тем как
лодку спустили с берега в Реку, Бартон вошел на чуть приподнятый мостик и
поднял руку, требуя тишины. Болтовня в толпе стихла, и он заговорил
по-итальянски:
- Дорогое друзья, обитатели долины в Земле Обетованной! Через
несколько минут мы покидаем вас...
- Если только лодка не перевернется... - пробурчал Фригейт.
- ...чтобы подняться вверх по Реке, против ветра и против течения. Мы
предпринимаем это тяжелое путешествие потому, что трудности всегда
вознаграждаются сторицей, если только верить земным моралистам. А вы
знаете, насколько можно им верить!
Раздался смех, сопровождаемый неодобрительными взглядами твердолобых
верующих.
- На Земле, как известно некоторым из вас, я когда-то возглавлял
экспедицию в самые непроходимые дебри Африки с целью отыскать верховья
Нила. Я не нашел их, хотя и подошел очень близко. Обманом меня лишили
заслуженного вознаграждения. Меня обманул человек, который был мне обязан
всем - некий Джон Хеннинг Спеке. Если мне доведется с ним повстречаться во
время этого путешествия, я знаю, что я с ним сделаю...
- Боже праведный! - пробормотал Фригейт. - Вы заставите его еще раз
покончить с собой от угрызений совести и стыда?
- ...но суть остается в том, что Река, похоже, длиннее, чем какой-то
Нил, который - знаете вы или нет - является самой протяженной рекой
земного шара. Хотя американцы ошибочно заявляют, что Амазонка и Миссисипи
с Миссури длиннее.
Некоторые из вас могут спросить, зачем нам задаваться целью, которая
находится неизвестно где, а может быть, и вовсе не существует. Я скажу
вам, что мы отправляемся в путь, потому что есть Неизведанное. И наша цель
сделать его Изведанным! И здесь, в отличие от нашего печального и
сокрушающего планы опыта на Земле, не требуется денег для снаряжения и
поддержки экспедиции. Король Наличмен, король Толстая Сума умер! Туда ему
и дорога! Нам нет нужды заполнять сотни прошений и бланков, ожидать
аудиенции у влиятельных особ и мелких чинуш, умоляя о даровании милости
пройти по Реке. Здесь нет национальных границ!
- Пока, - подсказал шепотом Фригейт.
- ...Здесь нет паспортов, нет чиновников, вымогающих взятки. Мы
только что построили лодку, не задумываясь над тем, нужно ли для этого
разрешение. И мы отправляемся в путь безо всякого пропуска от
какого-нибудь дерьма - высоко, средне или мелкопоставленного. Мы свободны
впервые за всю историю человека. Свободны!!! И поэтому мы говорим вам "до
свидания" - я не могу сказать такое унылое слово, как "прощайте"!
- Вы никогда не прощались... - снова вставил Фригейт.
- ...Потому что, возможно, мы вернемся через какую-нибудь тысячу лет!
Поэтому "до свидания" говорю я, "до свидания" говорит со мной и команда.
Мы благодарим вас за помощь при строительстве лодки и при спуске ее на
воду. При сем я препоручаю свою должность Консула Ее Британского
Величества в Триесте любому, кто пожелает занять это место. На основании
вышесказанного я провозглашаю себя Свободным Гражданином Планеты Река! Я
никому не буду платить дань, никому не буду присягать на верность. Отныне
я буду верен только самому себе!
Фригейт гнусаво затянул:

Твори все, что обязывает делать
твое мужское естество, не ожидая
от кого-нибудь оваций.
Он благородно живет и благородно
умрет, не нарушая установленных
самим тобою правил!..

Бартон мельком посмотрел на американца, но не стал его перебивать.
Фригейт цитировал строчки из написанной Бартоном поэмы "Деяния Хаджи
Абду-аль-Язди". Это был уже не первый раз, когда он цитировал прозу или
поэзию Бартона. И хотя иногда янки очень раздражал Бартона, он не мог
гневаться на человека, восхищавшегося им настолько, что знал наизусть
написанные им строки.
Через несколько минут, когда лодку столкнули на воду и толпа
зааплодировала, Фригейт снова процитировал несколько строк из опусов
Бартона. Он посмотрел на тысячи красивых молодых людей, собравшихся на
берегу, на их покрывшуюся бронзой кожу, на юбки, лифчики и тюрбаны,
красочно развевавшиеся на ветру, и произнес:

О! Веселый день. Сияло солнце, дул
ветерок. Толпу друзей я повстречал
на берегу реки и веселился с ними,
когда был молод я, когда был молод.

Бартон оттолкнулся шестом. Нос лодки развернуло ветром и течением в
сторону низовий, но новоявленный капитан Бартон тут же отдал приказ
поднять паруса. Подойдя к огромному рулевому веслу, он развернул лодку на
полоборота, и паруса захлопали против ветра. "Хаджи" покачивался на
волнах, с шипением рассекая воду двумя форштевнями. Солнце было ярким и
теплым, дул приятный бриз. Все чувствовали себя счастливыми, хотя и
немного смущенными от расставания с привычными берегами и лицами. У них не
было ни карт, ни описаний путешественников, которые могли бы указать путь
и предостеречь от опасностей. Новый мир открывался после каждой мили пути.
В тот вечер, когда они первый раз пристали к берегу, произошло
событие, озадачившее Бартона. Казз только-только сошел на берег и,
очутившись среди группы любопытных, вдруг сильно забеспокоился. Он начал
что-то лопотать на своем родном языке и попытался схватить стоявшего рядом
человека. Тот увернулся и моментально затерялся в толпе.
Когда Бартон поинтересовался, в чем дело, Казз ответил:
- У него не было... э... как это назвать?.. этого... это... - и он
указал на свой лоб, затем начертил в воздухе несколько необычных символов.
Бартон намеревался докопаться до сути, но Алиса, внезапно завопив,
подбежала к какому-то человеку. Очевидно, она подумала, что это ее сын,
погибший во время Первой Мировой Войны. Началась небольшая суматоха.
Вскоре Алиса убедилась в своей ошибке, и все успокоились. Наступила
очередь других дел, и Бартон совсем забыл об этом странном инциденте, а
Казз больше не упоминал об этом деле. Позже Бартон очень ругал себя за то,
что не придал этому случаю большого значения.
Ровно через четыреста пятнадцать дней они прошли уже 24910 чашных
камней по правому берегу Реки. Лавируя против ветра и энергично гребя
против течения, делая в среднем по шестьдесят миль в день, останавливаясь
днем, чтобы наполнить чаши, и ночью для сна. Иногда простаивая целый день
для того, чтобы размять ноги и поговорить с кем-нибудь из прежних
знаменитостей, они прошли почти 27000 миль, что равнялось длине земного
экватора. Если соединить в одну реку Миссисипи, Миссури, Нил, Конго,
Амазонку, Янцзы, Волгу, Амур, Ганг, Лену и Замбези, то ее гигантской
протяженности не хватило бы, чтобы покрыть расстояние, пройденное ими по
Реке. А Река все текла и текла, делая гигантские повороты, извиваясь то
вправо, то влево. Повсюду вдоль русла тянулись низменности, за ними
поросшие деревьями холмы, а дальше возвышалась непроходимая громада
бесконечных гор.
Иногда низменность сужалась и холмы подходили к самой воде. Иногда
Река расширялась и становилась озером шириной три, пять, семь миль. То
здесь, то там горы сближались друг с другом, и лодка неслась по каньонам,
где поток кипел в узком русле, небо превращалось в голубую полоску где-то
очень высоко над ними, и черные стены, казалось, наваливались на
путешественников.
И всегда повсюду были люди. День и ночь мужчины, женщины и дети
толпились по берегам Реки и смотрели на проплывающих, оживленно размахивая
руками и что-то крича.
К этому времени они поняли некоторую закономерность. Человечество
было воскрешено вдоль Реки приблизительно в географической и национальной
последовательности. Лодка прошла мимо местностей, занимаемых словенцами,
итальянцами и австрийцами, умершими в последнее десятилетие девятнадцатого
века, прошла мимо венгров, норвежцев, финнов, греков, албанцев и
ирландцев. Иногда они оказывались в областях, где люди были из других
времен и мест. Одной из таких областей была двадцатимильная полоса, где
обитали австралийские аборигены. Еще был отрезок в сотню миль, населенный
неизвестным науке народом - точарами (это были соплеменники Логу). Они
жили примерно во времена Христа, в местности, впоследствии названной
Китайским Туркестаном или Синьцзяном. Они представляли собой самую
восточную ветвь древних индоевропейцев. Их культура некоторое время
процветала, но затем угасла под напором пустыни и кочевников.
С помощью доступных, поспешных и довольно неточных наблюдений Бартон
определил, что каждая местность, в основном, была населена на шестьдесят
процентов представителями какой-нибудь одной национальности или страны, на
тридцать процентов другим народом, обычно из другого времени, и на десять
процентов людьми из самых различных мест и времен.
Все мужчины пробуждались от смерти, подвергнутые обрезанию. Все
женщины воскрешались девственницами. Для большинства особ женского пола,
как отметил как-то Бартон, это состояние длилось не дольше первой ночи.
До сих пор им не встретилось и они не слышали ни об одной беременной
женщине. Тот, кто поместил сюда человечество, должно быть, подверг его
стерилизации, по-видимому, из благих намерений. Если бы жившее здесь
человечество могло размножаться, то Речная Долина была бы закупорена
человеческими телами всего лишь за столетие.
Сначала казалось, что здесь нет никаких животных. Но теперь стало
известно, что несколько пород червей вылезает из почвы по ночам. И в Реке
жила по крайней мере сотня видов рыб, от созданий величиной с ладонь до
рыбин размером с кашалота - речных драконов, живущих у дна Реки, на
глубине сотни футов. Фригейт заявил, что все эти животные приносят пользу.
Рыбы, питаясь падалью и отбросами, очищают воды Реки. Некоторые виды
червей также поедают отходы и трупы, другие выполняют обычные функции их
земных собратьев.
За время путешествия Гвиневра немного подросла. Бартон заметил, что
все дети здесь росли, и если в будущем ничего не изменится, то через
двенадцать лет в долине не будет ни одного ребенка или подростка.
Подумав об этом, Бартон сказал Алисе:
- Ваш друг, преподобный Доджсон - человек, который любил только
маленьких девочек - здесь оказался в совершенно безвыходном положении, не
так ли?
- Доджсон не страдал извращениями, - возразил Фригейт. - А что будет
с теми, у кого единственные сексуальные объекты - дети? Что они будут
делать, когда детей здесь не останется? И что будет с теми, кто
удовлетворял свои страсти, мучая животных или пользуясь ими? Вы знаете,
раньше меня огорчало отсутствие животных. Я люблю кошек и собак, медведей,
слонов, носорогов... в общем... почти всех животных. Правда, только не
обезьян, уж очень они похожи на человека. Но теперь я рад, что здесь нет
животных. Теперь их не будут мучить. Всех этих бедных, беспомощных
существ, которые тоже чувствуют боль, голод или жажду... И все по вине
порочных или просто легкомысленных людей.
Он провел рукой по светлым волосам Гвиневры, уже отросших примерно на
полфута.
- Те же чувства я испытываю и к этим беспомощным и униженным
малюткам.
- Что это за мир, если в нем нет детей? - воскликнула Алиса. - И нет
животных! Если их нельзя мучить и унижать, то их нельзя и ласкать, любить!
- В этом мире одно уравновешивает другое, - сказал Бартон. - Нет
любви без ненависти, добра без зла, мира без войны. Но в любом случае у
нас нет выбора. Невидимые боги этого мира постановили, что здесь не будет
животных, а женщины не будут рожать детей. Следовательно... быть по сему.
Утро четыреста шестнадцатого дня не было ничем примечательно. Солнце
поднялось над вершиной хребта слева по ходу движения "Хаджи". Ветер с
верховьев Реки как всегда дул со скоростью примерно пятнадцати миль в час.
Температура воздуха поднималась по мере восхода солнца и к двум часам дня
достигла уже градусов тридцати по Цельсию. Катамаран "Хаджи" качался на
тихой воде. Бартон стоял на мостике, держась за длинный толстый сосновый
румпель справа от себя, подставив солнцу и ветру свою сильно загоревшую
кожу. На нем был красно-коричневый кильт, доходящий почти до колен, и
ожерелье из витых черных блестящих позвонков саргана - длинной
шестифутовой рыбины с полуфутовым рогом, торчащим как у единорога прямо
изо лба. Сарган жил на глубине девяноста футов, и поймать его было очень
трудно. Но из его позвонков получались красивые ожерелья, его шкура,
обработанная надлежащим образом, шла на сандалии, доспехи и щиты или могла
быть переработана в прочные эластичные канаты и пояса. Мясо этой рогатой
рыбы тоже было превосходным.
Но наибольшую ценность представлял рог. Он мог служить наконечником
для копий и стрел или же, предварительно насаженный на деревянную рукоять,
- кинжалом.
На подставке рядом с Бартоном стоял лук, зачехленный в прозрачный
рыбий пузырь. Он был сделан из изогнутых костей, торчащих с каждой стороны
рта речного дракона, по размерам не уступавшего киту. Снабженный тетивой,
выделанной из кишок того же чудовища, лук мог натянуть только очень
сильный мужчина. Бартон увидел его сорок дней назад и предложил владельцу
за это сокровище почти полтора литра виски, сорок сигарет и десять сигар.
Но предложение было отвергнуто. Тогда Бартон и Казз вернулись туда поздней
ночью и выкрали оружие. Или, вернее, поменяли, поскольку Бартон
почувствовал непреодолимое желание оставить прежнему владельцу свой
тисовый лук.
С той поры он придумал себе оправдание: он имел полное право украсть
лук, так как его владелец хвастался, что ему пришлось убить человека,
чтобы завладеть этим чудо-оружием. Так что украв у него лук, он отнял его
у убийцы. И все же вспоминая об этом, Бартон страдал от угрызений совести.
Поэтому он старался вспоминать как можно реже.
Бартон вел "Хаджи" по сужающемуся каналу. Еще за пять миль до этого
Река была фактически широким озером, берега которого находились в добрых
трех милях друг от друга. Но сейчас скалы обступили Реку, и ширина ее в
самой широкой части не превышала от силы 2000 футов. Русло было извилистым
и исчезало между стенами каньона.
Лодка медленно ползла, так как приходилось преодолевать сильное
течение, а пространство для маневра было очень ограничено. Но они уже
много раз проходили подобные ущелья, и Бартон не слишком беспокоился. И
все же каждый раз, проходя подобные места, он не мог отделаться от мысли,
что лодка как бы рождается заново. Она выходила из озера, подобного
утробе, через узкое влагалище и попадала в другое озеро. Вода бурлила, а
впереди их ждали или неприятности, или сказочные открытия.
Катамаран сделал очередной поворот у самого чашного камня, всего лишь
в двадцати футах от берега. На низменности справа они увидели большое
скопление народа. Так как ширина Реки в этом месте была не более полумили,
то можно было различить, что на берегу что-то кричали, размахивая руками,
или трясли кулаками, выкрикивая какие-то резкие фразы, которых раньше
Бартону не доводилось слышать. Но что это ругательства, ему было ясно, так
как подобное повторялось уже много раз. Судно Бартона, как и вся его
группа, было здесь чужим, и местные жители всегда приветствовали его
каждый раз на свой манер. Жители этих мест были невысокими, худыми,
темнокожими и темноволосыми людьми. Они говорили на языке, похожем, как
заметил Руах, на протохамито-семитский. Они жили на Земле где-то в
Северной Африке или Месопотамии, когда эти местности были более
плодородными, чем в девятнадцатом или двадцатом веках. Они носили кильты,
но женщины ходили, не прикрывая грудь. Эти люди занимали берег
протяженностью в шестьдесят чашных камней или, другими словами, что-то
около 150 миль. На противоположной стороне Реки жили сингалезцы десятого
столетия с небольшой примесью майя доколумбового периода.
- Расовый котел Времени, - назвал как-то Фригейт такое распределение
человечества. И тут же продолжил свою мысль. - Кто-то ставит над нами
величайший антропологический и социальный эксперимент.
Это заявление вовсе не было таким уж голословным. Похоже на то, что
люди были перемешаны так, чтобы они могли учиться друг у друга. В
некоторых случаях разным группам удавалось сожительствовать сравнительно
дружелюбно. В других происходила резня между группировками до полного
взаимоистребления либо порабощения побежденных.
Некоторое время после Воскрешения, как правило, царила анархия. Люди
"перемешивались" и образовывали группки для взаимной защиты на небольших
территориях. Затем на передний план выходили прирожденные вожди или
авантюристы, а прирожденные последователи выстраивались за ними по своему
усмотрению... или во многих случаях по усмотрению вождя.
Одной из нескольких политических систем, возникших после Воскрешения,
было "чашное рабство". Господствующая группа в какой-нибудь местности
содержала более слабые группки на положении пленников. Рабу давали
необходимое количество еды только потому, что чаша мертвого раба
становилась совершенно бесполезной для хозяев. Но у пленника отбирали
сигареты, сигары, марихуану, жвачку, спиртное и наиболее изысканную пищу.
По крайней мере раз тридцать во время приближения к чашным камням
"Хаджи" едва не был захвачен чашными рабовладельцами. Но Бартон и
остальные все время были начеку и внимательно следили за берегом. Часто их
предупреждали соседние государства. Раз двадцать им наперехват высылались
лодки, и "Хаджи" с трудом удавалось избежать абордажа. Пять раз Бартон был
вынужден поворачивать назад и уходить от преследования вниз по течению.
Его катамаран всегда уходил от погони. У преследователей обычно не было
особой охоты следовать за ними за пределы своих границ. После этого
"Хаджи" незаметно, обычно ночью, возвращался и проходил мимо
рабовладельцев.
Бывало и так, что "Хаджи" не мог приставать к берегу, так как
рабовладельческое государство занимало оба берега на довольно большом
расстоянии. В этих случаях команда переходила на урезанный рацион и, если
им везло, ловила рыбу, чтобы хоть как-то наполнить желудки.
Протохамиты-семиты этой местности стали достаточно дружелюбны,
удостоверившись, что у команды "Хаджи" нет злых помыслов. Один русский
восемнадцатого века предупредил их, что на другом берегу узкого русла есть
рабовладельческие государства. Из-за отвесных скал русский не мог более
подробно информировать путешественников. Некоторые пытались переправиться
на другой берег, но почти никто из них не вернулся. Те же, кто вернулся,
рассказывали о злобных людях на том берегу.
Поэтому "Хаджи" был загружен бамбуковыми побегами, сушеной рыбой и
другим снаряжением с таким расчетом, чтобы не приближаться к берегам в
течение двух недель.
Оставалось еще около получаса до входа лодки в узкий пролив. Бартон
стоял у рулевого весла, управляя движением судна, но половина его мыслей
была занята командой. Его люди лежали на передней палубе, греясь на
солнце, или сидели, прислонившись спиной к покрытому крышей комингсу,
который они называли "передний замок", праздно рассматривая проплывающие
берега. Джон де Грейсток прикреплял тонко нарезанные кости рогатой рыбы к
хвостовику стрелы. Кости в этом мире, где не существовало птиц, прекрасно
заменяли перья. Грейсток, или лорд Грейсток, как он просил себя называть -
и Фригейт в этом его поддерживал (Бартон не мог понять почему) - был
незаменим в сражении или когда требовалась тяжелая, упорная работа. Он был
прекрасным рассказчиком, хотя и невообразимо похабным, был полон анекдотов
о кампании в Гаскони и на шотландской границе. Мог без устали рассказывать
о своих сердечных победах, сплетни об Эдварде Длинноногом, и, конечно же,
он сообщал множество различных сведений о своем времени. Но он был очень
практичен и переполнен предрассудками - с точки зрения последующих веков -
и не очень чистоплотен. По его словам, в земной жизни он был очень
набожным, и, скорее всего, это было правдой, потому что в противном случае
его бы не удостоили чести пригласить в свиту патриарха Иерусалимского. Но
теперь, когда вера поколебалась, он терпеть не мог попов. Своим презрением
он доводил до бешенства любого встречного священника, страстно надеясь,
что тот первым поднимет на него руку. Некоторые попадались на эту удочку и
потом жестоко жалели об этом.
Бартон как-то осторожно упрекнул его за это (резко разговаривать с
ним было небезопасно - это грозило смертным боем с "обидчиком"), указав,
что когда они находятся на незнакомой территории и у хозяев явно численный
перевес, ему бы следовало вести себя как подобает вести гостю. Де Грейсток
согласился с Бартоном, но все же не мог удержаться и не поиздеваться над
каждым встречным священником. К счастью, сейчас они редко бывали в
районах, где жили попы-христиане. Да к тому же оставалось все меньше
попов, которые открыто заявляли, что некогда были служителями церкви.
Рядом с ним, если говорить честно, была очередная его женщина,
урожденная Мери Резерфорд (1637), умершая будучи леди Уорвикспир (1674).
Она была англичанкой, но жила на триста лет позже его, и в их отношениях и
поступках было очень много разного. Поэтому Бартон старался не давать им
возможности подолгу оставаться вместе.
Казз лежал на палубе, положив голову на колени Фатимы, турчанки,
которую неандерталец повстречал несколько дней назад во время обеденной
стоянки. Фатима, как сказал Фригейт, могла "повеситься ради мужского
волосатого тела". Так он объяснял странную одержимость жены пекаря из
Анкары, жившей в семнадцатом веке, этим получеловеком - Каззом. Он вообще
возбуждал ее, но его волосатость доводила ее до экстаза. Обоим это
доставляло удовольствие и особенно, конечно же, Каззу. В течение их
долгого путешествия он так и не встретил ни одной женщины-соплеменницы,
хотя о некоторых и слышал. Большинство женщин человеческого рода пугались
его заросшей волосами звериной внешности. И у него не было постоянной
женщины, пока он не встретил Фатиму.
Маленький Лев Руах оперся о передний край "замка", где он мастерил
пращу из шкуры рогатой рыбы. У него в мешке лежало более тридцати камней,
собранных им за последние двадцать дней. Рядом с ним что-то быстро
говорила Эстер Родригес, непрерывно показывая длинные белые зубы. Она
заняла место Тани, у которой до отплытия "Хаджи" Лев Руах находился под
каблуком. Таня была очень привлекательной и к тому же миниатюрной
женщиной, но она, как оказалось, была не в состоянии удержать себя от
того, чтобы не воспитывать близких ей мужчин. Лев узнал, что она в свое
время "перевоспитала" отца, дядю, двух братьев и двух мужей. Она
попыталась то же самое сделать и с ним, причем делала это достаточно
громко для того, чтобы ее добродетельные советы слышали и другие
находящиеся по соседству мужчины. В тот день, когда "Хаджи" отправлялся в
плавание, Лев прыгнул на борт, обернулся и сказал:
- Прощай, Таня! Больше я не в состоянии выносить самый большой рот
Бронкса. Поэтому поищи себе кого-нибудь другого - получше меня.
Таня задохнулась от неожиданности, побледнела, а затем стала кричать
на Льва. Она продолжала кричать довольно долго, судя по жестикуляции, даже
после того, как "Хаджи" вышел из зоны слышимости. Все смеялись и
поздравляли Руаха, но тот только печально улыбался. Через две недели в
местности, населенной преимущественно древними ливийцами, он повстречался
с Эстер, испанской еврейкой пятнадцатого столетия.
- Почему бы вам не попробовать удачи с женщиной другой
национальности? - как-то поинтересовался Фригейт.
- Я уже пробовал. Но рано или поздно случается крупная ссора, и они
выходят из себя и называют меня "грязным жидом", а это я еще как-то могу
стерпеть только от женщин-евреек.
- Послушайте, дружище, - рассмеялся американец и развел руками. - Но
вдоль этой Реки есть миллиарды не-евреек, которые и понятия не имеют о
евреях, так как в их времена тех просто не существовало. У этих женщин не
может быть никаких предрассудков относительно вашей национальности. Что
если вам попробовать с одной из них?
- Я привык выбирать зло, с которым знаком.
- Вы имеете в виду, что уже привыкли к этому? - спросил Фригейт.
Бартон иногда задумывался, почему Руах поплыл с ними. Он больше
никогда не упоминал "Еврея, Цыгана и Эль-Ислама", хотя частенько спрашивал
Бартона о других сторонах его прошлого. Он был достаточно дружелюбен, но
казалось, что все-таки что-то скрывает. Хоть Руах и был малого роста, он
хорошо зарекомендовал себя в бою и не имел цены, обучая Бартона дзюдо,
карате и самбо. Отпечаток печали, который всегда лежал на его лице,
подобно пуританскому ореолу, даже когда он смеялся или занимался любовью,
по словам Тани имел корни в душевных травмах, нанесенных ему на Земле.
Таня как-то сказала, что он уже и родился печальным, унаследовав гены
печали с тех времен, когда его предки сидели под ивами у вод вавилонских.
Монат был другим образцом грусти, хотя иногда он мог полностью
отогнать ее от себя. Таукитянин все еще искал своих соплеменников,
кого-нибудь из тридцати женщин и мужчин, разорванных на куски толпой
линчевателей. Он понимал, что шансов у него немного. Тридцать среди
примерно 30 или 35 миллиардов людей, разбросанных по берегам невообразимо
длинной Реки. Вероятность встретить когда-нибудь хотя бы одного была
практически равна нулю. Но надежда все же оставалась.
Алиса, как правило, сидела на носу судна. Она принималась
разглядывать людей на берегу, как только лодка приближалась к нему
настолько близко, что можно было различить отдельные лица. Она искала
своего мужа, Реджинальда, а также троих сыновей, отца, мать, братьев и
сестер - любое дорогое ей лицо. Подразумевалось, что она тотчас же покинет
лодку, как только встретит кого-нибудь. Бартон ничего не говорил по этому
поводу - он ощущал боль в груди при одной только мысли об этом. Он хотел,
чтобы она ушла, и одновременно не желал этого. С глаз долой - из сердца
вон. Это было неизбежно. У него было к ней такое же чувство, как некогда к
персиянке. Он боялся потерять эту женщину, помня о той вечной земной
пытке.
Однако он ни разу даже словом не обмолвился о своих чувствах. Он
заговаривал с ней, давая понять, что находит забавным, если она не
отвечает на его вопросы. В конце концов он добился, что она начала
довольно непринужденно разговаривать с ним, но только не наедине. Едва они
оставались одни, она еще больше замыкалась.
С той первой ночи она никогда не пользовалась жвачкой. Он попробовал
ее в третий раз, а затем весь свой запас обменял на более нужные предметы
обихода. В последний раз, когда он жевал резинку, он надеялся на
необычайно упоительное совокупление с Вильфредой. Однако он внезапно
перенесся на Землю, в то время, когда заболел в экспедиции к озеру
Танганьика страшной тропической болезнью, едва не стоившей ему жизни.
Кроме того, в этом кошмаре был Спеке, и он убил его. На самом деле Спеке
погиб во время "несчастного случая" на охоте, хотя все считали, что это
самоубийство. Но никто не высказывал этого вслух. Спеке, терзаемый
угрызениями совести за то, что предал Бартона, застрелился сам. Но в
кошмаре он задушил Спеке, когда тот наклонился к нему, чтобы спросить, как
Бартон себя чувствует. Затем, ближе к концу кошмара, он целовал Спеке в
мертвые губы.



14

Да, он понимал, что любил Спеке, но в то же время и ненавидел, причем
ненавидел совершенно заслуженно. Но это понимание было мимолетным и редким
и поэтому не оказывало на него большого воздействия. Во время же кошмара
он понял, что глубоко под ненавистью в нем таится любовь к Спеке.
Проснулся он от того, что Вильфреда трясла его за руку, спрашивая, что с
ним. Раньше, на Земле, Вильфреда любила курить опиум или употребляла его
растворенным в пиве, но здесь, после первой же пробы резинки, она
отказалась от наркотиков. Ее ужас проистекал от того, что она снова стала
свидетельницей смерти от туберкулеза своей младшей сестренки и в это же
самое время вновь испытала все, что было связано с тем моментом, когда она
впервые продала свое тело.
- Это довольно странное психоделическое средство, - сказал Руах
Бартону. Он объяснил, что значит это слово. Дискуссия об этом шла уже
давно. - Похоже на то, что оно воскрешает в памяти происшествия, во время
которых были нанесены душевные травмы, смешивая их с действительностью и
добавляя в эту смесь определенные символы. Но не всегда. Иногда это
стимулирует сладострастие. Иногда, как говорят, оно увлекает индивидуума в
красивое путешествие. Но мне кажется, что этой жвачкой нас снабжают,
исходя из терапевтических соображений. Говоря другими словами, для
самоочищения. И нам еще необходимо выяснить, как правильно пользоваться
ею.
- Почему же вы тогда не так часто жуете ее? - поинтересовался
Фригейт.
- По той же причине, по какой и многие люди отказываются пройти курс
психотерапии или же бросают лечение, не доведя до конца. Я боюсь.
- Я тоже, - кивнул Фригейт. - Но когда-нибудь, когда мы остановимся
надолго, я буду жевать ее каждый вечер. Даже если кошмары набросятся на
меня. Разумеется, сейчас об этом легко говорить.
Питер Джайрус Фригейт родился всего лишь через двадцать восемь лет
после смерти Бартона, но их миры очень сильно отличались друг от друга. На
многие вещи они смотрели совершенно по-разному. Они могли бы яростно
спорить друг с другом, если только Фригейт вообще мог с кем-нибудь яростно
спорить! Не по поводу дисциплины в группе или вождения лодки. А по многим
другим вопросам, касающимся взглядов на мир... И все же во многом Фригейт
был похож на Бартона. И возможно, именно вследствие этого, он был так
очарован им, еще на Земле. Фригейту в 1936 году попалась в руки книжонка в
мятой обложке некоего Феракса Дауни, озаглавленная "Бартон - искатель
приключений тысячи и одной ночи". На обложке была фотография Бартона в
возрасте пятидесяти лет. Свирепое лицо, высокий лоб, выступающие
надбровья, густые брови, прямой грубый нос, крупный шрам на лице, толстые
"чувственные" губы, густые, свисающие вниз усы, пышная раздвоенная борода,
а также черты, присущие только Бартону, какая-то особенная задумчивость и
агрессивность - все это послужило причиной того, что он купил эту книгу.
- До этого я никогда не слышал о вас, Дик, - рассказывал Фригейт. -
Но я залпом прочел эту книжонку и был очарован вами. В вас было что-то
особое, даже если отбросить ваши очевидные достоинства и подвиги:
мастерское владение холодным оружием и многими языками, перевоплощение в
местного знахаря, то, что вы были первым европейцем, сумевшим выбраться
живым из священного города Харар, первооткрывателем озера Танганьика и
почти что открыли истоки Нила. Вы были одним из основателей Королевского
Антропологического Общества; вы первым ввели термин "внечувственные
восприятия"; вам отлично удались переводы сказок "Тысячи и одной ночи"; вы
были серьезным последователем восточной сексуальной практики и так
далее...
Даже помимо всего этого, что само по себе достаточно привлекательно,
я чувствовал в вас какую-то особую близость. Я пошел в публичную
библиотеку, и хоть я жил тогда в маленьком городке, там было довольно
много ваших книг и книг о вас самом. Эти книги были пожертвованы
библиотеке одним вашим умершим почитателем. Я прочел все. Затем я стал
собирать первые издания ваших книг и вам посвященных. Вскоре я сам стал
писателем-беллетристом и у меня была мечта - написать огромную, самую
полную вашу биографию, побывав всюду, где бывали вы, сделать фотоснимки
этих мест и вести при этом путевые заметки. Я хотел даже основать общество
по сохранению вашей могилы...
В первый раз в этом мире была упомянута его могила.
- Где? - озадаченно спросил Бартон. Затем спохватился. - Да, конечно
же! На Мертвом Озере, совсем забыл! Был ли там надгробный памятник в виде
шатра бедуина, как планировали мы с Изабеллой?
- Конечно. Но кладбище поглотили трущобы, все поросло травой, а
памятник был обезображен какими-то вандалами. Ходили слухи, что кладбище
будет перенесено в более удаленный район Англии, хотя в то время уже
довольно трудно было отыскать на самом деле удаленный район.
- Ну и как вы основали общество и сохранили мою могилу? - нетерпеливо
спросил Бартон.
Он уже свыкся с мыслью, что был когда-то мертвецом. Но разговаривать
с кем-нибудь, кто видел твою могилу! От этого у него прошел мороз по коже.
Фригейт глубоко вздохнул и произнес извиняющимся тоном:
- Нет. К тому времени, когда у меня появились возможности это
сделать, я не имел морального права тратить время и деньги на мертвеца. В
мире стояла такая кутерьма. Во внимание принимались только живые.
Загрязнение окружающей среды, нищета, голод и так далее. Проблемы живых
стали самыми важными в мире.
- А как же большая и самая полная биография?
Снова Фригейту пришлось говорить извиняющимся тоном.
- Когда я впервые прочел о вас, я думал, что только я один питаю к
вам такой интерес или вообще знаю о вас. Но в шестидесятые годы интерес к
вашей личности увеличился. О вас было написано немало книг и даже одна о
вашей жене.
- Об Изабелле? Кто-то написал о ней книгу? Но зачем?
Фригейт улыбнулся.
- Это была весьма интересная женщина. Очень назойливая, должен
признать. К тому же, похоже, шизофреничка, тешившая себя самолюбием. Очень
немногие могли простить ей то, что она сожгла все ваши рукописи и путевые
заметки...
- Что? - взревел Бартон. - Сжечь...
Фригейт кивнул и добавил:
- Ваш врач Гренфелл Бэйкер назвал это "безжалостной катастрофой,
последовавшей за оплакиванием вашей смерти". Она сожгла ваш перевод
"Благоуханного Сада", заявив, что вы не хотели его публиковать. И только
крайняя необходимость в деньгах заставила вас отнести перевод в
издательство. А так как теперь в них нет нужды, то, как она заявила,
"пускай это уйдет вместе с ним!"
Бартон не мог произнести ни слова. За всю его земную жизнь он лишь
однажды испытал такое нервное потрясение.
Фригейт искоса посмотрел на него и улыбнулся. Казалось, ему
доставляло удовольствие видеть растерянность Бартона.
- Сожжение "Благоуханного Сада" хоть и было само по себе скверным
актом, но это было не самое жуткое. Сжечь оба комплекта ваших дневников,
личных записей, в которых, как предполагали, вы поверяли самые сокровенные
мысли и наиболее жгучие неприязни - этого я бы никогда не смог простить.
Не только для меня, но и для многих других это было невосполнимой потерей.
Сохранилась только одна небольшая записная книжка, да и та сгорела при
бомбежке Лондона во время Второй Мировой Войны.
Он помолчал немного, а потом спросил:
- Это правда, что на смертном ложе вы приняли католичество? Об этом
заявила ваша жена.
- Не помню, - удивился Бартон. - Изабелла обхаживала меня с этой
просьбой многие годы, хотя никогда не осмеливалась настаивать. А когда я в
конце концов заболел, то, может быть, и обещал ей это, но только чтобы
сделать ей приятное. Она была так расстроена, так удручена, так напугана
мыслью, что моя душа будет гореть вечным огнем в аду.
- Значит, вы любили ее? - удивился Фригейт.
- Я бы это сделал и для собаки.
- Для человека, который может быть в высшей степени искренним и
непосредственным, вы иногда бываете очень двусмысленным.
Этот разговор состоялся через два месяца после Первого Дня Первого
Года, на второй стадии их любопытных взаимоотношений. Фригейт стал ближе,
но в то же время начал сильнее раздражать его. Американец всегда был
сдержан в замечаниях относительно различных качеств Бартона, несомненно
из-за того, что не хотел обидеть его. Фригейт сознательно избегал вызывать
гнев у кого бы то ни было, но в то же время неосознанно пытался
противостоять всем. Его настороженность, а иногда и враждебность,
проявлялись в различных мало приметных, а порой и явных, поступках и
словах. Бартону не нравилось это. Он всегда называл вещи своими именами и
совсем не боялся собственного гнева. Возможно, как отметил как-то Фригейт,
он излишне стремился к конфликтам.
Как-то вечером, когда они сидели у костра под чашным камнем, Фригейт
заговорил о Карачи.
Эта деревушка, которая в последствии стала столицей созданного в 1947
году государства Пакистан, во времена Бартона имела всего лишь две тысячи
жителей.
В 1977 году население Карачи было уже около двух миллионов. Разговор
этот, хотя и не сразу, привел к тому, что Фригейт задал вопрос
относительно доклада, составленного Бартоном для генерала сэра Роберта
Вапира относительно домов терпимости этого города, в которых
проституировали мужчины. Доклад этот предполагалось хранить среди прочих
секретных документов Ост-Индской армии. Но один из многочисленных недругов
Бартона все же вытащил его на свет божий. Хотя о том докладе публично
никогда не упоминали, но использовали его против Бартона до конца его
жизни. Суть дела была в том, что Бартон под видом местного жителя проник в
публичный дом и увидел то, что не позволялось видеть ни одному европейцу.
Бартон был очень горд тем, что избежал разоблачения. Он и взялся за ту
неблаговидную работу только потому, что был единственным, кто мог бы ее
выполнить, да и уговоры его обожаемого начальника Вапира сыграли свою
роль.
Обычно, не желая ворошить прошлое, Бартон с неохотой отвечал на
расспросы Фригейта. Но в этот день, немного раньше, его разозлила Алиса, и
он обдумывал, как досадить ей. И вот подходящая возможность, причем
предложенная Фригейтом. Он разразился ничем не сдерживаемым перечислением
того, что происходило в публичных домах Карачи. Руах вынужден был встать и
уйти. Фригейту на вид было дурно, но он остался. Вильфреда хохотала до тех
пор, пока не покатилась со смеха в траву. Казз и Монат сохраняли
невозмутимость. Гвиневра спала в лодке, и Бартону не надо было ее
стесняться. Логу, казалось, была очарована рассказом, хотя все же кое-что
ей было противно.
Алиса, главная его цель, сначала побледнела, а затем залилась
краской. В конце концов, она встала и произнесла гневную речь:
- Я и раньше, мистер Бартон, считала вас низким человеком. Но
хвастаться такими... такими гнусностями... вы абсолютно развращенный,
отвратительный и достойный всяческого презрения человек. И не потому, что
я верю каждому вашему слову. Я просто не могу представить, что кто-нибудь
мог вести себя так, как вы говорите, а затем хвастаться этим. За свою
жизнь вы заработали репутацию человека, любящего шокировать других, причем
несмотря на вред, который вы себе этим наносите.
И она исчезла в темноте.
Фригейт усмехнулся:
- Когда-нибудь, может быть, вы скажете мне, сколько в этой вашей
сказке правды. Я раньше тоже думал, как и она. Но позднее появились новые
свидетельства относительно вас, а один из ваших биографов провел
психоанализ вашей личности, основываясь на ваших же записях и на других
документальных источниках.
- И каковы же выводы? - насмешливо спросил Бартон.
- Вывод таков, что вы просто Хулиган, - сказал Фригейт и отошел.
Теперь, стоя у руля и наблюдая за тем, как солнце поджаривает группу,
прислушиваясь к журчанию воды, рассекаемой двумя острыми форштевнями, к
скрипу рангоута, он думал о том, что лежит впереди, по другую сторону
этого напоминающего каньон пролива. Конечно же, это еще не конец Реки.
Она, вероятно, будет течь вечно. Но конец группы может наступить гораздо
быстрее. Они уже и так слишком долго теснятся, как в курятнике, на узкой
палубе, где почти нечем заняться, кроме разговоров да постановки парусов.
Они и так еле терпят друг друга - трения друг о друга уже начали задевать
за живое. Даже Вильфреда стала тихой и безразличной. Да и его самого
иногда охватывает апатия. Честно говоря, он устал от этого путешествия. И
Вильфреда... У него нет к ней ненависти, он не желает ей зла. Он просто
пресытился этой женщиной, и то, что он обладает ею, а не Алисой Харгривс,
делало ее еще более постылой.
Лев Руах сторонился его и старался разговаривать с ним как можно
меньше. Он все больше ссорился с Эстер по поводу привычек в еде, из-за
того, что любил подремать днем, а она требовала все время разговаривать с
ней.
Фригейт из-за чего-то был сильно обижен на Бартона. Но Фригейт -
трус, он никогда не выйдет и не скажет прямо, в чем дело, пока его не
загонишь в угол и не доведешь до белого каления. Логу сердилась и
презирала Фригейта, потому что с ней он был таким же угрюмым, как и с
другими. К тому же она злилась на Бартона из-за того, что он как-то отверг
ее, когда они вдвоем собирали бамбук среди холмов. Он ответил ей отказом,
добавив, что он не колеблясь позабавился бы с ней, но не хочет ради этого
обманывать ни Фригейта, ни кого-либо другого из своей команды. Логу, надув
губы, ответила, что она отнюдь не перестала любить Фригейта. Просто ей
время от времени нужна смена партнера. И между прочим, Фригейт именно так
и поступает.
Алиса как-то сказала, что она уже почти отчаялась увидеть кого-нибудь
из тех, кого она знала раньше. Они прошли мимо примерно 44 миллионов
людей, а она так ни разу никого и не встретила. Но и из этих 44 миллионов
она видела только ничтожное число людей, да и то издали. Но не в этом
дело. Алиса устала от этой набитой битком палубы с единственными
развлечениями: работа с рулем и парусом да открывание и закрывание рта при
разговорах, причем большей частью глупых.
Бартон старался не допустить этого, но все же боялся, что она уйдет.
На следующей стоянке она может просто встать, сойти на берег со своей
чашей и жалкими пожитками и раскланяться. "Увидимся через сотню лет", -
скажет она.
Главным, что удерживало ее на этой дурацкой лодке, была Гвиневра. Она
воспитывала маленькую древнюю британку, как викторианскую леди эпохи после
Возрождения. Это обещало быть прелюбопытнейшей смесью, но ничуть не более
удивительной, чем все остальное, окружавшее их на обоих берегах Реки.
Бартон и сам до чертиков устал от этого вечного путешествия. Ему
хотелось подыскать какую-нибудь мирную местность и осесть там, чтобы
отдохнуть. Потом он бы с радостью включился в местную политическую
жизнь... Он вдоволь находился бы пешком и ждал, ждал бы того момента,
когда тяга к перемене мест и странствиям снова возобладает в нем. Но все
это он хотел осуществить только вместе с Алисой в качестве сожительницы по
хижине.
- У того, кто сидит, удача тоже сидит, - часто бормотал он свою
любимую поговорку, когда на него накатывали домоседные настроения.
Ему следовало бы предпринять более решительные действия в отношении
Алисы. Он был с ней джентльменом уже более чем достаточно. Пора ее
уговорить. Взять натиском. Когда он был молод, он был более агрессивным
любовником. Затем привык к тому, что в него влюблялись, и даже перестал
замечать это. И после этого он женился! Теперь же все его прежние
привычки, все его нервные цепи - все осталось при нем. Он остался
стариком, хотя и в молодом теле.
"Хаджи" вошел в темный бурный пролив. С обоих сторон высились
сине-коричневые скалистые стены. Лодка шла по извилистому руслу, широкое
озеро осталось позади. Теперь все были заняты, часто бросались к парусам,
поскольку Бартону приходилось непрерывно изменять курс катамарана, идя
против течения в потоке шириной не более 400 ярдов. Быстрое течение
поднимало высокие волны, и лодка то поднималась, то с размаху ныряла вниз,
а при резком изменении курса еще и давала сильный крен. Она часто
проходила на расстоянии нескольких ярдов от стен каньона. О скалы тяжело
шлепали волны. Но он достаточно поднаторел в управлении лодкой, слился с
ней, стал одной из ее частей, да и команда так долго с ним работала, что
могла предугадывать его распоряжения, хотя и никто не опережал события.
Прохождение этого каньона заняло около получаса. Возникло некоторое
беспокойство. Это происшествие взволновало не только Руаха и Фригейта, но
и встряхнуло, вселило бодрость в других. Скука и угрюмое настроение, пусть
на время, но исчезли.
"Хаджи" вошел в большое озеро, залитое солнцем. Оно было не менее
четырех миль шириной и простиралось на север насколько хватало глаз. Горы
внезапно отступили. По обеим сторонам Реки открылся привычный равнинный
ландшафт.
Впереди было видно около полусотни различных лодок, от долбленных
челноков до двухмачтовых бамбуковых судов. Большинство было занято рыбной
ловлей. Слева, в миле от них, располагался вездесущий чашный камень. На
берегу виднелись темные фигуры, за ними, на равнине и среди холмов, стояли
хижины, выполненные в обычном стиле. Фригейт называл его неополинезийским
или посмертно-прибрежным.
Справа, примерно в полумиле от выхода из ущелья, высился большой
деревянный форт. Перед ним с десяток массивных бревенчатых причалов с
большим количеством крупных и мелких лодок. Через несколько минут после
появления "Хаджи" раздалась барабанная дробь. Скорее всего это звучали
полые стволы или барабаны из дубленной рыбьей кожи, а может, и из
человеческой. Перед фортом собралась толпа, но еще больше людей
повыскакивало из крепости и из нагромождения хижин, теснившихся за ней.
Они прыгали в лодки и, отвязав их, отходили от причалов.
И на левом берегу темные фигуры прыгали в челноки, каноэ и
одномачтовые лодки.
Было похоже, что с обоих берегов стартовали соревнующиеся команды:
кто первым захватит "Хаджи". Бартон несколько раз менял курс, пробивая
брешь среди рыбацких лодок. Нападающие справа подходили все ближе и ближе.
Это были хорошо вооруженные белые люди. Человек, стоящий на носу первой
боевой пироги с многочисленными гребцами, крикнул им что-то по-немецки.
Бартон с деланным удивлением развел руками.
Немец опять закричал:
- Сдавайтесь! И вам не причинят вреда!
- Мы пришли к вам с миром! - во все горло крикнул Фригейт.
- Он это видит! - заметил Бартон. - Это же очевидно. Нас слишком мало
для нападения!
Теперь барабаны гремели уже с двух сторон. Оба берега, казалось,
содрогались от их рева. Появлялись все новые и новые люди, и притом
отлично вооруженные. Еще одна пирога вышла на перехват. Оставшиеся позади
лодки тоже бросились в погоню, но вряд ли они могли их догнать.
Бартон колебался. Не развернуть ли "Хаджи" обратно в ущелье, а затем
быстро пройти мимо этих берегов ночью? Правда, ночью это будет очень
опасно, так как стены ущелья высотой около 20000 футов будут практически
полностью заслонять свет звезд и газовых туманностей, и придется плыть
почти что вслепую.
А кроме того, у их судна, казалось, было преимущество в скорости по
сравнению с судами неприятеля. Да, пока это было так. Однако на горизонте
виднелись высокие быстро увеличивающиеся паруса. Но эти суда шли при
попутном ветре и по течению. Смогут ли они развернуться, если "Хаджи"
вовремя совершит маневр?
Все суда, которые он до сих пор видел, были максимально нагружены
людьми, что замедляло их ход.
Он решил продолжать двигаться вверх по течению.
Через десять минут, при очередной смене галса, их путь перерезала
одна из боевых пирог. На ней было по шестнадцать гребцов с каждого борта,
а на носу и корме на небольших площадках располагалось по катапульте с
двумя заряжающими. Стоявшие у носовой катапульты поместили в ее гнездо
какой-то круглый дымящийся предмет. Один из них потянул за защелку, и
метательный рычаг, взметнувшись, ударился о перекладину. Пирога
вздрогнула, и ритмичный хрип гребцов на мгновение оборвался. Предмет,
оставляя за собой дымный след, описал высокую дугу и на высоте десяти
футов над поверхностью воды, не долетев двадцати футов до катамарана,
громко взорвался, выпустив густые клубы черного дыма, тут же унесенного
бризом.
Женщины вскрикнули. Бартон же с радостью отметил, что в этой
местности есть месторождение серы, иначе нападающие не смогли бы
изготовить порох.
Бартон позвал Логу и Эстер Родригес, чтобы те встали за руль. Обе
женщины были бледны, но держались достаточно спокойно, хотя ни та, ни
другая никогда не видели разрывающихся бомб.
Гвиневру поместили внутрь "замка". У Алисы за спиной уже болтался
колчан со стрелами, а в руках появился тисовый лук. Ее бледное лицо
шокирующе контрастировало с красной помадой и подведенными зеленой краской
веками. За ее плечами было уже не менее десятка речных сражений, и ее
нервы стали такими же крепкими, как меловые скалы Дувра. Более того, она
стала отлично стрелять из лука. Бартон превосходно стрелял из
огнестрельного оружия, но ему не доставало практики в стрельбе из лука.
Казз мог натягивать лук из рогов речного дракона еще сильнее, чем Бартон,
но стрелял отвратительно. Фригейт предсказывал, что Казз так никогда и не
научится хорошо стрелять. Как и у большинства неразвитых индивидуумов, у
неандертальца было очень слабо развито чувство перспективы.
Стрелки из катапульты не стали закладывать другие бомбы. Очевидно,
первый выстрел был предупредительным. Бартон не намеревался
останавливаться ни при каких обстоятельствах. Их преследователи давно
могли бы уже несколько раз убить каждого из команды "Хаджи" из лука. И то,
что они не сделали этого, означало, что их хотят взять живьем.
Вода кипела под носом пироги, весла сверкали на солнце, гребцы в
унисон издавали хрюкающие звуки. Лодка близко подошла к корме "Хаджи".
Двое с передней площадки прыгнули на борт, и пирога закачалась. Один из
них плюхнулся в воду, и его пальцы напрасно пытались ухватиться за край
палубы катамарана. Другой допрыгнул до "Хаджи", но не удержался на ногах.
У него в зубах был зажат бамбуковый нож, а на поясе болтались небольшой
каменный топор и кинжал из рога саргана. Какую-то секунду, пока он,
ухватившись за мокрую обшивку, пытался встать на ноги, Бартон смотрел ему
в лицо. У него были пышные соломенные волосы, бледно-голубые глаза и
классически красивое лицо. Скорее всего, он намеревался ранить одного-двух
членов команды, а затем прыгнуть в воду, предпочтительно захватив с собой
одну из женщин. А пока он отвлекал внимание членов команды, его приятели
должны были зацепиться за борт и пойти на абордаж.
У этого человека не было особых шансов осуществить этот план, и он,
вероятно, знал это, но ему было все равно. Большинство людей все еще
боялись смерти, так как этот страх сидел в каждой клеточке человеческого
тела, побуждая людей спасать свою жизнь в экстремальных ситуациях. Кто
мог, преодолевал этот страх, тогда как другие вообще никогда его не
испытывали.
Бартон шагнул вперед и ударил человека топором с боку по голове. Тот
открыл рот, выпустил нож и рухнул на палубу лицом вниз. Бартон подхватил
нож, отвязал пояс и столкнул то ли раненного, то ли мертвеца ногой в воду.
При виде этого находившиеся в пироге люди дико взревели. Тут же Бартон
заметил быстро приближающийся берег и едва успел отдать команду сменить
галс. "Хаджи" развернулся и опять понесся по Реке, преследуемый дюжиной
лодок: три челнока, с четырьмя гребцами каждый, четыре боевые пироги и
пять двухмачтовых шхун. На последних было по нескольку катапульт и
множество людей на палубах.
Точно на середине Реки Бартон опять приказал сделать поворот. Этот
маневр позволил парусным судам сильно приблизиться, но Бартон на это и
рассчитывал. Теперь "Хаджи", идя против ветра, рассекал воду между двумя
шхунами. Они были так близко, что на их борту были отчетливо видны лица
людей, обращенные в их сторону. В основном это были представители
индоевропейской расы, хотя среди них виднелись и очень смуглые и даже
черные люди. Какой-то человек, очевидно капитан шхуны, крикнул по-немецки:
- Мы не причиним вам вреда, если вы сдадитесь. Но замучаем вас до
смерти, если вы будете сопротивляться.
Он говорил по-немецки с акцентом, который смахивал на венгерский.
В ответ Бартон и Алиса выпустили по стреле. Стрела женщины не попала
в капитана, но ударила в рулевого. Тот отшатнулся назад и упал за борт.
Судно немедленно развернуло, и парус потерял ветер. Капитан прыгнул к
штурвалу, и вторая стрела - Бартона - попала ему в ногу чуть выше колена.
Обе шхуны столкнулись с диким грохотом. Во все стороны полетели щепки
и бревна, люди с криками падали в воду и на палубу лодки.
- Даже если они и не утонут, они больше не опасны для "Хаджи", -
удовлетворенно отметил Бартон.
Но перед тем, как лодки столкнулись, их лучники выпустили дюжину
горящих стрел в бамбуковые паруса "Хаджи". Древки стрел, обвитые сухой
травой, были, очевидно, пропитаны скипидаром, изготовленным из сосновой
смолы. Пламя, подхваченное ветром, быстро распространялось по парусам
катамарана.
Бартон отобрал у женщин руль и стал отдавать распоряжения. Члены
команды стали заливать пламя, черпая воду из Реки сосудами из обожженной
глины и открытыми чашами.
Логу, которая умела лазить как обезьяна, забралась на мачту с
веревкой, обмотанной вокруг плеча. Она спустила ее вниз и поднимала сосуды
с водой.
Пожар позволил остальным шхунам и нескольким пирогам значительно
приблизиться к "Хаджи". Одна из них держала курс поперек движения
катамарана. "Хаджи" снова совершил поворот, но он получился очень
медленным из-за веса Логу на верхушке мачты. Эта заминка позволила
лучникам прицелиться, и еще несколько стрел угодило в парус. Пожар стал
распространяться гораздо быстрее. Несколько стрел воткнулось в палубу. На
мгновение Бартон подумал, что неприятель передумал и решил покончить с
ними. Но он не успел додумать эту мысль, так как необходимо было совершить
очередной маневр, чтобы не угодить в руки неприятеля.
И опять "Хаджи" проскользнул между двумя шхунами. Капитаны и команды
обоих кораблей улыбались во весь рот. Возможно, они уже давно скучали и
теперь были очень рады этой погоне. Правда, заметив в руках команды
"Хаджи" луки, все спрятались за бортами, оставив под огнем только
командиров, рулевых и лучников. Горящие стрелы с голубыми хвостами
пронзили паруса "Хаджи" еще в двадцати местах. Много попало в мачту и
такелаж, десятки шипели в воде, одна прошла в нескольких дюймах от головы
Бартона.
Пока Эстер стояла у руля, Алиса, Руах, де Грейсток, Вильфреда и
Бартон непрерывно вели стрельбу. Логу застыла на середине мачты, ожидая
прекращения стрельбы. Пять стрел группы нашли свои цели: капитана,
рулевого и одного из матросов, высунувшего голову в самый неподходящий
момент.
Эстер предостерегающе вскрикнула, и, повернувшись, Бартон увидел, что
из-за шхуны всего лишь в пяти футах от носа "Хаджи" вынырнула боевая
пирога. Избежать столкновения было уже невозможно. Двое стоявших на
передней площадке пироги бросились за борт, а гребцы встали, чтобы точно
так же покинуть судно. Через мгновение катамаран ударил в левый борт
пироги около носа, расколол ее, перевернул и раскидал команду по Реке.
Люди на "Хаджи" полетели вперед, а де Грейсток оказался даже в воде.
Бартон упал лицом вниз на палубу и сильно ободрал кожу.
Эстер отшвырнуло от руля и, прокатившись по палубе, она врезалась в
стенку надстройки, где и осталась лежать недвижимо.
Бартон посмотрел вверх. Парус разгорелся так, что уже не было надежды
его спасти. Логу исчезла. Ее, должно быть, сбросило с мачты в момент
столкновения. Поднявшись на ноги, он увидел ее и де Грейстока, плывущих к
"Хаджи". Вода вокруг них кипела от всплесков гребцов, лишившихся пироги.
Многие, судя по крикам, не умели плавать.
Бартон крикнул, чтобы мужчины помогли Логу и британцу взобраться на
борт. А сам тем временем бросился осматривать повреждения. Оба форштевня
были сломаны и вода хлестала внутрь корпусов. Вокруг клубился дым от все
более разгорающихся парусов и мачты. Женщины начали кашлять.
Еще одна боевая пирога приближалась с севера. Две шхуны шли к ним
против ветра.
Они могут продолжать драться, пролить кровь своих врагов, не желающих
убивать их. Но в любом случае исход битвы предрешен.
Логу и де Грейстока втащили в лодку. Фригейт сообщил, что Эстер
невозможно привести в чувство. Руах пощупал ее пульс и, приблизившись к
Бартону, сказал:
- Она еще не умерла, но похоже на то, что долго не протянет.
- Вы, женщины, наверно догадываетесь, что с вами будет, - сказал
Бартон. - Это, конечно, ваше дело, но я предлагаю вам нырнуть как можно
глубже и хорошенько наглотаться воды. И завтра вы проснетесь как ни в чем
ни бывало, правда, уже в другом месте.
Гвиневра вылезла из-под надстройки. Она обняла его за пояс и
испуганно смотрела на него, но глаза ее были сухими. Он крепко обнял
девочку одной рукой, а затем сказал:
- Алиса! Возьмите ее с собой!
- Куда? - спросила англичанка. Она посмотрела на пирогу,
приближающуюся к катамарану, затем снова на него. Она хотела что-то
сказать, но закашлялась от дыма.
- Когда же вы, - сделал он жест в сторону Реки, - нач...
- Я не могу сделать такое! - воскликнула Алиса.
- Но вы же не хотите, чтобы эти негодяи издевались над девочкой? Или
вы думаете, что ее возраст их остановит?
Алиса выглядела так, словно она вот-вот зальется слезами, но не
заплакала.
- Хорошо, - спокойно согласилась она. - Сейчас это уже не грех -
убить себя. Я только надеюсь...
- Да! - быстро ответил Бартон.
Сейчас не было времени на разговоры - пирога была в пятнадцати ярдах
от них.
- Другое место может быть еще худшим, чем это, - сказала Алиса. - И
Гвиневра проснется совсем одна. Вы же знаете, Бартон, насколько ничтожны
шансы воскреснуть в одном и том же месте!
- С этим ничего не поделаешь.
Она поджала губы и наконец вымолвила:
- Я буду биться до самого конца. Затем...
- Тогда, возможно, будет слишком поздно, - сказал он. И поднял лук.
Он вытащил стрелу из колчана и прицелился. Де Грейсток, потерявший свой
лук, отобрал оружие у Казза. Неандерталец зарядил пращу камнем и стал ее
раскручивать. Руах тоже приготовил пращу и достал из мешка несколько
круглых камней. Монат взял лук Эстер, так как тоже потерял свой.
Капитан пироги закричал по-немецки:
- Поднимайте руки! Вам не причинят вреда!
Но через секунду он валялся уже на площадке пироги со стрелой в
груди. Алиса выполнила свое обещание и первая открыла огонь. Другая
стрела, очевидно де Грейстока, свалила в воду человека, стоявшего на
площадке пироги. Камень из пращи ударил одного из гребцов по плечу, и тот
зашелся в крике. Еще один камень угодил в голову другому гребцу, заставив
выронить весло.
Но пирога продолжала свой путь. Двое на кормовой платформе понукали
команду приблизиться к "Хаджи". Но и они через мгновение тоже пали под
ударами стрел.
Бартон посмотрел назад. Две шхуны спустили паруса. Очевидно, они
додрейфуют к "Хаджи", а потом матросы забросят крюки и полезут на абордаж.
"Но, - тут же подумал Бартон, - если они подойдут близко, пламя может
перекинуться и на них!
Когда пирога уткнулась в катамаран, четырнадцать человек из ее
команды были уже мертвы или тяжело ранены. Перед столкновением оставшиеся
в живых побросали весла и подняли небольшие круглые щиты. Но все равно две
стрелы минули эту незатейливую защиту и воткнулись в руки врагов. В живых
осталось человек двадцать. И это против шестерых мужчин, пяти женщин и
одного ребенка!!!
Но среди членов команды "Хаджи" был пятифутовый, заросший волосами
человек чудовищной силы и с большим каменным топором. Казз за секунду до
столкновения спрыгнул в пирогу. Его топор тут же размозжил два черепа, а
затем проломил днище пироги. Вода начала заполнять судно, и де Грейсток,
что-то крича на средневековом английском, прыгнул вниз и очутился рядом с
неандертальцем. В одной руке он держал кинжал, в другой - огромную дубовую
палицу с острыми кремневыми шипами.
Остальные члены команды катамарана продолжали осыпать врага стрелами.
Неожиданно Казз и де Грейсток снова перебрались на "Хаджи" - пирога вместе
с трупами, умирающими и перепуганными уцелевшими начала тонуть. И очень
многие утонули. Другие же или отплыли, или пытались взобраться на борт
"Хаджи". Последние попадали за борт с отрубленными пальцами и
раздробленными кистями.
Что-то неожиданно ударилось о палубу рядом с Бартоном, а затем
обвилось вокруг него. Он повернулся и разрубил кожаный аркан, который
набросили ему на шею. Бартон отпрыгнул в сторону, увернулся от другого
аркана и отчаянно дернул за третий, стащив за борт матроса, державшего
второй конец лассо. Тот, крича, упал на палубу катамарана, ударившись о
нее плечом. Бартон развернулся и рубанул по его лицу топором.
Но теперь атакующие прыгали с палуб обеих шхун, и отовсюду взвивались
арканы. "Похоже, что они не боятся поджариться вместе с нами", - отметил
Бартон.
Дым и пламя усугубляли суматоху, но она больше помогала экипажу
"Хаджи", чем атакующим.
Бартон крикнул Алисе, чтобы она хватала Гвиневру и бросалась в Реку.
Он не мог найти ее глазами и поэтому был вынужден просто несколько раз
прокричать в дым и смрад. Затем ему пришлось парировать удар копьем,
нанесенный громадным негром. Казалось, что этот великан начисто забыл все
приказы о взятии пленных. У него был такой вид, будто он намеревается
поубивать всех. Бартон отвел в сторону удар и с размаху сделал выпад
топором в шею негра.
Битва продолжалась. Несмотря на острую боль в ребрах и ключице, ему
удалось сбить с ног еще двоих, а затем столкнуть их в воду. Он следом
бросился в воду между двумя шхунами, нырнул и, выбросив топор, вынул из
чехла нож.
Когда он всплыл, то увидел, что высокий костлявый пират высоко поднял
над собой кричащую Гвиневру и швырнул ее далеко в воду.
Бартон снова нырнул и, поднимаясь на поверхность, увидел лицо девочки
всего лишь в ярде от себя. Оно было серым, глаза полуприкрыты. Через
мгновение он увидел, что вода вокруг нее темнеет от крови. Она исчезла
прежде, чем он смог дотянуться до нее. Он нырнул, подхватил и вытащил ее
наверх. Из ее спины торчал кинжал из рыбьего рога.
Бартон осторожно разжал пальцы. Он никак не мог понять, зачем этому
человеку надо было убивать такую маленькую девчушку. Ведь он мог запросто
взять ее в плен. Наверное, это Алиса воткнула кинжал, а пират, увидев что
удар смертелен, швырнул ее на корм рыбам.
Из дыма вылетело чье-то тело, затем еще одно. Первое было мертвым, со
свернутой шеей. Второй был еще жив. Бартон обвил пирата за шею и нанес
удар кинжалом между челюстью и ухом. Тот сейчас же прекратил сопротивление
и ушел на глубину.
Затем из дыма вылетел Фригейт с окровавленным лицом. Он ударился
боком о воду и глубоко вошел в нее. Бартон поплыл, чтобы помочь ему.
Пытаться взобраться на лодку уже не имело никакого смысла. Она кишела
борющимися телами, и к ней приближались другие пироги и челноки.
Голова Фригейта показалась над водой. Бартон подплыл к нему и
спросил:
- Женщинам удалось покинуть лодку?
Фригейт покачал головой и тут же прокричал:
- Берегись!
Бартон инстинктивно нырнул. Что-то ударило его по ногам. Он продолжал
погружаться, но был не в состоянии выполнить свое намерение - наглотаться
воды. Он будет сражаться, пока они не окажутся вынуждены сами прикончить
его.
Вынырнув, он увидел, что вода бурлит от прыгавших в воду за ним и
Фригейтом неприятелей.
Американца в полубессознательном состоянии уже привязывали к корме
пироги. Его же окружили трое пловцов. Он ранил кинжалом двоих, но потом
кто-то с приблизившегося челнока обрушил ему на голову дубинку и вышиб из
него сознание.



15

Их выволокли на берег рядом с большим зданием, окруженном стеной из
сосновых бревен. Голова Бартона гудела от боли при каждом шаге. Раны на
плече и груди тоже причиняли неимоверную боль, но уже перестали
кровоточить. Крепость была сооружена из сосновых колод. Она имела
выступающий вперед второй этаж и множество бойниц. Пленников провели через
вход, который закрывался огромными бревенчатыми воротами, через
шестидесятифутовый мощеный двор и еще через одни ворота. Они оказались в
зале размером примерно 30 на 45 футов. Все, кроме Фригейта, который был
слишком слаб, стояли перед огромным круглым столом из дуба. В зале было
прохладно и сумрачно. Только через некоторое время они смогли разглядеть,
что за столом сидят два человека.
Часовые с копьями, дубинами и каменными топорами стояли повсюду.
Деревянная лестница в конце зала вела к галерее, с которой на них смотрели
женщины, опершись на высокие перила.
Один из сидевших за столом был невысок и мускулист. У него было
волосатое тело, черные курчавые волосы, ястребиный нос и свирепые, как у
ястреба, карие глаза. Второй - повыше - имел светлые волосы, широкое
тевтонское лицо, цвет глаз впотьмах было трудно разобрать, но скорее всего
- голубые. Пузо и массивные челюсти красноречиво говорили о чревоугодии их
хозяина. Не оставалось сомнений и в том, где он брал себе дополнительную
пищу. Рабов, похоже, здесь хватало.
Фригейт опустился на пол, но по сигналу блондина его подняли на ноги.
Фригейт посмотрел на толстяка и удивленно вымолвил:
- Вы похожи на Германа Геринга в молодости!
Затем он снова упал на колени и вскрикнул от удара древка копья по
почкам.
Блондин что-то произнес, поворачиваясь к своему напарнику. Тот кивнул
головой.
После этого он повернулся и произнес по-английски с сильным немецким
акцентом:
- Больше так не делать, пока я не прикажу! Пусть говорят.
Несколько секунд он внимательно рассматривал каждого пленного, но
поняв, что они ничего не скажут, кивнул головой и произнес:
- Да, я Герман Геринг.
- Кто это Геринг? - удивился Бартон.
- Ваш друг сможет рассказать вам об этом позже, - рассмеялся немец. -
Если это "позже" все же наступит для вас. Я не сержусь за то великолепное
сражение, которое вы дали. Я восхищаюсь людьми, которые умеют хорошо
драться. Мне всегда нужны лишние копья, особенно если учесть, что вы убили
много наших людей. Поэтому мужчинам я предлагаю выбор. Становитесь на мою
сторону, и ваша жизнь будет заполнена пищей, спиртным, табаком и
женщинами, которых вам наверняка захочется, как только вы очухаетесь.
Ха-ха-ха! В противном же случае - будете работать на меня в качестве
рабов.
- На нас! - поправил его по-английски второй мужчина, сидевший за
столом. - Вы забыли, Герман, что я тоже мог бы повторить ваши слова.
Геринг улыбнулся, хихикнул и сказал:
- Ну конечно же! Просто под этим "я" надо подразумевать нас обоих.
"Я" - это как бы единое целое двух наших индивидуальностей. Но если вам не
нравится это "я", то давайте говорить "мы". Так вот, ребятки, - снова
обратился он к пленникам, - если вы поклянетесь служить нам - а для вас
будет гораздо лучше, если вы так поступите - вы принесете присягу на
верность мне, Герману Герингу, и бывшему Императору Древнего Рима - Туллу
Гостилию.
Бартон присмотрелся. Мог ли это быть на самом деле легендарный
Император Древнего Рима?