друг, придётся отвести тебя за ручку к диспетчеру.
Всеволод промолчал.
Я начал маневрировать, выходя в назначенную зону, и тут мы увидели один из строящихся звездолётов, хорошо освещённый солнцем.
У меня дух захватило оттого, что я вижу это чудо не на конструкторском экране и не на чертёжных листах, а воочию. Нельзя сказать, чтобы он был красив, этот чудо-корабль. Большие корабли дальних линий, не приспособленные для посадки на планеты с атмосферой, вообще не отличаются красотой форм. Неопытному глазу они предстают как нагромождение трудно понимаемых геометрических сочетаний. Ну, а корабль «СВП», наш хроноквантовый гигант, был похож на нагромождение нагромождений.
Я хорошо помнил, как Борг, закрепив на экране найденную предварительную компоновку звездолёта, его внешнего облика, позвал нас полюбоваться. Я заметил, что корабль не очень-то красив. Борг свирепо хмыкнул и сказал: «Ты, пилот, кажется, чтишь Фритьофа Нансена. Не помнишь ли, что заявил Нансен о своём корабле, специально спроектированном для полярных исследований?» Я признался, что не помню. "Надо помнить, — отчеканил Борг. — Нансен сказал: «Форма корабля, на которой мы наконец остановились, многим, быть может, покажется некрасивой, но что она была хороша и целесообразна, думается, показало наше плавание».
Если свести облик звездолёта к простейшей, основной схеме, то получится, пожалуй, сочетание трех толстых, согнутых под тупым углом колонн с зажатым между ними конусом и двумя парами колец.
Скорей бы наше плавание во времени-пространстве подтвердило целесообразность этой формы…
Второй звездолёт плыл по той же орбите, что и первый, но значительно дальше от нас.
— Да-а, — сказал Кузьма, — ничего себе ковчег. Впечатляет.
Он включил огни, обязательные для стояночной орбиты, и вопросительно взглянул на меня.
— Да, — сказал я, поднимаясь. — Одеваться и выходить.
Скафандры, распяленные на креплениях, были серые, как осеннее небо Земли: автоматика цвета включалась после надевания скафандра, меняясь в зависимости от внешних условий. Вот марсианский скафандр с кислородным обогатителем вместо баллонов. Вот венерианский — с громоотводом на шлеме и трубчатыми охладителями вокруг толстенных подошв. Давненько я им не пользовался, да и, наверное, уж не воспользуюсь никогда: я теперь пилот дальних линий, а в перспективе у меня — сверхдальняя, упирающаяся в Неизвестность…
— Значит, в диспетчерскую? — скучным голосом спросил Всеволод.
— Куда же ещё! — бодро откликнулся Кузьма.
Мы принялись натягивать десантные скафандры, самые тяжёлые из всего набора: с терморегулировкой широких пределов, со встроенным маневровым реактивником, с катушкой троса на левом плече и массой карманов для инструментов.
— Вот что, Кузьма, — сказал я, — слетай-ка сам в диспетчерскую, ты с ними умеешь разговаривать лучше, чем я. Держи. — Я протянул ему сумку с бортовыми документами.
— А ты?
— Мы с Всеволодом покрутимся немного вокруг ковчега. Или ты предпочитаешь диспетчерскую? — Я посмотрел на практиканта.
— Бен-бо! — воскликнул тот, глаза у него загорелись хищным блеском.
Кузьма покачал головой:
— Нарвёшься на неприятности, Улисс. Увезли парня с Луны, а теперь ты хочешь…
— А что поделаешь, — перебил я его, — если попался тупой практикант, который никак не может сдать зачёт.
Всеволод залился жизнерадостным смехом.
— В общем, — заключил я по-русски, — семь бед, один ответ.
Не я это придумал. Зачёт у Всеволода я мог бы принять давно. Но ему до смерти хотелось побывать на «Элефантине», чтобы посмотреть на строящиеся звездолёты, и он упросил меня взять его с собой — под предлогом, что зачёт ещё не сдан. Мне отнюдь не хотелось осложнять себе жизнь — и без того она не слишком гладкая, — но практикант начинал мне нравиться, и… В общем, я заглянул к руководителю практики курсантов. Тот удивился, услышав, что Всеволод Оплетин не сдал зачёта по устройству корабля. «Да, не сдал, — повторил я, глядя в сторону. — Придётся задержать его ещё на неделю». Руководитель практики заколебался. «Что-то не похоже на Оплетина, — сказал он. — Ещё на неделю? Он должен выступать в студенческом шахматном чемпионате. Знаешь, Улисс, я свяжусь с деканатом, посоветуюсь, как быть». Но я не стал ждать, пока он посоветуется с деканатом. Спустя полтора часа я получил от диспетчера, ничего не знавшего об истории с практикантом, разрешение на старт и, покинув лунный космодром, повёл корабль к «Элефантине».
Семь бед, один ответ.
Мы вышли из корабельного шлюза, держась за поручни, и я запер наружную дверь на ключ. На Земле давно отказались от замков, но наша инструкция неумолима: покидая корабль на орбите, запирать шлюз на ключ. Потому что когда-то где-то кто-то по ошибке забрался в чужой корабль и угнал его с орбиты.
Помните старый анекдот времён освоения? Корабль на орбите спутника, в корабле — двое. Один, по программе, выходит наружу, на привязном фале. Сделал что надо, подтянулся, стучится в дверь шлюза: открой, мол. А второй спрашивает: «Кто там?» Я, в общем-то, ничего смешного в этом анекдоте не находил.
Ключ я положил в специальный карманчик и застегнул его. Второй такой же ключ был у Кузьмы.
Помню, как страшно было мне когда-то впервые оттолкнуться от надёжной стенки корабля и уйти в чёрную пустоту, где нет ни верха, ни низа. С годами приходит опыт, вернее, привычка. Я оттолкнулся с таким расчётом, чтобы реакция толчка понесла меня в нужную сторону. И тут же увидел, как Всеволод крутится волчком далеко от меня. У него-то привычки ещё не было. Ах ты горе моё! Маневрируя, я подплыл к нему и схватил за руку. Пришлось порядком повозиться, пока мы перестали кувыркаться.
— Пусти, теперь я сам, — сказал Всеволод. Глаза у него за стеклом шлема были дико выпучены.
— Ладно. — Я осторожно отпустил его руку. — Ну, разом включаем реактивники. Старт!
Мы понеслись, выходя к ближнему звездолёту со стороны Солнца. Неподалёку от него висел полуразобранный, уже ненужный стапель, похожий на обглоданный скелет гигантской рыбы. Там вспыхивали молнии резаков: стапель резали, чтобы по частям отбуксировать к «Элефантине», а может, на Землю, на переплавку — не знаю.
У корпуса звездолёта тоже работали, я разглядел монтажные капсулы, присосавшиеся к одной из толстых колонн. Я покрутил ручку рации, чтобы послушать разговоры монтажников. Я любил эту превосходную профессию. Не будь я пилотом — непременно стал бы космическим монтажником.
В шлемофонах возник добродушный бас:
— Чего ты дёргаешь? Ровнее держи!
— Ровнее не бывает.
— Двенадцать вакуум-накладок полагается на этот стык, сорок расшвыряли по всему космосу — дьявол с ними, а где остальные триста штук?
— Ну и колпак ты привариваешь, Джереми! Где ты его раздобыл? Мой прадедушка носил точно такой на голове. По праздникам.
— Шевели, шевели манипулятором, не обожжёшься.
— Кому тут не нравится колпак?
— Да нет, старший, это я так. К слову пришлось.
— Он всегда вспоминает прадедушку, когда хочет увильнуть от работы.
Раздался смех.
Я велел Всеволоду выключить реактивник. Инерция донесёт нас до звездолёта. Мы приближались к нему сверху.
— Эй, в корме! — услышал я весёлый голос. — Смотрите, к нам летят пришельцы из космоса!
— А верно, две фигуры! Это инспекция из космофлота.
— Почисть экран от плесени! Разве инспекция разъезжает в десантных скафандрах?
— Где ты видишь инспекцию?
— Ага, испугался? Растерял накладки, теперь собирать заставят.
— Эй, пришельцы! Кто такие, отзовитесь!
Я прокашлялся и ответил:
— Пилот Дружинин. Будущий пилот Оплетин. Разрешите к вам на огонёк?
— Пилоты? Как, ребята, пустим пилотов? По-моему, пусть они себе летят дальше.
— Хватит трепаться, Виктор. Свяжись-ка с Боргом и доложи, что прилетел Дружинин.
Да, не туманная мечта, не листы чертежей — это был всамделишный корабль. Металл и пластик, полы и стены, каюты и лаборатории, водяные цистерны и оранжерея, вспомогательные ионные двигатели и двигатель основного хода — хроноквантовый.
Хроноквантовый двигатель! Чудо века, поразительное детище новейшей математики! Ещё недавно это казалось фантазией: Время, сдвинутое из нормального течения и совмещённое с Пространством. Время, не существующее для обычного измерения. Да и с точки зрения классической Эйнштейновой физики на этом энергетическом отрезке не будет существовать и сам корабль! Пятое состояние вещества, как утверждают эти горячие головы, молодые последователи Феликса Эрдмана…
В звездолёте царила весёлая сутолока. Искусственная тяжесть ещё не была включена, и мы, отталкиваясь от потолков и переборок, плыли по коридорам, заваленным монтажным инструментом, облицовочными плитами, мотками проводов. Сновали нагруженные автоматы, светились швы разогретого пластика, шумно вздыхал в магистралях сжатый воздух. Пучки проводов и трубок автоматики, волноводные, газовые, пневматические линии тянулись вдоль стен мегаметрами, опоясывали, перекрещивали звездолёт по всем направлениям. Пахло клеем, сваркой, красителями. Тут и там вскипал смех, слышались весёлые перебранки, возникали споры у набросанных на стенах монтажных схем и расчётов. Были на стенах и другие надписи — язвительные двустишия в адрес снабженцев и бригадиров, ответные двустишия, карикатуры (в одной из них мы узнали Борга, почему-то он был нарисован с крылышками и присосами вместо ног). Жаль, что скоро плиты внутренней облицовки навсегда скроют эти следы кипучей жизни.
Громовой голос объявил по корабельной трансляции, что сегодня душ левого борта работать не будет. В ответ посыпались высказывания, из которых можно было понять, что некий Ромуальд «опять запорол ионизатор» и за это его следует наказать принудительным просмотром телефильма «Гончие псы».
Мы с Всеволодом лазали по шахтам, ездили в драйвлифтах, досаждали монтажникам своей любознательностью. Нас поругивали. В одном отсеке юнец в лихо сдвинутой на затылок каскетке вежливо попросил нас подержать баллон с вакуумной пастой, пока он что-то там разметит для сварки. Мы держали баллон минут двадцать, вертя головами и дожидаясь юнца, который сразу куда-то уплыл. Потом в отсек стали заглядывать ухмыляющиеся физиономии. Мы отпустили баллон, тут же взмывший к потолку, и двинулись дальше. Всеволод давился смехом, а я все посматривал, не видно ли этой нахальной каскетки.
Тот же громовой голос объявил, что «Борг просит пилота Дружинина прекратить шляться по кораблю и пройти в ходовую рубку».
Рубка, против ожиданий, оказалась не просторнее нашей привычной на «Т-9». То есть, конечно, она была просторней, но больше заставлена приборами. Кроме того, здесь стояло несколько походных коек для монтажников.
В рубке никого не было. Два пилотских кресла возвышались перед главным пультом. Я подплыл к левому креслу и, помедлив, забрался в него и пристегнулся. Попробовал, как лежат руки на подлокотниках, удобно ли расположены клавиши под пальцами.
Ух и удобно же мне сиделось! Я поглядел вправо на пустующее кресло второго пилота. Вот если бы в нём сидел, мирно подрёмывая, один человек, очень уравновешенный человек, я бы чувствовал себя совсем как дома. Н-да…
Кто-то хмыкнул сзади. Я выглянул из-за спинки кресла и увидел Всеволода. А я и забыл о нем. Практикант, выпрямившись, сидел в боковом, третьем кресле. Шея у него была напряжённо вытянута, руки лежали на пульте, как на фортепьянной клавиатуре. «А что, — подумал я, — почему бы и нет?..»
Снова хмыкнули. Нет, это не Всеволод, он сидит тихий, как подопытная мышь. Я посмотрел в другую сторону и увидел голову Борга. Мощная, в белокурых завитках, она торчала из люка в кормовой части рубки.
— Расселись! — сказал Борг, насмешливо щуря глаза.
Всеволод выскочил из кресла, будто катапультированный, и забарахтался под потолком. Я тоже выбрался из кресла, придерживаясь за подлокотник, и спросил:
— Помочь тебе, старший, вылезть?
— Не надо. — Борг оттолкнулся от краёв люка и подлетел ко мне. — Эта чёртова линия меня доконает, кто её только придумал! — проворчал он.
— Какая линия?
— Контрольная линия координатора.
— Старший, — сказал я, — разреши, я проверю её.
— И без тебя обойдёмся.
У Борга вид был утомлённый, над переносицей прорезалась вертикальная складка, покрасневшие от недосыпания веки тяжело нависали над глазами. Не простая это штука, подумал я, взвалить себе на плечи такой корабль.
— Старший, я ставлю корабль на модернизацию, будут менять ускоритель, это не меньше месяца…
— Погоди, пилот. С полчаса назад вызывал диспетчер с «Элефантины». Опять ты чего-то набедокурил, похитил практиканта…
— Просто он не сдал зачёта, — возразил я, — и пришлось задержать его на неделю.
— Стоит тебе появиться, Улисс, как начинается черт те что! — раздражённо сказал Борг. — Какой-то практикант, какой-то дурацкий чемпионат, несданный зачёт… Сгиньте оба с глаз моих долой!
Он вынул из шкафчика бутылку и налил себе вина.
Что было делать? Будь я один, мы бы поладили с ним. Навязался же мне на голову этот настырный практикант!..
— До свиданья, — сказали мы с Всеволодом почти одновременно и направились к двери.
Тут Борг окликнул нас.
— Что с тобой стряслось, Улисс? — сказал он насмешливо. — Тебя гонят, и ты послушненько исчезаешь. Не узнаю.
— Ничего не стряслось. Просто вижу, что тебе не до нас.
Борг залпом допил вино.
— Если тебе так уж хочется проверить линию, то вот лежит тестер. — Он кивком показал. — Надеюсь, практикант и сам доберётся до «Элефантины».
— Доберусь, — отрывисто сказал Всеволод.
Громовой радиоголос взорвался у меня над ухом:
«Презренья достоин тот, кто чужие тестеры берет!»
Я отшатнулся от динамика и недоуменно посмотрел на Борга.
Динамик заорал ещё воинственней:
«Корабельны закоулки — не для утренней прогулки!»
Борг усмехнулся.
— Просил их, на радиоузле, не рифмовать. Но они считают, что так лучше доходит. Да и верно, пожалуй… — Он взглянул на Всеволода. — Ну, практикант, лети к диспетчеру. Тебя ждут эти… пенаты и лавры. Ты, оказывается, великий шахматист?
Всеволод пожал плечами. Я сказал, что провожу его до шлюза «Элефантины», а то ещё занесёт его куда-нибудь не туда, но он решительно отказался. Он был напряжён, как кошка перед прыжком. Вернее, как рысь. Глаза горели буйным зелёным огнём на бледном лице.
Ладно. В конце концов, управляться с реактивником он умеет, мимо «Элефантины» никак не пролетишь, а там сигнальные огни покажут, где шлюз.
— Можешь сказать, что зачёт сдан, — отнёсся я к Всеволоду. — Не перепутай скафандр в шлюзе. Ну…
Я стиснул его руку.
Всеволод вышел из рубки, а я взял тестер и полез в люк. Но на душе у меня было всё-таки неспокойно. Примерно час спустя я выбрался из узкого и душного тоннеля обратно в рубку. На одной из коек спал под рыжим одеялом человек — я узнал в нём Василя Гинчева, конструктора. Борга не было. Я подплыл к коробке инфора, установленной у входа, и протянул было руку, чтобы вызвать диспетчера «Элефантины», как вдруг вспыхнул глазок аппарата и мягко пророкотал сигнал вызова. Я нажал кнопку ответа.
Это был Кузьма, он потребовал Борга и ужасно обрадовался, когда узнал, что подошёл к аппарату я.
— Ты мне и нужен, Улисс! — закричал он так, что Гинчев проснулся и заворочался на койке. — Слушай, я сдал документы, особо не придирались, обещают через двое суток затащить в ангар. Тебе тут приготовлена каюта. Или ты останешься на ковчеге?
— Да, останусь здесь. Ты управишься без меня?
— Управлюсь, чего там. Слушай, Улисс…
— Погоди, Кузьма. Практикант побывал уже у диспетчера, не знаешь?
— Да нет же! Затем я и вызвал тебя, тут на меня шипят со всех сторон, уж я не знаю, как отбиваться. Срочно гони его сюда!
Я судорожно глотнул и схватился за шею. Мне не хватило воздуха.
— Ты слышишь? — кричал Кузьма. — Его надо срочно на шарик, срочно! Чемпионат начинается, он должен играть непременно. Ты слышишь? Улисс!
— Ни днём ни ночью нет покоя! — проворчал Гинчев.
— Он уже час, как вылетел на «Элефантину», — выдавил я наконец.
— Уже час? — Голос Кузьмы прозвучал тревожно. — Так где же он?
Вот именно — где? Куда его могло занести? Воображение уже рисовало шальной буксир и человека в десантном скафандре, врезающегося в струю плазмы…
— Улисс, ты где? Почему замолчал?
— Пойду его искать. — Я рванулся к двери.
— Подожди! — завопил Кузьма. — Что ещё за глупости! Здесь экраны, отсюда виднее! Сиди у инфора, Улисс, я переговорю с наблюдателями.
Я опустился на какой-то ящик и уткнул лоб в ладони. Лоб был горячий. Стучало в висках. Черт, не хватало ещё головной боли! Никогда я не чувствовал себя так скверно. Что со мной творится? Как мог я отпустить неопытного юнца одного? Не терпелось схватиться за тестер? А, будь я проклят…
Опять загремел динамик:
«Первой смене — на обед, хочешь кушать или нет!»
Я оглянулся на Гинчева. Он лежал, натянув одеяло на голову.
Хоть бы Борг пришёл! Посоветоваться с Боргом. А что он может посоветовать? Если с этим парнем случится беда… если случилась беда, то… я просто не смогу жить.
Не знаю, по какой ассоциации вспомнился мне давний случай на Венере: Тудор не услышал призыва Холидэя о помощи… проехал мимо… Вздор! Проклятый вздор! Ничего такого во мне нет. Ничего примарского. Просто беспечно отнёсся.
Беспечно?..
Больше я не мог сидеть. Ну, скоро ты, Кузьма? Я плавал по рубке, натыкаясь, как слепой, на кресла и койки. Голова болела, будто мне горячими пальцами с силой стиснули виски.
Ну, Кузьма, скоро ты?..
— Что ты мечешься? — услышал я.
Это Гинчев. Выпростался из-под одеяла и уставился на меня. Надо бы что-нибудь принять от головной боли, нельзя же так, продавит сейчас виски…
Замигал глазок инфора. Наверно, и ревун прогудел, но я почему-то не услышал.
— Улисс, ты?
— Да…
— Наблюдатели не видели… — Голос Кузьмы доносился издалека, он прерывался, будто тонул в сером тумане. — Все передвижения фиксируются… на экранах кругового обзора не было…
Я не дослушал. Что-то он ещё объяснял и что-то крикнул Гинчев мне вслед, а я уже плыл по коридору, натыкаясь на людей и автоматы… Лифт… Нет, кажется, шлюз на другом борту. Я остановил кабину и погнал её обратно. Круглое окошечко кабины рассекал надвое красный колеблющийся трос. «Все передвижения фиксируются»… Я упёрся руками в стенку кабины и помотал головой. Стенка была холодная, ледяная прямо, а ладони — я чувствовал это — мокрые. Лифт остановился, дверца, шипя, поехала вбок. Я оттолкнулся, чтобы выйти из кабины, и увидел, как пол, серый и гладкий, вздыбился и стеной пошёл на меня.
…Тёплый ветер овевал лицо. Хорошо! У меня отпуск, и я лежу на пляже, сейчас открою глаза и увижу над собой смеющееся лицо Андры. Мы наденем гидрокостюмы и, взявшись за руки, медленно поплывём под водой…
Я открыл глаза. Надо мной был белый потолок и какой-то блестящий диск.
— Ага, очнулся.
Услышав это, я повернул голову и увидел Борга. Он сидел, сгорбившись, в ногах койки, на которой я лежал. И ещё тут была Дагни. Располневшая, в белом халате и белой шапочке. Она улыбнулась мне, мягким движением потянулась к белому шкафчику и щёлкнула выключателем. Ветер сразу утих, блестящий диск убрался в гнездо в стене.
В каюте стоял резкий и свежий запах, похожий на запах степной полыни. От этого трезвого запаха я окончательно пришёл в себя. Хотел подняться, но Борг властно сказал:
— Лежи. — И протянул мне обрывок плёнки: — Прочти вот это.
«Улиссу Дружинину, — прочёл я. — Старший, извини за самовольничанье, но мне очень хочется здесь поработать. Хотя бы неделю. На чемпионате обойдутся без меня. Всеволод Оплетин».
Я вскинул взгляд на Борга.
— Да, — сказал он, — выходит, парень остался здесь. Эту записку нашёл Гинчев. Он, видишь ли, побежал за тобой. А после того как притащил тебя в лазарет, кинулся в предшлюзовую камеру. Оба ваших десантных скафандра висели там, а к скафандру твоего практиканта была прицеплена записка. Вот и все. Где ты выкопал этого поганца?
Я набрал полную грудь воздуха и медленно выпустил. Теперь мне было легко и покойно.
— Нашли его? — спросил я.
— Десять раз объявляли по трансляции — и в рифму, и без. Не откликается практикант. А так разве найдёшь в этом столпотворении?
— Корабельны закоулки, — сказал я.
Борг усмехнулся.
Тихонько приоткрылась дверь, Антонио просунул голову, спросил громким шёпотом:
— Ну, как он?
— Привет, — сказал я, садясь на койке и нашаривая ногами ботинки.
— Очухался! — Антонио влетел в лазарет. — Что с тобой было, Улисс? Напугал ты нас.
— Ничего особенного, — сказала Дагни. — Немного перенервничал, вот и всё. Улисс, ты всё-таки полежи сегодня, отдохни как следует. — Она повернулась к Боргу: — Больше больных у тебя нет, старший?
— Нет. Этот первый обновил лазарет. Как поживает твой отец, Дагни? Все мастерит игрушки? Счастливый человек, вот кому позавидуешь… — Борг вытащил из кармана платок и, крутя головой, вытер шею. — Ну ладно, Дагни. Будешь говорить с отцом — передай привет от старого школьного друга.
Антонио спросил, не хочу ли я перебраться на «Элефантину», потом пожаловался, что, с тех пор как началось строительство этих кораблей, у него «нет ни одного светового ферми свободного времени», пообещал как-нибудь на днях навестить меня.
— Практиканта, как только разыщете, мигом отправляйте в диспетчерскую. Меня уже Самарин о нем расспрашивал, шум на всю Систему. Дагни, пошли, я и так задержал буксир до невозможности. Привет!
Дагни на прощание вручила мне пакетик с таблетками и велела принимать по одной в день в течение недели.
— Ну что, пилот, — сказал Борг, когда мы остались одни, — нервишки стали пошаливать? Ложись, — добавил он. — Велено лежать, так лежи.
Я видел по его взгляду, что он все обо мне знает. Он всегда знал всё, что ему было нужно. Не хотел я добавлять к его заботам собственную душевную смуту, но так уж получилось… помимо воли…
— Я очень одинок, старший, — сказал я, как бы со стороны слыша свой глухой голос. — Я, пожалуй, и не живу. Просто летаю… и жду.
— Что ты называешь жизнью, пилот? И что это значит — «просто летаю»? Может, ты летаешь от нечего делать? Может, в отсеках твоего корабля — не исследователи, обживающие Систему, а едоки?
Я знал, что Борг бывает беспощаден. Сам виноват: не надо было затевать этот разговор.
— Одинок? — продолжал он хлестать меня. — Так найди себе другую подругу. Только помни, Улисс: ты сам избрал судьбу космолетчика. Ты знал, на что идёшь. Я тревожился за тебя, когда ты носился с едоками по Европе, но надеялся, что ты найдёшь силы, чтобы вернуться.
Ещё бы, подумал я. Ещё бы… «Ты сильный, Улисс»…
— И уж если говорить все до конца, то вот что, пилот: хорошо, что вы расстались. Тебе пришлось бы сделать тяжёлый выбор, и я не уверен, что бы ты предпочёл.
— Хватит, старший, — попросил я.
Борг смотрел на меня испытующе.
— Пожалуй, хватит. Конечно, ты не единственным хороший пилот в Системе, но я хотел бы, чтобы именно ты повёл к звёздам этот корабль… Если вообще суждено ему уйти к звёздам, — добавил он, как бы между прочим.
— Что это значит? — Я встревожился. — Разве не принято решение…
— Решение принято, — неохотно промолвил Борг, — решение-то принято… Ты ничего не слышал о новой работе Феликса?
— Слышал что-то о расслоении времени или как там ещё называется… Что-то заумное, но на том же хроноквантовом принципе. А что?
— А то, что надо гнать строительство кораблей изо всех сил. — Борг посмотрел на часы, поднялся. — Сорок четыре минуты я потерял на тебя, пилот. Ну, отлёживайся.
Но я уже натягивал ботинки. Я поискал взглядом клапан утилизатора и, не найдя его, зашвырнул таблетки под койку.

Глава девятнадцатая
ПЛАНОМЕРНОСТЬ И ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ…

Я так обрадовался, узнав, что Всеволод живой и невредимый, что разыскать его казалось пустяком. Я ошибся. Не так-то просто найти в огромном корабле среди сотен монтажников человека, который не хочет, чтобы его нашли.
Бригадиры на запросы Борга отвечали, что знать не знают никакого Оплетина, в их бригадах посторонних нет. Рифмачи с корабельного радиоузла изощрялись в объявлениях. Они взывали: «Всеволод Оплетин, поскорей ответь нам!» Они грозили ему всеми карами Кодекса общественного поведения. Они, с моих слов, описывали внешность Всеволода — рост, цвет волос и глаз — и особо подчёркивали его смешливость.
По всему кораблю шли, обрастая живописными подробностями, весёлые разговоры о неуловимом практиканте. Рассказывали, что он якобы натворил каких-то дел на шарике, и теперь вынужден скрываться от праведного гнева пострадавших. Говорили, будто слышали гулкий хохот, доносившийся из шахты водяной цистерны. А двое монтажников приволокли к Боргу упиравшегося юнца и заявили, что он своим визгливым смехом мешал им отдыхать после смены, и они подозревают в нём этого самого Оплетина. Но личность парня была засвидетельствована вызванным бригадиром, а причиной визгливого смеха, как объяснил парень, явился анекдот из жизни космических привидений, рассказанный соседом по койке.
Я без устали рыскал по кораблю, заглядывал во все закоулки. Но поиски были напрасны. Вначале это даже забавляло меня. На вторые сутки стало раздражать. На третьи — я махнул на практиканта рукой. В конце концов, я ему не нянька-робот. Сам объявится, когда захочет.
В начале четвёртых суток — мы с Гинчевым как раз возились с наладкой координатора — меня срочно вызвал Борг.
— Ты, кажется, неплохо освоился с кораблём, пилот?
— Лишь в той степени, чтобы не заблудиться, — ответил я.
— Вот-вот. Большего пока от тебя и не требуется. Сегодня в шестнадцать прилетят Самарин и Греков. Не то инспекция, не то комиссия — ну, все едино. У меня времени нет совершенно. Хочу тебя попросить: ты их встреть и сопровождай. Как-никак Самарин — твоё начальство. А объяснения давать буду я.
Я спросил, как это он будет давать объяснения, не сопровождая их, но Борг сказал: «Значит, договорились», и погрузился в чертежи, мигом забыв обо мне.
Гостям повезло: как раз сегодня включили для испытания искусственную тяжесть, и можно было осматривать корабль, не ощущая неудобств невесомости.
Я встретил гостей у шлюза. Мы обменялись приветствиями и рукопожатиями, а Антонио, сопровождавший комиссию (начальник «Элефантины» был в отпуске, и Антонио временно исполнял его обязанности), подмигнул мне.
Самым любезным тоном, на какой только был способен, я пригласил гостей пройти по кораблю. Самарин, зажмурив один глаз, посмотрел на меня и обратился к Грекову:
— Видал, какие обходительные у меня пилоты? Прямо душа радуется!
— Улисс всегда был образцом доброжелательности, — спокойно ответил Греков, причёсывая свои сильно поредевшие волосы.
Он сказал это точь-в-точь, как сказал бы Робин. И голоса у них были на редкость похожие. Я вдруг проникся этой самой доброжелательностью к Грекову.
— Образцом своевольничания, — поправил Самарин. — Он считает, что инструкции писаны не для него. Он преспокойно оставляет на Ганимеде ошалелого планетолога, хотя прекрасно знает, что обязан вывезти всю смену до единого человека…
— Не совсем так, старший, — вставил я.
Но он не дал мне договорить.
— Он прячет здесь практиканта, хотя прекрасно знает, что у Самарина инфор не умолкает от вызовов с Земли и подпрыгивает от причитаний практикантской мамаши, и наконец Самарин вынужден бросить все дела и самолично лететь… — У Самарина не хватило дыхания.
Я немедленно воспользовался паузой и начал объяснять, как было дело. Но тут послышалось жужжание, и в предшлюзовую камеру влетело нечто странное, помесь кофемолки с игрушечным самолётиком, что ли, яркокрасного цвета. Потыкавшись носом в стены, самолётик этот сел на толстую воздушную магистраль под потолком. Мы молча на него смотрели. Что-то в нём вспыхнуло, раздался шорох, а затем голос Борга отчётливо произнёс:
— Уважаемая комиссия, вы находитесь на борту строящегося корабля, предназначенного для межзвёздных полётов. Принцип, на котором основана конструкция…
«Ай да Борг!» — подумал я с весёлым изумлением. Греков слушал с невозмутимым видом, а Самарин усмехался и покачивал седой головой.
Покончив с общими сведениями, голос Борга пригласил следовать дальше. Самолётик отклеился от магистрали и, зажужжав энергатором, бодро выпорхнул в коридор. Мы двинулись за ним.
— Попрошу Борга, чтобы он и мне сделал такую штуку, — сказал Самарин. — Для разговоров с инспекторами.
Мы переезжали с яруса на ярус, переходили из отсека в отсек. Всюду кипела работа, сновали автоматы, нагруженные облицовочными плитами, а некоторые помещения пустовали — там все уже было закончено. Самарин все более оживлялся. В машинном зале, выслушивая заочные объяснения Борга, он осматривал все с жадным любопытством, какое более приличествовало бы новичку вроде Всеволода, а не многоопытному космическому волку. Я слышал, как он бормотал по-русски:
— Славно. Славно…
Греков записывал что-то в блокнотик и помалкивал.
Мы шли узким проходом между машинным залом и камерой плазмотрона — и вдруг остановились. Из люка волновода высунулись две голые ноги в теннисных туфлях. Работая ногами, как велосипедист, их владелец, повидимому, пытался вылезть на потолок. Наконец он разобрался в направлении искусственной тяжести и перестал сучить ногами. Показалась верхняя половина туловища, затем человек прыгнул вниз, мягко спружинив и вытянув из люка пучок цветных дейропластовых трубок.
Это был Всеволод. Грязный, потный, в одних плавках и синей купальной шапочке. Он оторопело уставился на нас, шумно и часто дыша.
— Привет, — сказал я и на всякий случай шагнул вперёд, чтобы преградить ему путь к бегству. — А ну, поворотись-ка, сынку, — добавил я, развлекаясь.
— Оплетин? — догадался Самарин. — Вот ты какой! — Он зажмурил один глаз. — Одно у меня утешение: когда тебя произведут в пилоты, я буду попивать кокосовое молоко на берегу Маклая. Я буду посылать сочувственные радиограммы своему преемнику. Я буду смеяться сатанинским смехом, читая в газетах о твоих художествах. Что ты сказал?
— Ничего, старший. — Всеволод потупил свои нахальные глазки и принялся старательно растирать масляное пятно на животе. — Я просто откашлялся.
— Ах, ты просто откашлялся! — Самарин понимающе закивал. — А я-то, старый дурак, подумал, что ты пожелал выразить сожаление.
— Я сожалею, старший…
— Не лицемерь! Ни капельки ты не сожалеешь. Ни на вот столько! — Самарин выдернул из седого виска волосок и показал его Всеволоду. По-моему, никакого волоска не было, а был, так сказать, символический жест. — А вот я очень сожалею, — продолжал он, — сожалею, что ты по моему недосмотру попал на практику к Улиссу. Правда, я совершенно не знал тебя. Вас с Улиссом надо держать на расстоянии не менее мегаметра друг от друга. Что?
— Ничего… — Всеволод тщательно растирал пятно, размазывая все шире. Вдруг он вскинул взгляд на Самарина. — Старший, Улисс тут ни при чем. Улисс, правда, согласился показать мне этот корабль… я очень просил его… Но не более того. Я сам остался здесь, вопреки этим… указаниям…
— Ага, «вопреки указаниям»! А тебе не приходило в голову, что «эти указания», которые тебя, как я погляжу, очень стесняют, были придуманы опытными людьми, чтобы в космофлоте был хоть какой-нибудь порядок? Ты что же, и дальше думаешь поступать «вопреки указаниям»?
— Я этого не думаю, — серьёзно ответил Всеволод.
— Очень мило с твоей стороны, — ворчливо сказал Самарин. — Почему у тебя такой дикий вид? Разве здесь нет автоматов для протягивания проводки?
— Автоматы есть… Просто так интересней…
Самарин оглянулся на Грекова:
— Видал? Ему интереснее протирать каналы собственным брюхом!
— Когда-то один физик точно так чистил трубу спектрографа, — спокойно заметил Греков. — Он загонял туда кошку.
Всеволод напрягся и крепко сжал губы. Я видел, что он прилагает героические усилия, чтобы не покатиться со смеху.
Тут в проходе появился монтажник в лихо сдвинутой набекрень каскетке. Он пятился спиной к нам, вытягивая из-за угла коридора толстый шланг. Задрав голову к люку, из которого вылез Всеволод, монтажник крикнул:
— Алло! Скоро ты там?
— Да здесь я, — сказал Всеволод.
Монтажник резко обернулся.
— А! — Он мигом оценил обстановку. — Попался, значит.
Я присмотрелся и узнал в нём того самого шутника, который попросил нас подержать баллон. Удивительно, как тяготеют друг к другу все непутёвые парни!
— Зачем ты прятал его? — спросил я, сознавая, что вопрос, в общем-то, риторический.
— Никто не прятал. — Монтажник кинул на меня взгляд, исполненный несправедливо поруганной добродетели. — А если человеку интересно поработать, так пусть он поработает. Я так считаю. Нельзя заставлять человека играть в шахматы, если ему хочется поработать.
— Если каждый будет делать только то, что захочется, — грозно начал Самарин, но тут же перебил самого себя: — Ладно, оставим это для институтов общественного мнения. Значит, так. — Он надвинулся на Всеволода и упёр ему палец в ключицу. — Сию же минуту ты пойдёшь под душ и приведёшь себя в порядок. А чтобы ты снова не сбежал, с тобой пойдёт…
— Я не сбегу, — быстро сказал Всеволод.
— Хорошо. Ровно через час изволь быть в шлюзе. Антонио, ты сможешь отвезти его на «Элефантину»?
— Конечно.
— И с первой оказией отправь его на шарик. А с меня хватит. Где это видано, чтобы начальник космофлота бросал дела и гонялся за дурно воспитанным практикантом?

За ужином Борг выставил бутылку темно-красного вина. Самарин и Греков налили себе по бокалу, а я отказался.
— Напрасно, пилот, — сказал Борг. — Это вино не опьяняет, а взбадривает. Посмотри, что написано на наклейке: «…впитало в себя всю щедрость солнца Андалузии».
— Солнце Андалузии, — повторил Самарин. — Сколько хороших мест на Земле!..
Я взглянул на него. Лицо старейшего пилота Системы выглядело необычно. На нем словно бы разгладились жёсткие складки, и все морщины сбежались на лоб. Одна седая бровь поднялась выше другой. О чем он думал? Пилоты моего поколения, да и те, что постарше, вряд ли могли представить себе космофлот без Самарина. Никто никогда не принимал всерьёз его воркотню о всяких там островах в Тихом океане — это было так же привычно, как учиняемые им разносы, на которые никто никогда не обижался.
Самарин медленно повернул ко мне седую голову.
— Чего ты на меня уставился? — спросил он сердито. — Не хочешь отведать хорошего вина — дело твоё. А я вот выпью. Я человек старомодный и возьму вот сейчас и произнесу тост. — Он поднял бокал до уровня глаз, как бинокль, и сказал: — За этот корабль. За тех, кто его сконструировал и построил.
Борг усмехнулся, выпил и склонился над тарелкой супа. Железный, непреклонный Борг. Я вспомнил тот далёкий-далёкий вечер, когда Борг вызвал меня к Феликсу и потребовал повторить то, что я перед этим нёс на Совете. Кажется, мы говорили о Нансене. Да, да, о Нансене…
Здесь надо было что-то додумать до конца. Я хлебал суп, пахнущий мятой, и думал о своей нескладной жизни. Наверное, я наделал немало ошибок. Я лез напролом и бывал нетерпим, и Робину — ох, как часто! — приходилось дёргать меня за штаны. Чего же мне надо? «Он не хочет жить, как все», — сказала тогда Ксения. Не хочу или не могу? Нелегко в этом разобраться.
Жить, как все. В сущности, так просто: живи, как живётся. Дом, семья, любимая профессия. Книги. Книги? Не от них ли моя неустроенность? Не слишком ли я увлекался в детстве книгами о путешественниках прошлых времён? Не знаю, почему так поразил моё воображение Фритьоф Нансен. Потратить больше года для того, чтобы с нечеловеческими муками пройти во льдах несколько географических градусов… Да и один ли Нансен! А капитан Скотт, а Седов, а тысячи других пионеров, не пожелавших «жить, как все»… А героическая эпопея Дубова на Венере…
Кто-то всё равно должен идти дальше. Человечество утратит нечто очень важное, если все будут «жить, как все».
В конце концов, не обязательно идти именно мне. Важно, чтобы кто-то пошёл…
«Приёмщика груза просят к шлюзу», — объявил динамик.
По кают-компании прошло движение. Монтажники наскоро заканчивали ужин, громко переговаривались, один за другим направлялись к выходу.
— Последнюю партию оборудования доставили, — сказал Борг и посмотрел на часы. — Надо бы мне слетать на второй корабль… Ну, да ладно, управятся без меня. Все-таки не каждый день у нас такие гости.
— Когда примерно думаешь закончить работу? — спросил Самарин.
— Зачем же примерно? Есть график. Через семнадцать суток.
— График есть и у меня. — Самарин принялся за второе. — Но, кроме него, есть ещё пилоты, которые с ним не в ладах. Вот сидит первый, — он кивнул на меня, — человек, выходящий из графика.
— Что-то Анатолий помалкивает, — сказал Борг. — Налить ещё вина, Анатолий?
— Налей, пожалуй, — ответил Греков.
— Не нравится тебе корабль?
— Нет, корабль хорош. — Греков пригубил вино. — Но я прикинул расход энергии и материалов — немалые цифры.
— Если хочешь, могу назвать точные цифры.
— Не надо. Об этом ещё предстоит разговор на Совете.
— Опять будешь голосовать против?
— Да.
— И опять останешься в меньшинстве.
— Возможно, — спокойно согласился Греков. — В декабре кончается мой срок. Выйду из Совета — вам легче станет.
— В декабре? — Борг грудью налёг на стол и сцепил руки вокруг своей тарелки, словно оберегая её от покушения. — Чего же я, в таком случае, гоню изо всех сил? Растяну-ка лучше до декабря.
— Дружески советую, Ивар: постарайся закончить монтаж как можно скорее. Дорог каждый день.
Самарин сказал:
— Насчёт расхода энергии — не знаю, кто расходует больше, чем ты на сеансах космической связи.
— Тут ничего не поделаешь, — возразил Греков. — Это расход оправданный.
— Гм! Особенного толка от связи с Сапиеной пока не наблюдается.
— Это неверно. Мы накапливаем информацию и учимся понимать друг друга.
— Ну, и что практически ценного узнали мы за последние, скажем, полвека? Можешь не отвечать. Минимум сомнительно расшифрованных сведений о составе атмосферы и… — Самарин, не закончив, махнул рукой.
Я вспомнил сеанс связи, на котором несколько лет назад мне довелось присутствовать. Вспомнил, как Дед расхаживал по аппаратной, гордый и довольный тем, что первую практически ценную информацию послали с Земли на Сапиену, а не наоборот.
— Старший, — сказал я, — помнишь, Сапиена запросила способ добывания огня…
— Помню ли я? — перебил Греков, повысив голос и в упор взглянув на меня. — Ты спрашиваешь, помню ли я? Да откуда, собственно, ты свалился, Улисс?
— С Юпитера. Я был в рейсе и давно не читал газет. Что-нибудь произошло?
Греков отодвинул тарелку и подпёр кулаком тяжёлый подбородок. Теперь его голос опять звучал ровно, монотонно, как обычно:
— Около четырех месяцев Сапиена молчала. Потом вдруг посыпались передачи, одна за другой. Один и тот же запрос: можете ли сообщить способ добывания огня? Наш ответ, посланный шесть лет назад, естественно, ещё не дошёл. Теперь мы несколько раз продублировали его. Что произошло на Сапиене? Хотел бы я знать…
— Их сигналы приходят с опережением? — спросил я.
— Каждый раз все с большим временным сдвигом. Да, конечно, — предупредил он мой следующий вопрос, — мы попросили Феликса разработать систему синхронизации для дальней связи. Группа ребят из его института сейчас у нас на узле.
— Полагаю, ты подсчитал, сколько энергии будет пожирать новая система? — спросил Самарин.
— Это подсчитано. Придётся поставить в Селеногорске ещё один реактор.
— Послушай, Анатолий, — сказал Борг, — а не приходило ли тебе в голову, что если сигнал приходит с опережением, то, может быть, источник сигнала приближается к нам?
— То есть как? — Греков уставился на Борга. — Ты хочешь сказать, что Сапиена…
— Нет, конечно. Сапиена-то на месте, но, может, их передатчик установлен на корабле, летящем в направлении нашего Солнца? Ты уверен, что вы полностью понимаете их код?
— Такой уверенности нет, — сказал Греков. — Но есть экспериментально подтверждённые расчёты Феликса… Да что толковать, — прервал он самого себя, — ты же сам построил хроноквантовый двигатель, основывающийся…
— Правильно, — мотнул головой Борг. — Уверенности нет. Но есть корабль, даже два. Надо лететь к Сапиене — вот тебе простейший путь обрести уверенность. Надо лететь к Сапиене, — повторил он.
— Я против такого полёта.
— Почему? — спросил я.
— Прежде всего потому, что он смертельно опасен. Ты сам говорил мне, Ивар, что вероятность опасности была оценена неточно и Улисс с Робином чудом возвратились из того безумного полёта.
— Да, говорил, — согласился Борг. — Но теперь-то в конструкцию двигателя внесена существенная поправка. Опасность мы оцениваем теперь не выше нормы, обычной для любого рейса внутри Системы.
— И тем не менее расчёты могут подвести тебя и на этот раз, — сказал Греков, откинувшись на спинку стула. — Такой полет опасен. Это во-первых. А во-вторых, преждевременен. Выход за пределы Системы потребует не одного корабля, а по меньшей мере целой эскадры подобных ему.
— Но речь идёт пока о разведывательном полёте! — воскликнул я.
— Мы обязаны смотреть дальше. Программа космического проникновения не ограничится разведкой. Строительство эскадры вызовет такие последствия, которые даже трудно себе представить.
— Старший, — сказал я, — в своей книге ты упирал на этику космического проникновения…
— Это один из аспектов проблемы. Я упираю, как ты изволишь выражаться, на всю проблему в целом. Я не раз говорил об этом, но ты ведь не умеешь выслушивать до конца.
— Я выслушаю до конца, старший.
— В кратчайшем виде, — начал Греков, — проблема выглядит так. Историческая необходимость всегда побуждала человечество расширять ареал своего существования. Первобытному человеку пришлось, поборов суеверный страх, выйти из леса на открытые просторы, в саванны, — так он покончил с обезьяньим прошлым и окончательно утвердил себя в человечьем качестве. Мореплавание резко раздвинуло горизонты. Страх перед океаном не помешал людям переплыть его, используя, как говорит твой друг Робин, тряпки и верёвки вместо двигателя. Из сравнительно густо населённой Европы хлынул поток переселенцев на вновь открытые материки, и это сопровождалось жестокими колониальными войнами, истреблением коренного населения. Империализм навязал человечеству опустошительные войны, пролил океаны крови. Ты изучал историю и знаешь, о чём я говорю: войны за передел мира, за расширение «жизненного пространства» были порождены корыстными интересами крупных монополий и империалистических правительств. Они не имели ничего общего с объективной исторической закономерностью, побуждавшей человечество к расширению ареала обитания. Таким новым ареалом с неизбежностью стал космос, а средством его достижения — наука. Рывок в космос был поистине великолепен, но мы должны чётко представлять себе сложную обстановку того времени. Империализм занёс над миром дамоклов меч термоядерной войны. Вначале была Хиросима, а потом уж появились атомные электростанции. Трассы первых космических кораблей проходили над территориями, выжженными напалмом, над обширными зонами голода. Социалистический мир, посылая корабли в космос, был вынужден в то же время тратить огромные средства на оборону. Противостояние двух систем определяло эпоху, её особенности, её облик.
Греков сделал паузу.
— Мне было лет пять или шесть, — задумчиво сказал Самарин, — когда убили отца. Он работал в одной из контрольных комиссий по договору о разоружении. Фашисты бросили бомбу в автомашину…
— Мой отец помнит те времена, — сказал Греков. — И он всегда говорит, что это была необычайно сложная, переломная, но и великая эпоха. Теперь у нас единая система, экономика Всемирной Коммуны развивается глобально, она подкрепляет своей мощью освоение Солнечной системы. Я не утверждаю категорически, что выход за пределы Системы вообще не нужен. Но сейчас, в обозримый период времени, он нецелесообразен. Лишь сравнительно недавно побеждён голод, сложилась мобильная система снабжения населения всем необходимым. Но проблем осталось ещё великое множество. Нас не удовлетворяет состояние Службы здоровья. Нуждаются в реконструкции энерговолноводные линии, в расширении — подводные рудники в Тихом океане. Не так быстро, как бы нам хотелось, осуществляется наступление на пустыни, план «зелёной мантии Земли»… Так вот: выход в Большой космос чрезвычайно сложен. Хроноквантовый звездолёт качественно отличается от обычных кораблей не менее, чем атомоход от гребного судна. Надо тщательно взвесить огромные затраты труда и энергии. И не торопиться. Спешка ничем не может быть оправдана.
— Даже перенаселением Земли? — спросил я.
— Тут дело обстоит вот как. На Совете рассматривается проект Замчевского. Он предлагает развёрнутую программу заселения Марса. Жилые оазисы превратить в широкую обитаемую полосу вдоль всего экватора.
— И ты полагаешь, старший, что такой проект потребует меньших средств, чем…
— Проект рассчитан на пять-шесть десятилетий, это даст возможность планомерного наступления. Экономическая комиссия Совета занимается подсчётами и, может статься, выявит несостоятельность проекта Замчевского. Тогда придётся искать другие пути. Есть ещё один проект… вернее, гипотеза, довольно необычная и… Но об этом говорить пока преждевременно.
— Планомерность и последовательность, — сказал я.
— Да, именно так. Мы фактически не закончили освоение Системы, следовательно — рано выходить за её пределы.
Ну вот. Я выслушал до конца. Что мог я противопоставить несокрушимой логике Грекова? Он с лёгкостью опроверг бы любые мои доводы: в самом деле, против экономики не попрёшь…
Наверное, он прав. Мы сидели в кают-компании корабля, каких ещё не бывало, корабля, готового рвануться сквозь время и пространство в глубины Галактики, — но прав был Греков, который проголосует против этого рывка. На его стороне были гигантский опыт человечества, экономические расчёты, трезвая ясность разума. Что было на моей стороне? В сущности, одни эмоции.
Вон даже Борг — Борг, создавший этот чудо-корабль, — помалкивает. Да и кто я, собственно, такой? Просто пилот, знающий своё дело пилот, только и всего. Человек, выходящий из графика…
Самарин, прищурив глаза, смотрел на меня выжидательно.
Я сказал Грекову:
— Проблем на нашем шарике всегда будет много. Кончится реконструкция волноводных линий, как уж надо будет начинать совершенствовать какие-нибудь водоотливные. Так мы никогда не станем галактической цивилизацией.
Я хотел добавить сакраментальную фразу: «Потомки нам не простят», но вовремя удержался. Кто их знает, этих потомков. Может, они вырубят «зелёную мантию» и застроят каждый квадратный метр поверхности, превратят Землю в один сплошной город. Или засыплют океаны. Может, им ужасно будет нравиться теснота.
— Галактической цивилизацией мы уже стали, — возразил Греков. — С тех пор, как наладили постоянную связь с другим разумным миром. Не сомневаюсь, что с течением времени контакты будут расширены и в конце концов мы включимся в галактическую систему связи — если только она существует, — как подключается новый абонент к радиотелефонной сети. Что есть цель контакта? Обмен информацией, не так ли? Дальняя связь вполне обеспечивает это. Тем более, что мы, как видно, научимся управлять временем.
Он выждал, не скажу ли я что-нибудь в ответ, но я молчал.
— Ну что ж, — Греков взглянул на Самарина, — не пора ли нам домой?
Самарин сидел в глубокой задумчивости, и Грекову пришлось повторить вопрос.
— Да, пора. — Самарин неторопливо довёл «молнию» на куртке до горла и поднялся. — Жаль, что я уже старик, — сказал он, — но всё-таки хорошо, что дожил до этого корабля.

Глава двадцатая
ПОКА НИКАКИХ УКАЗАНИЙ…

Не знаю, что имел в виду Греков, когда посоветовал Боргу торопиться с окончанием работ. Но я видел, что Борг внял совету. С помощью вычислительной машины он перестроил график и выгадал целых четверо суток. Были перегруппированы силы, а вспомогательные автоматы сведены в крупные бригады.
В эти напряжённые дни мы с Боргом встречались редко — только за едой в кают-компании, да и то не всякий раз. Я прозванивал линии управления, лазал по каналам связи, а Борг — Борг поспевал всюду.
Однажды я спросил его за обедом, почему он так торопится.
— Нас могут перегнать, — ответил он неохотно.
Это было странно. Никто в Системе не вёл работы, подобной нашей, это я знал твёрдо. Впервые за долгую историю человечества были созданы два великолепных корабля, способных унести землянина к звёздам, — самое совершенное из когда-либо существовавших творений рук человеческих. Рук и мозга! Сомнения Грекова были мне понятны: строительство эскадры таких звездолётов, должно быть, и вправду вызвало бы изрядное напряжение экономики. Но ведь сейчас шла речь только о разведывательном полёте — о полёте на корабле, который почти готов. Вот он — я хожу по его отсекам, вижу его обнажённые нервы — разноцветные пучки трубопроводов, ещё не прикрытые облицовкой. Я сажусь в пилотское кресло, сразу признавшее во мне хозяина…
Да разве устоит перед таким кораблём приёмная комиссия Совета! Ну, может, и найдётся несколько сверхосторожных, вроде Грекова, но большинство-то, большинство членов Совета проголосует за разведывательный полет — иначе просто не может быть!
Я не понимал, что тревожит Борга.
Переломные моменты всегда привлекали моё внимание. Вот текут день за днём, все обычно, ты включился в некий ритм и привык к нему, и вдруг — хлоп! — ты замечаешь, что наступил перелом и надо быть готовым к переменам. С таким неясным ощущением предстоящей крупной перемены я жил в последнее время. Как-то раз, пробираясь вдоль одной из линий автоматики, я забрёл в полукруглый отсек перед грузовым шлюзом. Вечно этот отсек был завален скафандрами, газовыми баллонами, монтажным инструментом, а тут меня вдруг поразила его пустота. Вон он, переломный момент: работы действительно подошли к концу. А я в текучке и не заметил, что монтажников на корабле поубавилось, завалы оборудования рассосались и все стало по местам…
Впоследствии я понял, что моё предчувствие относилось к совсем другому перелому, но тогда я, радостно возбуждённый, направился в ходовую рубку, чтобы поделиться с Гинчевым своим великим открытием. Борга я не надеялся разыскать.
Я влетел в рубку и увидел Борга. Он сидел, опустив плечи, перед коробкой инфора, его большие рабочие руки лежали на коленях. Меня особенно поразила неподвижность этих рук, которые я привык видеть в постоянном движении.
— Что-нибудь случилось, старший?
Он медленно выпрямился.
— Только что вызывал Греков. Мне, пожалуй, придётся дня на три улететь на шарик.
— Как же это? — удивился я. — Работы почти закончены, надо начинать контрольные испытания…
Борг не ответил. Он подошёл к своему рабочему шкафчику и поглядел на расписание полётов.
— В двенадцать двадцать уходит рейсовый с «Элефантины». Если хочешь, Улисс, полетим вместе.
— А что там делать?
— Завтра у Феликса в институте большой эксперимент.
«Ну и что? — подумал я. — Какое отношение имеет это к нашим кораблям? Нет уж, хватит с меня экспериментов Феликса…»
Я отказался.
— Как угодно, — сказал Борг и, вызвав Гинчева, отдал ему распоряжения.
Я подумал, что следовало бы мне слетать на «Элефантину», посмотреть, как идёт модернизация моего корабля. В конце концов, я его командир, никто меня пока не назначил на новый. Кузьма, правда, исправно сообщал мне по инфору, как там идут дела; все нормально, моего присутствия, строго говоря, не требовалось. Но все же…
Словом, примерно через час мы с Боргом оказались на «Элефантине». Кузьма встретил меня у шлюза.
Каким же примитивным показался мне теперь корабль, на котором я налетал столько мегаметров, в котором провёл столько лет своей жизни!..
— Ещё неделя, и все, — сказал Кузьма. — Полезешь в тяговую камеру? Там все распотрошили. Хороший ускоритель поставили, на восемь с лишним тонн меньше веса, а мощность прибавится. Здорово, верно?
— Здорово, — согласился я без особого энтузиазма.
Кузьма вдруг хитро подмигнул и спросил:
— Так что, Улисс, можно поздравить тебя с новым кораблём?
— С чего ты взял? — удивился я.
— Тут был Самарин. Ну, разговорились, и он, между прочим, спрашивает, сколько лет я летаю вторым пилотом. Отвечаю, а он будто и не услышал. Продолжает расспрашивать, что я думаю о новой системе противометеоритной защиты, и о семейных делах, и вообще… какие планы и намерения… А на прощанье вдруг говорит: «Готовься к зачёту на командира корабля».
— Так это тебя надо поздравить, Кузьма.
— Спасибо. Он прямо не сказал, но я так понял, Улисс, что ты пойдёшь на новый корабль. На один из этих звездолётов.
— Что именно он сказал?
— "Улисс дорвался до своего", что-то в этом роде.
— Дорвался до своего?
— Да. Зашёл, понимаешь ли, разговор о тебе, я спросил, видел ли он тебя у Борга, ну, он и сказал в этом смысле. А как ещё можно понять?
Мне расхотелось осматривать новый ускоритель. На том корабле стоял ещё более мощный. Ничего я не мог с собой поделать: ни малейшего интереса я не испытывал к новому ускорителю…
— Пойдём лучше в диспетчерскую, Кузьма.
— А что я там не видел? — проворчал он, однако пошёл за мной.
В холле, примыкавшем к диспетчерской, всегда толклись пилоты, ожидающие вылета, или погрузки, или ремонта. Они коротали время за шахматными столиками, листали журналы, сбивали коктейли у стойки бара. Издавна повелось в космофлоте, что в пилотских собраниях такого рода предпочтительны разговоры о смешном — традиция, унаследованная от лётчиков старинной атмосферной авиации.
Меня сгрёб в объятия Рокотов, пилот из моего выпуска, летавший на линии Луна-Сатурн.
— Привет, Улисс! Давно тебя не видел, старый компрачикос. Как поживаешь?
— Почему компрачикос? — удивился я.
— Да говорят, ты похищаешь юных практикантов и заставляешь их разгуливать по космосу без скафандров.
— Враньё, — сказал другой пилот, подняв голову от шахмат и подмигнув мне. — Просто он их учит летать, не глядя на приборы.
— Что это вы говорите, ребята? — вмешался третий, подходя со стаканом фруктового коктейля. — Улисс не такой человек. Он подобрал себе практиканта, который натаскивал его в шахматы, вот и всё.
Я слегка ошалел от такого натиска.
— Не слушай их, Улисс! — басил Рокотов, покручивая русые усики. — Все они гадкие завистники. Ты что-то похудел, а? Скулы как торчат. Спишь хорошо?
— Не очень, — ответил я, обретя наконец дар слова. — Тревожно сплю, как все компрачикосы. Что хорошего на Сатурне?
— Что может быть хорошего на Сатурне? Крутится — и на том спасибо. — Рокотов схватил меня под руку и поволок в сторону. — Послушай, Улисс, есть просьба. Начнёшь формировать экипаж — замолви словечко за меня.
— Какой экипаж?
— Не хитри со старым товарищем, Улисс. Могу третьим пилотом, если второго ты уже присмотрел. Я не гордый.
Тут подошёл пилот со стаканом и ловко этак вклинился плечом между мной и Рокотовым.
— Не помешал? — спросил он медовым голосом. — У меня к тебе серьёзное дело, Улисс…
Еле я отбился от них.
Я приотворил дверь с грозной надписью «Без приглашения не входить» и заглянул в диспетчерскую. Как раз была Костина вахта. Костя сидел на вертящемся табурете, вокруг мерцали обзорные экраны, и он вёл радиоразговор, требуя немедленной отгрузки сжатого воздуха и напирая на слово «график». Девушка-оператор оглянулась на меня и замахала рукой: нельзя, мол, сюда. Я послал ей воздушный поцелуй и продолжал торчать в дверях. Кажется, впервые я заметил, какой прекрасный у Кости профиль — не то греческий, не то римский, словом, античный. С таким профилем не в диспетчеры бы надо идти, а на телевидение, чтобы миллиарды людей получали эстетическое наслаждение.
Костя выключился на слове «график», обернулся ко мне. Я отчётливо видел, как на его лице отразилась мучительная внутренняя борьба: с одной стороны, в святилище вошёл пилот без приглашения, с другой — пилот этот был старым другом. В следующий миг, однако, он широко улыбнулся и сказал:
— Входи, что с тобой поделаешь.
Я скромно сел на краешек стула против Кости.
— Ну как? Нравится тебе здесь?
— Ничего, — сказал Костя. — Работать можно.
Он вперил взгляд, исполненный служебного рвения, в один из экранов, по которому ползла мерцающая точка, затем нажатием клавиши включил рацию и строго велел кому-то погасить скорость.
— Работать можно, — повторил он, взглянув на меня. — Хлопот с вами, пилотами, не оберёшься. Роза, ты запросила сводку ССМП?
— Сейчас запрошу, — ответила девушка-оператор.
— А как ты? — спросил Костя. — Через восемь суток у тебя по графику обкатка ускорителя.
— Очень приятно, — сказал я. — Хотел поговорить с тобой кое о чём, но вижу, ты занят…
— Ничего, выкладывай. Постарайся короче.
— Тебе полагается быть всеведущим, и ты, наверное, знаешь: когда намечаются контрольные испытания звездолётов?
— Костя, опять вызывает Буонавентура, — сказала девушка.
— Ох! Передай ему, пусть ждёт очереди. Здесь ему не Луна, где можно выбрасывать плазму куда попало. — Костя обратил ко мне озабоченное лицо: — Мало того, что фамилия такая — теряешь время на выговаривание, так ещё и настырный сверх меры… Испытания звездолётов? Не знаю, Улисс. Был, помню, разговор, когда Самарин прилетел, но пока не решено.
— Ясно. — Я поднялся.
— Поговори с Антонио, он больше знает.
— Ещё одно… Надо бы Доктора разыскать. У тебя огромные возможности по связи, наведи справки, Костя. Как подумаю, что он мотается по городам и гостиницам…
— Ты думаешь, я не искал? Пока не удалось найти, но я непременно… — Перед Костей замигала зелёная лампа, он ткнул пальцем в клавиатуру и закричал: — Слушаю!
Я подошёл к двери, но тут она распахнулась, в диспетчерскую вошёл Антонио — черноглазый, стремительный, дожёвывающий что-то на ходу.
— А, ты здесь! — Он стиснул мне руку. — Надолго? Ну, пообедаешь у нас, поговорим. — Он ринулся к Косте: — Что с гелиостанцией?
— В семнадцать начнут прибывать секции. Вот никак не соображу, куда их принимать.
— Расчистить причалы "А" и "Г", тут и соображать не надо.
— Тебе, может, и не надо, — заявил Костя, — а мне надо. У причалов корабли стоят, а не… — он поискал сравнение, — а не банки с вареньем.
Девушка-оператор прыснула. Антонио погрозил ей пальцем и вернулся ко мне.
— К вопросу о варенье, — сказал он. — Дагни соорудила такие бисквиты, — он закрыл глаза и покачал головой, — амброзия! С миндалём и ещё чем-то. Хочешь отведать?
— Хочу. Только потом. — Я спросил его насчёт испытаний звездолётов.
— Туман, Улисс, сплошной туман. Пока никаких указаний. — Он несколько раз приподнялся на цыпочки, разглядывая меня. — Борг летит с двенадцатичасовым на шарик, ты бы взял и полетел тоже. Ожидается какой-то грандиозный эксперимент.
— Знаю, только не вижу связи между экспериментом и тем, что меня интересует.
— Там будет весь Совет, во всяком случае комиссии по демографии и космическим исследованиям. Получишь информацию из первых рук.
Я задумался. Пожалуй, в этом был резон. Покончить разом с неопределённостью…
— На твоём месте я бы полетел, — сказал Антонио.
— Ладно. Полечу.
— Тогда беги. — Он взглянул на часы. — Беги на пассажирский причал. Я предупрежу, чтобы оставили место.
В холле я, можно сказать, отлепил Кузьму от визора (передавали состязания горнолыжников, мельком я увидел знакомый трамплин среди гигантских елей Тюрингенского леса) и сообщил, что улетаю на несколько дней на шарик, к обкатке ускорителя вернусь непременно. Нет ли у него, Кузьмы, поручений?
— Пожалуй, нет, Улисс. Я вёл переговоры с Учебным центром, меня вроде хотели пригласить преподавателем штурманского дела, но теперь…
— Понятно, — сказал я. — Не теряй времени, Кузьма, готовься к зачёту.

Глава двадцать первая
СНОВА АНДРА

Около трех часов дня мы с Боргом сошли с трансленты и двинулись по дороге, обсаженной липами, к виднеющимся вдали корпусам Института физики времени. Длинные тени скользили перед нами.
Давно я не был на Земле, и после резких светотеней космоса все здесь, в рассеянном земном свете, казалось мне ненастоящим, подёрнутым тончайшим флёром. Идти было легко, можно было ускорить шаг, не опасаясь сковывающей силы искусственной тяжести.
Мы шли в сиянии прекрасного сентябрьского дня и молчали. Борг подобрал сухую ветку, обломал сучки и помахивал этой веткой в такт шагам. По грузовой полосе дороги прошла, обгоняя нас, колонна машин, ведомая автоматами. Потом проехала открытая машина, лохматый парень привстал на заднем сиденье, окликнул нас, предложив подвезти. Мы отказались.
У подножия мачты волноводной линии стояла желточерная амфибия со знаками службы энергоконтроля. Усатый дядя в защитной одежде, вскрыв шкафчик, на дверце которого была намалёвана красная предостерегающая пятерня, снимал показания приборов.
— Как успехи? — спросил его Борг, проходя мимо.
— Медленно, — ответил усач. — К утру наберётся.
Мы не поняли, но расспрашивать не хотелось.
Деревья расступились, слева возник жилой посёлок — гридолитовые коттеджи в садах. Жилья здесь заметно прибавилось с того дня, того далёкого дня, когда мы приезжали сюда навестить Феликса. Мы приезжали с Андрой, шли по этой самой дороге…
— Ты здесь бывал? — спросил Борг. — Где тут дом Феликса?
— Не помню. — Мне хотелось прошмыгнуть как можно быстрее мимо этих коттеджей. — Вряд ли Феликс сейчас дома.
— Четвёртый час. Не на работе же он. Хотя…
На лужайке перед одним из домиков двое мальчишек стреляли из лука в мишень с фигуркой оленя. Стрельба, как видно, не клеилась, мальчишки шумно пререкались. Борг спросил их, где тут дом Феликса. Тот, что постарше, с давно не стриженной льняной головой, ответил:
— А он не дома. Он в институте. Все там.
Мы пошли к лабораторным корпусам. Их тоже прибавилось за эти годы. В окне ближайшего коттеджа колыхнулась занавеска, мелькнуло женское лицо. Я поспешно отвёл взгляд.
Обогнули кучу пластмассового лома с табличкой «Не трогать». Из лопнувшей магистрали со змеиным шипением рвался сжатый воздух, а рядом трое парней с инструментами явно труборемонтного характера, присев на корточки, спорили над уравнением, выведенным щепкой на песке. Где Феликс, они не знали.
Перед двухэтажным зданием раскинулась клумба с красивыми яркими цветами. Посреди клумбы лежала собака, жёлтая, с чёрными подпалинами, будто она тоже принадлежала к службе энергоконтроля. Она зевала во всю пасть, с завыванием, свивая язык в кольцо.
— Здесь даже собаки ненормальные, — сказал я. — Пошла, нельзя на цветах!
Собака вежливо постучала хвостом по цветам, однако не тронулась с места. Борг усмехнулся.
Мы вошли в холл первого этажа. По идее здесь должно было быть место, где стоят информаторы, приёмники почты, где сидит какой-нибудь человек — не физик, не водопроводчик, а просто обыкновенный человек, который знает, кто где и что к чему. Действительно, такой человек здесь был. Окружённая аппаратами связи, сидела за столиком широкоплечая девушка с красивым крупным лицом. Борг обратился к ней с вопросом относительно местопребывания Феликса. Она взмахнула на нас ресницами и сказала:
— Сколько?
— Что — сколько? — не понял Борг. — Я спрашиваю, где ваш…
— Прости, старший, я не тебе… Повтори, плохо слышно.
Тут мы услышали тихий мужской голос из коробки инфора:
«Семь и двенадцать».
— Семь и двенадцать? — воскликнула девушка. — С ума сойти! А хроноинтерфератор?
«С проскоками», — донеслось из инфора.
— Присядьте, — сказала девушка. — Нет, это я не тебе. Тут пришли, выключаюсь… Феликса здесь нет, старший.
— А где его можно найти? — терпеливо спросил Борг. — Есть у него постоянное место?
— Есть, но он там редко бывает. Чаще всего он бывает в вычислительном центре. Но сейчас он не там.
— Спасибо за исчерпывающую информацию. — Борг отошёл от столика.
Девушка вытянула из ящика трубочку с кремом длиной в полметра, не меньше, и начала методично её поедать.
— Не стоит его искать, — сказал я Боргу. — Пойдём, старший, в дом для приезжих. Надо же устроиться на ночлег.
— Пойди, если хочешь. А мне надо повидать Феликса.
Я знал, что у Борга накопилась уйма вопросов к Феликсу относительно настройки хроноквантового двигателя. Много раз он по инфорсвязи зазывал Феликса на строящийся корабль, но безуспешно. Феликс не проявлял ни малейшего интереса к тому, что лежало за пределами чистой математики, — это все знали. Как выразился однажды Гинчев, «Феликс сделал своё дело, Феликс может уйти».
В холл сбежали по лестнице несколько молодых людей, лохматых и нечёсаных, — как видно, здесь была заведена мода «под Феликса». Они возбуждённо обменивались короткими репликами, из которых только и можно было узнать, что нечто передвинулось на семь и двенадцать сотых ангстрема за одну наносекунду. Я мысленно перевёл это в другой масштаб, получилось примерно метр в секунду — скорость пустяковая, передвижение гуляющего пешехода. Чем тут восторгаться?
Один из молодых людей, загорелый и губастый, узнал нас с Боргом, подошёл, поздоровался.
— Давно ты не прилетал к нам, Улисс, — сказал он. — Больше не встречались тебе привидения?
— Нет, не встречались. — Я вспомнил, как несколько лет назад, когда мы с Андрой приезжали сюда, сотрудники института взяли меня в кольцо и забросали вопросами о космических привидениях. — Что у вас тут произошло? — спросил я. — Что вам удалось передвинуть на один метр в секунду?
— На метр в секунду? — Парень выпучил на меня глаза. — Десять в минус девятой… А, верно! — завопил он. — А мне и в голову не пришло, это ведь какая масштабность! Понимаешь, если бы опыт был поставлен не на клетке водоросли, а на дереве, то оно утолщалось бы со скоростью метр в секунду!
— Клетка водоросли? — Мне сразу припомнилась загадочная возня Феликса с водяными растениями.
— Ну да. Клетка сдвинулась во времени… — Он недоговорил и ринулся к своим коллегам, но я поймал его за руку.
— Погоди, дружок. Не знаешь ли, где можно разыскать Феликса?
— Откуда я знаю? — удивился тот. — Феликс вне распорядка.
Он присоединился к товарищам, и они все с такой быстротой выскочили из холла, что я подумал — не сдвинулись ли во времени и они…
Мы с Боргом вышли из холла. Юные исследователи времени тесной группкой мчались по направлению к золотисто-чешуйчатому куполу, высившемуся примерно в километре, за мачтами энергостанции, за мелкими постройками вспомогательного характера. В первый мой приезд купола здесь не было.
— Приходите завтра на эксперимент! — услыхали мы.
Широкоплечая девушка стояла в дверях и, приканчивая трубочку с кремом, внимательно смотрела на нас. От неё же мы узнали, что эксперимент будет проведён именно в этом куполе, что завтра с утра начнут съезжаться гости, главным образом члены Совета. Девушка объяснила, как пройти к дому для приезжих, и добавила, чтобы мы не беспокоились: она позвонит туда и скажет, чтобы приготовили комнаты для конструктора Борга и пилота Дружинина.
Мы поблагодарили её и направились к куполу. Мимоходом я всё-таки выгнал собаку из цветника. Убегая, она гавкнула, чтобы последнее слово осталось за ней.
Чем ближе подходили мы к куполу, тем большее оживление замечали. Ползали землеройные автоматы, засыпая траншею. На площадке энергостанции властная женщина в тёмных очках громко отчитывала того самого усатого дядю из энергоконтроля, доказывая ему, что наращивание мощности идёт безобразно медленно. Усач жался к перилам и меланхолично повторял, что «к утру наберётся». Высоко над станцией мигали красные сигнальные огни, ограждавшие зону, запрещённую для полётов.
Купол был без окон, без дверей, но с юга к нему примыкала лёгкая пристройка из стеклопласта. Оттуда доносились голоса и металлический лязг. Мы вошли в пристройку. У противоположной стены копошились несколько парней. Один сидел на стремянке под самым потолком, второй — метра на два ниже и левее, двое работали внизу. Я сразу увидел, что они собирают стандартные телевизионные блоки, какие обычно устанавливают на площадях городов. Собственно, визор был уже смонтирован — чуть ли не во всю стену, — и теперь они проверяли соединения.
— Посторонитесь, пожалуйста.
Мы с Боргом отошли от двери. Сотрудники института затаскивали ряды кресел и устанавливали их перед визором. Ряд, другой, третий. И вдруг…
— Феликса здесь нет?
Мы, пилоты, умеем владеть собой, иначе мы бы не были пилотами. Но когда я услышал голос Андры и увидел её, заглянувшую в павильон…
— Что ему тут делать? — ответил кто-то из сотрудников.
Андра кивнула и исчезла. Втащили ещё один ряд кресел.
Меня она не заметила. Ну и хорошо. Я потёр кончики пальцев.
— Пойдём, — сказал Борг.
— Пожалуй, я посижу здесь. Устал немного…
И тут в дверях снова появилась Андра.
— Улисс, — тихонько сказала она. — Значит, не показалось… Вот решила вернуться, чтоб убедиться…
Я не смог выжать из себя ни слова, ни улыбки. А она, улыбаясь, подошла, протянула руку. Такую знакомую тёплую ладошку.
Она была в простеньком сером платье, на голове зелёная косынка, с плеча свисала большая белая сумка. Совсем не так она выглядела, как я её представлял, когда думал о ней. И ещё она показалась мне несколько располневшей.
— Ты не изменился, — услышал я её голос. — Все такой же.
Я тупо молчал.
— Прилетели на эксперимент? — Теперь она обращалась к Боргу: — Ох, что тут было! Еле уговорили Феликса, он ведь и слышать не хочет ни о каких опытах. Старший, вечером обязательно приходи к нам. И ты, Улисс. Слышишь?
— Ладно, — сказал Борг. — Мне надо с ним потолковать, да вот нигде не могу найти.
— Это не просто. — Андра засмеялась каким-то новым для меня отрывистым смехом. — Может, он на спортивной площадке. Пойдёмте, я тоже его разыскиваю.
— Скверная привычка — не носить с собой видео, — сказал Борг. — Ты бы хоть убедила его, что это скверно.
— Пробовала — ничего не вышло. Он жалуется, что вызовы мешают ему сосредоточиться. Это же Феликс. — Она подняла тонкие полукруглые брови и коротко развела руками.
Мы вышли из павильона. Борг спросил, как пройти к спортплощадке, и пошёл вперёд, помахивая веточкой, как тростью.
Андра и я пошли за ним. Я отчётливо сознавал, что мне следовало пойти куда-нибудь в противоположную сторону, однако ноги сами несли меня.
Андра уже успела сдёрнуть с головы косынку и взбодрить причёску. Волосы у неё были рыжевато-каштановые — некрашеные, естественного цвета.
— Ты не хочешь со мной говорить? — спросила она с выражением грустного недоумения.
— Нет, почему же… — Я прокашлялся. Действительно, нельзя же так. Глупо. — Как тебе живётся здесь? — спросил я, глядя прямо перед собой.
— Здесь хорошо. Очень славные ребята в институте, очень увлечённые. Ты не представляешь, Улисс, какие у нас споры каждый вечер, какие у них грандиозные идеи! Я, правда, не все понимаю, но Феликс старается мне объяснить. Да ты сам сегодня услышишь… Ты ведь придёшь вечером?
— Не знаю. Может быть. — Лучше я буду спрашивать. — А как твои родители?
— Они снова вместе. Знаешь где? Никогда не догадаешься! Отец потащил маму в Гвиану, там начинают осушать и расчищать гилей… ну, эти непроходимые тропические дебри.
— "Гвиана, страна Инини, озера, полные слез Земли"… — припомнил я строку из поэмы Ребелло. — Твоя мама, кажется, родилась неподалёку от этих мест?
— Да. В Перу.
Разговор иссяк. Я напряжённо придумывал, о чём