за мистификацию, которую ты устроил, и за сход с орбиты вслепую. — Он схватился за голову. — Черт, неслыханное происшествие в космофлоте!.. Знаешь что, Улисс? Отправляйся-ка ты на шарик, догуливай свой отпуск. А я ещё подумаю.
В дверях я остановился:
— Один вопрос, старший… Ты знал, что эта экспедиция…
— Знал, — прервал он меня. — С самого начала она мне была не по душе. Но нажимали сильно… Лично мне всё равно, где ты родился — на Земле или на Венере… Ладно, Улисс. В одиннадцать тридцать стартует рейсовый.
— Спасибо, старший.
— Лети. Счастливо тебе.

Глава пятнадцатая
«ТЫ СИЛЬНЫЙ, УЛИСС…»

А я и забыл, что на Земле бывает весна.
В толпе пассажиров, привезённых рейсовым лунником, я плыл на трансленге к зданию космопорта. Это белое здание, знакомое до мельчайших подробностей, сейчас выглядело необычно. Не сразу я понял, в чём дело. Вокруг плескалась весна — нежной зеленью газонов, лёгким дымом распустившихся акаций. Весна была разлита и в воздухе — пряном, свежем, чуть покалывающем ноздри изумительной прохладой.
Что наши ионизационные установки по сравнению с чудом земного весеннего воздуха!
Не дожидаясь, пока транслента остановится, я спрыгнул с неё и широко зашагал по молодой траве к балюстраде, за которой толпились встречающие.
Андры среди них не было. Я раз и два прошёл вдоль балюстрады. Со мной здоровались незнакомые люди. Какой-то веснушчатый малый крикнул:
— Привет, Улисс! Ну как — больше не встречал привидений?
Но Андры не было. Что могло ей помешать прилететь в космопорт?
Я прошёл сквозь здание космопорта и устремился к станции аэропоезда, и тут чуть не налетел на меня Леон Травинский. За ним поспешала раскрасневшаяся, улыбающаяся Нонна.
— Вечно я опаздываю, — сказал Леон, стискивая мне руку. — Привет, Улисс!
А Нонна, бурно дыша, выпалила, что Андра попросила их встретить меня. На сегодня неожиданно назначен отчёт экспедиции, недавно возвратившейся из Конго, и Андре поручено сделать один из докладов. Надо поторопиться, может, мы ещё успеем на её доклад.
До ближайшего аэропоезда оставалось двадцать минут, и мы, конечно, не стали ждать. Мы побежали на площадку реапланов, хорошо ещё, что не все расхватали, и нам достался трехместный типа «гепард». Ничего, быстролётная машина.
Автопилот принял программу, «гепард» помчался на северо-запад. Под нами поплыла серо-жёлтая пустыня, нарезанная каналами на ровные прямоугольники, собственно, уже и не пустыня — вся в зелёных и белых пятнах, и сюда добралась весна, а дальше пятна слились в сплошной пёстрый ковёр, пошли мелькать дома, дома, мачты инфор-глобус-системы, и вот уже шестипалая дельта реки в зелёной оправе берегов, а слева-голубое и серебряное мерцание моря…
Я наслаждался сменой пейзажей и скоростью и предвкушением встречи. Давай, «гепард», нажимай, милый! Я представлял себе Андру на кафедре докладчика — она говорит быстро, увлечённо, глаза блестят, а причёска какая-нибудь новая…
Ух, как бушует весна, разлилась зелёным морем вокруг корпусов Веды Гумана!
Знакомый вестибюль факультета этнолингвистики. Прыгая через ступеньки, я понёсся на второй этаж, в конференц-зал. Леон и Нонна еле поспевали за мной.
Я влетел в одну из раскрытых дверей и остановился в проходе. Резкий высокий голос нёсся навстречу — нет, не голос Андры. Внизу изогнулся полукругом длинный стол, за ним сидело человек десять-двенадцать, вон красивая голова Стэффорда, а рядом с ним молодая женщина в жёлтом костюме и тёмных очках…
Да это же Андра! Надо же — родную жену не узнал! Но что за очки на ней? И почему волосы гладко стянуты к затылку, никогда она раньше не стягивала…
Не спуская с неё глаз, я тихонько пошёл вниз меж скамей, амфитеатром спускающихся к полукруглому столу. Сел на свободное место сбоку и стал мысленно взывать к Андре: «Посмотри на меня, я здесь!» Но Андра, как я уже упоминал, не владела менто-системой. Она сидела, слегка наклонив голову набок, и внимательно слушала оратора. Ничего не поделаешь, придётся потерпеть.
Говорил пожилой негр со сморщенным маленьким лицом, он сидел между Андрой и высоким загорелым юношей, в котором я узнал Эугеньюша, надежду этнолингвистики. И тут я понял, что негр вовсе не сидит, а стоит, ну да, это тот самый пигмей-этнограф, о котором Андра мне не раз рассказывала. Забыл его имя: не то Ндау, не то Нгау.
Я прислушался к его резкому голосу.
— …глубоко вошла в быт моего народа, и я приветствую, что экспедиция не ограничилась одними этническими и лингвистическими исследованиями. Вопрос о вырождении пигмеев ныне снят окончательно. Но встаёт вопрос о будущем…
Андра принялась листать блокнотик. Я следил не отрываясь за быстрыми движениями её пальцев. Все, что она делала, нравилось мне, каждый жест, каждое движение. Вот только тёмные очки не нравились, я хотел видеть её глаза.
— Методика воздействия на наследственность, — продолжал между тем Ндау или Нгау, — не вызывает сомнений. Химфизики полагают, что эволюция завершится примерно через двести лет и пигмеи достигнут среднеземного роста. Но! — Тут он сделал паузу и вытер лицо платком. — Мы не вправе рассматривать проблему пигмеев в отрыве от проблемы перенаселения. Общеизвестны трудности, возникшие ныне с расселением человечества на планетах Системы. Венера, в сущности, потеряна. Заселение Марса идёт крайне медленно в силу технических и энергетических причин. Что же остаётся?..
— Выход в Большой космос! — крикнули из зала.
Мне показалось, что это Леон.
— Выход за пределы Системы — авантюра, — сказал негр.
Только я хотел вмешаться, как вдруг — возмущённый голос Нонны:
— Надо выбирать слова, старший! И надо следить за текущей информацией. Закончено проектирование корабля, который…
— Слежу и знаю, — резко прервал её Нгау. — Не мешай мне говорить, женщина. Лично я не верю в преодоление парадокса времени, но допустим, такой корабль действительно будет создан…
— А полет Улисса Дружинина? — гаркнул кто-то сверху. — Как можно не верить в факт?
Стэффорд ударил молоточком по столу и попросил не прерывать оратора.
— Даже если будет создан такой корабль, — продолжал Нгау, — потребуется много десятилетий на разведку. И даже в том оптимальном случае, если будет найдена хотя бы одна пригодная для жизни планета, понадобится не менее столетия для её освоения. Я предлагаю другой путь. Надо разработать методику постепенного уменьшения роста людей.
— Уменьшения? — опять гаркнули сверху. — Ты хочешь всех превратить в пигмеев?
— Нет, этого мало, — спокойно возразил Ндау. — Когда все люди уравняются в росте с пигмеями, уменьшение должно продолжаться — общее для всех. Пигмеи тоже слишком крупны.
— До какой величины ты предлагаешь уменьшаться, Нгау? — спросил Стэффорд.
— До биологически допустимой, Стэф. Я не утверждаю, что это единственно возможное решение проблемы. Но если не будет найдено других путей, то оно может оказаться наиболее радикальным. Планета станет просторнее, а пищи и прочих материальных благ понадобится значительно меньше.
— Ну конечно, — раздался иронический голос. — Горсти хлебных крошек и ложечки воды хватит на целую неделю. Но не опасаешься ли, что нас загрызут муравьи?
— И вообще — как быть с другими животными? — выкрикнула Нонна. — Их всех тоже уменьшать?
— А дома? — Выкрики нарастали лавинообразно. — А технические средства цивилизации?
— Поломаем все! Вернёмся к первобытной радости жизни!
— Переселимся в скворечники!
— Что вы резвитесь, как первоклассники? — крикнула Андра. — Предлагается идея, пока только идея. Новизна и необычность требуют серьёзного подхода, а вы…
Её возмущённый голос потонул в нестройном хоре. Стэффорд стучал молотком, безуспешно пытаясь водворить тишину. А Нгау, маленький упрямый человечек, спокойно стоял посреди этого урагана.
Потом шум стал стихать, и тут знакомый голос произнёс медленно и как бы задумчиво:
— По-моему, не надо уменьшаться. Есть другой путь.
Голос Феликса! Я привстал и увидел его лохматую голову на тонкой шее, раньше я не замечал, что у него такая тонкая шея, или, может, он похудел? Он сидел на несколько рядов ниже меня.
— Какой путь ты имеешь в виду, Феликс? — осведомился Стэффорд.
— Я могу показать, — ответил тот нерешительно, — но это пока только формулы, боюсь, что вы… Я ещё не думал, какое для них найти словесное выражение…

Диспут окончился, но мне не сразу удалось протолкаться к Андре. Могучие спины этнолингвистов загородили её от меня, проходы были забиты. Действительно, тесновато стало на шарике, подумал я, протискиваясь вниз. Вдруг я оказался притёртым к Феликсу.
— Привет! — Я попытался высвободить руку, чтобы хлопнуть его по плечу. — Как поживаешь, потрясатель основ?
Он пробормотал нечто неразборчивое, в глазах у него мелькнуло не то удивление, не то испуг. В следующий миг он рванулся вверх, чуть не опрокинул седоусого гуманитария, бочком пролез меж двух полинезийцев и был таков. Что ещё за странная выходка?
Наконец я пробился к Андре. Она убедительно доказывала что-то Стэффорду, тот слушал её с доброй улыбкой, Эугеньюш заметил меня, сказал Андре несколько слов на незнакомом мне языке, с прищёлкиванием. Андра живо обернулась…
— Ох, Улисс!
У неё опустились руки и как-то поникли плечи — будто она вдруг обессилела. Целоваться на людях не хотелось, я взял её узкую руку в свои ладони. Ну вот. Теперь все в порядке. Теперь не выпущу твоей руки, пока Самарин не объявит глобальные розыски некоего Улисса Дружинина, пилота всевозможных линий.
Я, конечно, слышал, что говорили вокруг. Слышал, как Стэффорд, обращаясь ко мне, нахваливал Андру за кипучую просветительскую деятельность в пигмейских деревнях. Слышал, как Эугеньюш рассказывал что-то смешное про Андру — как она училась пигмейским танцам и преуспела в них. Я и свой голос слышал. Я отвечал на шутки и приветствия, нескладно острил. Но мысли мои были заняты только Андрой, я не мог оторваться от неё. Только на какой-то миг я отвёл глаза и встретил взгляд Леона. Он смотрел на меня серьёзно, без улыбки, и пощипывал двумя пальцами себя за мочку уха. Потом я услышал голос Стэффорда — он разрешил Андре не являться на вечернее заседание конгресса. На редкость умный человек! Я горячо его поблагодарил. Я похлопал бы его по плечу, если б не разница в возрасте. Хорошо бы выучиться повязывать платок вокруг шеи с таким же небрежным изяществом, как это делает Стэффорд.
Мы выбрались из конференц-зала, и я все держал Андру за руку, сухую и горячую.
В высоком небе шла весенняя игра солнца и облаков. Налетал ветер, ошалевший от весны, и берёзы сквозь зелёный дым махали белыми руками, все вокруг было полно движения, вспышек света, колыхания теней.
— Что за очки на тебе, русалочка?
— Ой, ты знаешь, в Камеруне было такое палящее солнце, что у меня воспалились глаза. Как тебе леталось, Улисс?
— Плохо леталось. Слушай! Прежде чем мы превратимся в козявок по рецепту Нгау, я хочу тебя поцеловать. А то ведь и губ не различишь.
— Нет, нет, Улисс… Разве можно на дороге? Нас увидят…
— Пусть видят.
— Нет, нет! — Она все же уклонилась. — Куда мы идём, Улисс?
— Домой, конечно. Сейчас прыгнем на трансленту и поедем домой. Как поживает наш верный мажордом?
— Знаешь что? — Андра остановилась. — Давай зайдём в кафе. Я очень голодна.
— Давай. Я, кажется, с утра ничего не ел.
В этом кафе на станции трансленты мы бывали и прежде. Снаружи увитое виноградным вьюнком, оно было расписано внутри фресками, которые мне нравились. Тут была чуть ли не вся история мореплавания. Полинезийский катамаран мирно соседствовал с ощетинившимся копьями кораблём викингов. «Чайный» клипер взлетал на гребень волны, а дорогу ему пересекал белый красавец лайнер прошлого века. Тут были корвет «Витязь», и «Фрам», и затёртый льдами «Челюскин», и «Кон-Тики», и современные быстроходные суда, не знающие качки.
За столиками группками и в одиночку сидели студенты Веды Гумана. Многие из них кивали и улыбались Андре, когда мы проходили к свободному столику у окна. Кое-кто салютовал и мне. Мы сели и заказали роботу-официанту еду и питьё.
Неподалёку от нас шёл довольно шумный разговор. Отчётливо донёсся самоуверенный голос:
— Примитивная мысль, ни капли чувства, вообще ничтожество.
— Ах, верно, — подхватил женский голос, — я всегда это говорила.
Я оглянулся и увидел парня с зачёсом на лоб и презрительно выпяченной нижней губой. К нему прислонилась плечом хорошенькая толстушка. Ещё трое сидело с ними за столиком, затылок и разворот плеч одного из них показались мне знакомыми.
— Сними очки, русалочка, — попросил я. — Здесь свет не яркий.
Помедлив немного, Андра сняла очки и принялась крутить их на столе.
— А знаешь, — спешил я поделиться своей радостью, — у меня появилась сестрёнка — там, на Венере. Сабина! Черноволосая такая малышка, с куклой. Здорово, правда? Вместо линейной генеалогии опять появится разветвлённая… Постой, кем же она тебе приходится? Ну, как это называется… кажется, золовка, да?
— Да… кажется… — Против ожидания, Андра нисколько не обрадовалась благоприобретённой родственнице.
— Ты чем-то расстроена? — спросил я. — У тебя грустные глаза.
Она выпрямилась и вскинула на меня взгляд, и вдруг я понял не знаю каким — шестым или седьмым — чувством, что случилось страшное, непоправимое. «Не надо, молчи!» — хотел я крикнуть…
— Улисс… мы столько времени не виделись, я столько должна тебе рассказать…
— Не надо, — услышал я словно бы со стороны свой голос.
— Я очень много пережила за это время…
О, черт! «Столько времени», «это время» — к чему тянуть?
— Кто? — спросил я, с трудом шевеля языком. — Этот… Эугеньюш?
— Да ничего подобного, ничего подобного! — быстро заговорила она, наклонясь ко мне. — Ничего подобного не было, ты не имеешь права так думать обо мне, здесь совсем другое…
— Другое? — переспросил я. И тут меня осенило. С ошеломляющей быстротой пронеслись обрывки впечатлений, сцепляясь в одно целое, — пристальный взгляд, просверливший мне затылок, и жирная красная надпись на плёнке среди формул: «Андра», и сегодняшний испуг, и поспешное бегство… — Феликс, — сказал я.
— Ни разу, ты слышишь, ни единого разу он не обмолвился о своём чувстве, да и вообще никогда мы не оставались наедине, он сторонится меня. Но ведь не скроешь… Я думала, моя поездка в Африку покончит с этой нервотрёпкой. Нет. С ним прямо не знаю что творится, какие-то чудачества… да нет, не чудачества — срывы. Ты же знаешь, какой он…
— Андра, уедем отсюда, уедем, улетим в Конго, на Луну, куда хочешь, вот сию минуту, куда глаза глядят… Родная, уедем, уедем, — заклинал я её с внезапно пробудившейся верой в спасительность расстояний. — Не говори сразу «нет», подумай, вспомни, как было нам хорошо. Андра!
Я продолжал ещё что-то говорить, боясь остановиться, боясь окончательности, но уже знал, что все кончено.
Плыли корабли на фресках, уплывало короткое моё счастье, бородатый бог хмуро глядел на меня с паруса «Кон-Тики». Я умолк.
Там, сзади, трахнули кулаком по столику, зазвенела посуда, тот же раздражённый голос произнёс:
— Полная бездарность, и никто меня не переубедит!
Я машинально оглянулся. Парень с презрительной губой держал в поднятой руке стакан, толстушка продолжала льнуть к нему. Тот, со знакомым разворотом плеч, повернул голову в профиль, это был Костя Сенаторов. Давно мы не виделись, но сейчас мне было не до него.
— Едоки, — сказала Андра, взглянув на шумную компанию.
Я налил вина ей и себе. Она положила на мою руку свою, сухую и горячую.
— Ты сильный, Улисс.
Ещё бы, подумал я, отводя взгляд, чтобы не видеть страдальческого выражения в её глазах. Ещё какой сильный!
— Он невероятно беззащитен. И живёт так неприкаянно…
— Нет, — сказал я, — не из жалости к нему ты уходишь. Уж лучше молчи…
Злость, обида, нестерпимая боль переполняли меня. Я залпом выпил вино. Кто говорил, что вино спасает от горя, приглушает отчаяние? Чепуха все это. Я сидел трезвый, как собака… как глупый побитый пёс…
Молчи, Андра, не нужно ничего объяснять. Знаю, ты была искренна, говоря, что тревожилась за меня, когда я ушёл в безрассудный полет. Ты не лгала, нет, нет, не лгала, когда уверяла меня (и себя), что моё примарское происхождение тебе безразлично. Но, как видно, память прочно хранит впечатления детства… воспоминание о том, как чуть было не погиб Том Холидэй, твой отец. Как бы мы ни пытались забыть, зашвырнуть прошлое в дальние, глухие углы памяти, ничего не выйдет, оно всегда с нами.
А может, не в этом вовсе дело? А просто… ну вот, совсем просто: ты исчерпала меня и уходишь к другому…
Ненавижу этого гения!
Я посмотрел на Андру. Она беззвучно плакала, наклонив голову и прикусив губу.
Жалость? Пусть жалость, пусть всё, что угодно. Только не могу я видеть, как ты плачешь. Ни в чём тебя не виню. Ты такая, какая есть.
— Не плачь, — сказал я. — Ты права.
«Какой же ты мужчина?» — читал я в осуждающем взгляде бородатого бога.
«Идиот!» — потрясали копьями викинги.
«Сумасшедший!» — вкрадчиво шелестели за окном плети виноградного вьюнка.
— Ты нужнее ему, — сказал я. — Все равно у нас не жизнь, а сплошная разлука. А потом я улечу надолго. Может, до конца жизни… Не плачь. Вот, выпей вина, — Андра покачала головой.

…Я смутно помню, как очутился на этом трамплине, над ослепительной полосой искусственного снега, круто уходящей в голубую бездну. Я даже не помнил, как называется этот дивный курортный городок в гуще Тюрингенского леса и как мы туда попали.
Костя не пускал меня, он был сильнее, и я сам не понимаю, как мне удалось вырваться. Я поднялся на трамплин и кое-как закрепил на ногах лыжи и выпрямился, чтобы набрать воздуху перед прыжком…
Нет, не с этого надо начать. Не с этого.
По-настоящему хорошо я помню только, как уходила Андра. Я убедил её, что нет смысла пропускать вечернее заседание конгресса, и она, приведя в порядок лицо, медленно пошла меж столиков к выходу. Я не смотрел на неё, но слышал каждый её шаг. Каждый шаг — будто удар по сердцу. Ты-силь-ный-Улисс-ты-силь-ный… Потом я увидел её в окно. Она остановилась на площадке перед кафе, в жёлтом костюме под распахнутым черным пальто, и оглянулась на окна кафе.
Я поспешно отвёл взгляд. Подперев подбородок кулаком, я смотрел на чёрный борт «Челюскина», зажатый льдами. Не помню, сколько времени я так сидел. За окном стало смеркаться, в зале вспыхнул свет. Надо было куда-то девать себя. Я взял свой стакан и направился к Косте Сенаторову и его шумной компании.
И вот с этого момента в памяти у меня появились провалы.
Помню, как парень с презрительной губой — звали его Готфрид, но называли уменьшительно: Готик, — держа в одной руке стакан, а другой обнимая меня за шею, читал свои стихи. Толстушка восторженно смотрела на него и шёпотом повторяла за ним слова. Костя подливал мне вина. Был ещё там на редкость жизнерадостный брюнет с усиками, он то и дело принимался бурно хохотать, даром что в стихах не было ничего весёлого. Рядом с ним сидел молчаливый человек с печальными глазами навыкате, он наливался вином, его тонкие нервные пальцы слегка дрожали.
Мне стихи надоели, я стряхнул с себя руку Готика.
— Что, не нравится? — воинственно спросил он, жарко дыша мне в лицо.
— Нет, — сказал я.
— Ну, так уходи отсюда! — закричал Готик. — Иди к своему Ребелло, к Травинскому, ко всем этим бездарностям. Иди и слушай их дурацкую писанину!
Костя одним движением руки отодвинул его от меня вместе со стулом.
— Сиди, — сказал Костя и налил мне ещё вина. — Никуда я тебя не пущу. Сто лет не виделись. Не обращай на него внимания, — кивнул он на Готика. — Он парень ничего, только надо к нему привыкнуть.
Надо было уйти. Но куда? Дома у меня теперь не было. Дом стоял с тёмными слепыми окнами.
Из тумана выплывали лица, я слышал обрывки фраз, голос Кости гудел над ухом…
— Славные ребята… Вот этот, чёрный, марсианин, знаешь какой весёлый? Начнёт всякие истории… держись! Ему скоро на Марс возвращаться. Завтра, кажется… Доктор тоже… Не смотри, что он молчит.
Проснулся я в номере какой-то гостиницы и так и не сумел вспомнить, как сюда попал. Я подошёл к окну. За ажурными мачтами инфор-глобуса текла спокойная, серебристая на утреннем солнце река. На том берегу виднелась окраина города, старого и тесного. Я видел, как из дверей гостиницы выходили люди и направлялись к станции трансленты. Голова у меня была тяжёлой, и не было спасения от тоски.
Вошли Костя с Марсианином.
— Ну как, выспался? — закричал Костя с порога. — Одевайся, пойдём перекусим! Неман хорош, а? Красавица река! Выкупаться не хочешь? Нет? Ну и не надо! — Он засуетился, полистал расписание аэропоездов, бросил, схватил графин с каким-то освежающим напитком, заставил меня отпить.
Марсианин, ещё сонный, топорщил чёрные усики.
— Эх, ребята, — сказал он, зевая, — кончается мой отпуск. Надо на Марс возвращаться.
— Он у тебя неделю назад кончился, — заметил Костя.
— Ну и что? Не могу я, что ли, ещё недельку погулять? Пожил бы ты с моё на Марсе… Вот завтра улечу от вас. А сегодня погуляю ещё. Долго вы будете собираться?
— Ты пойди в кафе, закажи что-нибудь, — сказал Костя, — а мы сейчас спустимся.
Марсианин вышел.
— Славный малый, — сказал Костя, сев на подоконник. — Он знаешь кто? Техник на климатической установке. Там, на Марсе. Одевайся, Улисс, чего ты стоишь как приклеенный? Сколько мы не виделись! Знаю, ты занят, летаешь, но хоть разок вызвал бы меня по видео, а? Ладно, ладно, знаю… С тобой вчера, если не ошибаюсь, Андра сидела, студентка Веды Гумана, она что — жена?
— Нет, — сказал я. — А ты тоже в отпуску?
— Я? Понимаешь, Улисс, надоело на батискафе. Ну что это — водоросли и водоросли. Не по мне эта подводная агротехника. Я, знаешь, может, в Гренландию махну. Там огромную ремонтную базу строят, им вертолётчики нужны позарез. Как ты думаешь?
— Неплохо, по-моему.
— Boт и я так. Хоть на вертолётах полетать… На днях махну туда. Может, завтра…
— Костя, — сказал я, натягивая брюки, — как мы очутились тут, на Немане?
Он спрыгнул с подоконника, забегал по комнате.
— Ты вчера заснул! Сидел, сидел, и вдруг — хлоп, заснул. А мы как раз собирались лететь с последним аэропоездом. У нас Доктор… как бы сказать… не забывает в расписание заглянуть. Он знаешь какой славный? Молчаливый немного… Ну, мы взяли тебя под руки…
— Ясно, — сказал я. — Пойдём.
Когда мы выходили из комнаты, загудел мой видеофон. Я вытащил его из кармана и швырнул на кровать.
Внизу, в гостиничном холле, у стола администратора стоял Доктор. Мы с Костей подошли к нему.
— Возможно, нам придётся задержаться на два-три дня, — говорил Доктор.
— Как вам угодно, — с ледяной вежливостью ответил администратор. — Никто не вправе вас торопить. Я говорю лишь о том, что получатся крайне неприятно, если приедут занятые люди и придётся им отказать за нехваткой мест…
Костя потащил меня в кафе. Там уже сидел за столиком Марсианин. В высоких стаканах пенилось золотистое вино. Мы выпили, и Марсианин принялся рассказывать какую-то историю, то и дело взрываясь хохотом. Пришёл Доктор. Он залпом опорожнил свой стакан и сказал тихим голосом, что здесь ничего интересного нет, и, пожалуй, лучше всего будет улететь аэропоездом в шестнадцать сорок. Пальцы у Доктора слегка вздрагивали.
— Куда вы хотите лететь? — спросил я.
— Да, в общем-то, всё равно, — сказал Костя. — Этот поэт, что вчера с нами сидел, кажется, на Цейлон собирался. Может, махнём и мы? А, Улисс?
Я выпил ещё.
— Костя, — сказал я, — мне надо разыскать одно лесное озеро. Не знаю, где оно лежит, но оно где-то есть. Вокруг лес… и белый домик на берегу… башенка такая с красной островерхой крышей.
— Озеро с башенкой? Знаю! — вскинулся Костя с таким пылом, словно всю жизнь только и мечтал показать мне это озеро. — Знаю, где твоё озеро, — в Татрах! Или в этих… ну, рядом… в Бескидах! Едем!
В горах было холодно, зима здесь что-то на редкость затянулась, и, конечно, никакого озера мы не нашли. Налетела свирепая метель, загнавшая нас в какую-то бревенчатую хижину с резными тёмными панелями. Туманно припоминаю, как мы сидели в этой хижине за длинным столом и пили. Было многолюдно: тут укрылись от непогоды туристы и лыжники. Группка парней поглядывала на меня, я услышал, как один сказал: «Да нет, не может быть. Тот пилот, а этот больше на едока смахивает». Я вышел на крыльцо, снег и ветер накинулись на меня, залепили лицо. Я побрёл, не глядя, проваливаясь в сугробы. Чья-то рука схватила меня за шиворот, сквозь вой метели я услышал злой Костин голос:
— Рехнулся?! Тут же пропасть…
Потом, не знаю, сколько дней прошло, я проснулся ночью от стука в дверь. Я потащился к двери, приоткрыл её. Пожилая женщина, гостиничный администратор, спросила:
— Ты Улисс Дружинин? Тебя срочно требуют к инфору.
— Кто требует?
— Травинский, — сказала она.
Я тупо смотрел на чёрную ленточку в её седых буклях.
— Скажи ему, старшая, что… я уехал. Меня здесь нет…
Женщина поджала губы и, не ответив, ушла. Я поспешил к Косте. Спустя полчаса мы поёживались от предутреннего холода на станции аэропоезда.
Мы нигде не задерживались. Если бы мы могли обходиться без кафе и гостиниц, то и вовсе не показывались бы людям на глаза. Неведомая сила — так, кажется, писали в старых романах? — неведомая сила гнала нас вперёд и вперёд. Мелькали города. Мы бродили в каких-то лесах, выходили сырыми тропами к каким-то озёрам. Все было не то, не то…
Незаметно исчез Марсианин. Зато к нам присоединился Поликарпов, которого я невзлюбил с первого взгляда. У него был аккуратный зачёс на косой пробор и одутловатое лицо, как будто он держал воду во рту. Он радостно захихикал, когда узнал, что я тот самый пилот, который… ну, и так далее.
— Вот! — сказал он, глотая окончания слов. — Наглядный пример. Разве честный челаэк выдержит засилье всех этих ничтожных конструкторов-изобретателей, Боргов всяких, Феликсов Эрдманов…
— Пошёл ты ко всем чертям! — сказал я.
Костя поспешил нас мирить. Поликарпов был обижен на человечество, отвергнувшее какие-то его изобретения. Однажды он пытался показать нам фильм, проектируя его на собственные ногти, покрытые особым составом. Этот состав он изобрёл. И ещё что-то в этом роде. Он показывал копии своих писем в Совет изобретателей, начинённые ядом и завистью. Он отыскивал в газетах сообщения о новых изобретениях и комментировал их с гадким ехидством. Чужого успеха этот человек с благообразной внешностью не переносил совершенно.
Как-то раз я пригрозил набить ему морду, и он отвязался от нас.
Мы мчались дальше. Мы то и дело сворачивали от магистральной евразийской трассы, снова возвращались на неё, петляли, словно за нами шла погоня. Я знал, что меня разыскивают по инфор-глобус-системе. На какой-то станции, только мы вышли из кабины аэропоезда, загремело радио: «Улисс Дружинин, тебя просят срочно пройти к инфору».
Мы сидели втроём на зелёной траве, перед нами высился гигантский памятник в честь какой-то старинной битвы. С вершины памятника, опершись на мечи, слепо смотрели воины, над ними медленно плыли пухлые облака.
Костя озабоченно листал карманный атлас.
— Может, мы не там ищем, Улисс? — сказал он. — Может, оно не в Европе вовсе, твоё озеро, а где-нибудь в Америке?
— Может быть, — сказал я, с тоской глядя на каменных воинов.
— Белая башенка с красной крышей, — вслух размышлял Костя, морща лоб. — Теперь такие не строят. Значит… Постой… Постой… Белая башенка под красной… Ну конечно, это старинный романский стиль! Верно, Улисс?
— Не знаю, — сказал я. Мне было всё равно, какой стиль.
Не найти мне моего озера…
— Давайте, друзья, махнём в Южную Америку! — заявил Костя неестественно бодрым голосом. — А? Полно озёр, всяких там памятников испанской старины… И португальской… А? Как думаешь, Доктор?
— Вот что я думаю, — медленно и тихо отозвался Доктор, вертя в пальцах зелёную былинку. — Поигрались — и хватит. Нет нигде твоего озера…
«Есть, где-то есть», — подумал я, но не стал спорить с Доктором.
— Тебе с нами не по дороге, Улисс. Возвращайся к своим… к своему делу.
— А ты? — сказал я. — Почему ты не возвращаешься?
Он не ответил. Костя тоже молчал, низко опустив голову.
Не помню, как мы очутились в курортном городке в гуще Тюрингенского леса. Никогда я не видел такого сияющего неба, таких прекрасных старых елей. Толпы курортников стекались к трамплинам — шли состязания горнолыжников. Мне почудилось, будто в толпе мелькнуло озабоченное лицо Робина. Да нет, откуда ему здесь быть, он за четыреста тысяч километров отсюда, в Селеногорске…
Может, я выпил утром слишком много вина, только мне взбрело вдруг в голову прыгнуть с трамплина. Костя не пускал меня, он был сильнее, и я сам не понимаю, как мне удалось вырваться. Я поднялся на трамплин и кое-как закрепил на ногах лыжи. Потом выпрямился, чтобы перевести дух. Полоса искусственного снега уходила в голубую бездну, терялась в темно-зелёном разливе леса. Голова кружилась. Мелькнула мысль, что в таком состоянии вряд ли я смогу… вряд ли удержусь, приземляясь… Ну и хорошо… Вот и прекрасно, лучше не придумаешь…
Я набрал полную грудь воздуха и вынес вперёд палки, чтобы как следует оттолкнуться…
В тот же миг кто-то, пыхтя и шумно отдуваясь, обхватил меня и рванул назад.
Я потерял равновесие, упал…
— Пусти! — прохрипел я.
Робин — всё-таки он был здесь, а не на Луне — рывком поднял меня на ноги, и тут же кто-то второй вцепился в мою руку. Это был Леон. Они повели меня к эскалатору. Лица у них были мокрые от пота, и оба никак не могли отдышаться.
Я не сопротивлялся. Просто не было сил.

Глава шестнадцатая
НА ВЫСОКОМ ВОЛЖСКОМ БЕРЕГУ

Был вечер. Я лежал в кресле-качалке и смотрел на звезды, пылающие в чёрном небе.
Звезды, звёздные моря…
Их видели тысячи лет назад астрономы Древнего Египта и Древнего Шумера. Их видели Гиппарх и Аристотель. На них направил первый телескоп Галилей. Под этими самыми звёздами был заживо сожжён непреклонный Джордано Бруно, не пожелавший отказаться от идеи бесконечности Вселенной и бесчисленности обитаемых миров.
Вы, равнодушные, недосягаемые! Намного ли приблизилось к вам человечество с тех пор, как отпылал костёр Бруно?
Мы знаем о вас много. Мы вышли на окраину Системы. Наши радиозонды обшаривают галактики, и вот уже несколько десятилетий идёт диалог с Сапиеной — другим островком разумной жизни.
Но значит ли это, что мы приблизились к вам, звезды?
Правда, был наш отчаянный прыжок. Мы с Робином первыми из людей выбрались «за берег, очерченный Плутоном».
И все же — нет, мы не приблизились. Высунули на какой-то миг нос из ворот — и скорей обратно. Обратно, в обжитое пространство, к привычным полям тяготения, в нормальный бег времени. Ишь куда захотели, смутьяны! А ну, давай назад!
Костёр Бруно? Бросьте! Иные времена на дворе. Получите дисциплинарное взыскание. И запомните раз и навсегда: существует целесообразность. Её Величество Целесообразность, если угодно. Все, что делается ей вопреки, — нелепо, бессмысленно. Вот — признано целесообразным спроектировать корабль на принципе синхронизации времени-пространства. Он уже спроектирован, и проект утверждён, это хороший проект. Конструкторский гений Борга блестяще дополнил теоретический гений Феликса, и в результате было найдено простое решение. И уже размещены по заводам заказы. Будут построены два экспериментальных корабля.
Чего же ты хочешь, упрямый человек? При чем тут, на самом-то деле, костёр Джордано Бруно?
Вон сверкает Большая Медведица. Продолжим ручку ковша, теперь немного вниз-вот он, Арктур, альфа Волопаса, моя звезда. Как поживаешь, оранжевый гигант? Ты тоже одинок? Послушай, не крутятся ли вокруг тебя этакие сгустки материи, похожие на наш беспокойный шарик? И не сидит ли там, в эту самую минуту, некто с тоскливыми глазами, устремлёнными на далёкую жёлтенькую звезду, которую мы называем Солнцем, а они — как-нибудь иначе? Хотел бы я с ним потолковать. Не с паузами в тридцать или сколько там лет, а прямо, в упор. За стаканом чая. Вот только поймёшь ли ты меня?
— Улисс, иди ужинать! — позвал с веранды голос Ксении.
Слышишь? Меня зовут. Эта женщина могла бы стать моей женой, но я её не любил, и она стала женой моего друга. А женщина, которую я люблю… Ну, тебе этого не понять. У вас там, наверное, все проще. Сплошная ясность и полное удовлетворение, а? Вы там отчаянно умные. Постой, но почему же, в таком случае, у тебя тоскливые глаза?
— Улисс, ты слышишь?
— Слышу. Иду.
Я прошёл по садовой дорожке меж кустов смородины и поднялся на веранду.
Вот уже четыре дня, как Робин привёз меня сюда, в дом Грековых на высоком волжском берегу. Странный дом: первый этаж сложен из старинного кирпича, второй — деревянный, резные ставни и крылечки, башенка на углу. К нему примыкает современная пристройка из гридолита. Каждый стиль, ничего не скажешь, хорош сам по себе, но, приставленные друг к другу, они выглядели ужасно. Для полноты комплекта я бы обвёл это сооружение рвом с подъёмным мостом и поставил две-три колонны с коринфскими капителями.
В гостиной сидели Робин и Костя и сражались в шахматы. Расторопный мажордом сновал между кухней и гостиной, Ксения с его помощью сервировала стол. На экране визора многорукий пришелец из космоса разглядывал домашнюю кошку — шёл фантастический фильм. Я сел спиной к экрану и начал подсказывать Косте ходы.
Когда Робин, срочно вызванный Леоном Травинским с Луны, настиг меня в Тюрингенском лесу, я наотрез отказался ехать куда-либо без Кости и Доктора. Но Доктор сумел незаметно улизнуть, Костя же, по его собственным словам, «проявил слабохарактерность» — согласился лететь с нами. «На несколько дней, ребята, а потом махну в Гренландию». По-моему, он томился в просторном и гостеприимном грековском доме, где все устроено так прочно, основательно. А может, просто скучал по Доктору. Однажды я спросил, имеет ли Доктор отношение к медицине или это просто прозвище. «Он врач, — хмуро ответил Костя, — но была у него неудачная операция, и после этого он все бросил…»
Я подсказывал Косте ходы, и он, следуя подсказкам, начал теснить Робина, но потом взбунтовался:
— Нет, так нельзя! Молчи. Я сам, — и отодвинул меня вместе со стулом.
Вошёл Дед. С тех пор как я видел его несколько лет назад на лунном Узле связи. Дед заметно постарел. Лицо его как бы иссохло, седые усы отросли книзу, при ходьбе он волочил левую ногу. Старомодная чёрная шапочка прочно сидела на седой голове. Я знал, что последние годы Дед безвылазно сидит дома, полностью передав дела на Узле связи своему сыну, Анатолию Грекову. Робин говорил, что странный сдвиг времени, предсказанный Феликсом и подтверждённый радиопередачей с Сапиены, доконал Деда. Он сидел дома, на высоком волжском берегу, и писал мемуары. Что ж, у него было что вспомнить. Накопилось за сто с лишним лет.
Войдя, Дед взглянул на экран визора (теперь там разъярённая кошка вцепилась когтями в пришельца) и сказал дребезжащим голосом:
— Выключите эту мерзость.
Я кинулся к визору, но Ксения опередила меня. Она переключила программу и остановилась на скрипичном концерте. Хрупкая девочка с тонкими руками играла вещь, которой я не знал.
За ужином говорили мало. Я чувствовал себя стеснённо в присутствии Деда. Разумеется, Робин ничего ему не рассказал о глупостях, которые я натворил, но я не был уверен, не проболталась ли Ксения. Она сидела рядом с Робином, величаво-спокойная, белокурая, статная. Раз или два я встретился с ней взглядом, в её глазах мне почудилось холодное недоумение: «Как же низко ты пал, Улисс…» Я бы предпочёл, чтобы Ксении здесь не было. Трудно справиться с собственным неблагополучием под осуждающими взглядами.
Но ещё хуже чувствовал себя Костя. Он сидел, опустив глаза в тарелку, почти ничего не ел, его большие руки нервно дёргались.
Невесёлый это был ужин.
Послышались торопливые шаги, в гостиную вошёл Леон.
Не знаю, почему этот человек принял во мне такое участие: гонялся за мной по Европе, вызвал на помощь Робина и помог ему доставить нас с Костей сюда, в дом Грековых. Он остался здесь погостить, но я подозревал, что он, не будучи во мне уверен, продолжал выполнять функцию добровольного стража. Мне это не нравилось.
Леон вошёл улыбающийся, с мокрыми волосами и сказал:
— Извините за опоздание.
— Опять купался в холодной воде? — спросил Робин.
— Волга сегодня прелесть. — Леон воздвиг на тарелке гору овощного пудинга и энергично принялся за еду.
Вот в ком были задатки настоящего едока! И уж щёголем он был во всяком случае: чуть ли не каждую неделю менял костюмы. Беззаботный, ничем не занятый. Разъезжает повсюду, впечатлений набирается. Чего ему, собственно, надо, почему он увязался за мной?
Есть не хотелось. Наверное, оттого, что я чувствовал себя стеснённо при Деде. Он неторопливо ел венерианское растительное мясо, облитое розовым соусом, и не обращал на нас с Костей ни малейшего внимания. Как будто нас здесь не было. Отложил вилку, тщательно вытер салфеткой усы. Подозвал Ксению, сказал ей что-то, и она вышла.
Дед принялся ножичком счищать кожуру с апельсина. Вдруг он уставился на меня, негромко спросил:
— Что же будет дальше, молодые люди?
Наивно было думать, будто он ничего не знает. Костя молчал, ещё ниже склонившись над нетронутой тарелкой. Я тоже промолчал, только слегка пожал плечами.
— Вчера тебя вызывал Самарин, — сказал Дед. — Ты изволил лежать в саду, и я решил, что не стоит звать тебя к инфору. Я к тебе обращаюсь, Улисс.
— Я слушаю, Иван Александрович.
— Потрудись хотя бы выразить интерес к тому, что тебе говорят.
— Я слушаю с интересом.
— Допустим. — Дед отпил из стакана витаколу и снова вытер усы. — Правильно я сделал, что не позвал тебя: у вас не получился бы разговор.
— Что же сказал Самарин?
— Прежде всего ты сам должен решить. Если ты с месяц потренируешься и согласишься полетать практикантом на ближних линиях, то Самарин, может быть, снова возьмёт тебя в космофлот. Но решать надо тебе самому.
По визору объявили шумановский концерт для фортепьяно с оркестром. Вечер старинной музыки у них, что ли, сегодня? Я невольно вздрогнул, когда увидел на экране пианистку. Если бы у Андры была сестра, то я подумал бы, что это её сестра. У неё было такое выразительное лицо, оно как бы отражало переливы музыки… нет, выражало саму музыку…
Ох, что же я натворил!..
Вошла Ксения с большой сковородой в руках. Сковорода шипела, от неё шёл такой запах, что у меня свело скулы. Ксения поставила её между мной и Костей и сказала:
— Ешьте, только осторожно — очень горячо.
На поверхности пухлой, жёлтой с белыми прожилками массы, в которую были вкраплены золотисто-коричневые кусочки, вскипали и лопались пузырьки. А запах — острый, грубо настойчивый — так и бил в ноздри. Я понял, что голоден как никогда…
— Яичница с колбасой, — сказала Ксения. — На свином сале. — И добавила, улыбаясь: — Нас Иван Александрович не часто потчует этим варварским блюдом, а для вас что-то расщедрился.
Я схватил вилку. Все было просто, будто сполз туман, обнажив беспощадную ясность мира.
Но в следующий миг я положил вилку.
— Спасибо, Иван Александрович, — сказал я, проглотив слюну, — только мне нельзя.
— Почему это нельзя?
— Режим. Пилот всю жизнь должен быть на режиме.
— Ну да, — подхватил Робин. — У него ведь режим, Дед, как ты забыл?
— Память стала плохая, — сказал Дед. — Вот — вылетело из головы, что у него режим.
Не очень-то приятно было слушать все это, но в то же время у меня возникло ощущение… ну, как бы передать… Знаете, на мостиках аварийных переходов на корабле есть тоненькие такие перильца. Без перилец пройти над шахтой главных двигателей страшновато, а когда они есть — идёшь, не держась за них…
Яичница. С колбасой, черт побери. Я увидел, каким плотоядным взглядом разглядывал редкостное блюдо Леон. Ну уж нет! Я решительно придвинул сковородку к Косте:
— Ешь.
Костя, поколебавшись немного, подцепил вилкой кусок и положил в рот.
— Ешь, Костенька, ешь, — сказал Робин. — Такую яичницу при дворе князя Владимира Высокое Крыльцо подавали только богатырям. Верно, Дед? Когда они выезжали на подвиги.
— Не было такого князя, — ворчливо отозвался Дед. — Был Всеволод Большое Гнездо.
— Ах, ну да! Это тот, у которого ты служил главным специалистом по сигнализации кострами, да?
— Прекрати, Михаил! — сказал Дед. Он всегда называл Робина родительским именем.
Костя тем временем торопливо набивал рот яичницей. Он ел, обжигаясь, стыдясь того, что не в силах совладать с собой, пряча от нас глаза. Зрелище было хоть куда. Я положил себе на тарелку растительного мяса, овощей, залил грибным соусом и, хорошенько перемешав все это, принялся за еду. Давно не ел я с таким удовольствием. Мне хотелось, чтобы этот вечер тянулся как можно дольше. Я знал, что предстоит трезвая одинокая ночь, когда никуда не денешься от собственных мыслей, и мне хотелось отдалить её.
Леон смотрел на нас с этакой понимающей улыбкой. Но вот улыбка сползла с лица, он откинулся на спинку стула и произнёс нараспев:

Древняя участь человечества —
Добыча пищи.
И проклятие было в ней, и радость.
Аскеты древности, презиравшие радость,
Вы не могли отказаться от пищи,
Вы ели сухие корки, проклиная свою плоть
И проклиная радость, которую вам приносила
Даже сухая корка…

Дед пересел в кресло перед визором. Он не любил интерлинга.
— Почитай ещё, — попросила Ксения.
Но Леон не захотел.
Я знал эти стихи, там дальше шло об андроидах: вот, мол, казалось бы, совершенные создания, им не нужно было думать о хлебе насущном, но знали ли они, что такое человеческая радость… ну, и так далее.
— Давно не видно, Леон, твоих новых стихов в журналах, — сказала Ксения. — Ты что же, бросил поэзию?
— Поэзия не теннисный мячик, её бросить нельзя, — ответил Леон. — Просто не пишется.
Робин сказал:
— Державин был министром, Лермонтов — офицером, ну, а Травинский не хочет от них отставать. Он член какой-то комиссии, забыл её название.
— Я и сам с трудом выговариваю, — засмеялся Леон. — Комиссия по взаимным… нет, по планированию взаимных потребностей Земли и Венеры. Проще говоря — комиссия Стэффорда в новом виде.
— А что ты в ней, собственно, делаешь? — спросил я.
— Что я в ней делаю? Не так-то просто ответить, Улисс… Видишь ли, по возвращении с Венеры я высказал кое-какие мысли о своеобразии венерианской поэзии, об особенностях тамошнего интерлинга… Ну вот. Словом, я и сам не заметил, как угодил в эту комиссию — в отдел по культурным связям. Но все оказалось гораздо сложнее. На Венере звуковая речь приобретает, я бы сказал, все более подсобный характер.
— Они что же, становятся глухонемыми? — спросил Робин.
— Нет, не то. Они явно предпочитают ментообмен, но это, по-моему, вовсе не означает, что… — Леон замялся. — В общем, не знаю. Все это пока загадка.
— Было бы лучше всего, — сказал я, — если бы венерианцев оставили в покое.
— Как это понимать? — спросил Леон.
— В самом буквальном смысле. Иные условия диктуют иной путь развития, и не надо устраивать из-за этого переполох на всю Систему. Не надо добиваться, чтобы они непременно оставались во всем похожими на нас.
— Да никто этого не добивается.
— В самом деле? Разве Баумгартен и его коллеги не испытывали терпение примаров всякими обследованиями? Нет уж, лучше помолчи, Леон. Переселенцы сами знают, на что идут. Когда-то жители старой доброй и какой ещё — зелёной, что ли, — Англии обливались слезами, прощаясь с родиной, которая не могла их прокормить, и уплывали за океан. Америка была для них дальше, чем для нас Венера. Огромная, пустынная, полная опасностей Америка. А через некоторое время — кто бы заставил их вернуться? А русские переселенцы в Сибирь — в снежную, каторжную, заросшую дикими лесами, которая оказалась такой хлебной и золотой? Она стала для них родиной, и они с ужасом вспоминали нищую, соломенную, крепостную Россию, которую покидали со слезами, унося по щепотке родной земли в мешочке на груди. Примерно то же самое сейчас и с Венерой.
— Да я не спорю, — миролюбиво сказал Леон. — Я и сам так думаю. Но ты немножко отстал, Улисс. Комиссия теперь ставит себе целью изучение взаимных потребностей и планирование экономических и культурных связей с Венерой. А Баумгартен из комиссии вышел.
— Да, вышел! — с дрожью в голосе воскликнул Робин, воздев кверху руки и потрясая ими. — Но я вернусь, да, да, вернусь, чтобы во имя любви к человечеству наставить вас на путь истинный! Одумайтесь, члены Совета!
Мы засмеялись, а Дед поморщился и сказал:
— Перестань, Михаил.
Ксения налила нам кофе.
— Странная всё-таки у тебя логика, Улисс, — медленно проговорила она. — Какое тут может быть сходство? Переселенцы в Сибирь или Америку шли обживать новый край, им, конечно, было и трудно и страшно, но это была Земля. Та же привычная атмосфера, те же леса и горы…
— Ясно, ясно, — перебил я с досадой. — Любой младенец знает, что Венера отличается от Земли. Я говорил о сходстве в том смысле, что переселенцам в Америку и венерианским колонистам в равной степени пришлось преодолевать инерцию привычки. И тем и другим было… ну, скажем, не по себе. Но и те и другие обосновались на новом месте, как дома, и не помышляли о возвращении.
— Знаете, что задумал Улисс? — сказал Робин. — Он хочет научить венерианцев обходиться без скафандров.
— Слышал я на Венере, будто кто-то пробовал, как ты говоришь, обойтись без скафандра, но я в это не верю, — заметил Леон.
— А Улисс знает, как это сделать. — И Робин рассказал, посмеиваясь, как я чуть было не проделал на околовенерианской орбите эксперимент с вдыханием газовой смеси, имитирующей атмосферу Венеры.
— Ну, и ничего смешного! — сердито сказала Ксения. — Хорошо хоть, что хватило ума удержаться от очередного дурацкого поступка. Улисс вечно что-нибудь придумает. Он просто не может жить, как все.
Мне не хотелось отвечать Ксении резкостью на резкость. Я только сказал, что без «дурацких поступков» никогда не преодолеешь инерцию привычки, а преодолевать надо, потому что так или иначе человечеству придётся расселиться в космосе. Приспособленность к единственной устойчивой среде — оковы, которые неизбежно должны быть сломаны эволюцией.
— Бедный homo sapiens! — вздохнул Робин. — В кого только хотят его превратить!
— В homo universalis — вот в кого, — сказал я. — Не в селестеновского кентавра, не в козявку, как предлагает Нгау, а в универсального человека, который одинаково хорошо чувствует себя на Земле и, скажем, на Венере.
— Повышение приспособляемости к новым условиям — рост энтропии.
— А, энтропия! — Я рассердился. — Стоит только высказать крамольную идею, как сразу начинают пугать энтропией! Вот если бы жизнедеятельность человека достигла физиологического предела, тогда я бы и спорить не стал. Но ведь этого нет! Скажи-ка, знаток энтропии, для чего вложила в нас природа резерв жизнедеятельности, который мы пока не научились использовать? Для того, чтобы с умным видом скрести в затылке?
Я встал и направился к двери на веранду. Лучше поглядеть на ночную Волгу, чем изощряться в бессмысленном споре. Костя тоже поднялся и пошёл за мной.
Но тут Дед подал голос. Ну конечно, сейчас все грековское семейство обрушит на меня праведный гнев…
— Присядьте, молодые люди, — сказал Дед, топорща усы. — Я вспомнил одну давнюю историю, ещё в юности я слышал её от одного психолога. Было это во время второй мировой войны. Один французский офицер попал к фашистам в плен, в концлагерь, как тогда говорили. И однажды зимним вечером вывели его с группой других пленных и бросили раздетыми догола на снег.
— Ужас какой! — вырвалось у Ксении.
Дед глянул на неё:
— Я же сказал — фашисты. Фашисты оставили их на всю ночь на морозе. Долго ли протянет истощённый человек? К утру все были мертвы, кроме этого француза. Он выжил, потому что оказал смерти психологическое сопротивление. Он представил себе, что лежит на горячем песке под солнцем Сахары. И такова была сила самоубеждения, что организм принял команду мозга и не поддался морозу.
— Как же должен был этот человек любить жизнь! — тихо сказала Ксения.
И ненавидеть фашизм, подумал я. Любовь и ненависть… Скрытые возможности организма — ведь, в сущности, Дед подтвердил мои мысли… А мог бы я так — морозной ночью на снегу?.. Не знаю… Ненавидеть мне, во всяком случае, некого и нечего…
Рокот инфора, донёсшийся из передней, прервал мои мысли. Рокот инфора, и сразу вслед за ним — чёткий, богатый модуляциями женский голос:
— Вызывает «Элефантина». Вызывает «Элефантина».
Робин сорвался с места:
— Наконец-то! Ребята, не уходите! — С этими словами он скрылся за дверью.
— Что ему понадобилось на «Элефантине»? — удивилась Ксения.
Спустя несколько минут Робин вернулся в гостиную.
— Ну как? — спросил Леон.
— Все в порядке. — Робин подошёл к Косте и хлопнул его по плечу. — Извини, что ничего тебе не сказал, Костя, но вначале надо было узнать. У Антонио в службе полётов есть свободное место диспетчера. Пойдёшь к нему на «Элефантину»?
— На «Элефантину»? — озадаченно переспросил Костя.
— Там неплохо. Будешь ругаться с пилотами и свято блюсти график. Скучать не придётся.
— Иди, Костя! — сказал я. — Правильно они придумали. Хоть один диспетчер будет своим человеком.
Костя стоял, широко расставив ноги и понурив голову.
— Прилетит к тебе, например, Улисс, — продолжал Робин расписывать прелести диспетчерской должности, — и попросится к причалу "Д". А у тебя голова и без него распухшая, и ни одного причала свободного, и ты посылаешь этого Улисса куда-нибудь подальше.
— Ты проводишь Улисса в межзвёздный полет, — сказал Леон, глядя на меня — как это говорилось в старых романах? — горящим взглядом.
— Напишешь учёный труд… диссертацию о диспетчерской службе, — вторил ему Робин. — Ну, Костя? Да решайся же!
Костя поднял голову и улыбнулся.
— Ладно. Диспетчером так диспетчером. Все равно…
Но я видел по его глазам, что ему не всё равно.

Глава семнадцатая
«СКОЛЬКО МОЖНО ЖИТЬ В СКАФАНДРЕ?..»

Юпитер обладает странным свойством: трудно оторвать от него взгляд. Смотришь, смотришь на гигантский диск, исчерченный жёлто-бурыми полосами, на Красное пятно, плывущее под экватором, на точечные вспышки-отблески чудовищных молний в толще бешеной атмосферы — и чем больше смотришь, тем сильнее завораживает тебя это первозданное буйство материи.
Но если ты выбился из графика полётов и Управление космофлота бомбит тебя радиограммами, то дивное зрелище начинает нервировать.
Я-то, в общем, не очень нервничал. Даже совсем не нервничал: к чему только не привыкаешь в космофлоте! А вот Кузьма Шатунов, мой второй пилот, места себе не находил.
Он ворвался в кают-компанию, где мы с Всеволодом играли в шахматы.
— Улисс! Самарин требует срочно принять меры к срочному вывозу всего состава станции.
Я взял у него листок радиограммы.
— Преувеличиваешь, Кузьма, — сказал я. — «Срочно» тут один раз.
Всеволод засмеялся. Более смешливого практиканта я никогда не видывал. Достаточно было щёлкнуть у него под носом пальцами, чтобы он начал давиться от смеха.
Кузьма кинул на него сердитый взгляд.
— Что будем делать, Улисс? Ребята говорят, этот маньяк не вернётся, пока не запустит все свои чёртовы зонды. Так может ещё неделя пройти или две.
— Может, — согласился я, делая запоздалую рокировку, которая вряд ли спасала моего короля от атаки Всеволода.
— Так что же будем делать? — повторил Кузьма. И, не дождавшись ответа, посыпал скороговоркой: — Корабль надо на модернизацию ставить, опоздаем — ангар будет занят, жди тогда очереди, а у меня тысячи дел на шарике. И все из-за этого полоумного. Пойду на станцию, попробую с ним связаться.
Он выскочил из кают-компании. Вскоре и мы с Всеволодом влезли в скафандры и вышли из шлюза.
Трехсполовинойсуточная ночь Ганимеда была на исходе. Далёкое маленькое солнце взошло над горизонтом. Оно не очень светило и согревало, но всё-таки это было солнце. Юпитер — в начале левой фазы — висел над нами гигантским сегментом, отбрасывая желтоватый свет на ледяной панцирь Ганимеда. Пейзаж этого спутника дик и неприютен. Нагромождения скал, глубокие расселины, залитые льдом, ледяное крошево под ногами. Разнообразие в пейзаж вносит только Озеро. Это узкая длинная долина, свободная ото льда, вечно затянутая пеленой тумана. Здесь из разлома в коре выделяются горячие газы, они-то и растопили лёд, и размороженная углекислота шапкой висит над Озером.
Прыгая со скалы на скалу, мы шли к станции, расположенной на северо-восточном берегу Озера. Станция — это, в сущности, пещера в горном склоне, коридор с несколькими боковыми отсеками и шлюзом, миниатюрное подобие Селеногорска. Перед станцией была небольшая площадка, переходящая в пологий спуск к Озеру. Здесь и выше по склону стояли башенки солнечных батарей, вездеходы, пёстро раскрашенные датчики гравиметрической, магнитнографической и прочей аппаратуры, которой была набита станция. Решётчатая мачта радиоантенны венчала этот островок человеческой жизни.
На площадке было на редкость многолюдно. Небывалый случай: вторую неделю на Ганимеде толклись обе смены — та, что мы привезли, и та, которую мы должны были вывезти. Я разыскал Крогиуса, начальника прежней смены.
— Четырнадцатый в радиотени, — сказал он. — Придётся подождать часа два.
— Подождём, — сказал я.
— Улисс, — подскочил ко мне Кузьма, — больше ждать невозможно! Давай выгрузим нашу лодку, я слетаю за этим ненормальным.
Его чёрные глаза горели жаждой немедленной деятельности. Крогиус всем корпусом повернулся к Кузьме.
— Привезёшь его силой?
— Да! — крикнул Кузьма.
Крогиус захихикал.
— На Четырнадцатом одно неосторожное движение — и сорвёшься в пространство. Хотел бы я посмотреть на вашу драку.
— Может, он передумал? — спросил я.
— Кто, Олег? — Крогиус изобразил губами сомнение. — Три смены сидит здесь безвылазно. Да нет, он твёрдо сказал, что улетит. Лена! — окликнул он проходившего мимо человека. — Олег тебе твёрдо сказал, что улетит?
— Ах, не знаю! — нервно прозвучало в ответ.
Я подошёл к краю площадки и смотрел, как эта самая Лена спускается по склону к плантациям. На квадратах оттаявшего грунта близ Озера были высажены кустики марсианского можжевельника — самого неприхотливого растения в Системе, с могучими корнями, которым было всё равно, за что цепляться, и крохотными синеватыми листьями. Углекислоты на берегу Озера для них хватало, но все же можжевельник принимался здесь плохо.
Кто-то увязался за Леной — должно быть, астроботаник из новой смены. Я слышал их удаляющиеся голоса:
— Конечно, пробовала. Тоже не годится для подкормки.
— Посмотри, этот, кажется, живой.
— Что? Да, он выгонит третий лист. Ох и намучилась я с ним!
— Хороший мутант. По какому методу ты скрещивала?
— Что?..
— Да брось ты озираться, прилетит твой Олег, никуда не денется. Я спрашиваю, по какому…
Делать было нечего, я пошёл на станцию, там была сносная библиотека. Можно, конечно, продолжить шахматный бой с практикантом, но моё самолюбие было уязвлено постоянными проигрышами. Хоть бы одну партию свёл он вничью — так нет. Никакого почтения к командиру корабля!
В библиотеке я бегло просмотрел каталог микрофильмов. Моё внимание привлекла книга Грекова, отца Робина. Книга эта вышла недавно, я не успел её прочесть. Взяв со стеллажа микрофильм, я вставил его в проектор и начал читать.
«Но есть ещё одно соображение, которое могло бы наконец охладить чрезмерно горячие головы: — писал Греков. — Допустим, разведчики, высланные в направлении центра Галактики, найдут планету, пригодную для освоения. Но если она действительно пригодна, то, скорее всего, населена, и, уж во всяком случае, больше прав для её колонизации имеют ближайшие её соседи. Представьте себе, что на Венеру — в тот период, когда она ещё не была освоена людьми, — прибыли колонисты из другой звёздной системы и сказали: „Это нам подходит, здесь мы будем жить“. Как бы реагировала на такой акт Земля? Очевидно, нельзя сбрасывать со счётов своеобразную этику космического проникновения. Наша Система — на окраине Галактики, вдали от звёздных скоплений. И тут ничего не поделаешь. Хотим мы или не хотим, а развиваться мы должны по-своему…»
Это место я перечитал дважды. Ну вот, теперь уже и этика. В своей Системе — пожалуйста, можно не стесняться, но неэтично высовывать нос за орбиту Плутона. Так, что ли? Да ведь унизительно это, товарищ Греков! Неужели ты думаешь, что, встретясь на планете икс с разумными существами иного мира, мы вступим с ними в драку из-за приоритета?
Не раз приходилось мне схватываться с проповедниками космического изоляционизма. Что ж, придётся схватиться и на этот раз. Я начал обдумывать тезисы будущей статьи. Поменьше язвительности, побольше аргументов…
Тут в библиотеку протиснулся Всеволод:
— Старший, радио от Олега. Он вылетает.
Я взглянул на часы, раскрыл астрономический ежегодник. Ганимед сейчас примерно в тысяче мегаметров от Юпитера, а Четырнадцатый спутник — в ста пятидесяти семи. Скоро он выплывет из-за экватора Юпитера, этот шустрый спутник, которого только большая скорость обращения — десять часов с мелочью — удерживает от того, чтобы плюхнуться в бездонные глубины планеты. Ну что ж, не раньше как утром вернётся Олег на своей десантной лодке.
— Вся станция переживает за Лену, — принялся Всеволод посвящать меня в местные дела. — У неё знаешь как с Олегом? Дружба ещё со школьной скамьи. Они вместе кончили астрофизический и вместе отправились на Ганимед. Они никогда не разлучались, слышишь, старший?
— Не может быть, — проворчал я.
— Бен-бо! После первой смены он уговорил Лену остаться ещё на год, а потом и на третий.
— Ну, и почему вся станция переживает? Он же уговорил её, а не принудил силой.
— Скажешь! — Всеволод прыснул.
— В программу твоей практики не входят ганимедские сплетни.
— Да какие сплетни! Это…
— В твою программу входит космонавигационная практика, самостоятельные расчёты, организация службы, зачёт по устройству корабля. Или, может быть, я ошибаюсь?
— Не ошибаешься, старший.
— Ну, так пойдём, будешь сдавать устройство корабля. Ты готов?
— Подумаешь, «Т-9»! — сказал Всеволод. — Кто не знает «Т-9»!
Ну и задал я ему жару! Несколько часов без передышки мы с ним лазали по кораблю. Я клал ладонь на какую-нибудь магистраль и спрашивал: «А это что?» Я тыкал пальцем в переборку и спрашивал: «А что здесь?.. Как подаётся сюда воздух?.. Аварийное электропитание?» Я велел ему снять крышку главного распределительного щита и вникать в тонкости автоматических приводов. С практиканта пот тёк ручьями. В дерзких кошачьих глазах появилось паническое выражение. Наконец он сдался.
— Нас никогда так не экзаменовали, — сказал он скучным голосом. — Я не автомат и не обязан знать эти системы.
— Ты собираешься летать на кораблях, не так ли? Или, может, ты не будешь летать самостоятельно?
— Буду, — твёрдо сказал Всеволод.
— Тогда возьми спецификации и изучи все до последнего контакта. Когда будешь готов, продолжим зачёт.
Под утро население Ганимеда высыпало наружу встречать Олега Рунича.
Только Всеволод не вышел — он сидел в кают-компании и изучал спецификации.
Десантная лодка Олега мягко села, выпустив длинные лапы упоров. Из лодки вылез человек в скафандре и скачками побежал к площадке. За плечами у него висел туго набитый рюкзак.
— Контакт? — услышали мы его возбуждённый голос. — Контакт! Эврика!
Все пришло в движение. Обе смены ганимедцев взяли Олега в плотное кольцо, загалдели, по рукам пошла какая-то плёнка.
— Типичная запись биомассы.
— Такие уплотнения может дать и эхо.
— Ну да, скажешь! Явный контакт.
— А почему здесь размыто?
— Да не рви плёнку из рук! Ребята, так нельзя! Пошли в лабораторию.
Скафандры оставили в шлюзе станции, но и без скафандров мы с трудом поместились в тесном отсеке лаборатории. Приходилось стоять вплотную друг к другу.
Олег Рунич был ростом мелковат и неширок в плечах. Не сказал бы, чтобы он возмужал за эти три года — с тех пор как я высадил его на Ганимеде. Только вот его мальчишеское лицо обросло рыженькой клочкастой бородкой да кожа стала желтоватой, будто навсегда лёг на неё отсвет Юпитера.
— Ничего неожиданного! — слышал я хриплый голос Олега. — Все прежние зонды не доходили до поверхности, вот и всё. Не пробивали атмосферу. А этот пробил! Вот, смотрите… Нет, дайте большую карту, где она? — Он разложил на столе карту Юпитера и ткнул пальцем в точку южного полушария. — Вот, на двадцатом градусе. Я прощупывал эту полосу, зонд был послан сразу после прохождения Красного пятна, последний зонд. Я уж не ожидал ничего путного, начал сворачивать станцию, готовиться к отлёту — и вдруг сигналы! Контакт!
— Погоди, Олег, — сказал Крогиус. — Записи надо обработать, тогда посмотрим. Такие пики может дать и эхо.
— Какое там эхо! — У Олега был такой вид, будто сейчас он бросится на Крогиуса. — Самый настоящий контакт с биомассой. В океане Юпитера есть органическая жизнь, никаких сомнений. — Он сморщился и схватился за горло. — Дайте попить чего-нибудь…
Лена принесла ему кружку витакола. Олег мигом осушил её.
— Уф-ф… Хорошо! Давно не пил. Я там упустил тубу с витаколом, теперь она крутится вокруг Четырнадцатого. — Олег коротко хохотнул. — Ну ладно. Помогите, ребята, погрузить зонды, десять штук.
— Ты что, — сказал Крогиус, — собираешься обратно на Четырнадцатый?
— Ну, ясно. Где Ференц? Надо проверить дыхательный прибор…
Тут все заговорили разом, а громче всех — мой Кузьма. Он потрясал у Олега под носом пачкой радиограмм. Ребята из новой смены тоже ярились: надоела толчея на станции, пора начинать нормальную работу. Ждали, ждали Олега, а теперь снова ожидать? Ну нет! Они и сами умеют забрасывать удочки в океан Юпитера. Пусть Крогиус со своей сменой сегодня же уберётся с Ганимеда.
Мимо меня прошла Лена, она проталкивалась к двери. Её худенькое личико было прозрачно-бледным, напряжённым, уголки губ горько опущены.
— Да не могу я улететь, — говорил Олег, удивлённо вздёрнув брови. — Как вы не понимаете…
— И понимать нечего, — отвечали ему. — Собирай вещички, не задерживай свою смену.
— Мы тут сами разберёмся, что за рыбки плавают в Ю-океане.
— Не ты один планетолог на свете.
Кузьма протиснулся ко мне:
— Почему молчишь, Улисс? Назначь время отлёта, и дело с концом.
Действительно, это было проще всего: отлёт корабля, назначенный, скажем, через час, автоматически прекратил бы спор. Но я медлил. Не хотелось директивно вмешиваться в их дела.
Я медлил, а спор между тем разгорался все сильнее. Теперь он шёл не только об океане Юпитера с его гипотетическим населением, но и о процессии оси планеты, и о веществе Красного пятна, и о перспективах приспособления Ганимеда и других больших спутников для нормальной жизни. Новая смена планетологов, по-видимому, считала, что все предыдущие смены работали не то чтобы мало, но нерешительно, с подобным темпом освоение Ю-системы затянется ещё на десятилетия, и потомки не простят такой медлительности.
Ох, уж эти потомки! Чуть что неладно у нас, так сразу — «потомки не простят». Я и сам употреблял эту фразу неоднократно, она ведь так легко срывается с языка. Потомки как бы смотрели на нас из своего грядущего далека суровым, осуждающим взглядом…
— Старший! — услышал я голос Всеволода и обернулся.
Практикант стоял в открытой двери, на нём был скафандр с откинутым шлемом. По его лицу было видно, что что-то произошло. Мелькнула мысль о коротком замыкании или рассогласовании ускорителя — мало ли что мог натворить в корабле любознательный практикант.
Я вышел к нему в коридор.
— Она тронулась, — бурно зашептал Всеволод. — Я шёл на станцию и вижу, она возится у лодки…
— Погоди. — Я прислушался к каким-то прерывистым всхлипываниям, они доносились из жилого отсека наискосок от лаборатории.
Я распахнул дверь и увидел Лену. В скафандре с откинутым шлемом она ничком лежала на койке, уткнувшись носом в мокрую подушку. Она тряслась от сдерживаемых рыданий, кусала подушку, её русые волосы были растрёпаны.
— Возилась у лодки, — громким шёпотом сказал Всеволод, — по-моему, хотела открыть шлюз, я побежал к ней, а она как увидела меня, так сразу кинулась на станцию…
— Позови врача, — сказал я.
Лена услышала это. Встрепенулась, глянула на меня заплаканными, опухшими глазами, замотала головой.
— Не надо! — выдохнула она. — Никого не надо… Ничего мне не надо…
— Успокойся. — Я протянул руку, чтобы погладить её по голове, но Лена отбросила мою руку.
Тут вошёл врач из смены Крогиуса, а за ним врач из новой смены.
— Уйдите! — закричала Лена отчаянным голосом и забилась в угол, как зверёныш. — Никого не хочу видеть!..
В коридоре у открытой двери толпились встревоженные ганимедцы. Я вышел из отсека и притворил дверь, загородив её спиной.
— Космическая болезнь? — негромко спросил Крогиус.
Я пожал плечами.
— Сколько можно? — доносился из-за двери голос Лены, прерываемый рыданиями. — Сколько можно жить в скафандре?..
Олег протолкался вперёд, я посторонился и пропустил его в отсек. Вид у него был растерянный, он нервно теребил чахлую бородёнку.
Послышались приглушённые голоса, звякнуло что-то стеклянное, потом стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в машинном отсеке включилась и загудела регенерационная установка.
— Действительно! — проговорил кто-то из новой смены. — Держал её тут три года, варвар, а теперь и на четвёртый…
— Да ничего подобного, — сказал Крогиус, раздражённо скривившись. — Что значит «держал»? Ничего он не держал, она сама оставалась, и все было хорошо. Просто нервы сдали.
— Ну, теперь-то он улетит.
— Теперь конечно, — сказал Крогиус.

…И вот мы летим. Жёлтый исполосованный сегмент Юпитера на экране был теперь похож на ломоть дыни. Земли пока не видать — она сейчас обращена к нам ночной стороной. В чёрном пространстве спокойно горят звезды.
Я сижу в своём кресле и поглядываю на коробку сигнализации, связанную с наружными датчиками. Мы проходим вблизи запретной зоны — космической свалки радиоактивных отходов. Все в порядке, уровень радиации в норме.
Все в порядке. Моему второму пилоту не сидится на месте. То он хватает тестер и лезет за главный щит, то вычисляет путевые программы, должно быть, на полгода вперёд, то носится где-то по кораблю. Как это говорится — с лёгким вздохом? С лёгким вздохом я вспоминаю Робина — невозмутимого, дремлющего в кресле, каждые десять минут открывающего глаза, чтобы взглянуть на приборы.
Практикант усердно изучает спецификации и на память вычерчивает схемы. Зачёта у него я все ещё не принял, и он, кажется, начал меня побаиваться. Правда, это не помешало ему сегодня после обеда разгромить меня на семнадцатом ходу. Больше играть с ним в шахматы не буду: я человек самолюбивый.
Припоминаю книгу Грекова и начинаю обдумывать антистатью. С некоторых пор я пишу статьи и ввязываюсь в полемику по космическим проблемам. Строго говоря, статей было напечатано всего две, но написал я их куда больше. К достоинствам моего стиля можно отнести краткость — и больше, пожалуй, ничего. Я побиваю противников, так сказать, лапидарностью изложения.
Да, так вот. Этика космического проникновения, дорогой товарищ Греков, заключается не в вилянии хвостом перед гипотетическими инопланетными соперниками, а в разумном сотрудничестве с ними. Дело не в том, кто первый застолбит новенькую планету, а… как бы это сформулировать, чёрт возьми…
Мысли рассеиваются. Вернее, снова устремляются к сумрачному миру Ганимеда. Ну что тебе Ганимед? — уговариваю я сам себя. Замена на станции произведена, груз доставлен. Все в порядке. Все в порядке, если не считать того, что мы выбились из графика, — ну, от этого ни один пилот не гарантирован.
Скоро ужин. Надо бы сварить кофе, хороший такой чёрный кофе, пахнущий осенними листьями и бразильскими карнавалами. Может, ей полегчает от этого кофе.
Хоть бы раз увидеть улыбку на её худеньком замкнутом лице! Героические усилия Крогиуса и других ребят разговорить Лену, заставить улыбнуться шутке безрезультатны. Односложно ответит на вопрос, взглянет отсутствующим взглядом — и уйдёт в свою каюту.
Да, надо сварить ей пряный крепкий кофе из моего личного припаса. Я вожу его с собой на случай всяких передряг. В бортовой паек такой кофе, естественно, не входит.
Интересно, что поделывает сейчас Олег Рунич? Вопрос несложный. Сидит, должно быть, на Четырнадцатом, сидят и смотрит, как полыхают под ними молнии в бурожелтом одеяле Юпитера. И ждёт, маленький бородатый упрямец, ждёт, не вздрогнет ли самописец от сигнала, посланного регистратором биомассы из аммиачного океана…

Глава восемнадцатая
ПРОПАВШИЙ ПРАКТИКАНТ

Корабль подплывал к «Элефантине». Миновали стартовую зону ходовых послеремонтных испытаний. По левому борту проплыл серебряным огурцом спутник инфор-глобус-системы.
«Элефантина» была обращена к нам ребром и закрывала своим корпусом то, что нам хотелось увидеть больше всего. Мы видели только основание (а может, верхушку) толстой колонны, торчащее из-за тора «Элефантины». И ещё мы видели белые вспышки сварочных аппаратов.
Когда я был здесь последний раз, строительство кораблей «СВП» — синхронизаторов времени-пространства только начиналось: собирали стапели, принимали первые секции. Теперь, спустя полтора года, монтаж, как я знал, был закончен и шли заключительные работы — главным образом внутри кораблей.
Ох и не терпелось же мне увидеть их! А Всеволод просто прилип к иллюминатору. Достанется мне ещё за этого непутёвого практиканта…
Грузовой буксир, выбрасывая из сопла бледную плазму, пересёк мой курс, к буксиру была пристыкована уродливая конструкция. «Что ещё за самодеятельный театр?» — подумал я и включил автомат вызова. Диспетчер «Элефантины» сразу ответил, и я в энергичных выражениях высказал ему то, что думаю о здешней организации службы полётов.
— Успокойся, Улисс, — официальным голосом, показавшимся мне знакомым, отозвался диспетчер. — У тебя на курсе чисто. Займи зону "Д" и останься на орбите.
— Это ещё почему? — рявкнул я. — Мне надо ставить корабль на модернизацию.
— Знаю, — отрезал диспетчер. — Ангар занят. Придётся подождать двое суток.
— Костя, это ты? — спросил я неуверенно.
— Это я.
— Так что же ты измываешься надо мной? Не можешь сказать по-человечески…
— Я говорю по-человечески: ты вышел из графика, и ангар занят. Займи место в зоне "Д", а сам немедленно явись в диспетчерскую. И прихвати своего практиканта. Выключаюсь.
Вот так. Стоит приличному парню попасть в диспетчеры космофлота — и можно считать, что он потерян для нормального общения. С отвращением, свойственным, скажу откровенно, всем пилотам Солнечной системы, я представил себе диспетчерскую с её цветными графиками, телеэкранами, сигнальными мигалками и писком радиовызовов. Среди многих мест, от которых мне всегда хотелось держаться подальше, диспетчерские идут за номером один.
Кузьма ярился, в сердцах махал то правой, то левой рукой. У него всегда было полно каких-то сверхсрочных дел на шарике, и он плохо переносил задержки. Всеволод насторожённо глядел на меня своими зеленовато-кошачьими глазами.
— Слышал повеление? — сказал я ему. — Ничего не поделаешь,