Рима, когда он был еще маленькой деревенькой,
которой угрожали племена италиков, сабин, аквы и вольски? Который по
очереди подвергался нападению то со стороны умбрийцев, то со стороны более
могущественных этрусков? Был ли это на самом деле Тулл Гостилий,
воинственный преемник миролюбивого Нумы Помпилия? В этом человеке не было
ничего, чем он мог бы выделиться среди тысяч мужчин, которых Бартон видел
на улицах Сиены. И все же, если он тот, за кого себя выдает, то он был бы
ценнейшей находкой для историков и лингвистов. Тулл был, скорее всего,
этруском и знает этот язык вдобавок к доклассической латыни и языку
сабинов и, возможно, даже знает язык греков Кампинии. Он мог знать Ромула,
предполагаемого основателя Рима. Какие истории мог бы поведать этот
человек!
- Ну? - прервал молчание Геринг.
- Что мы должны будем делать, если присоединимся к вам? -
поинтересовался Бартон.
- Во-первых, я... мы должны быть уверены, что вы немедленно и без
колебаний выполните все, что мы прикажем. Поэтому вам придется выдержать
небольшой экзамен.
Он отдал распоряжение, и через минуту вперед вывели группу
изможденных и покалеченных людей.
- Они у нас были на тяжелой работе, ха-ха-ха. И поэтому слегка
надорвались. Правда, вот те двое были пойманы при попытке к бегству. И
поэтому должны быть наказаны. Эти двое - за побег, остальные - за то, что
стали плохо работать. Мы постановили, что все они должны быть убиты. Они
стали для нас бесполезны. Поэтому вам следует без колебаний убить всех
этих людей и тем самым доказать свою решимость служить нам.
Должен также вам заметить, что этот сброд перед вами - евреи. А раз
так, пусть ваши души ничем не омрачатся!
Рыжеголовый, который швырнул Гвиневру в Реку, протянул Бартону
увесистую дубину с кремневыми лезвиями. Два стражника схватили раба и
поставили его на колени. Это был крупный светловолосый человек с голубыми
глазами и греческим профилем. Он бросил на Геринга полный ненависти взгляд
и плюнул в его сторону.
Немец засмеялся.
- Он полон высокомерия, как и вся его раса. Я мог бы превратить его в
груду корчащегося вопящего мяса, умоляющего о смерти, если бы только
захотел. Но я равнодушен к пыткам. Какой-нибудь другой мой соотечественник
с удовольствием дал бы ему попробовать вкус огня, но я по натуре
человеколюбив.
- Я могу убивать, только отстаивая свою жизнь или защищая тех, кто
нуждается в этом, - сказал Бартон. - Но я не убийца!
- Убийством этого еврея вы как раз и спасете свою жизнь, - ответил
Геринг. - Если вы этого не сделаете, то умрете сами. Только для этого
придется немного подождать.
- Я отказываюсь!
Геринг тяжело вздохнул.
- Вы - англичанин! И этим сказано все. Что ж. Я бы очень хотел, чтобы
вы были на моей стороне. Но раз вы не хотите совершить разумный поступок,
то пеняйте на себя. Ну, а вы как? - спросил он, обращаясь к Фригейту.
Фригейт, который все еще испытывал сильные страдания от ран, покачал
головой:
- Ваши останки были сожжены в Дахау и развеяны по ветру. Причиной
этому были вы и ваши преступления. Неужели вы хотите все повторить на этой
планете? Неужели вы не пресытились преступлениями там, на Земле?
Геринг засмеялся и сказал:
- Мне известно, что случилось со мной после моей смерти. Об этом мне
подробно, даже слишком подробно, рассказали мои "друзья" - евреи.
Он указал на Моната.
- А это что за урод?
Бартон объяснил. Геринг сделал важный вид, а затем сказал:
- Я не могу ему доверять. Пусть отправляется в лагерь для рабов. А
ты, обезьяночеловек? Что скажешь ты?
Казз к удивлению Бартона вышел вперед.
- Я убивать за нас! Я не хочу быть рабом!
Он взял дубину. Стражники подняли на перевес копья, чтобы опередить
его, если только у него появится желание воспользоваться дубиной не по
назначению. Неандерталец взглянул на них из-под нависших бровей и поднял
оружие. Раздался хруст костей, и раб упал. Казз вернул дубину рыжему и
отошел в сторону. Он так и не взглянул на Бартона.
- Сегодня вечером все рабы будут собраны, и им покажут, что с ними
произойдет, если хоть один из них попытается бежать.
Беглецов сначала немного поджарят, а затем убьют. Мой выдающийся
брат-соправитель, я думаю, сам проведет это собрание. Ему нравятся
подобного рода увеселения.
Он указал на Алису.
- А вот эту я беру себе.
Тулл вскочил.
- Нет! Нет! Она нравится мне. Забирай остальных, Герман, а эту
женщину оставь мне. У нее вид, как это вы говорите... аристократки...
нет... э... королевы!
Бартон взревел, вырвал дубинку из рук рыжего убийцы и прыгнул на
стол. Геринг опрокинулся на спину, кончик дубины едва не задел его нос.
Римлянин ткнул копьем Бартона и ранил его в плечо. Не выпуская дубины из
рук, Бартон мгновенно повернулся и вышиб оружие из рук Тулла.
Рабы с криками набросились на стражников. Фригейт вырвал у кого-то
копье и древком ударил Казза по голове. Неандерталец осел наземь. Монат
лягнул одного из стражников в пах и схватил его копье.
Что произошло дальше, Бартон не помнил.
Он пришел в себя за несколько часов до наступления темноты. Голова
болела еще больше, чем раньше. Ребра и оба плеча от боли онемели. Он лежал
на траве в загоне из сосновых бревен, который огораживал примерно 50 на 50
футов пустого пространства, а на высоте около 15 футов по всему периметру
сосновой ограды тянулся балкон, по которому прохаживались вооруженные
стражники.
Бартон приподнялся, пытаясь сесть, и застонал. Фригейт, сидевший на
корточках рядом с ним, повернул голову и произнес:
- Я боялся, что вы так и не придете в себя.
- Где женщины?
Фригейт всхлипнул. Бартон покачал головой и сказал:
- Перестань реветь, как девчонка. Где они?
- Где же, черт возьми, они могут быть? О, Боже, Боже!
- Не думайте о женщинах. Все равно вы им ничем не можете помочь. Во
всяком случае сейчас. Почему меня не убили после того, как я бросился на
Геринга?
Фригейт вытер слезы и сказал:
- Убейте меня, не знаю. Может быть, они оставили вас и меня в живых
для того, чтобы предать огню? Для примера. Жаль, что они сразу не убили
нас.
- Вы же только-только обрели рай и уже так быстро желаете его
потерять? - спросил Бартон. Он начал смеяться, но затем затих, так как
боль пронзила его голову.
Бартон разговорился с Робертом Спрюсом, англичанином, родившимся в
1945 году в Кенсингтоне. Спрюс сказал, что прошло не более месяца с тех
пор, как Геринг и Тулл захватили власть. Пока они не тревожат своих
соседей, но вскоре, конечно же, попытаются завоевать прилегающие
территории, в том числе и земли индейцев онондаго на другом берегу Реки.
До сих пор ни одному рабу не удалось убежать и поведать соседям о
намерениях этих двух маньяков.
- Но люди, живущие у границ, сами в состоянии увидеть, что рабы
возводят крепостные стены, - удивился Бартон.
Спрюс посмотрел на него и криво улыбнулся.
- Геринг распространил слухи о том, что это все из-за евреев. Его,
видите ли, интересуют только евреи, и он только из них намерен набирать
себе контингент рабов... Поэтому, дескать, соседям нечего беспокоиться. Но
как вы сами могли убедиться, это абсолютная ложь. Половина рабов не
являются евреями.
С наступлением сумерек Бартона, Руаха, де Грейстока и Моната вывели
из загона и погнали к чашному камню. Здесь собралось уже около двухсот
рабов, охраняемых семьюдесятью приверженцами Геринга. Чаши Бартона и его
друзей поставили в камень и стали ждать. После того, как прогрохотало
пламя, чаши были убраны. Каждый из рабов открыл свою, и стражники изъяли
из них табак, спиртное и половину еды.
- Значит, мы - настоящие рабы! - чуть ли не с гордостью произнес
Фригейт. - Дик, вы довольно долго размышляли об институте рабства. Что вы
думаете о нем сейчас?
- Все, что мы знали на Земле можно было бы назвать "восточным"
рабством. Здесь же у раба нет ни малейшей возможности стать свободным
человеком. Здесь нет никаких личных чувств между рабом и рабовладельцем,
кроме ненависти. На востоке же положение резко отличалось. Разумеется, как
у любого человеческого института, там были свои злоупотребления.
- Вы упрямый человек, - произнес Фригейт. - Вы заметили, что по
крайней мере половина рабов - евреи? Причем большинство из государства
Израиль двадцатого века. Девушка возле чашного камня сказала мне, что
Герингу удалось ввести чашное рабство, возбудив антисемитизм в этой
местности. Разумеется, чтобы его можно было возбудить, он и раньше должен
был существовать. Затем, после того как он с помощью Тулла добился власти,
он обратил в рабство многих своих бывших сторонников. Самое дьявольское во
всем этом, - продолжал он, - это то, что Геринг на самом деле - не
антисемит. Он неоднократно лично вмешивался в дела Гиммлера и других,
чтобы спасти некоторых евреев. Но Геринг в чем-то даже хуже, чем искренние
антисемиты. Он - оппортунист. Антисемитизм был приливной волной в
Германии. Для того, чтобы заполучить приличное место, нужно было оседлать
именно эту волну. Так же как Геринг воспользовался ею там, он
воспользовался ею и здесь. Такие антисемиты, как Геббельс или Франко,
верили в принципы, которые они проповедовали. Пусть это были извращенные,
основанные на ненависти, но все же это были принципы. В то время
"счастливчик" Геринг был по сути абсолютно равнодушен к евреям. Он просто
использовал их.
- Все это хорошо, - согласился Бартон, - но какое это имеет ко мне
отношение? О, я понимаю! Этот взгляд! Вы, я вижу, готовитесь поучать меня!
- Дик, я восхищаюсь вами в такой степени, как восхищался очень
немногими. Вы мне нравитесь, как мужчина может нравиться мужчине. Я очень
счастлив, что мне повезло встретиться с вами. Так был бы счастлив Плутарх,
доведись ему встретиться с Тесеем или Алкивиадом. Но я не слеп. Мне
известны ваши недостатки, которых, кстати, у вас много. И поверьте мне, я
очень огорчен этим.
- Каким же вы огорчены сейчас?
- Ну... допустим, хотя бы книгой "Еврей, Цыган и Эль-Ислам". Как вы
только могли написать ее?
Как вы могли написать столь античеловечный документ, полный
кровожадной чепухи, выдумок и суеверий? Взять только эти ритуальные
убийства!
- Поверьте, я был обижен несправедливыми наговорами, от которых мне
пришлось столько натерпеться в Дамаске. Не забывайте, что меня прямо-таки
вышвырнули с должности консула из-за вранья, распространяемого моими
недругами, среди которых...
- Это не может служить вам оправданием того, чтобы писать ложь в
отношении всей нации, - перебил Бартона Фригейт.
- Ложь?! Я написал чистую правду!
- Может быть, вы только думали, что это чистая правда. Но я вырос в
столетии, когда было определенно известно, что это все ложь. По сути, даже
в ваше время никто из здравомыслящих не верил в такую чушь!
- Факты таковы, - медленно выговаривая каждое слово, произнес Бартон,
- что ростовщики-евреи там, в Дамаске, ссужали займы беднякам под тысячу
процентов. Факты таковы, что они навязывали чудовищное лихоимство не
только мусульманам и христианам, но и своим соплеменникам. Факты таковы,
что когда мои недруги в Англии обвинили меня в антисемитизме, многие евреи
в Дамаске встали на мою защиту. Общеизвестно, что я протестовал, когда
турки продали здание синагоги евреев Дамаска православному епископу,
который хотел превратить ее в церковь. Всем известно: я сумел убедить
восемнадцать мусульман свидетельствовать в суде в пользу евреев. Факт и
то, что я защищал христианских миссионеров от курдов. И именно я
предупредил курдов, что этот жирный и льстивый турецкий боров - Рашид-паша
- пытается толкнуть их на восстание, чтобы потом иметь возможность
устроить резню. А когда меня отозвали с должности консула из-за лжи,
распускаемой христианскими миссионерами, попами, Рашид-пашой и
евреями-лихоимцами, тысячи христиан, мусульман и евреев встали на мою
защиту, хотя было уже поздно.
И наконец, фактом является то, что я не должен отвечать ни перед
вами, ни перед любым другим человеком за свои действия!
На Фригейта это было похоже - затронуть неуместный вопрос в столь
неподходящее время. Возможно, так он пытался уйти от угрызений совести,
обратив собственный страх и гнев на Бартона. Или, может быть, он на самом
деле почувствовал, что его кумир больше не оправдывает возложенных на него
надежд.
Лев Руах сидел, уткнувшись в ладони. Он поднял голову и как бы в
пустоту произнес:
- Добро пожаловать в концентрационный лагерь, Бартон! Вы впервые
вкусили, что это такое. Для меня же это давным-давно забытая история. И я
уже устал ее слушать. Я сидел в нацистском лагере - и сбежал оттуда! В
Израиле меня схватили арабы - я опять спасся бегством. И теперь, наверное,
мне удастся бежать! Но куда бежать? В другой лагерь? Похоже, им не будет
конца. Человек во все времена строит их и помещает туда вечных узников,
например - евреев. И даже здесь, где мы получили возможность начать все с
самого начала, где все религии, все предрассудки должны быть разбиты
вдребезги молотом Воскрешения, мало что изменилось.
- Закройте, наконец, свой рот, - прошептал какой-то человек
неподалеку от Руаха. У него были рыжие, очень курчавые волосы, голубые
глаза и лицо, которое было бы красивым, если бы не перебитый нос. Он имел
телосложение борца и более четырех с половиной футов роста.
- Меня зовут Дов Таргофф, - сказал он с четким оксфордским
произношением. - Я бывший офицер израильских ВМС. Не обращайте внимания на
этого человека, джентльмены... Он один из тех известных стародавних
евреев, которые славились своим нытьем и пессимизмом. Он скорее возопит к
стенам, чем поднимется на борьбу, как должно мужчине.
Руах, задохнувшись от негодования, просипел:
- Вы надменный сабра! Я дрался и я убивал! Убивал, как настоящий
мужчина! Я не нытик! А что сейчас здесь делаете вы, бравый вояка? Разве вы
не такой же раб, как все остальные???
- Это старая история, - произнесла одна из женщин. Она была высокой,
черноволосой и тоже, возможно, была бы красавицей, если бы не крайняя
степень измождения. - Старая, как мир. Мы грызлись между собой до тех пор,
пока наши враги не покорили нас. Так же, как во времена, когда Тит осаждал
Иерусалим. Мы грызлись между собой и убили тогда больше своих
соотечественников, чем римлян. Так же, как...
Ей начали возражать двое мужчин. Все трое стали громко спорить, пока
стражник не отколотил их, а заодно и остальных, палкой.
Позже, шлепая разбитыми губами, Таргофф сказал:
- Я не в силах переносить все это. Больше нет сил. Скоро... Ну, этот
стражник - мой. Я убью его.
- У вас есть план? - нетерпеливо поинтересовался Фригейт.
Таргофф не ответил.
Незадолго до зари рабов разбудили и погнали к чашному камню. Снова им
оставили небольшое количество пищи. После еды их разделили на группы и
погнали на различные работы. Бартона и Фригейта повели к северной границе.
Вместе с тысячью других рабов они гнули спину под лучами жгучего солнца.
Единственным отдыхом был полуденный поход к чашному камню и обед возле
него.
Геринг намеревался построить стены между горами и Рекой. Он
намеревался также возвести еще одну стену, которая бы шла вдоль всех
десяти миль побережья озера. Планировалось и возведение третьей стены с
юга...
Бартон вместе с остальными копал глубокую траншею, а затем из
выкопанного грунта наваливал стену. Работа была тяжелой. Единственным
инструментом, с помощью которого разрыхляли грунт, были каменные мотыги.
Толстый слой плотного дерна, образованный переплетением корней трав, можно
было разрушить только изрядно потрудившись. Грунт и корни с помощью
деревянных совков ссыпались на бамбуковые носилки. Бригада за бригадой
волокли, тащили, несли грунт на самый верх стены, где земля сбрасывалась,
чтобы стена стала еще выше и толще.
Вечером рабов загнали назад, за частокол.
Большинство тотчас же завалилось спать. Но Таргофф, рыжий
израильтянин, подсел к Бартону.
- Я слышал о сражении, которое устроили вы и ваш экипаж, слышал о
вашем отказе присоединиться к Герингу.
- А вы слышали о моей печально знаменитой книге?
Таргофф улыбнулся:
- Я о ней ничего не знал до тех пор, пока Руах не рассказал мне о
ней. Однако я больше полагаюсь на ваши поступки, а они говорят сами за
себя. Кроме того, Руах слишком чувствителен к подобным вещам. Но его
нельзя за это упрекать. Особенно после того, что ему довелось испытать.
Судя по вашим поступкам, вы не такой человек, каким вас описал Руах. Я
полагаю - вы не плохой человек. Вы как раз такой человек, который, как я
полагаю, нам нужен. Поэтому...
Дни и ночи тяжелой работы и урезанных рационов следовали друг за
другом. Через систему тайной связи между рабами Бартон узнал, что
Вильфреда и Фатима находятся в хоромах рыжего детины - убийцы Гвиневры.
Логу была с Туллом. Геринг с неделю подержал Алису у себя, но затем
передал ее одному из своих заместителей - некому Манфреду фон Кройфшафту.
Ходил слух, что Геринг жаловался на холодность Алисы и хотел было отдать
ее на забаву своим телохранителям, но фон Кройфшафт выпросил ее себе.
Бартон был в отчаянии. Он не мог вынести мысли о том, что она живет с
другим человеком. Он должен сделать все для ее освобождения. Мысли об этом
не давали ему спокойно спать.
Как-то ночью он выполз из большой хижины, которую занимал вместе с
двадцатью пятью другими мужчинами, прокрался в хижину к Таргоффу и
разбудил его.
- Вы как-то говорили, что я подхожу вам, - зашептал Бартон. - Я хотел
бы знать ваши планы. Но прежде хочу со всей серьезностью предупредить вас,
если вы в ближайшее время ничего не предпримете, то я намерен подбить свою
группу на мятеж, и к нам наверняка присоединятся и другие рабы.
- Руах много говорил мне о вас. Я не всему верю. И все же где
гарантии того, что став нашим союзником сейчас, после победы над общим
врагом вы не приметесь за евреев?
Бартон открыл было рот, собираясь наговорить грубостей, но все же
сдержался. Когда он заговорил, голос его был спокоен:
- Прежде всего, мои поступки на Земле говорят обо мне красноречивее,
чем любые мои печатные слова. Я был другом и покровителем многих евреев. У
меня было довольно много приятелей среди них.
- Последнее заявление обычно является предисловием перед нападками на
евреев, - покачал головой Таргофф.
- Может быть. Однако даже если все, о чем вам говорил Руах, правда,
то Ричард Бартон, которого вы сейчас, в этой долине, видите перед собой,
уже не тот Бартон, который жил на Земле. Каждый человек, как мне кажется,
в чем-то изменился после воскрешения здесь. А если кто не изменился, то
значит, он вообще не способен меняться и ему было бы лучше по-настоящему
умереть. Я не отношу себя к этим людям.
За 476 дней, прожитых на этой Реке, я многое узнал. Я слушал Руаха и
Фригейта, часто и горячо спорил с ними. И хотя не хочу в этом
признаваться, довольно много думал о том, что они говорили.
- Ненависть к евреям - это нечто усвоенное с детства, - сказал
Таргофф. - Она становится частью нервной системы, как безусловный рефлекс.
От нее можно избавиться усилием воли только тогда, когда она неглубоко
укоренилась или если у человека чрезвычайно сильная воля. Упомяните слово
"еврей", и нервная система начинает брать верх над крепостью разума. Точно
так же я реагирую на слово "араб", хотя у меня есть довольно веские
причины для ненависти ко всем арабам.
- Я не буду больше просить, - спокойно произнес Бартон. - Или вы
принимаете меня или отвергаете. В любом случае, вы знаете, что я
предприму.
- Я принимаю вас, - произнес Таргофф. - Если ваше сознание способно
изменяться, то и мое тоже. Скажите, если вы планируете мятеж, то каким
образом намерены его осуществить?
Бартон начал объяснять, а Таргофф очень внимательно слушал. В конце
разговора он кивнул Бартону и произнес:
- Это напоминает мой собственный план.



16

На следующий день, вскоре после завтрака, несколько стражников пришли
за Бартоном и Фригейтом. Таргофф сурово посмотрел на Бартона,
догадавшегося, о чем подумал рыжий еврей. Но делать было нечего, кроме как
шагать во "дворец".
Геринг сидел в большом деревянном кресле и курил трубку. Он велел им
сесть и предложил сигары и вино.
- Время от времени, - сказал немец, - я люблю расслабиться и
поговорить с кем-нибудь помимо моих преданных коллег, которые, честно
говоря, не слишком смышлены. Особенно мне нравится беседовать с теми, кто
жил после моей смерти, и с людьми, бывшими на Земле знаменитостями. Пока
что последних у меня совсем мало, впрочем, первых тоже.
- Многие ваши пленники-израильтяне жили после вас, - вставил Фригейт.
- Ох, уж эти евреи! - Геринг грациозно покачал трубкой. - С ними не
оберешься хлопот. Они знают меня слишком хорошо. Когда я начинаю с ними
беседовать, они сразу замыкаются. Кроме того, слишком многие желают моей
смерти. Поэтому я не чувствую себя свободно среди них. Не то, чтобы я
что-то имел против них. Мне они не очень нравятся, но у меня было все же
довольно много друзей-евреев...
Бартон покраснел.
Геринг, пососав трубку, продолжил:
- Фюрер был великим человеком, но, к несчастью, у него было несколько
заскоков. Один из них - его отношение к евреям. Что же касается меня, то
мне было все равно. Но в Германии тех лет настроения были антисемитскими,
а если хочешь добиться чего-либо в жизни, нужно идти в ногу со временем.
Но хватит об этом. Даже здесь эти жиды стоят у меня как кость в горле.
Он болтал еще некоторое время. Затем задал Фригейту ряд вопросов,
касающихся судеб современников и истории послевоенной Германии.
- Если бы вы, американцы, имели хоть немного политического чутья, вы
должны были бы сразу после нашей капитуляции объявить войну России. Если
бы мы сражались против нее вместе, то несомненно одолели бы.
Фригейт ничего не ответил. Тогда Геринг рассказал несколько
"смешных", то есть крайне непристойных анекдотов.
Он попросил Бартона рассказать о том, что с ним произошло перед тем,
как он был воскрешен в долине.
Бартон удивился. Откуда Герингу об этом известно: от Казза или от
какого-нибудь доносчика из рабов?
Он до мельчайших подробностей рассказал обо всем, что случилось от
момента, когда он открыл глаза и обнаружил, что находится среди как бы
плавающих в пространстве тел, и до момента, когда человек из летательного
аппарата направил на него металлическую трубку.
- У пришельца, Моната, есть гипотеза, согласно которой некоторые
существа, назовем их "Кем-то" или "Икс", вели наблюдения за человечеством
с тех пор, как люди перестали быть обезьянами. На протяжении, по меньшей
мере, двух миллионов лет. Эти сверхсущества каким-то образом кодировали и
записывали каждую клетку тела каждого человека, который когда-либо
существовал. Эта концепция поражает воображение, но не менее ошеломляющим
является воскрешение всего человечества и переоборудование всей планеты в
единую Речную Долину. Записи скорее всего велись, пока жили оригиналы. А
может быть, эти сверхсущества регистрировали какие-то колебания или волны
из прошлого наподобие того, как мы видим свет звезд, какими они были за
тысячу лет до момента наблюдения.
Монат однако склоняется к первой гипотезе. Он не верит в возможность
путешествия во времени даже в самом ограниченном смысле.
Монат уверен, что эти "Икс" сохраняли произведенные ими записи. Каким
образом - неизвестно. Затем была переоборудована эта планета. Очевидно,
она представляет из себя единую Речную Долину. Во время нашего плавания
вверх по Реке мы беседовали с десятками людей, их описания местности не
оставляют сомнений, что они были воскрешены в самых разных районах
планеты. Одни - на крайнем севере, другие - в высоких широтах южного
полушария. Все описания хорошо стыкуются друг с другом, составляя единую
картину планеты, переоборудованной в одну непрерывно петляющую долину
Реки.
Люди, с которыми мы беседовали, были убиты или погибли во время
несчастных случаев на этой планете и затем воскресли в тех местах, мимо
которых нам довелось проплывать.
Монат объяснял это тем, что нас, воскресших, все еще продолжают
сканировать и записывать. И когда один из нас умирает, самые последние
записи передаются в какое-то хранилище - может быть, под поверхностью
планеты - и затем пропускаются через преобразователи "энергия-материя".
Тела воспроизводятся такими, какими они были в момент смерти, а затем
устройства омоложения реставрируют спящих. Возможно, как раз в этой камере
я и проснулся. После этого снова молодые и неповрежденные тела
записываются и уничтожаются. Записи опять прокручиваются, и
преобразователи энергии воспроизводят нас на земле, около чашных камней.
Не знаю почему, воскрешение во второй раз не производится в том же месте,
где произошла смерть? Не знаю также, почему при этом уничтожаются все
волосы и почему они не растут на лице? Почему всех мужчин подвергают
обрезанию, а женщинам возвращают девственность? Или зачем нас вообще
воскресили? С какой целью? Кому это надо? Те, кто нас сюда поместил, до
сих пор не показываются и не объясняют нам этой причины.
- Главное, - заметил Фригейт, - главное в том, что мы уже не те люди,
которыми мы были когда-то на Земле. Я умер. Бартон умер. Вы умерли, Герман
Геринг. Умер каждый из нас. И нас уже нельзя возвратить к жизни!
Геринг, чмокая, посасывал трубку, глядя на американца. Через
несколько секунд он сказал:
- Но почему же нельзя? Ведь я снова живой! Понимаете, живой!!! Вы
что, отрицаете это?
- Да! Я отрицаю это. В определенном смысле. Мы действительно сейчас
живем. Но вы уже не тот Герман Геринг, родившийся в санатории "Мариенбад"
в Розенхейме, Бавария, 12 августа 1893 года. Вы не тот Герман Геринг,
крестным отцом которого был доктор Герман Эппенштейн, еврей, принявший
христианство. Вы не тот Геринг, который стал преемником Рихтгофена после
его смерти и продолжал посылать самолеты против союзников даже тогда,
когда война по сути была уже закончена. Вы уже не рейхсмаршал гитлеровской
Германии и не беглец, арестованный лейтенантом Джеромом Шапиро. Каково?
Эппенштейн и Шапиро? Ха!!! И вы уже не Герман Геринг, который покончил с
собой, проглотив цианистый калий во время трибунала, судившего его за все
преступления, совершенные им против человечества!
Геринг набил трубку табаком и тихо произнес:
- Вы определенно очень много знаете обо мне. Я думаю, что я должен
быть этим польщен. По крайней мере, меня не забыли в грядущем.
- Вообще говоря, да, - кивнул Фригейт. - Вы действительно создали
себе репутацию зловещего шута, банкрота и подхалима.
Бартон был поражен. Он не ожидал, что этот парень будет так держаться
перед тем, кто властвует над его жизнью и смертью и кто так гнусно
обращается с ним, держа его в рабстве. Но может быть, Фригейт надеялся,
что его убьют? Или, вероятно, он играет на любопытстве немца?
- Растолкуйте-ка поподробнее ваше заявление, - попросил, улыбаясь,
Геринг. - Вернее, ту его часть, которая касается моей репутации. Каждый
выдающийся человек ждет того, что он будет обруган безмозглыми массами
после своей смерти. Объясните, почему я не тот же человек?
Фригейт пожал плечами и произнес:
- Вы продукт-гибрид записывающего устройства и преобразователя
"энергия-материя". Вы были воспроизведены с памятью мертвеца Германа
Геринга. Ваши клетки - копии клеток его тела. У вас есть все, что было у
него. Поэтому-то вы и полагаете, что вы Геринг. Но вы-то им не являетесь!
Вы копия, дубликат - и в этом все дело! Настоящий Геринг - это молекулы
вещества, поглощенные почвой и воздухом, оттуда - растениями, затем -
животными, потом - плотью людей и снова вернувшиеся в почву в виде
экскрементов - и так вечно.
Вы, стоящий предо мною человек, не более подлинник, чем запись на
диске или ленте по сравнению с первоначальным голосом, чем при
воспроизведении записи по сравнению с колебаниями, исторгнутыми ртом
человека.
Бартон понимал, о чем идет речь, так как он видел как-то фонограф
Эдисона. Это было в Париже в 1838 году. Сейчас он почувствовал себя
глубоко оскорбленным, по сути изнасилованным, этими откровениями Фригейта.
Широко раскрытые от изумления глаза Геринга и раскрасневшееся лицо
говорили о том, что эти слова глубоко обидели и его.
Заикаясь, немец выдавил:
- И зачем же этим существам доставлять себе такие хлопоты? Неужели
только ради того, чтобы полюбоваться этими копиями?
Фригейт пожал плечами:
- Откуда мне знать.
Геринг, тяжело дыша, поднялся и, тыча черенком трубки в сторону
американца, заорал по-немецки:
- Ты лжешь! Ты лжешь, грязная собака!
Фригейт сжался, словно ожидая, что его снова ударят по почкам, но все
же нашел в себе силы, чтобы сказать:
- Я должен быть прав. Конечно, вы не обязаны верить этому - ведь
доказательств у меня нет. И я прекрасно понимаю ваши чувства. Я знаю, что
я - Питер Джайрус Фригейт, родившийся в 1918 году и умерший в 2008 году.
Но логика подсказывает, и я вынужден этому верить, что по сути я всего
лишь существо, располагающее воспоминаниями того Фригейта, который никогда
не будет больше существовать. Он не может восстать из мертвых!!! В
некотором смысле можно считать, что я сын того Фригейта. Не плоть от
плоти, кровь от крови, а разум от разума! Ведь я - не человек, рожденный
женщиной. Я - внебрачный ребенок науки и машины. Если только не...
- Что если только? - грозно спросил Геринг.
- Если только здесь не присутствует некоторое реально существующее
"Нечто", прилагаемое к человеческому телу. Некоторое "Нечто", составляющее
суть человеческого существа. Я имею в виду, что оно вмещает в себя все то,
что делает личность такой, какая она есть, и когда тело разрушается, это
"Нечто" продолжает существовать. Так что если тело еще раз будет
воспроизведено, это "Нечто", хранящее в себе суть личности, может быть
снова приложено к телу. И тогда будет перезаписано все, что содержится в
индивидуальности. И таким образом первоначальная особа будет живой снова.
Она уже не будет просто дубликатом.
Бартон улыбнулся:
- Ради Бога, Фригейт! Неужели вы имеете в виду "душу"?
Фригейт кивнул головой и произнес:
- Или нечто аналогичное "душе". "Нечто", которое первобытные люди
неосознанно ощущали и называли душой.
Геринг начал во все горло хохотать. Бартон тоже рассмеялся бы, но он
не хотел оказывать немцу какую-либо поддержку - ни моральную, ни
интеллектуальную.
Насмеявшись вдоволь, Геринг сказал:
- Даже здесь, в мире, который несомненно является продуктом науки,
сторонники сверхъестественного не прекращают своей болтовни. Но хватит об
этом! Перейдем к более практическим и насущным вопросам. Вы не передумали?
Вы готовы перейти ко мне на службу?
Бартон ответил, сверкнув глазами:
- Я никогда не буду подчиняться человеку, который насилует женщин.
Более того, у меня есть одна неприятная, с вашей точки зрения, слабость: я
уважаю евреев.
Геринг напыжился и хрипло закричал:
- Хорошо же! Я о многом размышлял. Я надеялся... что ж... у меня
много хлопот с этим римлянином. Если дать ему волю, то вы увидели бы, как
милосерден я по отношению к вам - к рабам. Вы не знаете этого римского
волка. Только мое вмешательство спасает одного из вас от мучительной
смерти каждый вечер ради его развлечения.
В полдень оба вернулись к своей работе среди холмов. В этот день им
не представилось возможности переговорить ни с Таргоффом, ни с кем-нибудь
из рабов, поскольку они работали отдельно от других невольников. Они даже
не осмеливались окликнуть кого-нибудь из знакомых им рабов, так как за
этим могло последовать жестокое избиение.
Вечером, вернувшись в загон, Бартон рассказал другим обо всем, что
произошло.
- Скорее всего, Таргофф не поверит моему рассказу. Он будет думать,
что мы провокаторы. В любом случае, даже если он не уверен в этом, он не
будет нам доверять, дабы не рисковать. Поэтому сейчас между нами возникнут
затруднения. Очень плохо, что все так получилось. Побег, намеченный на
сегодняшний вечер, надо отменить.
Пока особых неприятностей не было. Израильтяне отходили от Бартона и
Фригейта, как только те пытались заговорить с ними. Наступил вечер.
Показались звезды, и загон рабов залил свет, почти такой же яркий, как
свет полной луны на утраченной Земле.
Узники оставались внутри бараков и тихо переговаривались между собой.
Несмотря на страшную усталость, никто не мог уснуть. Стражники, должно
быть, тоже ощущали эту напряженность, хотя и не могли ни видеть, ни
слышать людей внизу. Они прохаживались по балкону, разговаривали,
собравшись вместе по нескольку человек, заглядывали внутрь загона,
освещенного ночным небом и факелами.
- Таргофф ничего не предпримет, пока не пойдет дождь, - сказал Бартон
и решил установить дежурство. Фригейт должен был дежурить в первую смену,
Роберт Спрюс - во вторую. Бартон в третью.
Бартон лег на охапку листьев и заснул, не обращая внимания на глухой
гул голосов и передвижения людей.
Казалось, он только-только закрыл глаза, как до него дотронулся
Спрюс. Он быстро вскочил на ноги, зевнул и потянулся. Все остальные уже
бодрствовали. Бартон выглянул наружу и посмотрел на небо. Звезд уже
практически не было видно. В горах раздавались раскаты грома, и вспышки
первых молний вспарывали ночное небо.
В свете этих вспышек Бартон увидел, что стражники сбились в кучи под
крышами смотровых площадок в углах загона. Они укрылись покрывалами от
дождя и холода.
Бартон ползком пробрался в соседний барак. Таргофф стоял внутри у
самого входа. Бартон поднялся на ноги и спросил:
- План все еще в силе?
- Вам лучше об этом знать, - прошипел еврей. Вспышка молнии высветила
его разгневанное лицо. - Вы - Иуда!
Он шагнул вперед, и дюжина молодцов (если можно было так назвать
изможденных рабов) грозно двинулась за ним. Бартон не стал ждать - он
бросился первым. Но в тот момент, когда он рванулся вперед, раздался
страшный вой. Протолкавшись к двери, он выглянул на улицу. Еще одна
вспышка высветила тело стражника, распростертого лицом вниз на траве под
балконом.
Таргофф опустил кулаки и в недоумении обратился к англичанину:
- Бартон, что происходит?
- Подождите... - оттягивая время, ответил Бартон. Он не больше, чем
израильтянин, понимал, что происходит. Но любая неожиданность давала ему
преимущество.
Молния озарила приземистую фигуру Казза на балконе. Он размахивал
огромным каменным топором среди целой кучи стражников, сгрудившихся в
одном из углов балкона. Еще одна вспышка. Стражники уже были разметаны по
балкону в разные стороны. Следующая вспышка - несколько сброшено с
балкона. Оставшиеся разбегались в разные стороны по балкону.
Еще одна вспышка молнии высветила картину сражения, и стражники
наконец-то поняли, что происходит. Они начали сбегаться, злобно крича и
размахивая копьями.
Казз, не обращая на них никакого внимания, спустил в загон длинную
бамбуковую лестницу и швырнул вниз связку копий. Во время следующей
вспышки он уже двигался навстречу ближайшему к нему стражнику.
Бартон выскочил наружу, схватил копье и мгновенно взбежал по лестнице
наверх. Остальные рабы последовали за ним. Схватка была кровавой и
непродолжительной. После того, как охрана на балконе была уничтожена,
остались только те, кто находился в сторожевых башнях. Напротив ворот
установили лестницу, и через несколько минут люди перелезли наружу,
спрыгнули вниз и распахнули ворота. Впервые за все время пребывания здесь
у Бартона появилась возможность переговорить с Каззом.
- Я думал было, что ты продал нас.
- Нет. Не я, Казз, - произнес неандерталец с упреком. - Вы же знаете,
как я люблю вас, Бартон. Вы - мой вождь. Я просто притворился, что
присоединился к этим ублюдкам, чтобы ловко обмануть их. Я был удивлен, что
вы не догадались сделать то же самое. Вы же не болван!
- Конечно, и ты не болван, - похлопал его по плечу Бартон. - Но я не
мог заставить себя убить этих несчастных рабов.
Вспышка молнии высветила пожимающего плечами Казза.
- Меня это не беспокоило. Я не знал этих людей. А кроме того, вы же
слышали Геринга. Он же сказал, что их все равно убьют.
- Очень хорошо, что ты выбрал именно эту ночь, - похвалил
неандертальца Бартон. Он не сказал ему почему, поскольку не хотел сбивать
его с толка. А кроме того, необходимо было заняться более важными делами.
- Эта ночь очень хороша, - кивнул Казз. - Идет большая битва. Тулл и
Геринг очень сильно напились и ссорятся. Они дерутся. Их люди дерутся.
Коричневые люди с другой стороны Реки... как вы их называете?.. Онондаго?
Их лодки появились, как только пошел дождь. Они напали чтобы захватить
рабов, а может быть, просто от скуки. Поэтому, сказал я себе, сейчас самое
хорошее время освободить своих друзей. Освободить Бартона-нака!
Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Бартон услышал
откуда-то издалека крики. Барабаны стучали вдоль всего берега со всех
сторон. Бартон повернулся и сказал Таргоффу:
- Мы можем попытаться сбежать, и, вероятно, это нам удастся без
труда, но может быть, нападем сами?
- Я намерен истребить этих зверей, порабощавших нас, - зло выкрикнул
Таргофф. - Поблизости есть другие загоны. Я уже послал людей открыть их
ворота. Некоторые, правда, слишком далеко, чтобы можно было быстро до них
добраться. Насколько я знаю, загоны разбросаны по всей стране с интервалом
в полмили.
К этому времени уже был взят штурмом блокгауз, где отдыхали свободные
от дежурства стражники.
Группе Бартона отдали правый фланг. Они не прошли и пятисот ярдов,
как стали натыкаться на убитых и раненых белых и онондаго.
Несмотря на прошедший сильный ливень, возник пожар. По разгорающемуся
зареву было видно, что очаг огня находится возле резиденции Геринга. На
фоне зарева были отчетливо видны силуэты сражающихся. Бывшие рабы бегом
пересекли равнину. Вдруг фронт одной из сражающихся сторон был прорван, и
ее приверженцы побежали навстречу рабам, преследуемые торжествующими
криками победителей.
- Вон Геринг! - сказал Фригейт. - Живот этого борова не позволит ему
убежать. Это уж точно! - Он указал рукой, и Бартон увидел Геринга, хоть и
отчаянно работавшего ногами, но все же отстававшего от остальных.
- Я не хочу, чтобы честь заколоть его досталась индейцам, - сказал
Бартон, сжав кулаки. - Мой долг перед Алисой сделать это собственными
руками!
Впереди всех мелькали длинные ноги рыжего детины, убийцы Гвиневры.
Именно в него метнул свое копье Бартон. Тому показалось, что снаряд возник
как бы ниоткуда, из темноты. Ошеломленный, он так и не смог увернуться.
Кремневый наконечник копья воткнулся глубоко в плоть, под левую ключицу, и
он грузно упал на бок. Мгновением позже он попытался подняться, но снова
был повержен на землю ударом Бартона. Глаза рыжего закатились, кровь,
запузырившись, хлынула изо рта. Он показал на шрам, глубоко рассекший его
бок.
- Ты... твоя женщина... Вильфреда... это сделала, - прохрипел он. -
Но я убил ее... суку... - Дыхание прерывалось.
Бартон хотел спросить, где находится Алиса, но Казз, выкрикнув что-то
на своем родном языке, обрушил дубину на голову рыжему шотландцу. Бартон
подобрал копье и побежал вслед за неандертальцем.
- Не убивай Геринга! - кричал он. - Оставь его мне!
Казз не слышал его. Он был занят поединком с двумя индейцами.
Внезапно Бартон увидел пробегавшую Алису. Он бросился к ней, сгреб ее в
охапку и повернул к себе. Она закричала и стала вырываться. Бартон
прикрикнул на нее. Внезапно, узнав его, она обмякла в его руках и
разрыдалась. Бартону хотелось утешить ее, но он боялся, что время будет
потеряно и Геринг успеет скрыться.
Бартон отодвинул женщину в сторону и побежал вслед за Каззом. В свете
огненных сполохов он внезапно увидел грузную фигуру немца. Брошенное
Бартоном копье скользнуло по голове Геринга, он вскрикнул, остановился и
поднял нож. Но Бартон уже налетел на него. Оба упали наземь и покатились.
Каждый пытался задушить противника.
Что-то ударило Бартона по затылку. Он оттолкнул Геринга и упал.
Геринг бросился в сторону за копьем. Схватив оружие, он сделал несколько
шагов к распростертому телу Бартона. Бартон попытался подняться, но ноги у
него стали как ватные, земля кружилась перед глазами. Внезапно Геринг
пошатнулся и полетел вперед. Это Алиса схватила его сзади за ноги. Бартон
сделал еще одну попытку встать. Шатаясь, он приподнялся и неуклюже
навалился на Геринга. Они снова стали кататься по земле. Немцу все же
удалось первому вцепиться в горло Бартона. Внезапно древко копья
скользнуло по плечу Бартона, ободрав кожу, но каменный наконечник оружия
все же вонзился в горло Геринга.
Бартон встал, вытащил копье и воткнул его в жирное брюхо немца.
Геринг дернулся, приподнялся, но тут же опять рухнул на траву и затих.
Алиса тяжело опустилась на землю и заплакала.
Заря возвестила об окончании сражения. К этому времени рабы вырвались
на свободу уже из всех загонов. Воины Геринга и Тулла были зажаты между
онондаго и рабами, как шелуха между мельничными жерновами. Индейцы,
совершившие набег скорее всего только ради грабежа и захвата рабов с
чашами, отступили.
Они забрались в свои челноки и пироги и налегли на весла, чтобы
поскорее пересечь озеро. Никто не был склонен их преследовать.



17

Последующие дни были до предела загружены. Приблизительные подсчеты
показывали, что не менее половины из двадцати тысяч обитателей крохотного
королевства Геринга были убиты, тяжело ранены, похищены онондаго или же
попросту разбежались. Римлянин Тулл Гостилий, по-видимому, бежал.
Оставшиеся в живых создали временное правительство. Таргофф, Бартон, Спрюс
и еще двое вошли в Исполнительный Комитет, наделенный значительной, хотя и
временной властью. Джон де Грейсток исчез. Его видели вначале сражения, а
затем он выпал из поля зрения.
Алиса Харгривс, не сказав ни слова, перебралась в хижину Бартона.
Позже она рассказала:
- Фригейт говорил мне, что если вся планета устроена подобно тем
местам, которые мы видели - а предполагать противное нет никаких причин -
тогда Река должна иметь протяженность не менее двадцати миллионов миль.
Это невероятно, но не более, чем наше Воскрешение и все остальное на этой
планете. Кроме того, вдоль Реки живет, возможно, 36-37 миллиардов человек.
Насколько же ничтожна вероятность того, что я хоть когда-нибудь найду
своего земного мужа!
Кроме того, я люблю вас. Да, я понимаю, что я поступала не так, как
должна была бы поступать любящая женщина. Но сейчас что-то изменилось во
мне, по-видимому, из-за того, что случилось с нами. Не думаю, что на Земле
у нас что-нибудь получилось бы. Может быть, я восхищалась бы вами, но
многое в вас меня бы отталкивало и даже ужасало. Я не смогла бы на Земле
стать вам хорошей женой. Здесь же, я уверена, смогу. Вернее, я буду вам
хорошей подругой, потому что похоже, что здесь нет какой-либо власти или
религиозного учреждения, которое могло бы соединить нас. Уже это само по
себе показывает, насколько я изменилась. То, что я могу жить спокойно с
человеком, с которым не связана узами брака!..
- Мы не в викторианской эпохе, милая! - засмеялся Бартон. - Кстати,
как можно назвать время, в котором мы здесь живем? Эпоха Смешения?
Смешанный Век? А может быть, уместнее назвать все это Речной Культурой,
Прибрежным Миром... хотя, скорее, даже Речными Культурами...
- При условии, что все это скоро не закончится, - согласилась Алиса.
- Не забывайте, что все началось внезапно, столь же быстро и неожиданно
все может и кончиться.
"Конечно, - подумал Бартон, - зеленая Река и травянистая равнина,
лесистые холмы и неприступные горы вовсе не кажутся иллюзорными
шекспировскими видениями. Они основательны и реальны. Причем столь же
реальны, как и люди, которые сейчас направляются к нам - Фригейт, Монат,
Казз и Руах".
Он вышел из хижины и поздоровался с ними.
- Давным-давно, - первым заговорил Казз, - еще до того, как я
научился хорошо говорить по-английски, я кое-что увидел. Я хотел было
рассказать вам об этом, но вы меня так и не поняли. А увидел я человека, у
которого на лбу не было вот этого.
Он указал на середину собственного лба и на это же место у остальных.
- Я знаю, - продолжал Казз, - что вы, люди, не можете видеть этого,
так же как и Монат. Этого никто не видит. А я вижу. Это есть у всех, кроме
того человека, которого я давно хочу поймать. Однажды я видел женщину, у
которой тоже не было этого, но я ничего не сказал вам об этом. Теперь же я
говорю вам, что сегодня видел человека, у которого нет этого.
- Он имеет в виду, - пояснил Монат, видя недоумение на лице Бартона,
- что он способен различать определенные символы или фигуры на лбу каждого
человека. Он их видит только при ярком солнечном свете и строго под
определенным углом. У всех, кого ему приходилось встречать, эти символы
были - кроме троих, о ком он сейчас сказал.
- Он, должно быть, видит в более широкой полосе спектра, чем мы, -
заметил Фригейт. - Очевидно, Те, Кто Запихнул Нас Сюда, проштемпелевали на
лбу каждого из нас клеймо зверя, или как там вам будет угодно его
называть, не догадываясь об этой особенности неандертальцев. Видимо, и они
не всеведущи!
- Согласен! - энергично кивнул Бартон. - Следовательно, они могут
допускать ошибки. Иначе я бы не проснулся в том месте перед Воскрешением.
Так кто же это, у кого на лбу нет человеческого клейма?
Сердце его учащенно забилось. Если только Казз прав, то он, возможно,
обнаружил агента существ, давших человечеству жизнь на берегах этой
величавой Реки. Не переодетые ли это боги? Хотя вряд ли. Боги непогрешимы.
- Роберт Спрюс! - тихо произнес Фригейт в ответ на вопрос Бартона.
- Прежде чем мы что-нибудь решим, - вставил Монат, - надо учесть, что
отсутствие такого клейма может быть просто случайностью.
- Мы это очень скоро выясним, - зловеще произнес Бартон. - Но мне
очень хочется знать - для чего эти символы? Почему нас нужно клеймить?
- Наверное, с целью идентификации и нумерации, - сказал Монат. -
Заметьте, что я тоже заклеймен. Значит, это не врожденная особенность
человеческого рода... Впрочем, о целях клеймения могут знать только Те,
Кто Поместил Нас Сюда.
- Давайте сюда Спрюса, - приказал Бартон.
- Сначала его нужно поймать, - ответил Фригейт. - Сегодня утром за
завтраком Казз допустил ошибку, сказав Роберту, что он знает об этих
символах. Меня там не было, но говорят, что, услышав это, Спрюс страшно
побледнел. Через несколько минут он извинился перед присутствующими и
вышел. Больше его не видели. Мы выслали уже поисковые группы вверх и вниз
по Реке, на противоположный берег, а также в леса на холмах.
- Бегство означает признание вины! - констатировал Бартон. Он был
зол. - Разве люди - скот, на котором можно по каким бы то ни было причинам
выжигать клейма?
В полдень барабаны возвестили о том, что Спрюс пойман. Через три часа
он уже стоял перед столом совета в заново отстроенном зале для собраний.
За столом находились члены Комитета. Заседание происходило при закрытых
дверях, поскольку члены Комитета чувствовали, что допрос вести лучше без
лишних свидетелей, однако Монат, Казз и Фригейт были приглашены на
заседание.
- Я должен заранее вас предупредить, - начал Бартон, - что мы готовы
пойти на все, чтобы добиться от вас полной правды. Использование пыток
противоречит принципам любого из присутствующих здесь. Мы презираем тех,
кто прибегает к подобного рода аргументам. Но мы чувствуем, что сейчас
перед нами возник вопрос, при рассмотрении которого принципы могут быть
отброшены.
- Принципы никогда нельзя отбрасывать! - спокойно произнес Спрюс. -
Цель не оправдывает средства! Даже если это равносильно поражению, смерти
или вашему неведению.
- Не забывайте, что на кон поставлено слишком много, - возразил
Таргофф. - Все мы были жертвами беспринципных людей: я, Руах, многократно
подвергавшийся пыткам, да и остальные, и все согласны. И если возникнет
необходимость, мы прибегнем и к огню, и к мечу по отношению к вам. Нам
обязательно нужно узнать правду! А теперь скажите нам, являетесь ли вы
одним из тех, кто ответственен за Воскрешение?
- Вы будете ничуть не лучше Геринга и его приспешников, если станете
меня пытать, - покачал головой Спрюс. Голос его дрогнул. - Фактически же
вы будете даже хуже его, поскольку вы принуждаете себя, чтобы заполучить
нечто, чего может вообще не быть. Или есть, но для вас может не
представлять никакой ценности.
- Скажите нам правду, - твердо произнес Таргофф. - И не лгите. Мы
знаем, что вы агент. Возможно, даже один из тех, кто непосредственно
принимал участие в Воскрешении.
- Вот там, в углу, пылает огонь, - тихо сказал Бартон в ответ на
молчание Спрюса. - Если вы немедленно не начнете говорить, вас... Ну, об
этом пока не стоит. Хочу только заметить, что когда вас начнут
поджаривать, это будет наименее мучительным по сравнению с тем, что у нас
имеется в запасе. Я специалист по китайским и арабским методам пыток. И я
вас заверяю, что среди них есть очень утонченные средства извлечения
правды. А для того, чтобы вытянуть из вас правду - всю, я безо всяких
угрызений совести применю все свои познания.
Спрюс, побледнев, прошептал:
- Вы лишите меня вечной жизни, если решитесь на это. Во всяком
случае, это отбросит вас далеко назад в вашем путешествии и надолго
отложит достижение конечной цели.
- Что такое? - удивился Бартон, но Спрюс не обратил внимание на это
восклицание.
- Мы не можем переносить боль, - прошептал он. - Мы слишком
чувствительны.
- Так вы будете говорить? - словно нехотя спросил Таргофф.
- Даже идея самоубийства мучительна для нас, и этого следует
избегать, конечно, кроме тех случаев, когда это неизбежно необходимо, -
промямлил Спрюс.
- Я не слышу вашего согласия? - нетерпеливо воскликнул Бартон.
- Мысль о смерти для нас мучительна, хотя мы знаем, что возродимся
снова, - прошептал Спрюс.
- Поместите-ка его над огнем, - приказал Таргофф людям, державшим
Спрюса.
- Подождите, - вмешался Монат, - одну минуту! Спрюс, наука моего
народа намного опередила земную. Поэтому я более подготовлен к тому, чтобы
делать научно обоснованные предположения. Возможно, мы сможем избавить вас
от пытки огнем и от мучений совести, если вам не придется выдавать свои
цели. Я буду говорить, а вы - подтверждать или отрицать мои предположения.
Таким образом, вы не сможете себя упрекнуть в непосредственном
предательстве.
- Я слушаю вас, - кивнул Спрюс.
- Согласно моей гипотезе, вы - землянин. Вы принадлежите времени,
наступившему много позже 2008 года. Вы, должно быть, потомок тех немногих,
кому удалось избежать воздействия моего сканирующего устройства. Судя по
уровню технологии и энергетики, требуемой для переоборудования поверхности
планеты в единую Речную Долину, ваша эпоха наступила через много столетий
после двадцать первого века. Попробуем-ка сейчас угадать. Пятидесятое?
Спрюс посмотрел на огонь и медленно произнес:
- Добавьте еще две тысячи лет.
- Если эта планета таких же размеров, как Земля, то вместить она
может не так уж много людей. А поэтому где все остальные -
мертворожденные, дети, умершие до пяти лет, где слабоумные, сумасшедшие,
где те, которые жили на Земле после двадцатого столетия?
- Где-нибудь в другом месте, - пожал плечами Спрюс. Он снова взглянул
на огонь, губы его сжались.
- У моего народа, - заметил Монат, - существует гипотеза, что в
будущем нам удастся заглянуть в прошлое. Я не буду вдаваться в
подробности, но возможно, что прошедшие события можно будет обнаружить
визуально, а затем записать. Путешествие во времени не такая уж
фантастическая идея.
Но что, если ваша цивилизация способна совершить то, о чем мы сейчас
теоретизируем? Что если вы записали каждое человеческое существо,
когда-либо жившее? Отыскали эту планету и на ней создали Речную Долину?
Где-то, может быть, под поверхностью планеты, вы установили
преобразователи энергии, ну, скажем, энергии магмы планеты, и поместили
какие-то устройства для воссоздания человеческих существ? Может быть, вы
используете биотехнологию для омоложения тел, для восстановления
конечностей, глаз и так далее, а также для исправления физических
недостатков?
Затем, - Монат перевел дыхание, - вы делаете новые записи заново
созданных тел и храните в каком-то огромном запоминающем устройстве. Позже
вы уничтожаете старые воссозданные тела и снова воссоздаете их с помощью
проводящего материала, используемого также и в чашных камнях. Все, о чем я
говорю, вполне можно спрятать под землей. Насколько я понимаю, в нашем
Воскрешении нет ничего сверхъестественного? Но нас всех мучает только один
главный вопрос: Зачем???
- Если бы у вас была такая возможность, не подумали бы вы о том, что
это ваш этический долг? - спросил Спрюс.
- Да! Но я бы не воскрешал недостойных!
- А что если другие не согласятся с вашими критериями? - усмехнулся
Спрюс. - Уж не думаете ли вы, что вы настолько мудры и добродетельны,
чтобы судить? Не поставите ли вы себя в этом случае на один уровень с
Богом? Нет, вторая возможность должна быть у всех, вне зависимости от
таких качеств, как грубость, эгоизм, тупость или ничтожность. После этого
это уже будет не их дело...
Он замолчал, будто раскаиваясь в своей вспышке и показывая своим
видом, что он разговаривать больше не намерен.
- Кроме того, - сказал Монат, как бы не замечая реакции Спрюса, - вы,
наверное, хотели провести изучение человечества с точки зрения его
истории. Записать все земные языки, обычаи людей, их мировоззрение,
жизненный путь. Для этого вам нужны агенты, которые, смешавшись с людьми,
делали бы записи, наблюдения, проводили исследования. Вопрос: сколько
времени может занять воплощение этого замысла? Тысячу лет? Две тысячи лет?
Десять? Миллион?
И как насчет нашей будущей ликвидации? Или нам суждено оставаться
здесь вечно?
- Вы здесь будете оставаться столько, сколько понадобится для вашего
выздоровления, - выкрикнул Спрюс. - И только после этого...
Он закрыл рот, сверкнул глазами, а затем все же, очевидно, пересилив
себя, заявил:
- После длительного контакта с вами даже самые крепкие заражаются
чертами, характерными вашему роду. После возвращения приходится проходить
реабилитацию, чтобы избавиться от них. Я уже давно ощущаю себя
запятнанным...
- Поместите его над огнем, - приказал Таргофф. - Мы вытянем из него
всю правду.
- Нет, нет! Вам этого не удастся! - закричал Спрюс. - Не удастся! Мне
давным-давно следовало это сделать! Но кто знает, может быть...
Он упал на землю, и кожа его стала быстро голубеть. Доктор Стейнберг,
один из членов Комитета, осмотрел его. Но и без этого всем давно стало
ясно, что этот человек умер.
- Нужно убрать его отсюда, - сказал Таргофф. - Я бы посоветовал
сделать вскрытие. Мы будем ждать ваш отчет, доктор.
- Каменным ножом, без необходимых препаратов, без микроскопа? Какого
рода отчет вы ожидаете? - вскричал Стейнберг. - Впрочем, было бы очень
интересно, в самом деле, взглянуть на внутренности этого существа.
"Спрюса" унесли.
- Я рад, что он не заставил нас признаться в блефе, - сказал Бартон.
- Если бы он молчал, то нам ничего не оставалось бы делать, как признать
себя побежденными.
- Значит, вы действительно не собирались подвергать его пыткам? -
удивился Фригейт. - Хотя я надеялся, что вы запугивали его. Правда, черт
вас знает. Голова идет кругом. От вас всего можно ожидать. По крайней
мере, я бы сразу же ушел, скорее всего, навсегда бы ушел от вас.
- Ну, ну, Питер, - начал успокаивать американца Руах. - У нас никогда
не было никаких кровожадных намерений относительно этого лже-Спрюса. Он
прав, если бы мы применили пытки, то были бы ничуть не лучше Геринга и его
приспешников. Но мы могли бы использовать против него другие средства.
Например, гипноз. Если мне не изменяет память, вы, Бартон, на Земле были
специалистом в этой области?
Бартон кивнул, но ничего не ответил.
- Но вот в чем неприятность, - начал Таргофф, - мы ведь так и не
знаем, добрались ли мы до истины. Может быть, он нам все врал. Монат
выдвигал предположения, и если они были неверны, Спрюс мог довольно легко
увести нас в сторону, соглашаясь с этими выдумками. Я бы сказал, что
сейчас ни в чем нельзя быть уверенным относительно этого дурацкого
допроса. Надо было действовать как-то по другому.
Они согласились в одном. Теперь, когда Они, кем бы Они не были, знают
о зрительных способностях Казза и его соплеменников, возможность
обнаружить еще одного их агента отпадает. Они наверняка предпримут
надлежащие меры для исправления своей ошибки.
Стейнберг вернулся ровно через два часа.
- Нет ничего, чем бы он отличался от любого другого представителя
вида "гомо сапиенс". Кроме вот этого небольшого устройства. - Он протянул
черный блестящий шарик, размером со спичечную головку. - Я обнаружил это
на поверхности лобной доли мозга. Он подсоединялся с помощью проволочек к
некоторым областям мозга и был заметен только под определенным углом
зрения. Мне просто повезло, что я это обнаружил. Я думаю, что Спрюс убил
себя с помощью этого устройства, буквально подумав, что надо умереть.
Каким-то образом шарик преобразует желание умереть в соответствующее
действие. Возможно, он реагирует на мысль выделением какого-нибудь яда,
распознать который у меня сейчас нет никакой возможности. - С этими
словами он передал шарик членам Комитета.



18

Тридцатью днями позже, перед самым восходом солнца, Бартон, Фригейт,
Руах и Казз возвращались из плавания вверх по Реке.
Вокруг них клубился густой холодный туман, поднимавшийся в эти
последние часы ночи над Рекой на высоту до 5 - 8 футов. Ничего не было
видно далее, чем на длину прыжка с места сильного мужчины. Бартон стоял на
носу одномачтовой бамбуковой лодки. Он знал, что они находятся недалеко от
западного берега, так как в относительно мелких местах течение заметно
ослабевало, а они только что свернули с середины Реки к левому берегу.
Если его расчеты верны, они должны находиться поблизости от развалин
"чертогов Геринга". В любое мгновение он ожидал увидеть полосу более
интенсивной тьмы, возникающую из темных вод - берег земли, которую он
теперь называл Домом. Дом для Бартона всегда был местом, из которого он
отправлялся в очередное путешествие, местом отдыха, временной крепостью,
где можно без помех писать книгу о своей последней экспедиции, берлогой,
где зализывались раны, боевой рубкой, из которой он высматривал новые
земли, подлежащие обследованию.
Всего лишь через две недели после смерти Спрюса Бартон ощутил
необходимость податься в какое-нибудь другое место. Он прослышал, что на
западном берегу, примерно в 100 милях вверх по Реке, обнаружили медь. Это
был берег, заселенный на протяжении пятнадцати миль сарматами пятого века
до н.э. и голландцами из тринадцатого века н.э.
Бартон не очень-то верил в правдивость этого слуха, но это давало ему
долгожданный повод отправиться в путь. Он пустился в плавание, не обращая
внимания на мольбы Алисы взять ее с собой.
Теперь, месяц спустя, после многих приключений - некоторые из них
были даже весьма приятными - они были почти дома. Слух оказался вовсе не
беспочвенным. Медь была, но в ничтожных количествах. Поэтому четверка
забралась в свою лодку, предвкушая легкое плавание вниз по течению с
наполненными непрекращающимся ветром парусами. Днем они плыли, приставая к
берегу во время еды повсюду, где встречались дружелюбные люди, позволявшие
странникам воспользоваться своими чашными камнями. Ночью они или спали
среди дружественных аборигенов, или плыли в темноте мимо враждебных
берегов.
Последним этапом их поездки стал проход опасного участка Реки после
захода солнца. Прежде чем попасть домой, нужно было пройти мимо сектора
долины, в котором на одной стороне жили охочие до рабов мохауки
восемнадцатого века, а на другой столь же алчные карфагеняне третьего века
до н.э. Проскользнув мимо них под покровом тумана, они почувствовали себя
почти что дома.
Внезапно Бартон произнес:
- Вот и берег! Пит, спускай мачту. Казз, Лев, за весла!
Через несколько минут после достижения берега они вытащили свое
легкое судно из воды и затащили на пологий берег. Теперь, когда они
выбрались из тумана, стало видно, как светлеет небо над восточными горами.
- Считавшиеся мертвыми возвращаются живыми! - продекламировал Бартон.
- Мы в десяти шагах от чашного камня у развалин.
Он окинул взглядом бамбуковые хижины. Нигде не виднелось ни одной
живой души. Долина спала.
- Вам не кажется, - удивился он, - странным то, что до сих пор никто
еще не поднялся? По крайней мере, нас должны были окликнуть часовые!
Фригейт указал в сторону смотровой башни справа от них.
Бартон выругался:
- Черт побери, эти негодяи или спят, или бросили свой пост!
Но он уже почувствовал, что дело было не этом. Он ничего не сказал
остальным, но только ступив на берег, он уже был уверен, что здесь что-то
неладно.
Высоко поднимая ноги в высокой траве, он побежал к хижине, в которой
жил вместе с Алисой.
Алиса спала на ложе из бамбука и травы справа от входа, завернувшись
в одеяло из полотнищ, скрепленных магнитными застежками, так что виднелась
только одна голова. Бартон откинул одеяло, встал на колени перед
свернувшимся на низком ложе в калачик телом и приподнял ее за плечи. У нее
был здоровый цвет лица и нормальное дыхание.
Бартон трижды окликнул ее по имени. Женщина продолжала спать. Он
резко ударил ее по щекам, отчего на них быстро проступили красные пятна.
Веки ее дрогнули, но через мгновение она снова спала крепким сном.
К этому времени подоспели Фригейт и Руах.
- Мы заглянули в несколько хижин, - сказал Фригейт. - Все спят. Я
попробовал разбудить одну пару, но безрезультатно. Что-то здесь неладно!
- Кто, как вы думаете, усыпил их? И кому это может понадобиться? -
спросил Бартон. - Что? Да! Именно, Спрюс! Спрюс и его шайка!
- Зачем? - В голосе Фригейта зазвучал испуг.
- Они ищут меня! Они, должно быть, пришли под покровом тумана и
каким-то образом усыпили всю эту местность!
- Это несложно сделать усыпляющим газом, - заметил Руах. - Хотя люди,
обладающие таким могуществом, как Они, могут иметь устройства, которые нам
и не снились.
- Они ищут меня, - тихо повторил Бартон.
- Если это так, то Они, возможно, вернутся сюда следующей ночью, -
кивнул Фригейт. - Но зачем Им искать вас?
За Бартона ответил Руах.
- Потому что он, насколько нам известно, единственный человек,
проснувшийся на стадии, предшествовавшей Воскрешению. Почему такое
случилось - неизвестно. Очевидно, произошло что-то непредвиденное.
Возможно, это тайна и для Них. Я склонен думать, что Они обсуждали этот
случай и в конце концов решили похитить Бартона для наблюдений или
какой-нибудь другой только им известной цели.
- Наверное, Они хотят стереть в моей памяти все, что я видел в той
камере с плавающими телами, - пожал плечами Бартон. - И Они вполне могут
сделать это. По крайней мере, мне кажется, что для их науки это не
проблема.
- Но вы уже многим рассказали об этом, - удивился Фригейт. - Какой
смысл Им ловить вас? Все равно Им не удастся выследить всех людей, с
которыми вы поделились своими впечатлениями по этому поводу, а тем более
убрать из их памяти ваш рассказ.
- Разве в этом есть необходимость? А кто поверил моему рассказу?
Иногда я сам в нем сомневаюсь!
- Любые мудрствования сейчас бесплодны, - сказал Руах. - Нам следует
что-то решительно предпринять!
- Ричард! - пронзительно вскрикнула Алиса, и все повернулись в ее
сторону. Она сидела и с ужасом смотрела на них.
В течение нескольких минут они втолковывали ей, что же произошло.
Наконец она сказала:
- Поэтому-то туман и покрыл землю! Мне тогда это показалось странным,
но, разумеется, я никогда не смогла бы сообразить, что происходит на самом
деле.
- Забирайте свои чаши. Все, что хотите взять, сложите в мешки. Мы
уходим прямо сейчас. Я хочу убраться отсюда еще до того, как начнут
просыпаться остальные, - решительно заявил Бартон.
Алиса еще шире раскрыла глаза:
- Но куда мы пойдем?
- Куда угодно! Нам нельзя здесь оставаться! Мне тоже не хочется
уходить, поверьте мне, но оставаться здесь и бороться с Ними - пустая
трата времени. Так я даю Им фору - Они ведь знают, где я нахожусь. Я уже
говорил вам, что моя цель - найти истоки Реки. И даже если туда нет пути,
я обязательно его найду - можете закладывать свои души!
Тем временем, я уверен, Они будут искать меня повсюду. Тот факт, что
Они еще не нашли меня, позволяет предположить, что у Них нет средств для
мгновенного обнаружения любого человеческого индивидуума. Они, может быть,
и заклеймили нас как скотину, - он указал на незримый символ на своем лбу,
- но даже среди скота есть бродяги. А мы, к тому же, скот с мозгами!
Он повернулся к остальным:
- Я вас всех приглашаю идти. Идти вместе со мной. И если вы
согласитесь, я буду очень польщен.
- Я должен взять Моната, - сказал Казз. - Думаю, что он не захотел бы
оставаться.
Бартон поморщился:
- Старый милый Монат! Мне ужасно не хочется этого делать, но я не
могу иначе! Он не может идти вместе со мной! Он слишком выделяется. Их
агентам не составит особого труда определить местонахождение любого, кто
обладает такой запоминающейся внешностью! Мне очень жаль, но он должен
остаться здесь!
В глазах Казза застыли слезы. Надтреснутым голосом он произнес:
- Бартон-нак, значит, я тоже не могу идти? Ведь я тоже сильно
выделяюсь среди людей!
Бартон почувствовал, что слезы наполняют его собственные глаза.
- В твоем случае мы можем рискнуть. В конце концов, твоих
соплеменников здесь должно быть довольно много. Во время нашего
путешествия мы уже видели, если не ошибаюсь, человек тридцать или больше.
- Но до сих пор ни одной женщины, Бартон-нак, - печально покачал
головой Казз. Но тут же улыбнулся. - Но может быть, мне все же повезет,
если я пойду с вами, Бартон-нак, вверх по Реке?
Но улыбка тут же сбежала с его лица.
- Нет, черт побери! Я не пойду! Я не могу причинить боль Монату. Он и
я... Другие считают, что мы уродливы как чудовища. Поэтому мы стали как
братья. Он - не мой "нак", но ближе всех остальных к этому. Поэтому я
остаюсь!
Он подошел к Бартону, сжал его в объятиях так, что тот едва не
испустил дух, отпустил, пожал руки остальным,