место их прежней дислокации, они постараются напасть на него с тыла.
Командир не знал, помогает им Бог или нет, но в исходе боя практически не сомневался.

Не успел Феликс Мандельбаум занять свое кресло, как из селектора прозвучало: «Гэнтри». Судя по тону секретарши, речь шла о чем-то важном.
Гэнтри… Человека с такой фамилией встречать ему еще не приходилось. Он вздохнул и посмотрел в окно. Прохлада утренней тени все еще заливала собой улицы, однако уже теперь было понятно, что день будет жарким.
Внизу, под окнами офиса, стоял танк, защищавший здание муниципалитета. Волна насилия начинала потихоньку спадать, после бесславного ареста «пророка» культ Третьего Ваала практически за неделю сошел на нет. Численность и опытность милиционеров росли день ото дня, что позволяло властям справляться с орудовавшими в городе бандами. В Нью-Йорке установилось определенное спокойствие. При этом никто не имел ни малейшего представления о том, что творится за его пределами. Впрочем, в том, что горожанам предстоит пережить еще очень и очень многое, можно было не сомневаться.
Мандельбаум откинулся на спинку кресла и заставил себя расслабиться. Ему и поныне удавалось производить впечатление донельзя энергичного человека, хотя на самом деле он не чувствовал ничего кроме усталости. Слишком много дел, слишком краткий сон… Он нажал на кнопку звонка, извещая секретаршу о том, что посетитель может войти.
Гэнтри оказался высоким костлявым человеком. Дорогой добротный костюм сидел на нем мешком. Говор выдавал северянина.
– Говорят, теперь вы стали единовластным правителем этого города.
– Не совсем так, – ответил Мандельбаум, улыбнувшись. – Я – генеральный уполномоченный по улаживанию конфликтов, и только.
– Правильно. Но, поскольку нынешнее время сплошь состоит из конфликтов, вы, по сути, превратились в босса.
В словах посетителя чувствовалось что-то агрессивное, хотя по-своему он был действительно прав. Мэр, как и прежде, занимался рутинными организационными вопросами; Мандельбаум же, как человек куда более гибкий, был координатором тысячи различных программ, тем самым определяя всю текущую политику городских властей. Вновь созданный городской совет практически всегда поддерживал принятые им решения, что свидетельствовало о его влиянии.
– Присаживайтесь, – пригласил гостя Мандельбаум. – Что у вас?
Его неугомонный ум уже дал ответ на этот вопрос – сейчас Мандельбаум просто тянул время.
– Я представляю овощеводов восьми округов. Меня послали к вам с одной целью. Мы хотим знать, по какому праву вы нас обираете?
– Обираем? – переспросил Мандельбаум невинным голоском.
– Вы прекрасно все понимаете. Когда мы отказались от оплаты нашей продукции долларами, нам предложили какие-то расписки. Когда мы отказались и от них, они сказали, что заберут наш урожай силой.
– Знаю, знаю, – закивал головой Мандельбаум. – У нас работает масса невоспитанных людей. Мне очень жаль. Гэнтри прищурился:
– Надеюсь, они на прицел наших не брали? У нас ведь, сами понимаете, тоже пушек хватает.
– Может, у вас есть и танки? Или, скажем, самолеты? – Сделав небольшую паузу, Мандельбаум продолжил: – Послушайте, господин Гэнтри, в городе осталось на сегодняшний день шесть или семь миллионов человек. Если мы не обеспечим их питанием, начнется голод, верно? Вы хотите, чтобы семь миллионов ни в чем не повинных мужчин, женщин и детей погибли голодной смертью, в то время как ваша ассоциация не знает, куда ей девать излишки продукции? Разумеется, нет. Вы ведь такие же люди. Поступить так вам не позволит элементарная человеческая совесть.
– Не знаю, что вам и сказать, – мрачно отозвался Гэнтри. – После того, что сделала эта банда, когда она месяц назад покинула город…
– Поверьте, городские власти делали все, что было в их силах, чтобы остановить этих людей. Разумеется, вышло далеко не все, поскольку подобной паники не было еще никогда, но – в общем и целом – нам удалось удержать горожан на месте. В противном случае они действительно смели бы вас… – Мандельбаум сплел пальцы и бесстрастно продолжил: – Будь вы действительно чудовищами, вы уморили бы нас голодом. Но события в этом случае приняли бы иной оборот. Рано или поздно горожане ринулись бы на ваши земли, и тогда всему пришел бы конец.
– Все верно. – Гэнтри незаметно для себя самого из нападающей стороны превратился в сторону обороняющуюся. – Не подумайте, что мы хотим каких-то там конфликтов или беспорядков… Понимаете, все очень просто… Мы кормим вас, вы же нам за это не платите. Вы берете все даром. Что такое расписка? Что на нее можно купить, скажите?
– Сейчас ничего, – искренне признался Мандельбаум. – Но поверьте мне – это не наша вина. Здешние люди хотят работать. Нужна более четкая организация производства, не более. Когда все встанет на свои места, расписки обратятся в одежду и технику. Если же вы перестанете кормить нас, то о какой плате может идти тогда речь?
– Все это уже говорилось на собрании ассоциации, – ответил Гэнтри. – Но где гарантия того, что вы выполните взятые на себя обязательства?
– Господин Гэнтри, вы же понимаете, что подобное сотрудничество нам выгодно. Ради его сохранения мы даже готовы ввести в городской совет вашего полномочного представителя. Если это произойдет, у вас, по крайней мере, исчезнет превратное впечатление о том, что здесь происходит.
– Гм-м-м… – Гэнтри вновь сощурил глаза, на сей раз задумавшись. – Какое количество наших людей могло бы участвовать в работе совета?
Какое-то время они торговались, в результате чего была достигнута договоренность о предоставлении четырех мест в городском собрании фермерам, которые обладали бы правом вето при решении вопросов, связанных с аграрной политикой. Мандельбаум не сомневался в том, что фермеры примут его предложение, – они должны были воспринять его как свою победу.
Он усмехнулся. В чем же состояла эта победа? Право вето практически ничего не значило, ибо аграрная политика была известна заранее. Город, штат и вся страна были заинтересованы в воссоединении столь обширных территорий. Совокупный долг фермерам мог так и остаться долгом, общество менялось столь стремительно, что в скором времени города как таковые могли совершенно исчезнуть с лица Земли. Но и это в создавшихся условиях ничего не значило. Речь теперь шла о выживании человечества как вида.
– Норт и Морган, – послышалось из селектора. Мандельбаум вздохнул. С этими сладить было куда сложнее. Портовый босс и безумный политик-теоретик обладали не только изрядными амбициями, но и серьезной поддержкой. В любом случае разговаривать с ними с позиций силы было неразумно. Он поднялся из-за стола, чтобы засвидетельствовать свое почтение столь высоким посетителям.
Порт был дородным детиной с лицом, заплывшим жиром, Морган был заметно потоньше. В отличие от спутника, он был совершенно лыс. Войдя в кабинет, гости посмотрели сначала друг на друга, затем вопросительно уставились на Мандельбаума. Норт прорычал:
– Это еще что за новости? Я хотел говорить с вами наедине, но вместо этого вы принимаете нас одновременно. Потрудитесь объяснить эту странность.
– Прошу прощения, – пробормотал Мандельбаум. – Произошла какая-то путаница. Может быть, вы оба все-таки присядете? Возможно, нам как-то удастся поговорить и в этом… составе?
– Что значит «как-то»? – взорвался Морган. – Мне и моим последователям невыносимо больно смотреть на то, как нынешними властями попираются и игнорируются основные принципы динапсихизма! Я предупреждаю вас, если в ближайшее время вы не измените своего…
Норт оттер Моргана в сторону.
– Послушайте. В нью-йоркском порту мертвым грузом торчит добрая сотня судов, в то время как восточное побережье и Европа только и мечтают о том, чтобы сбыть произведенные ими товары на сторону. Мои ребята больше не хотят мириться с таким положением.
– О Европе в последнее время мало что слышно, – сказал Мандельбаум извиняющимся тоном. – Что касается возможности торговли с восточным побережьем, то и до этого у нас пока руки не дошли. Во-первых, чем мы будем торговать? Чем мы будем заправлять эти суда? Мне очень жаль, но…
Дальше Мандельбаум продолжил уже про себя: «Но при ваших аппетитах на это никаких средств не хватит…»
– Причина всех бед в тупой ограниченности, – заявил Морган. – Как я уже не раз доказывал, социальная интеграция на основе психологических тенденций, открытых мною, устранит…
«А твоя беда в том, что ты жаждешь власти. Слишком многие сейчас ищут панацею от всех этих бед, универсальный ответ на все эти вопросы… Ты говоришь умные слова, и они считают тебя умным человеком. Определенный тип людей, как и прежде, мечтает о человеке на белом коне, но на сей раз – с книгой под мышкой. Ты и Ленин!»
– Простите, – сказал он вслух. – Что вы можете предложить, господин Норт?
– Нью-Йорк строился как порт, и он будет таковым еще не один год. Мы хотим только одного – работники порта должны иметь свою долю в приносимой им прибыли. Это было бы справедливо.
«Иными словами, ты тоже стремишься к власти…» Вслух, задумчиво:
– В том, что вы оба говорите, есть некая толика истины, я с этим нисколько не спорю. Но вы ведь понимаете – мы не можем решить разом все проблемы. Что касается вас, то точек соприкосновения у вас куда больше, чем может показаться на первый взгляд. Почему бы вам не подготовить совместную программу, учитывающую интересы всех сторон? В этом случае мне будет проще выносить ваши предложения на совет, понимаете?
Бледные щеки Моргана внезапно зарумянились.
– Эти потные скоты… Норт сжал руки в кулаки.
– Но, но, – полегче на поворотах, дружище!
– Вам обоим хочется видеть у власти сильное правительство, верно? – вмешался Мандельбаум. – Мне кажется, что временные союзы…
«Гм-м-м… – Одна и та же мысль зажглась в глазах его собеседников. Вызвать ее к жизни оказалось несложным делом. – Если мы объединимся, мы, пожалуй, сможем… Потом останется только избавиться от этого…»
Обсуждение длилось еще какое-то время, после чего и Норт, и Морган вышли из кабинета. В их глазах Мандельбаум читал едва ли не презрение: и как это он не слышал о таком принципе – «разделяй и властвуй»?
Он вздохнул с огорчением. Люди остались такими же, как и прежде, просто мечтатели стали возводить куда более высокие воздушные замки, а жулики еще тверже усвоили единственный доступный им язык – язык наживы.
Бесконечно продолжаться это не может. Пройдет всего несколько месяцев, и не останется ни Портов, ни Морганов. Изменения, происходящие в них самих и во всем человечестве, просто уничтожат их, обратив их малость в никчемность… Пока же они все еще оставались опасными хищниками и с ними нельзя было не считаться.
Он снял трубку и вызвал линию связи, услугами которой здесь мог пользоваться только он.
– Бауэре? Как идут твои дела? Знаешь, я только что расстался с динапсихистом и этим жуликом, что командует всем портом. Вероятно, они в скором будущем выступят с идеей создания какого-нибудь Народного фронта… Все для того, чтобы получить какое-то количество мест в городском собрании, а потом взять власть силой. Эдакий дворцовый или, если хочешь, государственный переворот… Да, да. Оповестите об этом наших агентов и там, и там. Мне нужны будут развернутые отчеты. С помощью тех же агентов мы постараемся столкнуть их лбами… Да, альянс такой же непрочный, как и все остальные. Достаточно небольшого усилия, чтобы они развязали друг против друга войну. После того как милиция разберется с теми, кто останется в живых, мы начнем кампанию, призывающую граждан к здравому смыслу… Разумеется, я постараюсь рассчитать все наперед…
Он положил трубку и какое-то время сидел с выражением скорби на лице. Он только что подписал смертный приговор множеству людей, мало чем отличавшихся от всех прочих… Но у него не было иного выхода. Тем самым он спасал жизнь и независимость миллионов своих сограждан.
– Охо-хо… Попробуй усиди на таком месте, – пробормотал Мандельбаум, взглянув на расписание приемов. До прихода представителя Олбани оставался еще час. С ним разговор тоже обещал быть весьма непростым. Город ежедневно нарушал законы страны и штата – иначе он не смог бы существовать, – и это приводило губернатора в ярость. Он хотел вернуть себе прежние полномочия, что на деле было не так уж и глупо, однако время для этого явно еще не пришло. Впрочем, прежние формы правления теперь имели примерно такое же значение, как и арианские споры. Проблема состояла в ином – как убедить в этом представителя Олбани.
Пока же в его распоряжении был целый час. Долю секунды он выбирал, чем ему следует заняться – новой системой рационирования или изучением возможностей установления порядка в Джерси. В этот момент к нему поступила сводка о снабжении водой Нью-Йорка.

Глава 10

В лаборатории царил полумрак. Призрачный голубоватый свет пульсировал, освещая катушки и бесстрастные шкалы приборов. Лицо Грюневальда, склонившегося над устройством, казалось мертвенно-бледным.
– Да, – пробормотал он, – похоже, мы не ошиблись. Он щелкнул главным переключателем, после чего свечение прекратилось. Грюневальд не отрывал глаз от крысы, мирно спавшей между катушками. Тончайшие проводки, отходившие от ее выбритого тела, соединялись с приборами, возле которых стояли Иохансон и Льюис. Льюис кивнул:
– Реакция нейронов стала другой, – Он коснулся регуляторов осциллоскопа. – Причем крутизна кривой именно такая, какую мы ожидали. Все верно. Вы генерировали ингибирующее поле.
Нужно было провести еще целый ряд испытаний и исследовать феномен более детально, но этим уже могли заняться и ассистенты. Основная проблема была решена.
Грюневальд осторожно извлек из устройства крысу и стал вынимать из ее тельца электроды.
– Бедный крысак, – хмыкнул он. – Не знаю, хорошо ли мы поступили по отношению к нему…
Коринф, все это время сидевший на стуле, тут же поднял на него глаза.
– На что ему этот самый интеллект? – не унимался Грюневальд. – Для того, чтобы осознать весь ужас той ситуации, в которой он оказался? А нам он зачем?
– Ты бы хотел вернуться назад? – поинтересовался. Коринф.
– Да. – Скуластое белое лицо Грюневальда приняло неожиданно резкое выражение. – Да, хотел бы. Быть слишком умным или слишком проницательным трудно… И вообще – наверное, это плохо.
– А может… – прошептал Коринф, – может, только на этих путях мы и сможем что-то обрести. Новая цивилизация – и не только технология, но и вся ее система ценностей, все ее мечты и надежды – будет строиться не одно поколение. Мы – дикари, мы еще не знаем самих себя, мы не знаем, какой должна быть наша жизнь. Понятно одно – наука это еще не жизнь.
– Нет, – вмешался в разговор Льюис. – Но ученые, как и все творческие люди, смогли сохранить здравость ума, это факт. У них есть цель жизни – нечто внешнее по отношению к ним, чему они готовы отдать самих себя. – Его лицо озарилось улыбкой. – И еще, Пит. Я, как старый сенсуалист, буквально очарован открывшимися возможностями. Конечно же, сейчас я не могу послушать музыку, но, в конце концов, есть и такие вещи как вино и хорошая кухня. Мое восприятие настолько обострилось, что я стал чувствовать немыслимые прежде нюансы.
Разговор был достаточно странным – почти полное отсутствие слов и масса жестов, сопровождающихся различными выражениями лица и глаз.
– Ну что ж, – выдохнул Иохансон. – Поле-ингибитор у нас уже есть. Теперь дело за вами, неврологами. Вы должны изучить проблему влияния его на живые организмы, иначе мы не узнаем, что может ждать нас в будущем.
– Все правильно, – ответил Льюис. – В данный момент я имею косвенное отношение к данной проблеме, выступая исключительно в роли советчика. Этой темой могли бы заняться Бронзини и Макандрюс. Сейчас я в основном имею дело с отделом психологии. Это и интересней, и насущней. Я занимаюсь неврологически-кибернетическим аспектом данной проблемы.
– Наша прежняя психология практически не имеет смысла, – кивнул Коринф. – Мы изменились настолько, что уже не способны понять мотивацию собственных поступков. Почему я почти все время провожу здесь, вместо того чтобы сидеть дома и помогать Шейле, которая никак не может прийти в себя? Я ничего не могу с этим поделать, я должен исследовать это новое поле, но… Для того чтобы начать все сначала, и при этом оставаться в пределах рационального, мы должны понять новую динамику человека… Что касается меня, то теперь, когда нам удалось генерировать это поле, я займусь существенно иной проблемой. Россман хочет, чтобы я принял участие в его космическом проекте.
– Насколько я понимаю, речь идет о сверхсветовых скоростях?
– Все правильно. Этот принцип основан на одном из аспектов волновой механики, о котором до сдвига никто и не подозревал. Мы намерены генерировать пси-волну, которая… Впрочем, для того чтобы говорить на эту тему, вам придется познакомиться с тензорным анализом и матричной алгеброй. Пока все работы в этом направлении сводятся к планированию – мы ждем, когда появятся нужные люди и материалы. Как только мы выстроим этот корабль, мы сможем легко передвигаться в пределах нашей Галактики.
Линии сошлись.
– Убежать от себя, – сказал Грюневальд. – Для этого сбежать в космические дали.
Какое-то время все четверо сидели молча, размышляя над сказанным. Наконец Коринф поднялся со стула.
– Я иду домой, – сказал он хриплым голосом. Он спускался по лестнице, чувствуя, что в голове его происходит что-то невообразимое – множество мыслей сплелись в один чудовищный узел. Больше всего он думал о Шейле, но в его сознании звучало и имя Хельги, что тут же сменялось потоком диаграмм и уравнений, обращаемых в ничто ледяными безбрежными пространствами, в которых затерялась крупинка Земли… В то же время какая-то часть его сознания бесстрастно наблюдала за всем этим хаосом, словно учась тому, как следует использовать свои новые потенции.
Язык. Сотрудники Института, хорошо знавшие друг друга, спонтанно выработали новую систему коммуникативных символов, в которой значение имел каждый жест. Это значение автоматически улавливалось слушателем и – так же автоматически – получало в его сознании многоуровневое истолкование. В каком-то смысле язык этот был чрезмерно эффективным, ибо выявлял то, что не всегда было ведомо самому человеку. Вероятно, люди будущего были бы нагими не только телесно, но и духовно. Подобная перспектива Коринфа нисколько не радовала.
Но ведь были он и Шейла… Для посторонних людей их разговоры казались бы чем-то, по меньшей мере, странным. И таких миниатюрных групп на земле существовало великое множество. Их участники создавали только им одним присущие диалекты, определявшиеся спецификой их личного опыта, который отличал их от всего прочего человечества. Мир как целое требовал какого-то иного языка.
Телепатия? Теперь можно было не сомневаться в том, что она действительно существует, пусть этой способностью обладают и не все. Когда в мире станет поспокойнее, можно будет всерьез заняться проблемами экстрасенсорного восприятия. Сколько нужно будет сделать, и как коротка человеческая жизнь!
Коринф поежился. Боязнь смерти считается характерной особенностью подростков, но, в каком-то смысле, все люди вновь обратились в подростков или даже в детей…
Вне всяких сомнений, в течение нескольких лет биологи должны найти средства, позволяющие увеличить продолжительность человеческой жизни. Может быть, человек сможет жить несколько столетий. Но хорошо ли это?
Он вышел на улицу и направился к автомобилю, переданному в его распоряжение самим Россманом. «Теперь, по крайней мере, не будет проблем с парковкой, – подумал он, усаживаясь за руль. – Такого движения, как раньше, здесь уже не будет».
Нью-Йорка тоже не будет. Большие города были несостоятельны экономически. Сам он приехал сюда из маленького городка. Он любил горы, лес и море. И все же представить будущий мир без перенаселенного, шумного, безумного, жестокого, бесчеловечного, блистательного Нью-Йорка Коринф не мог.
Ночь была жаркой и душной. Впереди, за темными громадами зданий с потухшими паутинками неоновой рекламы, беззвучно сверкали зарницы. Земля жаждала дождя. Фары его машины с трудом раздвигали липкую непроглядную темень.
За прошедшую неделю машин на улицах заметно поприбавилось. Город постепенно начинал приходить в себя. Война двух банд, Портовиков и Динапсихистов, подавленная пару недель назад, была последней крупной вспышкой насилия. Продовольственные пайки все еще оставались скромными, но люди уже начинали выходить на работу, начинали осваивать новую жизнь.
Коринф оставил машину на стоянке за домом и, обогнув угол, подошел к своему парадному. Недавно энергоуправление подключило их лифт к сети, что было большим облегчением для всех жильцов дома. Подниматься на пятнадцатый этаж было занятием весьма малоприятным.
«Я надеюсь…» Он подумал о Шейле, но оставил эту мысль. Бедняжка дошла до ручки, она плохо спала, ее постоянно мучали кошмары… Он надеялся, что его работа не разлучит их. Шейле нельзя было оставаться одной. Нужно было найти ей хоть какую-то работу, где она смогла бы общаться с людьми.
На их лестничной площадке было темно, но сквозь щель под дверью его квартиры виднелся свет. Час был уже очень поздний. Значит, она не смогла уснуть и сегодня.
Он толкнул дверь. Она была заперта. Он тихонько постучал, но, услышав из-за двери что-то вроде сдавленного крика, постучал уже куда более решительно. Шейла открыла так резко, что он едва устоял на ногах.
– Пит, Пит, Пит!!!
Она прижалась к нему, дрожа от ужаса. Он обнял ее и вновь поразился тому, как она похудела за последние недели. Когда Шейла подняла на него глаза, он увидел, что она плачет.
– Что случилось? – спросил он дрогнувшим голосом.
– Нервы.
Она завела его в квартиру и заперла дверь. В ночной рубашке, на которую был наспех наброшен халат, она выглядела удивительно молодо. Глаза же ее были исполнены усталости и вековой скорби.
– И не жарко тебе в халате? – осторожно спросил он.
– Мне холодно, – ответила Шейла дрожащим голосом. Коринф вздохнул и, усевшись в мягкое кресло, посадил Шейлу себе на колени. Он почувствовал, что ее трясет.
– Это скверно, – сказал он. – Хуже тебе еще не было, верно?
– Если бы ты сейчас не пришел, я не знаю, что со мною бы сталось, – пролепетала Шейла в ответ.
Они стали говорить друг с другом, сплетая слова и жесты, молчание и память, которые могли принадлежать только им и больше никому на свете.
– Я слишком много думаю, – сказала она. – Мы все теперь этим страдаем. (Помоги мне, любимый! Со всех сторон я окружена тьмою, лишь ты сможешь вывести меня отсюда!)
– Тебе нужно к этому как-то привыкнуть, – ответил он мрачно. (Как я могу помочь тебе? Я пытаюсь обнять тебя, но чувствую, что тебя здесь нет…)
– У тебя есть сила, – сказала Шейла, заплакав. – Дай мне хоть частичку ее! (Как только я пытаюсь уснуть, меня начинают мучить кошмары. Когда я не сплю, мир и люди кажутся мне чем-то пустым и холодным. И так будет всегда. Я не в силах вынести этого.)
Усталость, безнадежность…
– Я вовсе не такой уж и сильный. Просто как-то живу и только. Так же следует поступить и тебе.
– Обними меня покрепче, Пит… обними меня покрепче… – Шейла заплакала в голос и прижалась к нему так, словно он был щитом, защищавшим ее от тьмы, вовне и внутри, и от того, что являлось ей оттуда. – Не отпускай меня!
– Шейла, – сказал он. (Любимая: жена, госпожа, друг.) – Шейла, ты должна взять себя в руки. Все дело в том, что твои мысли обрели неизведанную тобой прежде силу. И не только мысли – ты чувствуешь, видишь, грезишь уже иначе, понимаешь? Только и всего.
– Но от этого я становлюсь совсем другой! – В голосе ее явственно зазвучал страх смерти. Она пыталась бороться с ним, но избрала для этого странное оружие – тоску по ушедшему. – Куда исчез наш мир? Где теперь наши надежды, планы, мечты?
– Их, действительно, не вернешь, – сказал он со вздохом. (Пустота, беспросветность.) – Приходится довольствоваться тем, что у нас осталось.
– Я знаю, знаю… Но я так не могу! – По ее щекам побежали слезы. – Пит, я больше расстраиваюсь из-за тебя, понимаешь? (Может быть, я больше никогда не смогу полюбить тебя так, как прежде.)
Он старался держать себя в руках.
– Отказ считать реальность реальностью ведет к безумию. Понимаешь? Если ты сойдешь с ума… – Невообразимо. – Ты все равно останешься…. в ней.
Коринф чувствовал, что еще немного, и он сдастся. Интересно, смогут ли инженеры будущего латать человеческие души?

Глава 11

Лето кончилось, и солнце повернуло на зиму. Теплым сентябрьским вечером Мандельбаум и Россман, сидя возле окна, тихо беседовали. Комната была не освещена, в ней царила ночь. Под ними сверкал огнями Манхэттен. Зрелище было лишено великолепия и шика прежней иллюминации – это светились окна миллионов квартир. Небо над их головами тоже едва заметно светилось, но увидеть это мог далеко не каждый. Вершина Эмпайр-Стейт-Билдинг была увенчана сияющей сферой, озарявшей округу и наполнявшей воздух запахом озона. Мужчины мирно покуривали – с табаком проблем больше не было. В темной комнате были видны только два этих огонька – трубка Мандельбаума и сигарета Россмана. Мужчины готовились к смерти.
– Жена, – сказал Россман с легким упреком. Это означало:
(Не понимаю, почему вы не можете сказать об этом своей жене, почему вы не можете провести с ней эту ночь. Возможно, это последняя ночь в вашей жизни.)
– Работа, город, время. – Древнее как мир пожатие плечами, скорбный тон. – (У каждого из нас есть свое дело – она работает в центре реабилитации, я – здесь, в оборонном ведомстве Мы не известили об этом и горожан, этого не сделали ни вы, ни я, ни прочие люди из числа тех, кто знает… Так будет лучше – не правда ли?) «Мы не можем эвакуировать их, их просто некуда отправить. Попытайся мы это сделать, противник тут же запустил бы свои ракеты. Теперь остается только ждать – либо город погибнет, либо защита все-таки сработает…» (Я не хочу лишний раз нервировать майне либхен. Ей и без того хватает переживаний – и я, и дети, и внуки… Нет, пусть уж все будет так, как будет. Конечно же, мне хотелось бы, чтобы в этот час вся наша семья собралась вместе: Сара, я, все остальные…) – Мандельбаум вновь набил свою трубку табаком.
(Люди из Брукхейвена полагают, что поле способно предотвратить распространение как взрывной волны, так и радиации.) «Наши люди тайно работали над этим в течение целого месяца. Города, которые могут подвергнуться ударам с воздуха, взяты под охрану. Мы надеемся на то, что она окажется надежной». (Но это достаточно проблематично. Остается надеяться на то, что защита нам не понадобится.)
– Что тогда? «Нам известно, что Советы имеют на вооружении межконтинентальные ракеты с атомными боеголовками. Известно и то, что они находятся в отчаянном положении. В стране началась очередная революция, которую всячески поддерживают американские власти. По всей вероятности, русские предпримут отчаянную попытку уничтожить нас, и, скорее всего, атака будет предпринята именно этой ночью. Если атака закончится неудачей, им придет конец – на сей раз они поставили на карту все. Все свои ресурсы они бросили на создание этих ракет».
– В борьбе с нами они расточат последние свои силы, что позволит мятежникам взять власть в стране в свои руки. Диктатура обречена.
– Но что придет ей на смену?
– Этого я не знаю. Эти ракеты представляются мне последней предсмертной судорогой примитивного хищного человека. Кажется, вы первым назвали двадцатый век «эрой дурных манер»? Прежде мы были глупы – фантастически глупы! Теперь этому, кажется, приходит конец.
– Так же, как и всему остальному. – Россман затушил окурок и тут же достал из пачки новую сигарету. На мгновение пламя спички осветило его изможденное лицо. – Да, похоже, будущее ничем не будет походить на прошлое. Возможно, общество как таковое сохранится, но оно обретет какой-то иной, неведомый нам смысл. Скорее всего оно обратится в чисто абстрактное ментальное понятие, выражающее на уровне символов совокупность межличностных связей. И все же обретение новых потенций вовсе не исключает возможности появления сообществ разных типов, в том числе и таких, которые будут основаны на негативистской идеологии.
– Гм. – Мандельбаум продул свою трубку. – Конечно, нам придется начинать с начала буквально все, и при этом мы не можем не совершать ошибок, но вероятность этого достаточно невелика. Вы же, я смотрю, последовательный пессимист.
– Еще бы. Я рожден эпохой, которая у меня на глазах пришла к концу, погрязнув в крови и безумии. Даже до 1914 года было уже очевидно, что мир движется к концу. На моем месте любой бы стал пессимистом. Мне кажется, что я прав. Вследствие того, что произошло с миром, человек вновь оказался отброшенным в состояние варварства… Или даже не так – у варваров есть хоть какие-то ценности… Человек же обратился в животное.
Мандельбаум кивком головы показал на светящиеся окна домов:
– По-вашему, это животные?
– Муравьи и бобры тоже неплохо соображают в инженерном деле. «Вернее, соображали. Интересно, что сейчас поделывают бобры?» Материальные памятники не так уж и значимы. Они создаются только благодаря социальной первооснове – знаниям, традициям, поиску. Это следствия, но никак не причины… Мы же совершенно лишились этой основы. И не то чтобы мы вдруг стали забывчивыми, нет. Просто старое основание уже не устраивает нас. Выживание и комфорт – ни о чем ином мы прежде не задумывались. Возьмем, к примеру, вашу жизнь. Как вы ее оцениваете теперь? Гордитесь ли вы и поныне своими былыми достижениями и успехами? Это же просто сплошная нелепица! Вы испытываете удовольствие, читая классические романы? Вас интересует искусство? Цивилизация прошлого, с ее наукой, искусством, верованиями и взглядами, стала столь неорганичной нам, что мы отказались от принадлежности к ней. Мы более не цивилизованы. У нас нет ни целей, ни стремлений, ни потребности в творческом самовыражении – у нас нет ничего!
– Я бы этого не сказал, – хмыкнул Мандельбаум. – У меня дел столько, что на много лет вперед хватит. Сейчас мы должны решить ряд глобальных проблем: экономика, политика, медицина, контроль за приростом народонаселения, охрана среды… Решить все это крайне непросто – с этим, я думаю, вы спорить не станете.
– И что же потом? – стоял на своем Россман. – Что мы будем делать, когда все названные проблемы будут решены? Что будут делать наши потомки? Чем они будут жить?
– Найдут чем.
– Не знаю… Создание нового миропорядка – задача грандиозная, но вполне выполнимая. Это вопрос времени. Но что последует за этим? Человек вступит в застойную эпоху, которая продлится вечность? Разве это жизнь?
– Наука…
– Да. Кому-кому, а ученым будет чем занять себя. Но большая часть физиков, из числа тех, с которыми мне доводилось общаться, уверена в том, что сфера науки достаточно ограничена. Они исходят из того, что множество поддающихся расшифровке естественных законов и феноменов должно быть конечным; их совокупность составляет некую единую теорию, к обретению которой мы уже близки. Это положение, конечно же, спорно, но считать его лишенным смысла нельзя. Помимо прочего, я очень сомневаюсь в том, что в скором будущем все люди займутся наукой.
Мандельбаум смотрел на темное небо. «Какая тихая сегодня ночь…» Ему вдруг живо представились Сара и их дети.
– Хорошо. Тогда что вы скажете об искусстве? Нам предстоит создать новую живопись, скульптуру, музыку, литературу, архитектуру, какие-то новые, неведомые нам прежде формы искусства.
– Все это при условии построения нами здорового общества. (Искусство, как показывает история, всегда имело тенденцию к вырождению или же к имитации прошлого. Его должно что-то питать – само по себе оно существовать не может. И, опять-таки, мой друг, вряд ли все люди станут художниками…)
– Нет? (А если каждый человек будет разом и художником, и ученым, и философом, и…)
– Как и прежде, нужны будут лидеры, стимулы и символы. (Если меня спросят, чего нам больше всего сейчас не хватает, я уверенно отвечу: символа. У нас нет мифа, нет мечты… «Человек – мера всех вещей». С этим спорить невозможно. Но если эта мера становится несоизмеримой ни с чем, что тогда?)
– Мы мало чем отличаемся от тех людей, которыми были еще вчера. – Мандельбаум неопределенным жестом указал на темнеющий вверху небесный свод. (Нас ждет целый мир, вся Вселенная.)
– Думаю, вы нашли начало ответа, – согласился Россман. (Земля теперь слишком мала для нас. Вселенная же дает нам потребный для развития стимул, о котором я только что вел речь. Впрочем, не знаю, будет ли этого достаточно…)
Раздался тихий звонок – это ожил аппарат дальней связи, стоявший возле Мандельбаума. Тот щелкнул переключателем, почувствовав вдруг смертельную усталость.
Аппарат выдал сообщение: «но сведениям космической разведки, на Урале произведен боевой пуск ракет. Четыре ракеты, нацеленные на Нью-Йорк, должны поразить цель через десять минут».
– Десять минут! – присвистнул от изумления Россман. – Должно быть, они создали для этой цели атомные двигатели!
– Несомненно. – Мандельбаум набрал номер Центра Защиты, находившегося в Эмпайр-Стейт-Билдинг. – За дело, мальчики. У нас осталось десять минут.
– Сколько их?
– Четыре. Полагаю, все они оснащены водородно-литиевыми боеголовками.
– Говорите, четыре? Принято, босс. Пожелайте нам удачи.
– Удачи? – криво усмехнулся Мандельбаум, вешая трубку. Горожане считали, что шар, установленный на небоскребе, призван служить украшением их города. Когда же шар запылал ослепительным голубоватым пламенем, озарив своим сиянием все небо, и на крышах окрестных зданий завыли сирены, люди начали понимать, что причины его появления куда как серьезней. Мандельбаум представил себе отцов семейств, прижимающих к себе насмерть перепуганных жен и детей. «Они станут молиться? Вряд ли… если в будущем и останется религия, она будет свободна от анимизма… Может быть, они исполнятся боевого духа? Нет. С этим мифом тоже покончено. Впадут в панику? Без этого, видно, не обойдется… Россман во многом прав. Человеку в его Судный День не остается ничего иного, как только кричать от страха или пытаться прикрыть собою своих ближних. И все они умирают зазря – так же, как они и жили… Если человек грозит кулаком небесам, это всего лишь рефлекс, но никак не протест против зла, царящего в мире… Пустота… Полнейшая пустота… Нам действительно нужны новые символы».
Поднявшись из кресла, Россман подошел к шкафчику и достал из него бутылку.
– Бургундское урожая сорок второго года, – сказал он. (Может, выпьем?)
– Конечно. Кто был бы против? – ответил Мандельбаум. К вину он относился с прохладцей, но сейчас не мог не выручить друга. Россман был совершенно спокоен, но чувствовалось, что ему чего-то не хватает. Вероятно, ему хотелось уйти из жизни, как подобает настоящему джентльмену. Он продолжал хранить верность старым символам.
Россман разлил вино в хрустальные бокалы и не без изящества передал один из них Мандельбауму. Чокнувшись, они выпили. Россман вновь сел в кресло. Он пил вино маленькими глотками.
– На свадьбе мы тоже пили бургундское, – сказал он.
– Ладно, не будем плакать, – отозвался Мандельбаум. – Экран нас спасет. Такая же сила удерживает ядра атомов, не давая им распадаться на части. В мире нет ничего сильнее ее.
– Я хочу выпить за здоровье примитивного человека, – сказал Россман. (Вы правы. Это его последняя судорога. И все-таки ему нельзя было отказать и в известном благородстве.)
– Да, – кивнул Мандельбаум. (Помимо прочего, он был очень изобретателен в военном деле.)
– Эти ракеты… (Они не столь просты, как это кажется. Прекрасные сверкающие ракеты, созданные руками человека… Сколько столетий должно было пройти, чтобы возможным стало их появление… То, что сейчас они несут с собой смерть, – простая случайность.)
(Позвольте с вами не согласиться.) Мандельбаум тихонько кашлянул.
На стене висели часы со светящимся циферблатом. Секундная стрелка, которая, казалось, еле ползла, сделала один оборот, другой, третий… Мандельбаум и Россман молча попивали бургундское. Каждый думал о своем.
И тут все небо внезапно вспыхнуло огнем, сияние которого было нестерпимым. Мандельбаум выронил бокал из рук и, прикрыв глаза, стал считать вспышки. Одна, две, три, четыре… Грохот отразился глухим эхом от городских стен, и тут же вновь стало тихо. По пустынным улицам загулял было ветерок, но и он вскоре затих.
– Порядок, – пробормотал Мандельбаум. Экран сработал, город остался цел, жизнь продолжалась. Он набрал номер муниципалитета. – Алло? У вас все в порядке? Смотрите, чтобы в городе после этого не началась паника. Слышите?
Россман сидел в своем кресле совершенно недвижно. Бокал с недопитым бургундским так и стоял на подлокотнике.

Глава 12

Коринф вздохнул и отложил лист с вычислениями в сторону. Через приоткрытое окно до него долетал городской шум. Стоял октябрь, и на улице было уже зябко. Он поежился, выудил из кармана сигарету и закурил.
«Звездолеты… В Брукхейвене построен первый космический корабль».
Его участие в проекте ограничивалось расчетом внутриядерных напряжений в силовом поле, генерируемом приводом корабля. Задача эта была достаточно сложной, но не настолько важной, чтобы без ее решения не могли обойтись создатели звездолета. Только сегодня ему удалось побывать в космическом центре – он наблюдал за тем, как собирается корпус корабля, поражающего воображение изяществом своих форм. Все его части – двигатель, обшивка, люки, иллюминаторы, приборные доски – были настоящими произведениями инженерного искусства, каких еще никогда не видел мир. Сознавать, что ты тоже принимаешь участие в этом проекте, было очень приятно.
Только…
Он негромко ругнулся, затушил сигарету о край переполненной пепельницы и поднялся на ноги. Вечер не сулил ничего хорошего – ему обязательно нужно было увидеться с Хельгой.
Он шел знакомыми коридорами по привычно оживленному Институту. Теперь они работали круглые сутки. Тысячи пробужденных разумов стремились расширить горизонты познания, не зная ни устали, ни покоя. Он завидовал юным техникам. Они были сильными, цельными, целеустремленными натурами, будущее могло принадлежать им и только им, и они это прекрасно понимали. В свои тридцать три года Коринф чувствовал себя едва ли не стариком.
Хельга вновь вернулась на свое прежнее место. Теперь, когда все нормализовалось, с ее работой мог справиться далеко не каждый, у нее же был опыт и желание работать. Коринф считал, что она слишком уж ревностно относится к исполнению своих обязанностей, что немало смущало его, ибо он понимал, что эта ее ретивость во многом связана с ним. Она никогда не уходила с работы раньше его, понимая, что он может зайти к ней, пусть случалось подобное и не слишком часто.
Он постучал. Из динамика, висевшего над дверью, прозвучало решительное:
– Войдите!
Он вошел в кабинет и вновь – уже в который раз – поразился живости глаз Хельги.
– Может, сходим куда-нибудь поужинать? Она вопросительно подняла брови, и он поспешил объясниться:
– Сегодняшний вечер Шейла проводит с госпожой Мандельбаум. У нее – я имею в виду Сару – есть какое-то чутье, присущее иным простым женщинам и совершенно недоступное мужчинам. Она умеет успокаивать Шейлу как никто другой. Я же сегодня совершенно свободен.
– Все понятно. – Хельга стала собирать бумаги, лежавшие на столе. Ее офис всегда отличался безупречным порядком, можно было подумать, что здесь работает машина. – И куда же мы отправимся?
– Ты же знаешь, я последнее время нигде не бываю.
– Ну что ж. Тогда я предлагаю отправиться к Роджерсу. Новый ночной клуб для нового человека. – Улыбка ее была достаточно невеселой. – По крайней мере, еда там вполне приличная.
Он вошел в маленькую ванную, примыкавшую к кабинету Хельги, и, встав перед зеркалом, стал приводить в порядок одежду и волосы. Когда он вернулся в кабинет, Хельга уже успела собраться. Ему было достаточно одного взгляда, чтобы запечатлеть в сознании ее цельный образ, что прежде было совершенно немыслимо. Они больше не могли скрывать друг от друга своих чувств, да и не пытались делать этого. Он внимал своим чувствам смиренно и робко, она относилась к ним как к данности. Он нуждался в человеке, который понимал бы его и при этом был бы сильнее, чтобы он мог с ним поговорить, мог призанять у него сил… Ему казалось, что она только отдает, а он только берет, но, несмотря на это, он не мог прервать этих отношений.
Она взяла его под руку, и они вышли на улицу. Свежий студеный воздух пах осенью и морем. Ветер нес по тротуару увядшие листья. Лужицы подернулись ледком.
– Пойдем пешком, – сказала Хельга, знавшая о его любви к прогулкам. – Здесь недалеко.
Он кивнул, и она повела его по пустынным улицам. Ночь нависала, над каменными громадами Манхэттена огромной черной тучей. Город был пуст, редкие пешеходы и машины, встреченные ими на пути, только усиливали это ощущение. Таким теперь был не только Нью-Йорк…
– Как у Шейлы с работой? – спросила вдруг Хельга. Коринф подыскал для Шейлы работу в реабилитационном центре, надеясь, что так ей будет легче жить. В ответ Коринф только пожал плечами. Он подставил лицо ветру, гулявшему между домами. Хельга поняла, что пока ей лучше помолчать.
Над кафе Роджерса висела скромная неоновая вывеска. Едва они вошли вовнутрь, как их залило голубоватое сияние, источник которого оставался невидимым. Создавалось ощущение, что светится сам воздух. «Здорово, – подумал Коринф. – Как это они умудрились такое сделать?» Он на мгновение задумался и тут же понял, на каком принципе может быть основан этот эффект. Вероятно, какому-то инженеру внезапно пришла в голову идея стать ресторатором.
Столики здесь были расставлены куда реже, чем это было принято в прошлом. Коринф обратил внимание и на то, что они образуют спираль, которая в среднем минимизирует расстояния, проходимые официантом в его движении меж столиками и кухней. Официант, однако, так и не появился, вместо него к столику на мягких резиновых колесах подъехал робот, предложивший им грифельную доску и перо, для того чтобы они могли сделать заказ.
Мясных блюд в меню практически не было – снабжение города продуктами все еще оставляло желать лучшего, – они заказали сою под белым соусом и аперитив.
Они подняли бокалы. Хельга смотрела на Коринфа испытующе.
– Будем.
– Будем, – ответила она. И тут же задумчиво продолжила: – Боюсь, наши потомки не поймут наших предков. Блистательное наследие варваров покажется им чем-то скотским… Когда я начинаю думать о будущем, мне становится как-то не по себе.
– Значит, и тебе тоже… – пробормотал Коринф. Он понимал, что она говорит все это, только чтобы помочь ему…
В зале появился небольшой оркестр. Лица исполнителей были знакомы Коринфу – прежде все трое были знаменитыми на весь мир музыкантами. Они вынесли несколько старых инструментов – струнные, деревянные духовые, трубу – и парочку инструментов, изобретенных совсем недавно. Филармоний пока не существовало, и музыканты были рады уже и тому, что у них вообще есть возможность играть, пусть даже и в ресторане.
Коринф взглянул на посетителей, сидевших за соседними столиками. Это были самые обычные люди: рабочие с мозолистыми руками, узкоплечие клерки, лысеющие профессора. Старые разграничения остались в прошлом – всем этим людям приходилось начинать свою жизнь сызнова. Исчезла и строгость в одежде, внешняя сторона с каждым днем значила все меньше и меньше.
Дирижера у оркестра не было. Музыканты импровизировали, умудряясь при этом сохранять слаженность исполнения. Музыка была достаточно холодной, от нее веяло льдом и темными водами северных морей, вздохам струнных сопутствовал сложный изощренный ритм. Коринф, забыв обо всем на свете, попробовал собраться с мыслями. Время от времени отдельные аккорды трогали потаенные струны его души, извлекая из них то одни, то другие чувства. Его пальцы сильнее сжали бокал. В пространстве между столиками появились танцующие фигуры – каждый двигался по-своему, не обращая на соседей ни малейшего внимания. Прежде подобные вечеринки назывались «джем-сейшн», впрочем, об этом наверняка уже никто не помнил. Очередной эксперимент, подумалось Коринфу. Все человечество теперь только тем и занимается, что экспериментирует, – линия горизонта исчезла, и каждый волен делать то, что ему угодно.
Повернувшись к Хельге, он поразился взгляду ее синих глаз. Она смотрела на него неотрывно. Он решил заговорить на какую-нибудь нейтральную тему, надеясь скрыть свои истинные чувства, хотя и отдавал себе отчет в том, что для этого они слишком хорошо знают друг друга. Достаточно было жеста или неприметного движения глаз или губ, и все, что было у тебя на душе, тут же становилось известным собеседнику.
– Работа? – спросил Коринф вслух, (Как тебе работается последние дни?)
– Нормально, – ответила она бесстрастным тоном. (У нас теперь не работа, а сплошной подвиг. Трудно придумать что-нибудь интереснее, но мне, признаться, сейчас немного не до того…)
– Хорошо, что мы сейчас вместе. (Ты мне нужна. Когда мне плохо, мне необходимо, чтобы кто-то был рядом.)
(Я всегда буду где-то неподалеку), – ответили ему ее глаза. «Опасная тема. Нужно перевести разговор на что-то другое». Он поспешил обратиться к Хельге с вопросом:
– Как тебе нравится здешняя музыка? Кажется, они близки к обретению музыкальной формы, приемлемой для нового слушателя… Ты не находишь?
– Не знаю. – Хельга пожала плечами. – Признаться, мне больше нравятся старые мастера. Они человечнее.
– Ты полагаешь, что мы остались людьми?
– Да. Мы всегда будем оставаться собой. Любовь и ненависть, страх и отвага, смех и слезы – они будут с нами всегда.
– Но разве не могут стать иными и они? – спросил Коринф не без любопытства.
– Возможно, в этом ты прав… Верить в то, во что мне хочется верить, стало почти невозможно.
Он кивнул, она же едва заметно улыбнулась.
(Мы с тобой знаем об этом, правда? Все всё знают…)
Он вздохнул и сжал руки в кулаки.
– Порой мне хочется… Впрочем, не будем… «На самом деле я люблю Шейлу».
(Слишком поздно, да, Пит? – спросили глаза. – Мы с тобой опоздали…)
– Потанцуем? (Лучше забыться…)
– Конечно. (С радостью, с радостью!)
Они покинули свой столик и направились к танцующим. Стоило Коринфу взять Хельгу за талию, как им овладело странное чувство. «Может быть, я вижу в ней собственную мать?» Впрочем, сейчас это не имело никакого значения. Музыка подхватила его с новой силой, он чувствовал ее пульсацию всем телом. Он был весьма посредственным танцором и поэтому позволил Хельге вести танец, поражаясь тому, какую радость могут доставлять обычные ритмические движения. На миг ему даже захотелось стать варваром, танцующим перед своими идолами и изъясняющим им скорбь, переполняющую его сердце…
Нет, об этом можно было думать раньше. Он был порождением цивилизации и оставался таковым до сих пор – уж слишком давно он родился… И вообще, как может чувствовать себя человек, на глазах у которого сходит с ума его жена?
«Любовь, когда б с судьбою ты была в ладах…» Какое детство! Ужас!
Музыка замолкла, и они вновь вернулись за свой столик. Робот подал закуски. Коринф помог сесть Хельге, сел сам и с тоской посмотрел на стоявшее перед ним блюдо. Хельга, как и прежде, не сводила с него глаз.
– Шейла? – спросила она. (Ей что – опять стало хуже?)
– Нет. (Спасибо за участие.) – Коринф нахмурился. – (Работа помогает ей коротать время, и не более. Она постоянно о чем-то думает, у нее начались какие-то видения по ночам…)
«Моя ж ты боль!»
– Но почему? (Ты, я и большая часть человечества – все мы смогли приспособиться. Мы уже успокоились, нам кажется, что так, как сейчас, было всегда. Она казалась мне куда уравновешеннее большинства людей, и тут – такое…)
– Ее подсознание… (Оно вышло из-под контроля сознания. Она понимает это и сама, но от этого ее состояние только становится хуже…)
– Она просто не способна совладать с силами собственного разума.
Их глаза встретились.
«Мы лишены прежней невинности. Мы лишились всего того, чем обладали прежде… нагие и одинокие…»
Хельга подняла голову. (И все-таки нужно смотреть правде в глаза и при этом как-то жить.) «Но как быть с этим страшным одиночеством?»
(Я стал слишком зависимым от тебя. Нэт и Феликс с головой ушли в свою работу. Шейла лишилась сил – слишком долго она сражалась сама с собой. Осталась только ты, но мне жаль тебя…)
(Я не возражаю против этой роли.) «Теперь я ясно вижу – ничего другого у меня нет. Только ты».
Их руки потянулись через стол друг к другу… Хельга покачала головой и убрала руку со стола.
– Господи… (Когда бы мы знали самих себя! Если бы у нас была реальная действенная психиатрия!)
(Когда-нибудь мы узнаем все.) Пытаясь успокоить:
– А как твоя работа?
– По-моему, неплохо. (Мы сможем достать до звезд еще до прихода весны. Но что нам звезды? Зачем они нам?) – Коринф уставился на свой бокал с вином. – Я немного опьянел. Слишком много говорю.
– Что ты, милый. Он взглянул на нее:
– Хельга, почему бы тебе не выйти замуж? Найди себе кого-нибудь. Не можешь же ты вечно вытягивать меня из этого ада… Она отрицательно покачала головой.
– Забудь обо мне, Хельга, – прошептал Коринф.
– Скажи, а ты мог бы забыть о Шейле? – ответила она вопросом на вопрос.
Робот, подъехав к их столику, убрал тарелки с закусками и поставил на стол главное блюдо. Коринф полагал, что аппетит после таких разговоров у него обязательно пропадет, однако еда оказалась куда вкуснее, чем он ожидал. Процесс принятия пищи может быть такой же компенсацией, как фантазии, пьянство, работа и тому подобное.
(Ты должен выдержать все, – сказали ему глаза Хельги. – Что бы ни встретилось на твоем пути… При этом ты должен сохранять здравость ума, иначе ты перестанешь быть человеком.)
Через полминуты она произнесла вслух:
– Пит, хочешь полететь? (На звездолете.)
– Что?
Он посмотрел на нее с таким странным выражением на лице, что Хельга не смогла удержаться от смеха. Взяв себя в руки она тут же продолжила с прежней серьезностью:
– Он рассчитан на двух членов экипажа. (В основном им будут управлять роботы. Нэт Льюис хочет оставить за собой одно из мест. Он биолог и, по его мнению, проблемы биологии…)
Его голос дрогнул от волнения:
– Я и не знал, что ты имеешь к этому отношение…
– Официально я здесь ни при чем. (Но, коль Скоро это чисто институтский проект, я могу выбрать на эту роль любого квалифицированного человека. Нэт понял это моментально.) – Они обменялись улыбками. – Но без физика там, разумеется, не обойтись. (Ты прекрасно знаком с проектом и, помимо прочего, принимал в нем самое деятельное участие.)
– Но… – Он покачал головой. – Конечно, мне бы этого хотелось… («Хотелось» – даже не то слово. За право стать членом экипажа звездолета я бы поступился чем угодно… даже возможностью стать бессмертным. Когда я был совсем еще ребенком, по ночам я любил смотреть на звезды, на восход Луны, на Марс, который казался мне похожим на красный глаз…) Но ведь я не один. Со мною живет Шейла. Так что, Хельга, я подожду до следующего раза.
– Путешествие будет недолгим, – возразила Хельга. (Я думаю, на то, чтобы облететь ближайшие к нам звезды, достаточно будет пары недель. За это время можно будет решить все астрономические вопросы, планируемые на этот полет, и испытать двигатель во всех возможных режимах. Полагаю, полет не будет слишком опасным, – в противном случае я бы ни за что не допустила твоего участия в нем.) «Когда я смотрю на небо, мне становится холодно». (Мне кажется, что ты просто обязан воспользоваться этим шансом, если только хочешь сохранить разум. Ты в плохом состоянии. Пит. Тебе нужно найти что-то такое, что превышает уровень твоих сегодняшних проблем, что выходит за рамки нашего жалкого мира.) – Она заулыбалась. – Может быть, так ты сможешь прийти к Богу.
– Но я ведь-уже сказал… Шейла…
– Полет состоится только через несколько месяцев. (За это время может произойти многое. Я знаю, что происходит сейчас в психиатрии. Появилось сразу несколько перспективных направлений.) – Она легко коснулась его руки.
– Подумай над моим предложением, Пит.
– Обязательно, – сказал он хрипло.
Он понимал, что во многом это ее предложение объясняется искренним желанием Хельги помочь ему выбраться из морока и ужаса его нынешней жизни. Но это уже было неважно. Слова ее возымели свое действие моментально. Стоило им выйти на улицу, как он поднял глаза к небу.
«Звезды! Бог ты мой, – звезды!!!»

Глава 13

В этом году снег выпал очень рано. Однажды утром Брок вышел из дома и увидел, что весь мир стал белым.
Какое-то время он стоял, глядя на занесенные снегом поля, холмы и дороги, на отливавшие голубизной дали. Он словно впервые видел зиму – недвижные черные ветви деревьев, засыпанные снегом крыши, разукрашенные морозом окна, ворону, сидевшую, печально нахохлившись, на телеграфном столбе. «А ведь и действительно – по-настоящему я ее вижу впервые…»
После того как выпал снег, воздух заметно потеплел, хотя мороз все еще пощипывал лицо. Брок ударил в ладоши, шумно вздохнул и сказал вслух:
– Ну что, Джо. Пожалуй, ближайшие полгода нам придется сидеть здесь. Это же надо – снег на Благодарение! Я не удивлюсь, если такое же случится и на Пасху.
Собака посмотрела на него умными глазами. Она поняла почти все, но ответить Арчи все равно не могла. Наконец инстинкт взял свое, и она принялась носиться по ферме, своим лаем пробуждая от сна ее обитателей.
Маленькая фигурка, одетая, наверное, в дюжину одежек, выйдя из дома, тут же съежилась и поспешила к Броку.
– Холодно, – прошамкала она. – Холодно, холодно, холодно!
– Боюсь, Мехитабель, что скоро станет еще холоднее, – ответил Брок, погладив шимпанзе по голове. Он все еще опасался, что обезьяны не смогут пережить зиму. Все, зависящее от него, он уже сделал – на улице обезьяны больше не работали, он же нашил им массу всевозможной одежды. И все же легкие обезьян явно не были приспособлены к такому климату.
Он очень надеялся на то, что они смогут выжить. Несмотря на всю присущую им леность и непостоянство, обезьяны трудились буквально героически – если бы не они, Брок вряд ли успел бы подготовиться к зиме. Более того – животные успели стать его друзьями. Совместными усилиями они выработали особый диалект, на котором мог говорить не только он, но и обезьяны, и это позволяло им полноценно общаться друг с другом. Конечно, обезьяны были существами бесхитростными и ограничивались простейшими фразами, однако и этого было достаточно, чтобы Брок не чувствовал себя одиноким. Когда обезьяны оказывались в гимнастическом зале, устроенном Броком специально для них, он не мог наблюдать без смеха за их проказами. А смеяться теперь приходилось редко.
Как ни странно, Мехитабель лучше справлялась с работой на ферме, супругу же ее, Джимми, больше удавались готовка и уборка дома. Впрочем, особого значения это не имело – в любом случае оба шимпанзе были на редкость сообразительными и умелыми помощниками.
Брок пересек двор, оставляя за собой глубокие следы, и открыл дверь хлева. Стоило ему войти внутрь, как он ощутил тепло и специфический резкий запах коровника. Мехитабель, не мешкая, приступила к работе – ей предстояло разнести сено и фураж по загонам, в которых ее ожидали четырнадцать коров, две лошади и огромная слониха Джамбо. Брок же занялся дойкой.
Оставшийся на ферме скот совершенно смирился со своим положением. Брок вздохнул. Животные абсолютно доверяли ему, считая его чем-то вроде бога, он же должен был нарушить этот мир, воспользовавшись их доверием. Откладывать задуманное на потом было бессмысленно, от этого исполнение его стало бы еще более сложным делом.
Дверь хлева вновь скрипнула. By-By взял стульчик для дойки и присоединился к Броку. Он, не сказав ни слова, продолжил работу, ничего необычного в этом не было. Брок полагал, что Ву-Ву не способен произносить членораздельные звуки, что и позволило ему назвать пришельца столь странным именем.
Этот слабоумный приплелся сюда за несколько недель до этого, – он был оборван, грязен и голоден. Скорее всего он сбежал из какого-то сумасшедшего дома – маленький коренастый горбун неопределенного возраста, со страшным лицом и пустыми глазами. Интеллект Ву-Ву, вне всяких сомнений, тоже претерпел существенные изменения, но это не помогло ему стать – ни физически, ни умственно – нормальным человеком.
Его приходу никто особенно не обрадовался. Основные работы, связанные с уборкой урожая, к тому времени были уже закончены, появление же еще одного едока означало, что он, в известном смысле, будет объедать других. Завидев его, Джимми схватился за нож и прорычал:
– Я убью его, босс.
– Нет, – остановил его Брок. – Нельзя быть таким жестоким.
– Мне это ровным счетом ничего не стоит, – ухмыльнулся Джимми, пробуя лезвие ножа подушечкой большого пальца. Он был на удивление прост.
– Нет. Спешить с этим мы в любом случае не станем, – устало улыбнулся Брок. Он постоянно чувствовал себя усталым, не имея ни минуты свободного времени на то, чтобы хоть как-то передохнуть. «Все мы – заблудшие овцы, которым приходится жить в этом недобром мире…» Через какое-то время он добавил:
– Дрова-то у нас некому рубить, верно?
Ву-Ву быстро прижился в доме, правда, для этого Джимми пришлось пару раз отлупить его палкой, дабы раз и навсегда отучить его от дурных привычек. Глядя на Ву-Ву, Брок понимал, что таких идиотов, до которых теперь никому нет и дела, не один и не два. Когда-нибудь они могли бы собраться вместе и устроить что-то вроде коммуны, и…
Собственно, почему бы и нет? Он был один как перст, отчего ему порой даже не хотелось жить. Таких, как он, не было во всем этом холодном, занесенном снегом мире, все его нынешние труды имели только одну не стоящую того цель – продлить его жалкую, никому не нужную жизнь. Он уже изнемог от одиночества.
Покончив с дойкой, он выгнал животных во двор, чтобы те могли хоть немного размяться. Вода в баке покрылась корочкой льда, но Джамбо разбила ее своим хоботом, после чего к баку потянулись и остальные животные. Днем ему нужно было сходить со слонихой к пожарному водоему, чтобы та принесла сюда пару канистр с водой. Толстая кожа Джамбо местами поросла длинным волосом, что было для Брока, ничего не знавшего о слонах, полной неожиданностью.
Он направился к стогу, стоявшему за изгородью, предназначавшейся специально для овец. Он боялся, что овцы в один прекрасный день порвут проволочную изгородь, и поэтому выстроил здесь настоящий дощатый забор. Однако овцы к этому времени уже и не думали бежать от него. Строительство забора было воспринято ими как очередной каприз их бога… Брок покачал головой, подумав о том, что сейчас может твориться в узких головах овечек.
Даже до сдвига каждая овца обладала своим характером. Всего их было сорок, и Брок прекрасно знал повадки каждой. Резкая, сообразительная Джорджина, как всегда, гоняла робкую Психею, толстая старая Мария-Антуанетта меланхолично жевала, стоя на месте, Джозефина носилась кругами по снегу, старый круторогий баран Наполеон являл собой воплощенное высокомерие… Как он мог поднять на них руку?
И все-таки иного выхода не было. Он, Джо и Ву-Ву, к сожалению, не могли питаться сеном; грубо смолотой муки, яблок и овощей им тоже было мало. Джимми и Мехитабель тоже не отказались бы от мясного бульона. У них разом появились бы и мясо, и жир, и шкура. Оставалось понять, кто же должен стать его жертвой.
Ему не очень-то нравилась Джорджина, но убить ее он не мог, – она была породистой овцой, без которой он не представлял будущего стада. Резвушка Джозефина, ласковая Мария, кокетка Марджи, скромница Джерри и отважная Элинор – кого из своих друзей он должен был съесть первым?
«Лучше бы ты заткнулся, – сказал он самому себе. – Ты ведь все обдумал заранее».
Он подозвал к себе Джо и открыл ворота загона. Овцы, закончив трапезу, направились к сараю, в котором они проводили зиму, то и дело с любопытством поглядывая на Брока.
– Джо, пригони сюда Психею, – сказал он.
Собака молнией понеслась исполнять приказание. Из курятника вышла Мехитабель. В руке она сжимала нож.
Джо подтолкнул Психею в направлении ворот, и она удивленно уставилась на него, совершенно не понимая, чего от нее хотят. Пес залаял и несильно куснул ее за ляжку. Психея изумилась еще больше и покорно направилась к выходу из загона. Подойдя к стоявшему возле ворот Броку, она остановилась.
– Идем, моя хорошая, – сказал он. – Сюда.
Он закрыл ворота и запер их на замок. Джо тем временем погнал Психею за курятник, где ее не смогли бы увидеть другие овцы.
Свиньи всегда понимали, к чему их готовят хозяева, и поэтому те даже и не пытались скрывать этого, закалывая свиней на глазах У их братьев и сестер. Овцы же ни о чем не подозревали. Исчезновение из стада нескольких овечек не вызвало бы у них ни малейшего беспокойства. Если человек и дальше хотел питаться мясом животных, ему следовало бы создать в их среде некий культ, в котором главную роль играли бы жертвоприношения…
От этой мысли Брока передернуло. Роль Молоха ему в любом случае не нравилась. Человек и без того создание насквозь греховное.
– Иди сюда, Психея, – сказал он.
Она остановилась, молча глядя на него. Брок снял перчатки, и она стала лизать ему руки своим теплым мягким язычком. Брок почесал у нее за ушами, и она тихонько заблеяла.
Внезапно он понял всю трагичность участи животных. Интеллект был чужд им так же, как и прежде. Человек обладает такими орудиями, как руки и речь, которые были неразрывно связаны с деятельностью его разума, – он сам, в известном смысле, был его порождением. Внезапно обрушившееся на него знание не смогло раздавить его, ибо интеллект по самой своей природе свободен от ограниченности.
Все прочие твари постоянно находились в состоянии гармонии, ведомые по жизни инстинктами, в ритме того большого мира, в котором они жили; они были разумны ровно настолько, насколько это требовалось им для выживания. Они были немы, но не ведали этого, они не терзались одиночеством, ничего не ждали, ни к чему не стремились. И вот теперь они внезапно оказались ввергнутыми в эту неведомую им прежде стихию, для жизни в которой они просто не были предназначены. Они понимали, что с ними что-то не так, но, как и прежде, не имели в своем распоряжении ничего, кроме инстинктов.
От этих мыслей Броку стало не по себе. Он тяжело вздохнул и, бросившись на ничего не подозревавшую овечку, сбил ее с ног, перевернул на спину и прижал ее голову к земле, подставив нежную шейку под удар обезьяны. За миг до того, как ее глаза померкли, она посмотрела на него взглядом, исполненным немой мольбы и ужаса.
– Разберитесь… – Брок с трудом поднялся с колен. – Разберитесь с ней сами, Мехитабель. Пусть Ву-Ву тебе поможет. У меня есть другая работа.
Он медленно побрел прочь, несказанно удивив своим поведением Джо и Мехитабель. Они никак не могли взять в толк, и чего это их хозяин плачет?

Глава 14

Когда пророк появился в деревне, Юань Као был занят работой. Стояла зима, повсюду, насколько хватал глаз, земля была покрыта снегом, однако весна была уже не за горами, а это означало, что скоро нужно было приступать к распашке земли. К этому времени быки все как один разбежались, таскать плуги теперь могли разве что женщины и дети. Юань Као думал над тем, как облегчить их труд. Он был занят разборкой трактора, оставшегося им в наследство от коммунистов, когда над деревней разнеслась весть о том, что со стороны поля к ним приближается незнакомец.
Юань Као вздохнул и решил оставить работу на потом. Спотыкаясь, он направился в угол темной кузни, накинул на плечи синий ватник и взял ружье с несколькими оставшимися патронами. Ружье это уже давно служило ему верой и правдой, он прихватил его с собой, когда в армии случился мятеж и все солдаты поспешили разойтись по домам. Одно время от бандитов и коммунистов буквально проходу не было. Привычка относиться к незнакомым людям с недоверием была сильна и по сей день. Людей со стороны они видели редко, в последний раз это был человек, прилетевший к ним на сверкающем аэроплане только для того, чтобы сказать, что к власти в стране пришло новое правительство, которое сделает всех людей свободными. После этого человек улетел туда, где заседало это самое правительство, а они так и остались в своей деревне, продолжая жить так же, как и прежде.
Соседи, дрожа от холода, стояли на улице. Одни были вооружены ружьями, другие – ножами и вилами, третьи – дубьем. Над ними клубилось облачко белесого пара. Еще дальше, возле своих домов, стояли женщины, дети и старики, готовые в любую минуту скрыться за дверью.
Юань Као бросил взгляд на приближающегося незнакомца.
– Он один, – хмыкнул он, – и оружия при себе у него нет.
– Он едет верхом на осле и ведет за собой другого осла, видишь? – сказал один из соседей.
Это было действительно странно. Кто мог управиться с животными после великого скачка? Юань Као стало не по себе.
Незнакомец, подъехавший уже совсем близко, оказался стариком. Он заулыбался, и крестьяне один за другим стали опускать свои ружья. Еще более странным обстоятельством было то, что он был одет по-летнему легко. Подъехав поближе, старик поздоровался. Толпа молчала, но глаза ее говорили красноречивее всяких слов.
– Меня зовут Ю Ши, – сказал старик. – Я принес вам весть, дарующую надежду.
– Добро пожаловать, уважаемый, – учтиво поклонившись гостю, сказал Юань Као. – Можете чувствовать себя здесь как дома. Пойдемте побыстрее в тепло – я представляю, как вы измерзлись.
– Ничего подобного, – ответил старик, улыбнувшись. – Это тоже связано с моей вестью. Человеку не нужна теплая одежда – он не боится холода. Человек, облаченный в знание, не мерзнет.
Он слез с осла и продолжил:
– Таких, как я, много. Наш учитель послал нас в мир, чтобы мы смогли одарить этим знанием и вас. Мы очень надеемся на то, что кто-то из вас тоже станет пророком.
– И чему же вы учите? – спросил Юань Као.
– Правильному использованию сил разума, – ответил Ю Ши. – Мой наставник был ученым в Фуаньчжоу. Когда произошел великий скачок, он понял, что все это связано с внутренним человеком, и стал искать средства, позволяющие наилучшим образом использовать эти силы… Мы находимся в самом начале пути, но нам уже есть что сказать всему человечеству.
– Да, уважаемый, нам теперь думается лучше, чем прежде, это любой может подтвердить, – закивал головой Юань Као.
– И все-таки, я надеюсь, мои слова не покажутся вам совсем уж пустыми. Подумайте о том, как часто телесные скорби побеждаются разумом и волей. Человек может выжить даже там, где сдохнут самые сильные и выносливые звери. Так было раньше. Подумайте же, на что мы можем быть способны теперь!
– Да, – сказал Юань Као с поклоном, – мы видим, что ты уже властвуешь над холодом.
– Такие морозы, как сегодняшний, не страшны человеку, который знает, как должна двигаться его кровь. Это пустяк. – Ю Ши пожал плечами. – Возвысившийся разум способен творить с телом многое. Я могу показать вам, как останавливать кровотечение и снимать боль. Но есть множество вещей, которые заинтересуют вас не меньше: знание языка животных и способ установить с ними дружеские отношения; умение вспоминать все, когда-либо слышанное и виденное; искоренение всех чувств и желаний, признанных разумом негодными; умение говорить с другими, не прибегая к помощи слов; постоянное видение реальности такой, какая она есть, без ухода в бесплодные фантазии…
– Уважаемый, но стоим ли мы того, чтобы возобладать всеми этими сокровищами, о которых ты нам поведал? – пробормотал Юань Као. – Нижайше просим тебя отобедать с нами и оставаться здесь столько, сколько будет угодно твоей душе.
Это был великий день в истории деревни. Юань Као не сомневался, что скоро новое учение преобразит весь мир. Как ему хотелось увидеть, каким он, мир, станет лет через десять!

За иллюминаторами во мраке первозданной ночи сверкали миллионы холодных звезд. Огромный Орион, Млечный Путь, застывший светлою рекой, – все ледяное и безмолвное.
Космос походил на бескрайний океан, по которому плыл их крошечный кораблик. Земное солнце давно скрылось в безбрежности небес, остались только ночь, безмолвие и невыразимая краса звезд. Глядя на них, Питер Коринф чувствовал всю разобщенность звездных миров, отделенных друг от друга чудовищными расстояниями. Это заставляло замирать его сердце. Миры, один другого великолепнее, следовали за мирами, но каждый из них был ничтожен по сравнению с тем, что его окружало…
«Может быть, так ты сможешь прийти к Богу…»
Да, наверное, так оно и есть… По крайней мере, за собственные пределы он уже вышел.
Коринф отошел от иллюминатора, с радостью вернувшись в замкнутую ограниченность кабины звездолета. Льюис следил за показаниями приборов, сжимая в зубах потухшую сигару. Глядя на его лицо, можно было подумать, что ничего особенного с ними не происходит, но Коринф точно знал, что холодное дыхание космоса коснулось и его сердца.
Биолог время от времени едва заметно кивал головой. (Работает, как часы. Пси-генератор, иллюминаторы, искусственная система гравитации, вентиляция, сервомеханизмы – кораблик, что надо, – ничего не скажешь.)
Коринф сел в кресло, откинувшись на его спинку и обхватив руками колено. Бросок к звездам был настоящим триумфом человечества и, возможно, величайшим событием в его истории. Человек теперь имел куда больше шансов выжить, он уже не был столь зависим от своей маленькой планеты. Впрочем, сказать, что Коринф торжествовал, было бы преувеличением – событие было слишком масштабным, для того чтобы сейчас его возможно было как-то оценивать.
Конечно же, Коринф всегда понимал, что пространство бесконечно, но это знание было в нем мертвым, бесцветным, условным – десять в такой-то степени и только… Теперь это знание обратилось в часть его самого. Он стал жить в нем и уже никогда не мог обратиться в того человека, которым был прежде.
Движимый силами, недоступными обычным ракетам, корабль преодолевал все эйнштейновские пределы скорости. Впрочем, понятие «скорость» в его случае теряло всяческий смысл, скорее здесь нужно было говорить о некоем взаимодействии корабля и массы всей Вселенной. Изменение его положения в пространстве описывалось формулами совершенно нового раздела математики, специально разработанного применительно к этому случаю. Корабль генерировал собственное псевдогравитационное поле, «горючим» ему служила масса – любая масса, расщеплявшаяся в энергию, что давало выход что-то около девяти, умноженного на десять в двадцатой эрг на грамм. Иллюминаторы на деле были экранами, автоматически компенсировавшими как эффект Доплера, так и аберрации, что позволяло пилотам видеть то, что в любом ином случае оставалось бы невидимым. Половина оборудования корабля была создана специально для того, чтобы кормить, поить и защищать самый драгоценный из его грузов – людей.
Несмотря на то что создатели звездолета прорабатывали