается, ее немедленно увольняют. Неужели и меня?..
– То, о чем вы говорите, называется эпилепсией. У вас ничего похожего.
Он произнес еще несколько слов утешения, когда девушка успокоилась, направился в кабинет профессора. Эмерсона он застал в приподнятом настроении.
– Начиная с сегодняшнего дня ваш оклад, дружище Джим, удваивается, – сказал он, радостно потирая руки. – Теперь, я думаю, вы сможете приобрести в рассрочку уютный коттедж, легковую машину, а то и жениться. У вас, я думаю, есть на примете хорошенькая девушка… Ну, ну, – протянул он, заметив на лице своего ассистента брезгливую гримасу. – Человек в вашем возрасте и с вашим теперешним положением имеет право обзавестись своим домом. Как себя чувствует малютка Лорна?.. Испугалась, верно, бедняжка? Мне, признаться, от души жалко ее, но согласитесь, что лучшего объекта для такого эксперимента не подобрать. Когда такая милая девчурка, несмотря на сопротивление, все же валится, как подкошенная, сраженная нашими магическими радиоволнами, это производит впечатление, особенно на таких пожилых джентльменов, как мистер Митчел.
– Я оказал, что это обморок. Она очень встревожена, как бы этот случай не побудил вас отказать ей в работе.
– Сейчас мы ее окончательно успокоим, – рассмеялся Эмерсон. Он шагнул к столу и нажал кнопку электрического звонка.
Лорна вошла, виновато глядя на профессора.
– Я очень рад, что вы уже оправились, мисс Лорна, – с улыбкой обратился к ней Эмерсон. – Мне мистер Догерти докладывал, что вы себя чувствуете сейчас прекрасно, но мне хотелось бы самому убедиться в этом.
– Простите, мистер Эмерсон, но я… – смущенно пролепетала девушка и беспомощно оглянулась на Догерти, как бы ища у него поддержки. – Надеюсь, такого больше не повторится.
– Во всем виноват я, – сказал Эмерсон. – Вы слишком много работали последнее время. Эта история, несомненно, произошла от переутомления. Даю вам отпуск на неделю. Нет, нет! – поднял он руку, заметив выражение испуга на лице девушки. – Ваш оклад за это время полностью сохранится. Кроме того, я решил увеличить ваше жалование на двадцать процентов. Не благодарите: вы заслужили эту надбавку. А сейчас, если вам не трудно, помогите мистеру Догерти разобраться вот в этих бумагах, – Эмерсон принялся выбрасывать из ящиков стола, потом из сейфов папки с чертежами, записями дневников и всякого рода вычислениями. Рассортируйте все это, Джим, отправьте в архив и… будем считать первый этап работы законченным! – Он ушел радостно возбужденный, помолодевший от успеха, оставив Догерти и Лорну возиться с горой накопившихся бумаг.
“Как он все же талантлив, этот Эмерсон!” – думал Догерти, принимая от Лорны одну папку за другой и просматривая их содержимое. Кажется, совсем недавно они без конца экспериментировали, теряя обезьян и собак, потом… Это было примерно месяц тому назад. Эмерсон сказал, что, кажется, ему пришло в голову оригинальное решение идеи. Он заперся у себя в кабинете, просидел за столом всю ночь напролет, и утром положил перед Догерти новую схему. Такую титаническую работу сделать за одну ночь! Проверки подтвердили удивительную точность вычислений. И вот сейчас…
Лорна, счастливая вдвойне, – от того, что внезапный обморок не рассердил Эмерсона, и неожиданной прибавки к зарплате, – работала вдохновенно. Она извлекала папку за папкой. Одни передавала Догерти, другие сортировала сама, проверяла бумаги и раскладывала их в хронологическом порядке.
– А куда девать эти фотографии? – спросила она, раскрыв папку с добротной отделкой.
Догерти взял фотографии. Фотокопии схем?.. Странно!.. Раньше они не попадались ему на глаза. Он собрался уже отложить папку в сторону, как вдруг одна фотография привлекла его внимание. Стройная девушка в белом, двухбортном халате одной рукой пытается прикрыть какой-то аппарат, другая предостерегающе выставлена вперед. На лице – испуг и растерянность. На другом снимке была запечатлена схема генератора, но обозначения сделаны почему-то на иностранном языке.
Догерти стало не по себе.
– Вы знаете иностранные языки, мисс Лорна? – обратился он к девушке. – Не скажете ли вы мне, на каком сделаны эти надписи?
Лорна взяла фотографии.
– На болгарском. Впрочем, нет, на русском. Ну конечно, на русском.
– Я не знал, что вы владеете русским языком, – произнес Догерти, лишь бы что-нибудь сказать, хоть чем-нибудь замаскировать свое волнение.
Лорна ответила, что славянские языки она знает плохо. Слов почти совсем не понимает.
– Попробуйте прочесть, что написано здесь в углу, попросил Догерти, протягивая ей фотографию со схемой. – Подождите, я вам дам лупу. Буквы настолько мелкие, что разобрать их невооруженным глазом почти невозможно.
Лорна взяла лупу и стала рассматривать наискось написанное слово.
– Проф… Абра… Абраилов, – произнесла она не совсем уверенно. – Ну да, проф. Абраилов.
– Абраилов?.. Может быть… Браилов? – прошептал, бледнея, Догерти. – Посмотрите еще раз.
– Вы правы, – ответила Лорна. – Буквы “А” и “Б” – прописные. Ну конечно же, Браилов. Первая буква, очевидно, обозначает имя: А.Браилов.
– Профессор Браилов!.. Боже мой! Профессор Браилов! – растерянно бормотал Догерти, не спуская глаз с фотографии.
– Что с вами, мистер Догерти? – забеспокоилась Лорна. – На вас лица нет.
– Вот что, мисс Лорна, – понижая голос до шепота, произнес Догерти, – если вы не хотите накликать беды на себя, да и на меня заодно, никогда, нигде, ни при каких обстоятельствах не упоминайте, даже не заикайтесь, что видели эти фотографии. Слышите, никогда и никому!
– Да что вы, мистер Догерти?! – прижала руки к сердцу Лорна, испуганная не столько словами старшего ассистента, сколько его взволнованным видом. – Вы знаете, что я…
– Хорошо, я вам верю, – ответил Догерти. – А теперь оставьте меня здесь на несколько минут и проследите, чтобы никто не входил сюда.
“Этого я вам никогда не прощу, мистер Эмерсон”, – прошептал Догерти, извлекая из кармана свой узкопленочный фотоаппарат.

20. ВЕЛИКИЕ ИДЕИ ПРИХОДЯТ ВНЕЗАПНО

Эмерсон не столько отдыхал, сколько томился в санатории. Впрочем, вряд ли можно было его пребывание в этих живописных местах охарактеризовать как безделье. Утром после прогулки и купанья в море он возвращался к себе и, прихлебывая кофе, принимался за просмотр журналов и рефератов. Потом выходил на веранду и, расположившись в удобном кресле, закрывал глаза. Казалось, он спит, но, присмотревшись, можно было увидеть, как изредка едва заметно шевелятся брови и складка меж ними то углубляется, то становится менее резкой. Он упорно обдумывал уникальную конструкцию аппарата для лечения сном с автоматической и непрерывной регуляцией сердечной деятельности, глубины дыхания, температуры и насыщенности кислородом крови. Эти аппараты найдут широкое применение в клиниках.
То, что повернуло его мысли совсем в другом направлении, произошло на десятый день пребывания в санатории. Воистину, великие идеи приходят внезапно.
Перед обедом Эмерсон, как всегда, спустился в приморский парк. На небольшой полянке у красной гранитной скалы он остановился, чтобы послушать журчание пробивающегося тут родника. Вот на этой полянке и повстречался ему Арно Кестли – отдыхающий в этом санатории сын известного в Америке миллионера.
– Не хотите ли составить компанию в крокет, мистер Эмерсон? – развязно предложил он, глядя перед собой мутными глазами.
Эмерсон посмотрел на него испытывающим взглядом.
– Вы опять накурились опия, Арно? Не доведет вас до добра эта гадость.
– А что делать? – вопросом на вопрос ответил Арно, покачиваясь на длинных ногах. – Наша жизнь чертовски однообразна и дьявольски скучна. Только и чувствуешь себя человеком, когда надышишься этой, как вы сказали, гадости. Я раздобыл малую толику гашиша. Если б вы знали, какие чудесные видения возникают, когда накуришься. И главное, все помнишь потом, до мельчайших подробностей помнишь. Пойдемте угощу, а?
Эмерсон любезно отклонил предложение. Он, терпеть не мог наркоманов. Они вызывали в нем, как у большинства сильных людей, неприятное чувство презрения и гадливости.
Кестли, несмотря на состояние опьянения, видимо, почувствовал это.
– Я понимаю, что вам противно смотреть на таких, как я, дорогой мистер Эмерсон, – произнес он с нотками грусти в голосе. – Мне и самому противно. Но что поделаешь, если без этой пакости ничего в жизни не мило? Вот уже два года, как я ежедневно отравляю себя. Сколько лет живут наркоманы?.. Пять–шесть?.. Вот видите. Обреченный человек?.. Понимаю и… Все равно не жалко. Вы, говорят, большой мастер изобретать всякого рода приборы. Ну что бы вам придумать какой-нибудь для таких, как я. Включил аппарат и лежи, наслаждайся без всякого вреда для здоровья. Мой старик не пожалел бы и миллиона за такую побрякушку. Ей-богу!..
Этот разговор заставил Эмерсона задуматься. А ведь молодой бездельник прав. В стране с каждым годом все больше и больше растет потребление алкогольных напитков и всякого рода наркотиков. Дело принимает такой размах, что даже в конгрессе бьют тревогу. От “сухого закона”, введенного в свое время, выиграли только контрабандисты. Тринадцать лет полиция вела ожесточенную борьбу, конфискуя ежегодно десятки тысяч тайных самогонных аппаратов, сотни тысяч и миллионы галлонов спирта и, в конце концов, сдалась. “Сухой закон” пришлось отменить. В борьбу с алкоголизмом вступили медики и проповедники. Но что они могли сделать, когда большинству неуютно и тревожно живется в этой “благодатной” стране? Когда нужно хоть чем-нибудь смягчить мрачную перспективу завтрашнего дня, когда ослабленное тело и размягченная воля требуют какого-нибудь стимула извне. Когда те, кому выгодно спаивать и отравлять людей, пользуясь священным правом свободного предпринимательства, широко и беззастенчиво рекламируют свою продукцию, пуская для этого в ход обман и насилие, подкупая ученых и государственных деятелей. Совсем недавно в конгрессе видный сенатор Оплторн, у которого единственный сын допился до белой горячки, а две дочери оказались участницами притона кокаинистов, бил себя в грудь, кричал, требуя вмешательства Белого дома: “Мы не смеем спокойно смотреть!.. Гибнет наша молодежь, наша опора, наше будущее!.. Мы обязаны принять меры!..” – “Ну что ж, уважаемый мистер Оплторн, – думал Эмерсон, – я знаю, как помочь вашему горю”. Алкогольное опьянение с точки зрения физиологии – это не больше не меньше, как один из вариантов центрального торможения. Внимание и самоконтроль, свойственные трезвым людям, выключаются. Отсюда утрата рассудочности, необдуманность поступков и то блаженство, легкомыслие, которое называется эйфорией. Ну что ж, я сконструирую аппарат, который заменит и алкоголь, и опий, и гашиш, поможет хоть на время уйти от всех житейских тягот, позабыть о том, что на свете царит нужда и косность, продажность и взяточничество, предательство и клевета, болезни, на лечение которых у большинства не хватает средств, потрясающая роскошь для небольшой кучки, оплачиваемая изнурительным трудом миллионов, несправедливость, которая заставляет эти миллионы сжимать кулаки от ярости, толкает их на революцию. Богатое воображение Эмерсона рисовало ему неоновые рекламы на Бродвее: “Если вы хотите перенестись в мир сказочных наслаждений и райского блаженства – покупайте аппараты профессора Эмерсона “Эйфория!”, “Если вы одержимы тоской и скукой, если ваше сердце гложет печаль, приобретайте аппарат Эмерсона!”. “Вино веселит человека, но разрушает здоровье. Аппарат профессора Эмерсона заменяет лучшие вина и совершенно безвреден!”
Радужные мечты Эмерсона прервал негритенок-служитель санатория. Мальчик подал профессору телеграмму. Мистер Митчел просил профессора срочно возвратиться в институт.
“Чудесно!” – подумал Эмерсон. Он спрятал телеграмму в боковой карман пиджака и бросил мальчишке несколько монет. “Воображаю, как обрадуется моей идее мистер Митчел”.
На следующий день он уже был в институте. Митчел приехал к десяти и, узнав, что Эмерсон сейчас в лаборатории высокого напряжения, направился туда.
– Мне надо бы поговорить с вами с глазу на глаз, – сказал он суховато, едва успев поздороваться
Догерти и дежурный инженер вышли. Митчел окинул глазами высокий, в два этажа, зал, задержал на несколько секунд свой взгляд на двух металлических шарах, укрепленных на гигантских изоляторах под потолком, и обернулся к Эмерсону.
– К сожалению, мне пришлось оборвать ваш отпуск, профессор, – сказал он, усаживаясь в кресло и закуривая.
– Я только рад этому, – заметил Эмерсон и коротко рассказал о своих намерениях.
Митчел скривился
– Искусственная эйфория?.. Занятно!.. Пожалуй, стоит покорпеть на досуге. Но сейчас это меня не интересует. – Он сделал паузу и спросил, глядя в упор на Эмерсона: – Скажите, на каком расстоянии действует ваш генератор?
– Максимум – десять метров. Однако наибольшая эффективность – в пределах пяти.
– А нельзя ли увеличить это расстояние в несколько сот, а еще лучше – в несколько тысяч раз?
Эмерсон с удивлением посмотрел на своего патрона.
– В несколько тысяч раз? – переспросил он. – Я не ослышался?.. Да это же… И какой смысл?..
– Что касается смысла, то предоставьте другим позаботиться об этом, – нахмурился Митчел. – Мне нужно знать, сможете ли вы сконструировать более мощный генератор при условии полной безопасности для здоровья?
– Я не думал об этом, – растерянно пробормотал Эмерсон. Я совершенно не думал об этом.
Он, потянувшись к столу, взял индикатор напряжения и принялся рассеянно натирать его желтую ручку суконкой.
– Мне важно знать, реальное ли это дело. Сейчас меня интересует только теоретическая сторона вопроса.
Эмерсон молчал. Он продолжал автоматически натирать ручку индикатора, потом так же автоматически поднес ее к стоящему на столе прибору. Стрелка прибора качнулась и замерла на числе 13. Глаза Эмерсона радостно блеснули.
– Вам знаком этот прибор, мистер Митчел? – спросил он.
– Эти игрушки выпускает мой завод в Детройте. Что-то вроде электроскопа. У вас в руках янтарь, по-видимому?
– Да, янтарь, – ответил Эмерсон
Он прикоснулся к прибору пальцем. Стрелка медленно поползла к нулю. Тогда он снова энергично потер янтарную ручку индикатора суконкой и опять поднес ее к прибору.
– Конечно, это игрушка, – произнес он, глядя на стрелку. – Статическое электричество. Янтарная палочка и суконная тряпка. Но… было время, когда эта игрушка повергла ученых в изумление. Ничтожный заряд. А сейчас… Вот как далеко мы ушли. – Он шагнул к пульту, укрепленному на противоположной стене, и резким движением руки включил рубильник.
Между металлическими шарами проскочила гигантская искра. Громоподобный грохот потряс здание. В комнате запахло озоном. Эмерсон выключил рубильник и снова включил его. Снова разряд.
– Теоретически можно! – решительно произнес он, возвращаясь к столу. – Я согласен заняться изысканиями в этой области.
– Вот это мне и нужно было услышать от вас, – спокойно проговорил мистер Митчел и поднялся. – Пойдемте отсюда: терпеть не могу запаха озона.

21. ЭКСПЕРИМЕНТ В КЛИНИКЕ ПРОФЕССОРА КОРОБОВА

В этот день операции в хирургической клинике профессора Коробова проходили не совсем обычно. Работали, как и всегда, четыре операционные. Наркотизаторы стояли у изголовья со своими аппаратами для наркоза. Аппараты были в полной готовности, но хирурги во всех четырех операционных сегодня обходились без них. Больные доставлялись уже спящими. Санитары бесшумно вкатывали тележку с носилками, перекладывали больных на операционный стол и так же бесшумно удалялись.
Хирурги знали, что усыпление проводится в соседней с операционным блоком комнате с помощью анестезиотрона профессора Браилова. Они были хорошо подготовлены к этому эксперименту, хорошо знали физиологическую сущность нового метода обезболивания. Знали и не могли отделаться от неприятного чувства настороженяости и тревоги. А вдруг расчеты окажутся неправильными и больной проснется во время операции?
Впрочем, профессору Браилову тоже было не по себе. Санитары положили на стол девушку лет девятнадцати–двадцати. Сестра по привычке взялась было за ремни, чтобы привязать руки. Профессор Коробов бросил из-под марлевой маски:
– Не нужно!
Сестра виновато посмотрела на него и отошла в сторону.
Ассистент смазал операционное поле йодом, потом стал обкладывать его пожелтевшими от частой стерилизации полотенцами. Профессор Коробов помогал ему. Старшая операционная сестра, стоя у своего столика, передавала инструменты. Шла подготовка к большой полостной операции.
Антон Романович ничего этого не замечал. Он смотрел на лицо девушки. Прекрасное в своем безмятежном спокойствии лицо.
Антон Романович знал, что у девушки тяжелая желчнокаменная болезнь. Он видел ее минут сорок тому назад во время очередного приступа. Она металась в постели и кричала. Бледное, покрытое потом, искаженное лицо ее было жалко… и неприятно. Да, да, неприятно. Антон Романович уже давно заметил, что бурная болевая реакция всегда вызывает у него какое-то неприятное чувство. Иногда оно бывает настолько сильным, что заглушает даже чувство жалости. Впервые он обратил на это внимание, еще будучи студентом, во время дежурства в родильном отделении акушерской клиники. Молодая, здоровая женщина, исходила криками. Искаженное болью, потемневшее от натуги лицо было страшно. Во время схваток она то пронзительно визжала, то вдруг этот визг сменялся протяжным воем. Тогда в нем слышалось что-то нечеловеческое, звериное. Антон Романович понимал тогда, что она не виновата, что это страдания, что нужно пожалеть ее. Но вместо жалости к сердцу подкатывалось чувство неприязни. Он никак не мог преодолеть это чувство и злился, корил себя за жестокость. Потом запомнилась другая, немолодая уже, некрасивая – с покрытым рябинами широкоскулым лицом. Она лежала молча, сосредоточенно глядя перед собой, и только во время схваток бледнела вдруг, закрывала глаза и, прикусив нижнюю губу, медленно покачивала головой из стороны в сторону. В этот момент загрубевшие пальцы, все время перебиравшие край одеяла, так стискивали его, что ногти становились белыми. Если бы только можно было взять на себя всю ее боль, до последней капли, Антон Романович с радостью согласился бы. В ту ночь ему было не до анализа своих чувств. Лишь много времени спустя он понял, что человек и в страданиях своих может быть прекрасен. Боль сильный враг, решительный, настойчивый. Не каждому дано справиться с ним. Вот эта девушка, например, не могла…
Операция продолжалась. Движения рук профессора Коробова были безукоризненно точными. Но Антон Романович чутьем старого опытного психоневролога чувствовал, что и этот человек, человек поразительного спокойствия и стальных нервов, чем-то вышиблен сегодня из колеи.
– Закройте ей лицо! – сказал Коробов.
“Ее лицо отвлекает его, – подумал Антон Романович. Ничего удивительного, к этому надо привыкнуть”.
Представление о хирургической операции всегда связывалось в сознании Антона Романовича с представлением пыток. Совсем недавно, перечитывая снова “Войну и мир”, он задержался на странице, где описывалось ранение и оперирование Андрея Волконского. Пронзительно визжащий и хрюкающий от боли татарин. Глухие рыдания Курагина, увидевшего свою отрезанную ногу, молодой врач, побледневший, с трясущимися рука– ми… Великий художник сумел одним взглядом охватить все и несколькими яркими штрихами запечатлеть на века потрясающую картину человеческих страданий. Да, хирургическая операция до открытия наркоза была пыткой-пыткой для больного, пыткой для врача. Потом пришел наркоз – веселящий газ, хлороформ, эфир. Он принес больным забытье. Но сам процесс наркотизирования и даже приготовления к нему сохранили в себе тягостные элементы насилия. Больного распинают, привязывают руки, ноги, потом душат. И прежде чем наступит спасительный дурман, он долго хрипит и мечется, стараясь изо всех сил разорвать связывающие его путы. Но вот больной затих, обмяк весь. Можно приступить к операции. Она требует всего внимания хирурга. А оно все время раздваивается. Глаза следят за движениями своих рук, за движениями рук ассистента, а ухо сосредоточенно прислушивается к дыханию больного: не останавливается ли оно. А наркотизирующие средства! Список их растет с каждым годом, они совершенствуются все более и более, становятся безобидней, но даже самые безобидные из них таят в себе угрозу для больного. Этот же сон…
Антон Романович прислушивался к дыханию больной. Оно было ровное, спокойное.
– Ну вот и все! – произнес Коробов и бросил в металлический тазик один за одним три желтых камушка. – Зашивать! распорядился он, сдернул с рук перчатки, пошел в предоперационную. Вскорости он вернулся, вытирая на ходу руки полотенцем. Стал около Браилова. Несколько минут продолжая автоматически вытирать руки, внимательно следил за тем, как ассистенты зашивали рану. Потом кивнул головой сестре:
– Дайте-ка взглянуть, как она выглядит. Девушка лежала, чуть повернув голову, и чему-то улыбалась во сне. Тонкие крылья носа едва заметно вздрагивали в такт дыханию.
– Красиво спит а? Ты не находишь, Антон Романович?
Профессор Браилов в знак согласия кивнул головой.
– Я заметил, – продолжал Коробов, – что красивые люди во сне становятся еще краше.
– Да, конечно…
– Э, тебе, я вижу, не до эстетики сейчас, – усмехнулся одними глазами Коробов. – Пойдем поглядим, как у других дела идут.
Операции закончились около часа. Ассистенты собрались в большом кабинете Коробова. Они взволнованно делились впечатлениями, поглядывая время от времени на Браилова. Потом профессор Коробов выступил с анализом эксперимента.
– Ваш аппарат, Антон Романович, великолепен, – сказал он в заключение. – Введя в практику хирургии эфирный наркоз, Пирогов сделал революцию в этой области. Полагаю, не будет преувеличением сказать, что ваш анестезиотрон тоже делает революцию в хирургии. Причем несравнимо более значительную. От меня, от хирургов моей клиники сердечное спасибо вам, Антон Романович!
Казарин все время наблюдал за работой аппарата. Пока в кабинете Коробова шло обсуждение эксперимента, он разобрал анестезиотрон на блоки и погрузил их в машины.
– Будь я на месте Коробова, ни за что не отдал бы вам этого аппарата, – сказал ординатор клиники, помогавший Казарину во время усыпления.
– То есть как так? – посмотрел на него Казарин.
– А очень просто: запретил бы трогать и все. Ведь вы в драку не полезете: люди, по всему видать, культурные. А полезли б – санитаров пригласили бы. Они у нас – один к одному.
– Это как же понимать? Разбой среди бела дня?
– Как хотите, так и понимайте, а аппарата не отдал бы. Он здесь нужнее. Ведь пока его к производству подготовят да усвоят много времени пройдет. А у нас за сутки до семидесяти человек оперируется.
По дороге в институт Казарин вспомнил об этом разговоре и тут же рассказал о нем Браилову.
– Ничего, – не отрывая глаз от дороги, сказал Браилов. Еще немного – и будет у них свой аппарат. И не только у них. И не только этот. Главный инженер обещал сегодня закончить монтаж УНГИ-16. Завтра испытаем, и тогда… Не закапризничал бы только во время испытаний.
– Не закапризничает, – убежденно произнес Казарин.

22. УНГИ-16

Серый, мышиного цвета ЗИЛ минул неширокие улицы окраины и выскочил за город. Ирина нажала на акселератор. Машина мягко присела на рессорах и рванулась вперед. Замелькали деревья на обочинах автострады, запрыгали, убегая назад, телеграфные столбы.
Ирина любила водить машину. Приятно, положив руки на баранку, смотреть вперед на отполированную шинами асфальтовую ленту. Мотора почти не слышно, только ветер тонко посвистывает в полуоткрытом окне слева, да вспыхивает, быстро нарастая и сразу же исчезая, звук встречных автомобилей. Вжжжик!.. Вжжжик!.. Вжжжик!..
Ирина знала, что отец и Мирон Григорьевич с нетерпением ожидают момента, когда будет включен УНГИ-16. Отец очень заинтересован в результатах испытания этого аппарата. Он говорит, что от результатов этого испытания зависит многое, Наверное, он очень волнуется сейчас. Отец всегда волнуется в ожидании эксперимента. Что они сейчас делают? Казарин, по-видимому, возится с генератором, а отец ходит по кабинету из угла в угол и с нетерпением поглядывает на часы.
Ирина хотела думать только о них, только о предстоящем эксперименте, но мысли, помимо ее воли, в который раз уже сегодня, снова и снова возвращались к Лосеву. Что-то с ним творится неладное последнее время. Внешне он, как и всегда, элегантен, добродушно приветлив, беззаботно весел. Но Ирина видела, что все это, так располагающее к себе: мягкость характера и подчеркнутое спокойствие, веселость и даже восторженное восприятие природы – не больше, как маска, скрывающая истинные чувства. Даже самый талантливый артист не может играть свою роль бесконечно. И чем острее чувства, обуревающие человека, тем ярче они проявляются – на лице, во взгляде, в движениях рук, даже о позе. Ирина не могла не заметить за этой маской веселого добродушия тех следов, какие накладывает на человека глубокое раздумье, постоянная озабоченность и глухая тревога.
– Вас что-то гнетет, Георгий Степанович, – сказала она ему как-то.
Лосев удивленно вскинул брови, растопыренной пятерней откинул назад волосы.
– Меня? Гнетет?
– Да, да, гнетет. И вы напрасно скрываете от меня.
– На этот раз ваша прозорливость, Ирина Антоновна, не имеет под собой никаких оснований, – рассмеялся Лосев. – Я никогда не был так счастлив, как сейчас.
– Когда человек счастлив, у него совсем другие глаза, грустно заметила Ирина, и, взглянув на Лосева, спросила: Может быть, на работе неприятности какие?
– На работе? Дайте-ка вспомнить. – И Лосев с озабоченным видом вскинул голову кверху. – Неделю тому назад получил благодарность по редакции, а позавчера – денежную премию за рассказ. И значительную сумму. – Он рассмеялся. – Ну, если благодарность в приказе и денежная премия могут быть отнесены к неприятностям, то считайте, что у меня по работе крупные неприятности.
– Вы прикрываетесь шуткой, как щитом, – сказала тогда Ирина. – Но меня вам не провести. Я знаю, что иногда у вас бывает очень не спокойно на душе, вам хочется поговорить со мной о чем-то большом, очень важном, но вы сдерживаете себя. Не считайте это назойливостью, Георгий Степанович, но когда у человека беда и он поделится ею с другом… Когда беду разделишь с другом, это уже не беда, а полбеды. Или вы меня не считаете своим другом?
– В вашей искренности я не сомневаюсь, Ирина Антоновна. – Он помолчал немного, потом продолжал: – И вы правы, мне действительно нужно бы с вами поговорить. Я боюсь только, что этот разговор будет последним.
– Почему последним? – испуганным шепотом спросила Ирина.
Лосев не ответил. В шагах десяти от них три здоровых подвыпивших парня нахально приставали к девушке. Георгий Степанович, разговаривая с Ириной, давно уже следил за ними. Сейчас один, самый высокий, схватил девушку за руку, стал тянуть к себе. Девушка вырывалась. Двое других пьяно смеялись, подзадоривая товарища.
– Не кажется ли вам, что эти молодые люди ведут себя слишком развязно? – спросил Лосев. – Одну минуточку.
Он зашагал к парням.
В полутемной аллее парка в это время было безлюдно. Ирина заторопилась вслед за Лосевым, чтобы быть рядом с ним. Она понимала, что связываться с тремя здоровыми подвыпившими парнями небезопасно. Но не вмешаться Лосев не мог. Это она тоже понимала.
– А ну-ка, оставьте девушку! – сказал Георгий Степанович со злостью в голосе.
– А ты кто такой, чтобы командовать здесь?
– Оставь девушку! – повысил голос Лосев.
Высокий разразился пьяной руганью и, не отпуская девушку, размахнулся свободной рукой. Ирина вскрикнула: такой удар наотмашь свалил бы с ног человека и покрепче Лосева. Но Георгий Степанович мгновенно перехватил руку хулигана. В следующее мгновение тот полетел в кусты. Девушка убежала. Двое других бросились было к Лосеву. Он отступил на шаг, потом… Ирина стояла рядом, все ясно видела, но так и не поняла, как случилось, что один из этих двух в следующую секунду лежал, распластавшись на песке, лицом вниз, без движений, а второй стоял рядом с Георгием Степановичем, неестественно изогнувшись, с рукой, заломленной за спину, и, запрокинув голову, орал благим матом.
Когда Лосев привел их, связанных по рукам, в комсомольский штаб, дежурные с почтительным вниманием рассматривали его.
– Как же это вы один – троих?
– Самбо, – коротко бросил Лосев. – Скажите, где у вас можно руки вымыть?
Ирина всегда предпочитала нравственную силу физической. Но сейчас, когда она смотрела на Лосева, стоящего с полотенцем в руках в чистой, непомятой рубахе, словно он и не дрался, – она гордилась им.
Сегодня утром он позвонил и сказал, что будет вечером ждать ее на приморском бульваре, что должен сообщить ей нечто важное. Интересно, что бы это могло быть?
Она глянула на промелькнувший километровый столб, увидела цифру двадцать девять и затормозила машину. Как это она не заметила, что проехала лишних девять километров? Ведь отец сказал остановиться на двадцатом. Ирина развернула машину и поехала обратно. У двадцатого километра свернула на проселочную дорогу, проехала еще немного и остановилась у березовой рощи. Включила рацию.
Одновременно с гулом в репродукторе засветился небольшой телевизионный экран. Ирина увидела отца. Он сидел в кресле. Казарин возился у пульта гипнотрона.
– Алло! Я уже на месте, папа! – сказала в микрофон Ирина.
– Наконец-то! – облегченно вздохнул Браилов. – Что-то ты сегодня замешкалась, – сказал он. – Мы ждем с нетерпением.
– Я задумалась и проехала мимо.
– Будь внимательней, дочка. Проверь аппарат – не испортилось ли что-нибудь в дороге.
Ирина нажала на рычажки включателей. На высоких нотах взвыл преобразователь тока. Забегали стрелки на многочисленных приборах. Ирина внимательно оглядела их.



– Все в порядке!
– Поднята ли антенна?
– Я уже проверила. Все в порядке.
– Тогда начнем.
Ирина внимательно следила за приборами, изредка бросая взгляд на экран телевизора. Странно, обычно она всегда испытывала во время опытов легкое стеснение в груди. На этот раз она была спокойна. Почему? Потому что этот эксперимент отличался от всех прочих? Или, может быть, потому, что она верила в новый прибор?
Браилов распорядился включить гипнотрон. Ирина видела, как Мирон Гри­горьевич наклонился над пультом, слышала, как щелкают пе­ре­клю­ча­те­ли. Потом вокруг экрана гипнотрона появилось мягкое, пульсирующее сия­ние. Антон Романович сидел в кресле, полусфера экрана была направлена на его голову. Прошла минута, Другая, третья.
Антон Романович улыбнулся.
– Очень хорошо! – воскликнул он. – Переключите на анестезию.
Браилов вооружился иглой и стал покалывать себе то руку, то лицо.
– Великолепно! Теперь двигательный центр. Он то следил за часами, то хватался за свой блокнот и торопливо делал в нем заметки. Потом снова да­вал распоряжения. Спустя полчаса он поднялся.
– Чудесно! Полный эффект по всей шкале. Можешь переезжать на другую точку, Ирина.
На тридцатом, сороковом и пятидесятом километрах результат получился тот же. На шестидесятом пришлось поднять воздушную антенну. Обычная на таком расстоянии уже не могла действовать.
Ирина подключила резиновый шар к баллону с гелием. Отвернула кран. Когда шар наполнился, прикрепила к нему капроновый шнурок с антенной. Сухо затрещал стопор ручной лебедки.
На экране телевизора изображение теперь стало неясным. Его словно застилал серебристый снежок. Но Ирина все же различала и внутренность лаборатории, и людей. Только лица были неясными. Звук был четкий. Казарин все время молчал. А распоряжение давал только Антон Романович. И по голосу его Ирина чувствовала, что испытания идут хорошо. Отец был доволен.
Да, универсальный нейтрализатор гипнотических излучений УНГИ-16 работал. Антон Романович, радостно возбужденный, потирал руки.
– Ну, Мирон Григорьевич, с победой вас! – встряхнул он крепко стиснутыми кулаками. – Теперь мож­но! Теперь можно опубликовать все наши схемы. Отправьте их в редакцию.
– Все?
– Все! Кроме одной. Аппарат, выключающий оптический центр, практического значения не имеет. К слову, дайте-ка мне эту схему. Я хочу сегодня вечерком посидеть над ней. У меня есть кое-какие соображения.
Казарин достал из сейфа схему и передал ее Браилову. Тот посмотрел на нее и покачал головой.
– “Генератор слепоты”. Чудовищное название. Ну ничего, еще немного, и мы с вами создадим нечто диаметрально противоположное. Когда вы намерены закончить монтаж этого “диаметрально противоположного”?
– Монтаж уже закончен, Антон Романович, – сказал Казарин и, подойдя к аппарату, стоящему в углу у окна, снял с него простыню. – Вот. Вид у него, правда, еще непривлекательный, но когда лишнее все уберется…
Антон Романович, приятно изумленный, несколько минут разглядывал аппарат, а потом перевел взгляд на Казарина.
– Испытывали?
– Нет. Надо еще предварительно проверить все узлы, а уж потом…
– Название придумали?
– Придумал, – усмехнулся Казарин. – Оптический стимулятор. Как вы считаете, подойдет?
– Оптический стимулятор? – переспросил Браилов и, подумав немного, сказал: – А что ж, неплохо. Оптический стимулятор. Хорошо Очень хорошо! А сейчас вам следовало бы отдохнуть.

23. ЧРЕЗВЫЧАЙНОЕ СОБЫТИЕ

Казарин наспех пообедал в институтской столовой и, на ходу дожевывая пирог с яблоками, направился снова в свою лабораторию. Ему не терпелось еще сегодня испытать оптический стимулятор.
Он очень устал. Ночная работа над монтажом, только что законченный эксперимент давали себя знать. Конечно, разумнее всего было бы послушать совета Антона Романовича и отдохнуть. Но Казарин хорошо знал, что отдохнуть он не сможет. Он все время будет думать только об аппарате, и отдых превратится для него в пытку.
Браилов придавал очень большое значение результатам испытания. Дело в том, что торможение зрительных центров, приводящее к слепоте, не представляло особых трудностей. Излучения, “усыпляющие” зрительные центры, были получены еще весной, во время первых экспериментов с гипнотроном.
Эти излучения возникли совершенно случайно из-за ошибки при расчетах блока настройки. Подобных ошибок было в то время много. Они принесли Казарину массу неприятностей. Антон Романович до сих пор не может простить того, что произошло с Володей Шведовым. Хорошо, что мощность первого генератора была ничтожной и действие его сказывалось на расстоянии всего нескольких метров. Профессор рвал и метал тогда. “А что, если мощность вашего генератора оказалась бы более значительной? Что сталось бы, если бы вы по рассеянности повернули экран на девяносто градусов? Ведь против окна вашей квартиры – крупный машиностроительный завод. Подумать только, каких бед натворили бы вы, внезапно ослепив несколько сот рабочих, деятельность которых связана со множеством движущихся механизмов!”
Когда Казарин отшлифовал схему “генератора слепоты” и показал уже готовый аппарат Браилову, Антон Романович не проявил особой радости. “Видите ли. Мирон Григорьевич, – сказал он, – изолированное торможение некоторых центров чрезвычайно ценно. Устранить восприятие болевых ощущений – нужно и полезно. Выключить или понизить тонические рефлексы – в некоторых случаях спасительно. Даже затормозить на время слуховой или двигательный центры тоже может оказаться необходимым при некоторых заболеваниях. Но скажите на милость, кому нужна слепота? А если вам взбредет в голову изобрести машину, парализующую центр дыхания или работу сердца, то я первый засажу вас в лечебницу для душевнобольных. Ломать тонкие механизмы головного мозга – не велика мудрость. Вы помогите нам их ремонтировать. Вот если бы нам удалось усилить восприятие зрительного аппарата… О, тогда тысячи и тысячи людей сказали бы вам спасибо”.
– В человеческом глазу миллионы нервных окончаний. И только небольшой участок, маленькая точка в центре в состоянии остро различать цвета и детали предметов. Уничтожьте этот маленький участок, и человек, нет, он не ослепнет, но для него наступят вечные сумерки. Если бы удалось добиться, чтобы вся поверхность сетчатки в любой точке ее обладала такой же остротой восприятия, как в центре… Вот такой аппарат нужно сделать.
Расчеты оказались значительно сложнее, чем предполагал Казарин. Нужно было учесть функции многочисленных приборов, принимающих участие в процессе зрения, м– порог возбудимости нервных клеток сетчатки, в глубине мозга, в коре, особенности зрительных путей, нервных центров, регулирующих аккомодацию, адаптацию и многое другое.
Казарин подсчитал, что если б не электронная машина, то одни только вычисления отняли бы шесть-восемь лет.
И вот этот аппарат смонтирован. Как же удержаться и не испытать его сегодня же, сейчас?!
Казарин внимательно проверил все узлы генератора. Они работали исправно. “Можно, пожалуй, начинать”, – подумал он и позвонил Ирине.
– Вы хотели присутствовать при испытании оптического стимулятора, Ирина Антоновна. Если у вас есть время…
– Иду, – ответила Ирина.
Балкон кабинета выходил на широкую площадь. День был знойный. Прошла поливальная машина, и сразу же потянуло свежестью. Машина обогнула площадь и вышла на улицу, ведущую к вокзалу. За ней на сером асфальте оставалась темная полоса. У киоска на противоположной стороне площади образовалась очередь. Привезли газеты. “Рано сегодня вышла вечерка”, – подумал Казарин.
Продавщица вышла из киоска с двумя газетами в руках, укрепила их на стенде и вернулась. К стенду сразу подошло несколько человек.
– Я буду в качестве наблюдателя, или вы разрешите мне помогать? – спросила Ирина.
– Помогать, – сказал Казарин. – Становитесь к пульту.
– Меня эти ваши эксперименты всегда пугают немного. А вдруг какая-нибудь неисправность? А потом несчастье…
– Ничего не случится. Я уже проверял действие этих излучений. При понижении порога возбудимости испытываешь легкую боль в орбитах. Но это быстро проходит. Давайте начнем.
– Наверно, опять ничего, кроме оранжевых кругов в глазах, не будет.
– Этот феномен я устранил, – сказал Казарин, усаживаясь.
Ирина любила работать с Казариным, особенно во время таких вот испытаний. Было что-то волнующе-торжественное в этих минутах. Другие сотрудники обычно начинают суетиться, а Мирон Григорьевич удивительно спокоен: лицо серьезное, взгляд сосредоточенно-внимателен. Удача не проявлялась, как у других, бурей эмоцией, а неудача не вызывала отчаяния.
– Включайте, – сказал Казарин. – Для начала поставьте реостат на двенадцатое деление. Проверьте расположение экрана.
Ирина включила рубильник, затем нажала зеленую кнопку. Приборы на пульте засветились, ожили, монотонно гудел трансформатор. Вспыхнула красная лампочка в левом углу у вольтметра. Дрогнула стрелка, поползла вверх. Реле включило высокое напряжение.
“Удивительно медленно прыгает стрелка секундомера”, – думала Ирина, не отрывая глаз от прибора на пульте. Очень хочется глянуть на Казарина. Но этого делать нельзя…
– Прибавьте напряжение!.. Еще!.. Еще!.. – Ирина повернула ручку реостата. Стрелка вольтметра дрожала на красной черте. Ирина чувствовала, что мышцы ее рук и спины напряжены до предела. Если сейчас последует приказ еще увеличить напряжение, она не выполнит, не сможет заставить себя повернуть ручку.
Мирон Григорьевич сидел, чуть наклонившись вперед, и, прищурив глаза, смотрел перед собой на противоположную сторону площади. Голубая дымка, застилавшая все, сменилась светло-фиолетовой. Она быстро рассеивалась. Предметы стали вырисовываться все отчетливее и отчетливее.
– Кажется, выходит, – глухо произнес он. – Прибавьте еще два деления.
– Мирон Григорьевич!
– Еще два деления! – повысил голос Казарин.
Щелкнул реостат раз, потом другой. Стрелка вольтметра минула красную черту. Ирина положила ручку на выключатель, готовая мгновенно сбросить напряжение, если что-нибудь случится.
Предметы на противоположной стороне площади с каждой секундой вырисовывались все отчетливее. Это было то, чего ожидал Казарин.
– Диктофон! Быстро!
Ирина автоматически нажала нужную кнопку. С тихим шелестом поползла ферромагнитная лента.
Казарин придвинул к себе микрофон.
– Фиолетовая дымка рассеялась. Предметы становятся ярче. Острота зрения быстро усиливается… Вижу заголовки статей газеты в витрине… Вижу текст, поры в бумаге…
– Да это же телескопическое зрение!
– Выключите аппарат.
Ирина со вздохом облегчения нажала на выключатель.
– Как вы себя чувствуете. Мирон Григорьевич.
– Нормально! – ответил Казарин. Он поднялся с кресла, окинул взглядом комнату и растерянно пошевелил пальцами.
– Странно, очень странно все. Идемте на балкон.
С балкона седьмого этажа город был весь как на ладони.
– Это поразительно. Видите шпиль?
– Смутно. До вокзала больше семи километров.
– А я вижу. Вижу трещины в позолоте. Вижу воробьев на крыше. Каждое перышко. Должно быть, поезд прибыл. Идут пассажиры. Я вижу их лица. А вот и знакомый. Знаете кто? Георгий Степанович. И знаете с кем? С Алеутовым. Аким Федотович хмурится. Недоволен чем-то. А Лосев… Нет, не вижу, лица затуманились, он перевел взгляд на витрину с газетой. – Проходит уже. Текст потускнел. И заголовков не вижу. Прошло. Сколько времени это продолжалось? Четыре с половиной минуты? Ну что ж, для начала совсем неплохо.
Ирина посмотрела на часы и заторопилась.
– Мне пора, Мирон Григорьевич. Да и вам отдохнуть нужно.
– Да, да. Вот сделаю только несколько записей в дневнике. Большое спасибо за помощь.
Ирина ушла.
Казарин сел за стол и только стал записывать, как кто-то постучал в дверь.
– Войдите, – сердито бросил он. Мирон Григорьевич терпеть не мог, когда ему в такие минуты мешали.
Вошел человек среднего роста, плотный, с открытым загорелым лицом. Он прикрыл за собой дверь и, подойдя к столу, представился.
– Болдырев. Я из отдела госбезопасности, полковник Болдырев. Простите, если помешал, но дело у меня к вам, не терпящее отлагательства.
– Садитесь, пожалуйста, – указал на кресло Казарин. – Чем могу служить?
– Знакомо ли вам вот это? – и Болдырев положил на стол две фотографии. На одной из них была схема шестьдесят шестой модели генератора сонного торможения, а на второй – Ирина рядом с этим аппаратом. Казарин оторопел от изумления.
– Как попали к вам эти снимки?
– К нам они попали просто, а вот как они попали к профессору Эмерсону, нам во что бы то ни стало надо выяснить, и как можно скорее.

24. ДОБРЫЙ ГЕНИЙ

Полковник Пристли возглавлял отдел снабжения боевого питания при штабе генерала Норильда. “Мое дело – средства разрушения, – любил говорить он о своей работе. – Минометы, пулеметы, гаубицы и сверхдальнобойные пушки, бомбы любой системы, начиная от напалмовой зажигалки до атомной и водородной включительно”.
О нем говорили, что он непроницаем, как занавес из черного бархата. Сочетая серьезные знания военного инженера с изворотливостью талантливого коммерсанта, он всегда умел так повернуть дело, что любая корпорация, работающая на вооружение, была глубоко убеждена, что именно ее интересы находят в лице мистера Пристли наиболее ревностного поборника.
Когда Митчел позвонил ему и попросил приехать для делового разговора, Пристли только плечами пожал. Какое отношение к области его деятельности имеет электрический король? Каждому известно, что корпорация Джона Митчела находится вне сферы деятельности полковника Пристли. Однако пренебрегать приглашением такого влиятельного в деловом мире человека, каким считался мистер Митчел, было бы в высшей степени неразумно, и Пристли вызвал машину.
Верный своей привычке, Джон Митчел приступил к делу сразу, без обиняков.
– Я знаю, вы человек, умеющий хранить чужие тайны. Поэтому я буду с вами откровенен. Могу ли я рассчитывать на такую же откровенность и с вашей стороны?
– При условии, если…
– В этом отношении можете быть совершенно спокойны: у меня в кабинете нет ни секретных микрофонов, ни записывающих аппаратов. Подслушивание тоже исключается: эта комната непроницаема для звуков.
– Меня это не тревожит, мистер Митчел, – с достоинством произнес Пристли. – Я считаю себя всегда окруженным аппаратами для подслушивания, так что… Но я ведь связан со многими военными корпорациями, и если вопрос коснется их дел, то… вы меня понимаете, мистер Митчел.
– Нет, нет, – откинулся в своем кресле Митчел. – Корпорации здесь ни при чем. Меня интересуют только ваши личные взгляды на некоторые вопросы, связанные с международной ситуацией.
– О, в таком случае я не стану возражать. даже если бы вам вздумалось транслировать нашу беседу на весь мир.
– Прекрасно! – воскликнул Митчел. – Каковы, с вашей точки зрения, перспективы войны? Я имею в виду настоящую войну, а не ту возню, какую ваше ведомство время от времени затевает на разных континентах. Меня интересуют перспективы большой войны.
– Мое дело – вооружение. Остальное меня не касается,
– Вы осторожны, – заметил Митчел. – Но разве вам непонятно, что вооружение не может продолжаться бесконечно без войны. Рано или поздно оно прекратится. И тогда…
– …Тогда кое для кого, и для вас в том числе, мистер Митчел, настанут тяжелые времена.
– И для вас, Пристли, – рассмеялся Митчел. – Для вас даже раньше, чем для меня.
– Это верно, пожалуй, – согласился Пристли.
– Не кажется ли вам, – продолжал Митчел, – что уже сегодня проблема войны зашла в тупик?
– Вы правы, – откровенно вздохнул Пристли. – Голоса, ратующие за мирное сосуществование, становятся все громче. И не только среди мелюзги, но и там, под куполом Белого дома. Даже среди крупных бизнесменов. За последние годы мы много потеряли. Деловые люди боятся потерять и остальное. Вот в этом причина.
– Нет, нет, не в этом, – сразу став очень серьезным, произнес Митчел. – Всему виной последние открытия в науке. Реактивные самолеты, межконтинентальные баллистические ракеты. Техника вооружения достигла таких высот, что угрожает исключить самое себя.
– Если вспыхнет война, преимущество будет за теми, у кого больше этого нового оружия и кто начнет первый, – тоном, не допускающим возражения, заметил Пристли.
– Абсурд! – с раздражением произнес Митчел. – Нужно потерять разум, чтобы надеяться на успех в войне с применением атомных и водородных бомб. В наше время ничего не поможет: ни внезапность удара, ни преимущество вооружения. Не за горами день, когда вам придется спустить все атомные заряды на дно океана и, скрепя сердце, подсчитать убытки, связанные с этой процедурой. Превратить мир в пустыню вам не позволят, да это и не нужно никому.
– О, лагерь сторонников мирного сосуществования пополняется, – с иронией бросил Пристли, стряхивая пепел с сигары. – Сколько вы списали со своего баланса в связи с революцией на Кубе, провалом нашей политики в Марокко, Египте…
– Слишком много, чтобы забыть об этом, – ответил Митчел. – И потом, с чего вы взяли, что я сторонник мирного сосуществования?
– Или война, или мирное сосуществование: третьего нет и не может быть, – спокойно сказал Пристли
– Война! – решительно произнес Митчел, и глаза его хищно сузились. – Но… без кровопролития, без насилия, без разрушений, без грохота и огня. Мирная война.
– Простите меня, мистер Митчел, – с плохо скрываемой иронией произнес Пристли. – Мне кажется, что мы рассуждаем о вещах если не абсурдных, то фантастических. Война – всегда насилие, всегда разрушение, всегда кровь и пожарища. Мирная война – это такая же несусветная чушь, как живой мертвец, танцующий под аккомпанемент беззвучного джаза. Труп – всегда неподвижность, музыка – всегда сочетание звуков, а война насилие. Вот у меня в кармане две тысячи долларов банкнотами, векселей на двадцать тысяч, золотые часы, портсигар, инкрустированный бриллиантами. Если я не соглашусь отдать этого добра, вам придется брать его силой, а для этого нужно меня поприжать как следует, хорошенько стукнуть раз–другой вот этим мраморным пресс-папье или трахнуть по башке вон той штуковиной, – указал он на аппарат профессора Эмерсона, стоящий на противоположном углу стола. – Подставка у нее, кажется, достаточно тяжеловесна, чтобы провалить даже более крепкий череп, чем у вашего покорного слуги.
Митчел рассмеялся.
– Ну, уж если на то пошло, я отберу ваши вещицы помимо вашего желания, не прибегая к помощи увесистых предметов и даже не оставив вам на память пустяковой царапины.
– Прежде чем приступить к этому небезопасному мероприятию, – ухмыльнулся Пристли, – вы должны знать, дорогой мистер Митчел, что я играючи подымаю стокилограммовую штангу и прекрасно владею боксом. Чтобы ограбить меня, нужно примерно десятка полтора таких, как вы, и то я не уверен, удастся ли затея даже в этом случае.
Митчел незаметно включил генератор и, подойдя к двери, щелкнул замком.
– Мы с вами вдвоем, полковник, – произнес он, возвращаясь на свое место. – Дверь заперта, ключ – на столе. Объявляю вам мирную войну. Не пройдет и двух минут, как я выпотрошу ваши карманы. Вы ничего не понимаете в науке, Пристли. Я пригласил вас не для того, чтобы философствовать. Мне нужна ваша помощь в большом деле, и вы мне ее окажете. Да, окажете! Или я ничего не понимаю в людях. Мне наплевать на ваши бицепсы, мне не нужно вооружаться и ломать вам голову, чтобы очистить ваши карманы. Я это сделаю, не причиняя вам даже малейшего вреда, легко и просто, и тогда вы поймете, как вы заблуждались, думая, что война – это всегда кровь и разрушение. Вы зеваете?.. Вам очень скучно, не правда ли? В душе вы убеждены, что старый Джон Митчел спятил. К счастью, это не так. Вы меня слышите, Пристли? Грош цена вашим бицепсам: вы уже не в силах шелохнуть рукой. Вам трудно держать глаза открытыми. Вы тюфяк с соломой, а не боксер. А сейчас вы меня и вовсе не слышите. Вы побеждены, Пристли.
Он выключил аппарат, подошел к полковнику и не торопясь принялся опорожнять его карманы. Маленький револьвер, обнаруженный в брюках, он тоже взял, потом снял с руки спящего золотые часы, сложил все в ящик стола, отпер дверь и, вернувшись на свое место, позвонил.
– Принесите бутылку шампанского и коньяку, – распорядился он, обращаясь к вошедшему секретарю. – Только поторопитесь, пожалуйста: у меня мало времени.
Пристли проснулся спустя минут двенадцать. Он потянулся и с удивлением посмотрел сначала на бутылки с напитками, невесть откуда взявшиеся на столе, потом на Митчела.
– Я, кажется, задремал под аккомпанемент ваших нравоучений, – смущенно произнес он. – Мне даже приснилось, будто вы обозвали меня тюфяком. Так о чем вы говорили? Ах, да… Вы собирались ограбить меня, – он громко рассмеялся. – Ну что ж, отчего вы не приступаете к делу?
– Уже, – победно усмехнулся Митчел. – Вот, можете убедиться. – И, выдвинув ящик, он принялся выкладывать на стол отнятые у полковника ценности и документы. Пристли оторопело посмотрел на них, потом вскочил и стал поспешно ощупывать себя.
– Если бы вы были помоложе, за такие фокусы…
– Вы бы проучили меня? – перебил его Митчел. – Но я не только ограбил,