его конструкцию в деталях, он не производил впечатления чего-то законченного. Спеша за несколько месяцев завершить то, к чему человечество шло тысячелетия, создатели корабля решили не обременять себя установкой дополнительных компьютеров и роботов, которые могли бы обеспечить автоматическое управление полетом. Пилоты, с их новым мощным интеллектом, вполне справлялись с возникавшими в ходе полета задачами; так, им ничего не стоило решить уравнение в частных производных – и притом, высокого порядка – с той же скоростью, с какой его решали компьютеры последних моделей. Новому человечеству Нужен был свой фронтир, потому-то земные инженеры так спешили с завершением строительства звездолета. Следующий корабль должен был стать уже совсем другим, при этом решающую роль в его разработке должен был сыграть опыт, полученный во время первого полета.
– Космическое излучение существенно не меняется, – сказал Льюис. Ряд инструментов корабля был установлен над его обшивкой, за пределами защитного силового поля. (Стало быть, теория звездообразования может оказаться несостоятельной.)
Коринф кивнул. Пространство на протяжении всего времени полета было буквально пронизано потоками заряженных частиц, летевших неведомо откуда и неведомо куда. Существовали ли у этих потоков определенные источники, или же они были одной из составных частей космоса, наподобие звезд и туманностей? Как профессионал, Коринф не мог не интересоваться этой проблемой.
– На мой взгляд, – отозвался он, – даже непродолжительные полеты, за время которых мы способны исследовать крайне незначительную область пространства, покажут полную несостоятельность нынешних астрофизических теорий. (Нам придется приступить к созданию совершенно новой космологии.)
– Точно так же, как и биологии, – перебил его Льюис. (После того, что произошло со всеми нами, я неоднократно задумывался о природе жизни, и сейчас я близок к признанию возможности существования ее форм, основанных не на углероде, но на чем-то ином.) – Впрочем, поживем – увидим. Какие замечательные слова: «поживем – увидим». Даже на освоение Солнечной системы должны были уйти десятилетия. «Шейла» – сентиментальный Коринф назвал корабль именем своей жены – во время пробного полета успела побывать на Луне. Настоящее же ее путешествие началось с полета к Венере, во время которого они спустились в ее атмосферу и сделали облет планеты, после чего курс был взят на Марс, где была совершена краткая остановка; там Льюис, к собственному восторгу, обнаружил своеобразную флору, чудом приспособившуюся к суровым местным условиям. После этого корабль покинул пределы Солнечной системы, и на все это у них ушла всего неделя! Затем они должны были оставить позади созвездие Геркулеса, с тем чтобы достигнуть края ингибирующего поля и собрать о нем новые данные; потом следовал перелет к альфе Центавра с целью проверки, имеется ли у ближайшей соседки Солнца планетная система. Домой они должны были вернуться уже через месяц!
«Когда мы вернемся, зима уже будет на исходе…»
Когда они улетали, в Северном полушарии Земли все еще стояла зима. То памятное утро было холодным и темным. Низкие облака, проплывавшие по небу цвета стали, походили на рваные дымы. Громада Брукхейвена, занесенная снегом, еле виднелась в утренней мгле, город и вовсе скрылся из виду.
Провожавших было немного. Чета Мандельбаумов в старой поношенной одежде, худощавый, прямой, как палка, Россман, ближайшие друзья, коллеги из лабораторий и мастерских.
Хельга была одета в роскошную шубу. Ее светлые волосы были собраны в тугой узел, на котором крошечными бриллиантами поблескивали снежинки. Та холодность, с которой она прощалась с Коринфом, говорила о том, что Хельга с трудом владеет собой и может разрыдаться в любую минуту. Коринф молча пожал ей руку и, оставив ее с Льюисом, направился вместе с Шейлой на другую сторону корабля.
В своем скромном зимнем пальтишке Шейла казалась крошечной и хрупкой. С худенького личика на него смотрели огромные глаза. В последнее время она была на удивление тихой и задумчивой, хотя прежние страхи все еще не оставляли ее. Он держал ее за руки, поражаясь тонкости ее запястий.
– Не следовало бы мне бросать тебя, милая… – сказал Коринф с напускной небрежностью.
– Ничего. Ты скоро вернешься, – ответила голосом, напрочь лишенным эмоций, Шейла. Она перестала пользоваться косметикой, и Коринф не мог не заметить того, какими бледными стали ее губы. – Надеюсь, за это время мне станет получше.
Он кивнул. Психиатр Кирнс был прекрасным человеком, с умом, острым, словно бритва. Он не спорил с тем, что его терапия носила чисто экспериментальный характер, ибо она была основана на погружении пациентов в неведомые глубины их нового сознания, однако тут же напоминал, что в ряде случаев подобная практика позволяла ему получать потрясающие результаты. Он был резким противником таких варварских методов воздействия на психику, как оперативное вмешательство и электрошок. Его метод был основан на допущении, что временное лишение человека привычных для него связей делает возможным его «перепрограммирование», имеющее целью дальнейшую его реабилитацию.
(– Сдвиг вызвал беспрецедентный психический шок во всех организмах, имеющих нервную систему, – говорил доктор Кирнс. – Счастливчики – волевые, решительные, побуждаемые к действию внешними причинами, но не интроспекцией, имеющие привычку к напряженным раздумьям – перешли в новое качество сравнительно безболезненно, хотя, я нисколько не сомневаюсь в этом, психические шрамы, вызванные этой катастрофой, будут сопровождать нас до могильной доски. Те же, кому повезло меньше, заработали на этом деле приличный невроз, который в ряде случаев тут же перерос в психоз. Ваша супруга, доктор Коринф, – позвольте уж быть с вами откровенным до конца – находится на грани сумасшествия. Ее прежняя жизнь, устроенная и не требующая сколь-нибудь напряженной интеллектуальной деятельности, не смогла подготовить ее к столь радикальным переменам в ней самой. То, что у нее не было детей, о которых она могла бы заботиться, вкупе с тепличными условиями жизни, не предполагавшими борьбы за существование, усугубило и без того тяжелую ситуацию. Прежние установки, компенсаторные реакции, забывчивость, помогавшая нам выходить из сложных ситуаций, и самообман, которыми грешили мы все, мгновенно потеряли всяческий смысл и значение. Ничего другого Шейла не нашла. Тревога, вызванная болезненной симптоматикой, только усиливает эту симптоматику – здесь мы опять-таки имеем дело с неким порочным кругом… и все же, пожалуй, я смогу помочь ей. Со временем же можно будет говорить и о полном излечении… Вы спросите – когда именно? На это я ничего не смогу вам ответить. Скорее всего это произойдет в ближайшие год, два. Вы видите сами, какими шагами сегодня движется наука. Так что, я думаю, рано или поздно ваша жена вновь станет уравновешенным и счастливым человеком.)
– Ладно… Внезапный ужас в ее глазах.
– Пит, милый, ты береги себя, слышишь? Ты непременно должен ко мне вернуться!
– Как же иначе, – ответил он, попробовав улыбнуться. (– Я думаю, лучшего нельзя было и желать, доктор Коринф. То, что вы отправитесь в экспедицию, прекрасно. Пусть уж лучше она переживает из-за вас. В противном случае она общалась бы с фантомами, порождаемыми ее собственным сознанием. Это событие может переориентировать ее внимание с внутреннего мира на мир внешний, в котором она и должна жить. Кстати говоря, к интровертам я бы ее не отнес…)
Снежный вихрь на миг скрыл их от посторонних глаз. Он поцеловал Шейлу в холодные дрожащие губы.
Земля под ногами звенела, казалось, вся планета была скована холодом. Над их головами с шумом пролетела трансатлантическая ракета, направлявшаяся в Европу с некоей миссией, вызванной к жизни новым мировым порядком. Коринф смахнул с волос Шейлы снежинки и невесело усмехнулся.
Глаза, губы, руки его говорили ей:
– Когда я вернусь домой – как славно, когда тебе есть куда вернуться, – я надеюсь найти тебя здоровой и счастливой. Мы заведем робота, который станет делать за тебя всю домашнюю работу, чтобы она не мешала нам – тебе и мне.
Думал же он при этом об ином: «Любимая? Жди меня, как ты ждала меня всегда. Ты – весь мой мир. Пусть же между нами никогда не будет тьмы, о, дитя света. Мы либо вместе, либо нас нет…»
– Я постараюсь, Пит, – прошептала она. Он коснулся рукой ее лица. – Пит, мой хороший…
Из-за корабля раздался голос Льюиса:
– Посадка заканчивается!
Все понимали, что прощаться Коринфу и Шейле непросто. Добравшись до люка шлюзной камеры, физик еще раз обернулся и помахал рукой Шейле. Она осталась далеко внизу – маленькая фигурка посреди бескрайней снежной пустыни.

Солнце превратилось в одну из множества звезд, пусть пока и самую яркую. Они находились в районе орбиты Сатурна. Созвездия при этом нисколько не изменились – расстояние, которое преодолел корабль, было ничтожным по сравнению с расстоянием до них. Огромное кольцо Млечного Пути и спирали других галактик были для них такими же далекими, как и для пещерного человека, впервые поднявшего глаза к небу. Не было ни времени, ни расстояния – лишь беспредельность, лишь безбрежность.
«Шейла» осторожно продвигалась вперед, сейчас скорость ее была существенно меньше световой. Они должны были достичь границы ингибирующего поля и запустить в область его повышенной напряженности телеметрические ракеты.
Льюис, шутливо поругиваясь, стоял возле клетки с крысами, которых в скором будущем ожидало еще одно, на сей раз последнее, космическое путешествие. Своими глазами-бусинками они смотрели на него так, что впору было разрыдаться.
– Вот бедолаги, – хмыкнул Льюис. – Когда на них смотрю, чувствую себя последней сволочью. – Он довольно хохотнул. – Впрочем, я чувствую это постоянно.
Коринф промолчал. Он смотрел на звезды.
– Главная твоя проблема, – сказал Льюис, плюхнувшись в соседнее кресло, – состоит в том, что ты слишком серьезно относишься к жизни. В этом смысле тебя не смог исправить даже этот самый сдвиг. Что до меня – естественно, по определению, я совершенен! – то я плакал и страдал не меньше твоего, но при этом всегда находились и такие вещи, которые дико меня смешили, понимаешь? Если Бог действительно существует, а в последнее время я все больше склоняюсь к этой мысли, то Честертон, скорее всего, прав, когда он включает чувство юмора в число Его атрибутов. – Льюис прищелкнул языком. – Бедный старый Честертон! Жаль, что он не дожил до эпохи перемен. Чего бы только он тогда не понаписал!
Его монолог прервал вой сигнальной сирены. Они замерли и тут же заметили, что красная сигнальная лампа начала часто мигать. Ими внезапно овладела странная сонливость. Коринф схватился за подлокотники своего кресла и затряс головой.
– Поле… Мы вошли в зону… – Льюис щелкнул каким-то тумблером панели управления. Голос его стал звучать неожиданно глухо. – Уноси нас отсюда, да поживее…
«Обратный ход!»
Увы, все было не так просто. Поле, в котором они вновь оказались, было реальным. Коринф вновь затряс головой, пытаясь справиться с приступом тошноты.
«Нужно включить это… Или то…»
Он беспомощно смотрел на приборную доску. Стрелка перешла через красную отметку, означавшую скорость света, и поползла дальше. Корабль ускорялся, хотя в намерения Коринфа это явно не входило.
«Что теперь делать?»
Льюис покачал головой. На его широком лице появились капельки пота.
– Хорошо бы срулить куда в сторону, – прохрипел он. – По касательной…
При работе с пси-энергией не существует ничего постоянного. Все изменчиво, все является функцией множества компонентов, зависящих как от градиентов ее потенциала, так и друг от друга. «Вперед» и «назад» являются здесь понятиями весьма и весьма условными. Помимо принципа неопределенности существуют такие вещи, как хаотическое движение электронов и многое подобное, степень сложности чего настолько высока, что благодаря ей стало возможным появление звезд, планет и людей, наделенных способностью мыслить. В мозгу Коринфа разом возникла целая цепочка уравнений.
Головокружение прекратилось. Коринф с ужасом посмотрел на Льюиса.
– Мы ошиблись, – пробормотал он. – Границы поля не настолько размыты, как нам это казалось.
– Но ведь Земля выходила из него несколько дней, при этом относительная скорость…
– Значит, мы оказались в другой части конуса… Возможно также, что интенсивность этого поля меняется со временем. При этом…
Коринф вдруг заметил, что Льюис смотрит на него, разинув рот.
– Что? – спросил он, еле ворочая языком.
– Я говорю… Минуточку…
Коринфу вдруг стало страшно. Он произнес всего несколько слов, дополнив их набором жестов, однако Льюис уже не смог понять их значения.
«Он и не мог этого сделать!» Оба они успели заметно поглупеть.
Коринф облизнул пересохшие губы и внятно, на обычном английском, повторил сказанное.
– Да, да, конечно, – только и смог выдавить из себя Льюис.
Коринф почувствовал, что с его головой творится что-то неладное, у него возникло такое ощущение, будто мысли слиплись в один жуткий ком. Он стремительно падал в бездну, из которой совсем недавно с таким трудом выбирался, он вновь превращался в получеловека-полуживотное.
Он был ошеломлен этим открытием. Они неожиданно для себя вернулись в поле, совсем недавно оставленное Землей, они становились такими же, какими были прежде. Корабль же погружался в него все глубже и глубже, напряженность поля с каждой минутой росла. Теперь они были лишены интеллекта, без помощи которого управлять их кораблем было попросту невозможно.
«При постройке следующего корабля нужно будет учесть и такую возможность, – подумал Коринф. – Иначе что прикажешь делать в ситуациях, подобных этой?»
Он посмотрел в иллюминатор.
«Мы не знаем ни конфигурации, ни протяженности этого поля. Если мы действительно движемся по касательной к полю, в скором времени мы покинем его. В противном случае мы можем провести здесь и сотню лет…»
Он уронил голову на грудь и вдруг заплакал, словно ребенок.
Тьма становилась все гуще.

Глава 15

Дом этот находился на Лонг-Айленде, он стоял на самом берегу. Некогда он был частью большой усадьбы и поэтому был окружен высокой стеной, за которой росли деревья.
Роджер Кирнс остановил машину под аркой. Стоило ему выйти из нее, как он мгновенно озяб. Не было ни ветерка. С серых низких небес крупными хлопьями шел мокрый снег, таявший на асфальте. Кирнс уже начинал терять надежду на то, что когда-нибудь в этом Богом забытом мире наступит весна.
Он тяжело вздохнул и позвонил в дверь. Его ждала неотложная работа – нужно было переговорить с пациенткой.
Ему открыла Шейла Коринф. Она была все такой же худенькой, с детского личика на него смотрели большие темные глаза. В последнее время она уже не только не дрожала, но даже следила за своими одеждой и прической.
– Привет, – сказал улыбаясь Кирнс. – Как сегодня вы себя чувствуете?
– Все хорошо… – Она старалась не смотреть ему в глаза. – Может быть, войдете?
Она повела его по коридору, который по указанию Кирнса был подреставрирован и перекрашен так, чтобы у его пациентки не было лишних поводов к печали. Шейла жила в этом доме совсем одна, при этом она в любую минуту могла воспользоваться услугами служанки – приятной пожилой женщины, которая в прошлом была идиоткой. Имея такого мужа, как Коринф, Шейла была вправе рассчитывать на подобное обхождение.
Они вошли в гостиную. В камине мирно потрескивали дрова, за окном шумело вечно беспокойное море.
– Присаживайтесь, – сказала Шейла тихо. Она опустилась в глубокое кресло и застыла, глядя в окно. Кирнс взглянул туда же. Каким грозным сегодня было море! Оно грозно ревело, сокрушая все, что попадалось ему на пути, подтачивая твердь мира хищными зубами времени. Серые могучие валы с белыми барашками пены неслись к берегу неистовыми обезумевшими скакунами.
Кирнс вздохнул и открыл свой портфель.
– Я принес для вас кое-какие книги, – сказал он. – Это работы по психологии. Вы, помнится, говорили, что вам это интересно.
– Верно. Спасибо вам большое.
Голос ее оставался таким же бесцветным.
– Разумеется, к настоящему времени они безнадежно устарели, – продолжал Кирнс. – И все-таки они помогут вам уяснить для себя основные принципы психологии. Вы можете попробовать приложить их к себе – в любом случае это будет интересно… Возможно, вы даже поймете, в чем состоит ваше заболевание.
– Возможно, – согласилась Шейла. – Мне теперь думается куда как лучше. Я стала понимать, как холоден мир и как жалки мы, люди… – Она испуганно застыла. – Уж лучше бы я ничего не понимала!
– Когда вы сможете управлять своими мыслями, вы будете рады тому, что к вам пришла эта сила, – сказал Кирнс вкрадчиво.
– Как бы я хотела вновь оказаться в прежнем мире!
– Он был жестоким. Уж лучше не вспоминать о нем. Она кивнула и еле слышно прошептала:
– Солдатик, в твоих глазах тьма, волосы смерзлись, тело застыло… Пусть будет темно – к чему теперь свет? – Не успел Кирнс обеспокоенно нахмуриться, как она уже совсем другим тоном громко продолжила:
– Это было время наших надежд и нашей любви. Тогда были такие маленькие-маленькие кафе, помните? Кафе… Люди смеются, музыка и танцы, пиво, сандвичи с сыром, парусные лодки, остатки пирога, разговоры о налогах, шутки… Тогда мы были вдвоем. Где Пит теперь?
– Он скоро вернется, – поспешил ответить Кирнс, памятуя о том, что звездолет задерживается уже на две недели, но не желая лишний раз дергать Шейлу. – С ним все в полном порядке. Мы должны думать о вас, а не о нем.
– Да. – Она нахмурила брови. – Они приходят ко мне до сих пор. Я об этих призраках… Слова, звучащие ниоткуда… Порой они почти осмысленны.
– Вы могли бы произнести их вслух?
– Я не знаю. Этот дом находится на Лонг-Айленде, длинном-предлинном, долгом-предолгом… Где же ты, Пит?
Кирнс вздохнул с облегчением. Эта ассоциация его не тревожила. А что она сказала в прошлый раз?.. «Черное время нависло глыбой мертвого света, под ней же…» Может быть, ей действительно лучше быть одной?
В этом он уверен не был. Мир за последнее время слишком изменился. Разум шизофреников проник в такие дали, какие психиатрам еще и не снились. И все же ему казалось, что Шейле стало получше.
– Я знаю, с ними лучше не играть, – сказала она вдруг. – Это опасно. Если вести их за собой, они слушаются, но им это не нравится.
– Я рад, что вы это понимаете, – сказал он. – Что вам следует делать, так это упражнять свой мозг. Считайте его таким же орудием, как мускулы, – послушное вашей воле, необходимое для жизни орудие, понимаете? Помимо прочего, вам придется выполнить все заданные мной упражнения – как логические, так и семантические.
– Я их уже выполнила, – усмехнулась Шейла. – Триумфальное открытие очевидного.
– Ну и ну, – рассмеялся Кирнс, – я смотрю, мы уже и шутить стали!
– Почему бы и нет… И все же – где Пит?
Он ушел от вопроса и стал проверять ее ассоциативные способности. Диагностическая ценность этого теста практически равнялась нулю – каждый раз слова получали различные коннотации. И все же через какое-то время он надеялся выявить подлежащий этим внешним проявлениям поведенческий тип. Новая n-мерная конформная техника выглядела многообещающе.
– Ну что ж, мне пора идти, – сказал он наконец и, погладив Шейлу по руке, поднялся из кресла. – Все будет хорошо. Не забывайте об одной важной вещи. Если вы почувствуете, что вам нужна помощь или… скажем, вы вдруг заскучаете, без всякого стеснения звоните мне…
Шейла так и продолжала сидеть в своем кресле. Проводив Кирнса взглядом, она облегченно вздохнула.
«Доктор Фелл, вы мне не нравитесь. Вы похожи на бульдога, который искусал меня несколько столетий назад. Но вас так легко обмануть!»
У нее в голове зазвучала старинная песня:

Ах, он умер, госпожа,
Он – холодный прах;
В головах зеленый дерн,
Камешек в ногах.

«Нет, – сказала она бесплотному голосу. – Уходи». Море шумело и ярилось, снег становился все гуще и гуще. Ей казалось, что мир сошелся над ней холодным свинцовым сводом.
– Пит, – прошептала она. – Пит, родной, я без тебя больше не могу! Пожалуйста, вернись, Пит! Вернись!

Глава 16

Корабль резко вышел из поля. Следующие несколько минут для них были ужасными.
– Где мы?
Из иллюминаторов на них смотрели незнакомые созвездия. Тишина была такой, что они слышали звук собственного дыхания.
– Не знаю, – простонал Льюис. – Мне это неинтересно. Я спать хочу.
Он пошатываясь пересек узкую кабину и плюхнулся на койку. Коринф проводил его взглядом и вновь уставился на звезды.
«Как это замечательно, – подумал он. – Мы снова свободны. Наш разум обрел прежнюю силу…»
Его тело содрогнулось от внезапно пронзившей его боли. Жизнь не приспособлена к подобным изменениям: внезапный возврат к прежнему полусознательному существованию и через несколько недель столь же неожиданное обретение сознательности, когда нервная система работает в совершенно ином режиме… Так можно и умереть.
«Все уже позади, но корабль наш продолжает лететь вперед. С каждым мгновением мы удаляемся все дальше и дальше от Земли. Нужно срочно менять курс!»
Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь справиться с подступившей внезапно тошнотой.
«Покойно и неспешно, – приказал он себе. – Сердце бьется спокойно и ровно, мышцы расслаблены. Пусть жизнь обретет свой прежний мерный ход. Спокойно. Покойно и неспешно…»
Он вспомнил о Шейле и тут же обрел внутреннюю опору, позволившую ему противостоять хаосу мыслей и чувств. Он попытался выправить ритм дыхания, и через какое-то время это ему удалось. Сердце стало биться реже, тошнота прекратилась, дрожь исчезла, видение прояснилось. Питер Коринф вновь чувствовал себя самим собой.
Он поднялся из кресла и, почувствовав запах рвоты, включил устройство, очищающее кабину от грязи любого рода. Он подошел поближе к иллюминатору и стал изучать картину звездного неба. Пока они оставались в пределах поля, корабль мог не единожды изменить и скорость, и направление движения; они могли находиться в любой части рукава Галактики, но…
Да, он вдруг ясно различил призрачное свечение Магеллановых облаков; темная область, судя по всему, была Угольным Мешком, за нею он увидел огромную туманность Андромеды… Солнце находилось где-то там. Для того чтобы добраться до его окрестностей, им нужно никак не меньше трех недель, при этом корабль должен двигаться с максимальной скоростью. На поиски этого ничем не примечательного желтого карлика у них могла уйти не одна неделя. Таким образом, домой они могли вернуться не раньше чем через месяц!
Как бы ему ни хотелось оказаться там пораньше, сделать с этим что-либо было просто невозможно. Эмоции, как психофизиологические состояния, следовало взять под контроль разума. Коринф мысленно изгнал из себя нетерпение и печаль, всячески желая исполниться покоя и твердости… Настроив себя должным образом, он направился к приборной доске и с ходу решил сложную навигационную задачу – разумеется, в пределах имеющихся данных. Несколькими уверенными движениями руки он остановил корабль, заставил его развернуться и, направив его в нужном направлении, включил маршевую скорость.
Льюис все еще был в бессознательном состоянии. Коринф решил его не трогать. Пусть проспится – потом легче будет. К тому же физику хотелось хоть какое-то время побыть одному.
Ему вспомнились ужасные бесконечные недели, проведенные ими в поле. Там время, прожитое вне его, казалось сном и ему, и Льюису. Они уже не могли вспомнить ни того, о чем они думали, ни того, что они чувствовали, ибо, в известном смысле, они утратили подлинную свою самость. Мысленные построения, благодаря которым стало возможным преображение мира и строительство звездолета, были уже недоступны их интеллекту. Прошло совсем немного времени, и они погрузились в полнейшую апатию, вызванную, прежде всего, отчаянием. Им оставалось уповать только на случай.
«Да, – подумал Коринф, мозг которого при этом продолжал решать массу различных задач, – нам посчастливилось выбраться из этой дыры».
Он сидел, поражаясь величию окружающего его мира. Мысль о том, что он летит домой, что он находится в здравом уме и добром здравии, вызвала у него чувство довольства. Покой, пришедший по его велению, защищал его лучше любой брони. Он мог при желании выйти из этого состояния, и это было еще более замечательно.
Подобный феномен можно было предвидеть. Вне всяких сомнений, многие земляне уже успели сделать для себя то же самое открытие, но при существующей системе обмена информацией открытие это еще не стало предметом всеобщего достояния. Вся история человека, в некотором смысле, была нескончаемой борьбой инстинктов и интеллекта, физиологических ритмов организма и сознательно выработанных моделей поведения. Разум наконец-то восторжествовал.
Для него все произошло в мгновение ока – шок, вызванный возвратом к полноценной активности нервной системы, привел и к этому изменению. Оно ожидало и других, но там все должно происходить иначе – плавнее, постепеннее. Впрочем, это было уже не принципиально.
Человеческая природа и общество теперь должны измениться до неузнаваемости. У человека должны сохраниться какие-то мотивации своих действий, он должен сберечь какие-то стремления и желания, но теперь сможет выбирать их сознательно. Его личность – в определенных ее аспектах – должна автоматически реагировать на ту или иную ситуацию, подвергая ее интеллектуальному осмыслению. Нет, конечно же, он не станет роботом, но это будет уже совершенно другой человек. С развитием новых техник психосоматические заболевания должны исчезнуть, органические поражения станут чем-то куда менее значимым, исчезнет понятие боли как таковое, отпадет потребность в докторах и так далее.
Может быть, человеку могла покориться и смерть?
Нет, до этого было далеко. Он, как и прежде, был существом ограниченным и во времени, и в пространстве. В противном случае он не выдержал бы тяжести собственного опыта… И все же теперь человек мог рассчитывать на многовековую жизнь, в которой не будет места старости и дряхлости.
Человек изменчивый – человек многоликий – человек интеллектуальный!

Звезда эта походила на Солнце – чуть побольше, чуть краснее, но, в общем и целом, – все очень похоже. У нее была и своя система планет, одна из которых была похожа на Землю. Коринф вывел корабль на ее орбиту и вылетел на ночную сторону.
Детекторы стали изучать поверхность планеты. Радиация не превышала естественного уровня, что говорило о неумении жителей производить атомную энергию. Города были расцвечены огнями, по дорогам сплошным потоком двигались машины, работали радиостанции, вся планета была связана единой коммуникационной сетью. Магнитофоны записывали голоса дикторов, с тем чтобы специалисты впоследствии смогли заняться анализом местного языка.
Обитатели планеты оказались гуманоидами, двуногими млекопитающими, отличавшимися от человека тем, что они были шестипалы, покрыты зеленоватой шерстью и имели иное строение черепа. Толпы, гулявшие по улицам, почему-то заставляли вспомнить о старом Нью-Йорке. Форма жизни несколько отличалась от земной, но проявления ее были поразительно знакомыми.
Интеллект, новый тип разума, человек не одинок в просторах пространства – времени… Когда-нибудь все это станет приметой новой эпохи. Пока же они лишь подтверждали ряд ранее высказывавшихся гипотез. Коринфу понравились обитатели этой планеты, он искренне желал им добра, пусть для него они были лишь одним из местных видов фауны, или, говоря проще, животными.
– Они, пожалуй, поразумнее, чем мы. Я говорю о нашем прошлом, – сказал Льюис. – Нигде не видно ни войн, ни оружия. Возможно, они переросли этот недуг прежде, чем вступили в машинную стадию развития.
– Возможно, дело в ином. На этой планете осталось всего одно государство, – хмыкнул Коринф. – Один из населявших планету народов, разбив всех своих недругов, стал владыкой этого мира. Для того чтобы решить эту проблему, нам пришлось бы немного задержаться, чего лично я делать не хочу…
Льюис пожал плечами:
– Я тебя понимаю. Давай разок облетим дневную сторону и будем двигать дальше.
Несмотря на растущее с каждым часом самообладание, Коринфу не терпелось поскорее вернуться домой. Льюис же отстаивал идею, согласно которой на пути домой они должны были продолжать исследования. Задержка на две-три недели ничего не значила, полученная же в ходе исследований информация могла оказаться очень ценной.

Через несколько часов после спуска корабля в верхние слои атмосферы они вновь взяли курс к звездам. Планета стала стремительно уменьшаться, столь же быстро исчезло и ее солнце. Где-то далеко позади остался целый мир – жизнь, эволюция, века истории, борение, слава, рок, грезы и страхи, ненависть и любовь, надежда и страсть – мир, населенный миллиардами разумных существ. Все ухнуло в чудовищную бездну, все исчезло в непроглядном мраке.
Коринф почувствовал, как по спине его побежали мурашки. Космос был слишком огромным. Сколь бы быстро ни передвигались звездные корабли людей, сколь бы далеко они ни устремлялись, за сотни и тысячи веков они – в масштабах космоса – практически не смогли бы сдвинуться с места, застыв на веки вечные в великом безмолвии. Даже то, что для Галактики было бы крошечной пылинкой, уже не поддавалось осознанию, – о чем-то большем говорить было тем более бессмысленно. Пройди хоть миллион лет, знание об этой галактической крохе все равно не будет сколь-нибудь полным; тем же островам звезд, которые лежали за ее пределами, так и суждено было остаться чем-то неведомым людям, стремись те к ним хоть до самого скончания мира.
Это знание подействовало на него благотворно, надев узду здорового смирения на его ставший не в меру ретивым разум. Важно знать, что тебя всегда будет ожидать нечто новое, нечто неизведанное, огромностью своей превосходящее все и вся. Осознание этой убийственной беспредельности сплотит людей и, возможно, сделает их добрее… Льюис негромко пробурчал:
– Стало быть, из девятнадцати исследованных нами планет четырнадцать оказались не только обитаемыми, но еще и населенными разумными существами…
Коринф разом вспомнил все увиденное им за эти дни: горы, моря и леса разных планет, жизнь в пору ее блистательного расцвета и унылое выживание. Перед ним прошел фантастический хоровод существ и цивилизаций. Прыгающие хвостатые варвары, завывавшие среди болотных кочек; изящные сребролицые создания, выращивавшие для непонятных целей гигантские цветы; мир, слепивший вспышками ядерных разрывов, сметавших народ за народом; цивилизация кентавров, научившихся делать ракеты и мечтавших о межзвездных путешествиях; чудовищные твари, дышавшие водородом, что жили на огромной отравленной планете, размеры которой определили появление трех различных видов разумной жизни; цивилизация двуногих существ, чрезвычайно похожих на людей, со столь жесткой организацией и специализацией, что место мысли в ней занял навык, вследствие чего это сообщество превратилось в некое подобие муравейника; носатые твари, жившие среди странных растений, обеспечивавших их всем необходимым; цивилизация существ, презревших богатство и власть и отдавшихся занятиям искусством. Их было много, и все они были невообразимо странными, но Коринфу казалось, что у них есть что-то общее, хотя он и не мог ясно понять, что же именно.
Ему помог Льюис:
– Я уверен, иные из этих рас куда старше нашей. Но при этом, Пит, ни у одной из них интеллектуальный уровень не превосходит уровня землян до сдвига. Ты понимаешь, что это значит?
– Так… Девятнадцать планет… Звезд в Галактике несколько сот миллиардов, теоретически у большей их части должны иметься планетные системы… И что же дальше?
– Подумай хорошенько! Мы вправе предположить, что при обычных условиях эволюции интеллект, достигнув определенного уровня, прекращает свое развитие. Как ты знаешь, ни одна из этих звезд не находилась в ингибирующем поле… Здесь все сходится. Современный человек по сути мало чем отличается от давних своих предков. Это универсальное свойство разумных существ – не приспосабливаться к условиям среды обитания, но приспосабливать их к себе. Конечным результатом подобной модели поведения должно быть создание достаточно устойчивой среды, отвечающей поставленным требованиям. Примером этого могут быть и иглу эскимоса, и квартира обитателя Нью-Йорка, оснащенная кондиционерами. Машинная технология, к которой рано или поздно приходит практически любая цивилизация, позволяет обеспечить еще большую стабильность внешних условий. Медицина и сельское хозяйство обеспечивают при этом биологическую стабильность. Короче говоря, после того как нация достигает Ай-Кью порядка ста или ста пятидесяти, стимул к ее дальнейшему развитию исчезает. Коринф, соглашаясь, кивнул:
– Со временем возникает и искусственный мозг, ему передоверяют решение всех задач, с которыми не в состоянии справиться сами его создатели, – это компьютеры, вычислительные устройства и так далее… Кажется, я понимаю, куда ты клонишь.
– Этим все не исчерпывается, – покачал головой Льюис. – Как ты, наверное, знаешь, структура нервной системы имеет собственные ограничения. Мозг не может быть больше определенных размеров, ибо, в противном случае, нейронные связи стали бы слишком длинными и, следовательно, неэффективными. Как только мы вернемся домой, я займусь этой темой, если, конечно, за время моего отсутствия ею не занялся кто-то другой. Земля – это совершенно особый случай. Появление ингибирующего поля привело к существенным биохимическим изменениям всех форм земной жизни. Несомненно, нам тоже поставлены определенные пределы, но они куда шире обычных, ибо мы, в каком-то смысле, отличаемся от всех прочих разумных существ. Вполне вероятно, мы – самая разумная раса в Галактике.
– М-м-м… Может, и так… Но ты не должен забывать о том, что в этом поле успели побывать не только мы.
– Разумеется. Многие и поныне находятся в нем. Одни входят, другие выходят… Господи, как мне жаль обитателей этих планет! Они оказываются отброшенными на уровень неразумных скотов, что в ряде случаев не может не привести к их вымиранию. Земле в этом смысле повезло – она вошла в поле прежде, чем на ней появилась разумная жизнь.
– Но таких планет должно быть немало.
– Возможно, – согласился Льюис. – Мы можем предположить, что существуют расы, достигшие нашего уровня тысячи лет назад. Если это так, то мы рано или поздно встретимся с ними, хотя в силу гигантской протяженности Галактики это может произойти и очень нескоро. Мы должны прекрасно ужиться с ними. – Льюис усмехнулся. – Интеллект и логическое мышление, заняв ведущие позиции, делают физический аспект чем-то второстепенным, подчиненным. Встреться мы с представителями другой цивилизации, мы нашли бы их чрезвычайно похожими на нас самих, какими бы ни были при этом наши физические отличия. Ты вполне мог бы сработаться с каким-нибудь… гигантским пауком.
Коринф пожал плечами:
– У меня нет против этого особых возражений.
– Еще бы они у тебя были! Это ведь так здорово! Мы уже начинаем тяготиться своим одиночеством во Вселенной. – Льюис вздохнул. – И все же. Пит, давай будем смотреть на вещи реалистически. Количество разумных видов, которым могло повезти так же, как и нам, крайне невелико. Это десятки или, в лучшем случае, сотни, понимаешь? Разум, подобный нашему, – вещь чрезвычайно редкая.
Он перевел взгляд на звезды.
– И все же, возможно, это одиночество чем-то компенсируется. Мне кажется, я начинаю понимать, куда должен направить свои силы сверхразумный человек… Вряд ли происшедшее с нами было простой случайностью… Я бы предпочел говорить скорее об определенной причине или, если угодно, о Боге…
Коринф рассеянно кивнул. Он напряженно всматривался в носовой иллюминатор, надеясь найти на нем планету по имени Земля.

Глава 17

Весна в этом году была поздней. И все же воздух в конце концов прогрелся, а деревья робко выпустили первые листочки. Усидеть в такой день в кабинете было невозможно, но положение обязывало Мандельбаума оставаться на рабочем месте, пусть он и мечтал оказаться на какой-нибудь площадке для гольфа. Мандельбаум был главным администратором большого региона, в который входили территории бывших штатов Нью-Йорк, Нью-Джерси и Новой Англии. Дел у него было по горло.
Он мечтал о том времени, когда они смогут наладить производство силовых экранов, управляющих погодой. После этого он мог бы со спокойной совестью отбыть куда-нибудь за город… Пока же он нужен был здесь. Нью-Йорк умирал, он потерял и экономическое, и социальное значение, каждый день его покидали сотни людей. Умирал, но не умер – жителей в нем было еще предостаточно.
Он вошел в офис, кивнул персоналу и направился прямиком в свой кабинет. На столе, как и обычно, лежала кипа всевозможных сообщений и извещений. Не успел он присесть, как зазвонил телефон. Видимо, речь шла о чем-то серьезном – раз секретарша решила не предварять разговор сообщением о личности звонившего.
– Алло?
– Уильям Джером. – Это говорил управляющий строительством возводившейся на Лонг-Айленде пищевой фабрики. Прежде он был обычным инженером-строителем, теперь же стремительно пошел вверх. – Мне нужен дельный совет. Проблема межличностных отношений. Вы – идеальный советчик.
Слова его звучали как-то нескладно, но с новым всемирным языком проблем хватало у всех, в том числе и у Мандельбаума.
Структура нового языка была чрезвычайно логичной и свободной от всякого рода излишеств. В скором времени он мог стать универсальным международным языком деловых людей и ученых. Поэты пока продолжали говорить каждый по-своему – им унификация не грозила.
Мандельбаум нахмурился. Джером решал крайне важную задачу. Нужно было как-то прокормить два миллиарда людей, строительство же пищевых фабрик позволило бы дать им всем синтетическую пищу, вполне отвечающую физиологическим потребностям человека, пусть гурманы и стали бы воротить от нее носы.
– Что там у вас? – спросил Мандельбаум. – Опять проблемы с Форт-Ноксом?
Золото использовалось теперь только в промышленных целях благодаря своей инертности и высокой проводимости. Джерому оно требовалось для прокладки общих шин и покрытия внутренних поверхностей камер реактора.
– Нет, они наконец-то возобновили поставки. Проблема в работниках. Они уже вручили мне петицию, неровен час начнется забастовка.
– Что им нужно? Увеличение зарплаты?
В голосе Мандельбаума чувствовалась ирония. Проблема денег так и не была решена до конца, хотя в мире все большее распространение начинала получать система условных «человеко-часов». Мандельбаум пока пользовался собственной системой расписок, обменивавшихся на товары и услуги. Размер зарплаты, вернее, ее денежное выражение не значили ровным счетом ничего.
– Нет. Этим они уже переболели. Теперь их не устраивает то, что их рабочий день длится шесть часов. Конечно, месить бетон и заколачивать гвозди – работа не самая интересная. Я им объяснил, что в скором времени ею будут заниматься роботы, но рабочие хотят, чтобы это произошло уже сейчас. Они согласны пойти даже на снижение жизненного уровня, а все это пустое философствование! Им, мол, досуг нужен!
Мандельбаум ухмыльнулся:
– Как же без этого? Главное для вас, Билл, как-то удержать людей на работе.
– Но как?
– А что, если вы оснастите строительную площадку громкоговорителями, по которым будут транслироваться лекции? Нет, лучше не так. Дайте каждому работнику по карманному приемнику, чтобы у них оставалась возможность выбора – либо лекции, либо музыка, либо что-то еще. Я позвоню на радио, попрошу организовать серию лучевых трансляций.
– Радиотрансляций?
– Да, но не совсем обычных, иначе они могли бы слушать их и дома. Эти программы будут идти в рабочее время и транслироваться только на строительную площадку.
– Здорово! – рассмеялся Джером. – Это должно сработать! – Они попрощались. Мандельбаум достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком, одновременно просматривая лежавшие на столе бумаги. Если бы все решалось так просто… Тут еще и эта проблема переселения… Все, включая его собаку, хотели жить на природе. Особых трудностей с транспортом и связью теперь не было. Конечно, возникнет масса хлопот, связанных с переездом, обустройством и выправлением бумаг на владение землей. Решить все эти проблемы разом…
– О'Баньон, – раздалось из селектора.
– Да? Впрочем, все правильно. Я ему, кажется, сам назначил это время. Пусть войдет.
До сдвига Брайан О'Баньон был обычным полицейским, в переходный период служил в милиции, теперь же стал руководителем местного отделения службы Наблюдателей. Это был рослый рыжеволосый ирландец, в устах которого новый язык звучал особенно странно.
– Мне не хватает людей, – сказал он. – Работы снова поприбавилось.
Мандельбаум принялся задумчиво раскуривать трубку. Служба Наблюдателей была его детищем, хотя подобные же службы сейчас создавались в разных концах мира, чему способствовала поддержка этой идеи мировым правительством. Для того чтобы общество могло нормально функционировать, необходимо постоянно отслеживать его состояние, располагать достоверной информацией, иначе оно перестанет существовать как единое целое, что приведет к нежелательным последствиям. Наблюдатели собирали информацию разными способами, самым простым и эффективным из которых являлся обычный разговор с прохожими, который завязывался как бы невзначай. Для того чтобы прийти впоследствии к определенным выводам, достаточно было элементарной логики и умения сопоставлять информацию.
– Для того чтобы набрать и обучить людей, потребуется какое-то время, Брайан, – сказал Мандельбаум. – Где ты предполагаешь их использовать?
– Во-первых, нужно продолжать надзор за слабоумными. Я бы туда приставил еще парочку ребят. Работа эта не из легких. Выявить, направить куда следует – это, я вам скажу, совсем не просто! Сейчас слабоумными образован ряд маленьких колоний. За ними тоже нужно надзирать, а вдобавок – еще и охранять от посторонних. Рано или поздно нужно будет решить эту проблему кардинально, а это уже связано с тем, что собираемся делать в будущем мы сами. Правильно я говорю? Понимаешь, у меня такое ощущение, что мы на что-то такое напали. Это неким образом касается и Нью-Йорка.
Мандельбаум кашлянул.
– И что же это такое, Брайан?
– Не знаю. Возможно, тут нет ничего криминального. Но это что-то очень серьезное. Я получал подобную информацию и из других стран. Научное оборудование и материалы уходят окольными путями неведомо куда…
– Да? Нужно потребовать от ученых, чтобы они представили отчеты о своей деятельности в последние месяцы.
– В этом нет смысла… Кстати, шведским Наблюдателям удалось кое-что выяснить. В Стокгольме некий человек стал интересоваться электронными лампами специфического назначения. Производитель объяснил ему, что вся партия ушла в одни руки. Этот человек стал искать покупателя и выяснил, что это был агент, работавший на каких-то третьих лиц. Наблюдатели заинтересовались этим вопросом и провели проверку всех лабораторий страны. Ни одна из них таких ламп не получала, из чего можно было сделать вывод, что они ушли куда-то за границу. Они обратились к своим коллегам в других странах и вскоре выяснили, что они попали в Айдлвайд. От этого мне тут же поплохело, и я попытался выяснить дальнейшую судьбу ламп, но, увы, здесь след обрывался… Я начал интересоваться подобными случаями и выяснил, что теперь такое не редкость. В Австралии бесследно пропали некоторые части звездолета, в Бельгийском Конго – груз урана. Возможно, ничего серьезного за этим не стоит, но если речь идет о каком-то рядовом научном проекте, то к чему вся эта секретность? Чтобы разобраться с этим досконально, мне потребуются помощники. Если честно, то мне эта история очень даже не нравится.
Мандельбаум кивнул. Если кто-то вздумал поупражняться в нуклеонике, кончиться это может плохо для всех. Возможно, речь действительно идет о чем-то крайне серьезном.
– Надеюсь, вы с этой проблемой разберетесь… Удачи вам.

Глава 18

Раннее лето – робкая нежная зелень обратилась пышной листвою, расцвеченной лучами солнца, шумящей на ветру. С час назад прошел дождь; свежий ветерок до сих пор срывал с крон деревьев холодные капли. Над пустынными улицами сновали воробьиные стайки. Омытые дождем мирные здания четко вырисовывались на фоне ослепительно голубого неба, свет утреннего солнца отражался тысячами окон.
Город казался сонным. Время от времени по улицам проходили люди – мужчины и женщины, – одетые кто во что горазд. Никто никуда не спешил – суета и сутолока остались где-то в прошлом. Изредка мимо молчаливых небоскребов проезжали машины. От двигателей внутреннего сгорания люди уже отказались – в воздухе не было ни дыма, ни гари. Как ни странно, это был обычный будний день. Будни теперь ничем не отличались от выходных.
Каблучки Шейлы громко стучали. Их стаккато действовало ей на нервы, однако она не замедляла шага – ей нужно было спешить.
Группа мальчишек, которым было лет по десять, выбежала из пустого магазина и понеслась вдоль по улице. Они бежали молча, и это было страшно. Дети перестали быть детьми.
От станции до Института путь был неблизким, она могла бы сэкономить силы, воспользовавшись услугами подземки. Но от одной мысли о том, что придется заходить в железную клеть, где кроме нее будут находиться какие-то другие преобразившиеся люди, ее бросало в дрожь. На улицах она чувствовала себя куда как увереннее. Город уже отслужил свое, теперь он умирал; дома, окружавшие ее со всех сторон, мало чем отличались от диких скал. Она была одна – одна-одинешенька.
По улице пронеслась огромная тень. Она подняла глаза и увидела огромную металлическую сигару, бесшумно исчезнувшую за небоскребами. Наверное, они научились управлять силами гравитации. Ну и что из того?
Она прошла мимо двух мужчин, сидевших у порога дома. До нее долетели обрывки их разговора:
– …эстетику морской звезды, – все изменилось.
Всплеск рук.
– Видерзеен!
Вздох.
– Отвергнуть: макрокосм, нон-эго, энтропию. Все чрез человека – антропоморфно.
Шейла ускорила шаг.
Здание Института было обшарпаннее гигантов Пятой авеню, хотя, в отличие от этих небоскребов, оно все еще служило прежней цели – от них же веяло склепом. Шейла вошла в холл. Там не было ни души, лишь в углу пофыркивало и подмигивало странное устройство, собранное из светящихся трубок. Шейла было направилась к лифту, но, мгновенно раздумав, поспешила к лестнице. Кто его знает, во что они могли превратить за это время лифт – может быть, он стал автоматическим или управляемым силой мысли, или еще что похуже.
Она добралась до седьмого этажа почти не запыхавшись. Коридор был таким же, как и прежде, – людям, работавшим здесь, хватало других, более важных, проблем. Что исчезло, так это старые люминесцентные лампы, висевшие прежде на стенах. Теперь коридор освещался как-то иначе – то ли светился воздух, то ли стены – понять было невозможно.
Она остановилась перед дверью старой лаборатории Пита и испуганно поежилась. «Глупая, – сказала она самой себе, – ведь не съедят же они тебя, в самом деле. Интересно, чем они теперь занимаются?»
Она вздохнула, расправила плечи и робко постучала в дверь.
– Войдите, – услышала она через какое-то время. Шейла повернула дверную ручку и вошла в лабораторию.
Здесь почти ничего не изменилось. Понять это было невозможно. Часть аппаратуры пылилась в углу, на трех подвинутых друг к другу столах было собрано какое-то устройство. Сказать, было оно здесь прежде или нет, Шейла не могла – на подобные вещи она не обращала внимания. Комната же была такой же, как всегда. Распахнутые окна, а за ними – голубое небо, доки, склады… На стене висел видавший виды пиджак, в воздухе пахло резиной и озоном. На столе Пита лежала стопка потрепанных справочников, возле которой стояла настольная зажигалка, подаренная ему Шейлой на Рождество давным-давно. Здесь же стояла пустая пепельница. Кресло было слегка отодвинуто от стола – можно было подумать, что его владелец на минуту куда-то отлучился.
Грюневальд поднял глаза и близоруко прищурился. Он выглядел очень усталым и сутулился сильнее, чем прежде. Возле него сидел неизвестный Шейле молодой темноволосый человек.
Грюневальд неуклюже всплеснул руками. (Да это же госпожа Коринф! Вот так сюрприз. Заходите, заходите.)
Молодой человек негромко кашлянул.
– (Это) – Джим Манзелли, – сказал Грюневальд, кивнув в его сторону. (Он мне помогает. Джим, это) – госпожа Коринф, (супруга моего бывшего босса.)
Манзелли кивнул. Краткое (Рад с вами познакомиться.) Глаза фанатика.
Грюневальд поднялся со своего места и направился к ней, вытирая платком грязные руки.
– Что (вас сюда привело?)
Она отвечала боязливо и негромко;
– (Хотела) посмотреть (как тут у вас дела.) Долго (я вам мешать) не буду.
Глаза, нервный перебор пальцами – мольба о пощаде. Грюневальд посмотрел ей в лицо, и Шейла тут же поняла, что он почувствовал. Испуг. «Как ты похудела! И с нервами у тебя явно что-то не то – посмотри на свои руки. – Сострадание. – Бедная ты бедная, и как же ты все это пережила!» Тут же вежливое:
– (Надеюсь,) болезнь (уже в прошлом?) Шейла кивнула.
– (А куда подевался) Иохансон? – спросила она. – (Без него – впрочем, так же, как и без Пита, – лаборатория не лаборатория.)
– (Он сейчас работает где-то) в Африке. (Работы у нас теперь столько, что особенно не расслабишься. Все это так внезапно.) (И так жестоко!) Утвердительно кивает:
– (Да.)
Глаза на Манзелли – вопросительно.
Манзелли испытующе посмотрел на Шейлу. Она смущенно потупилась, Грюневальд же смерил своего коллегу укоризненным взглядом.
– Лонг-Айленд я покинула (только) сегодня. – Улыбка, полная горести, и столь же горестный вздох. – (Они считают, что мне там делать уже нечего, что все нормально… Во всяком случае, им теперь уже не до меня.)
По лицу Грюневальда пробежала тень.
– (Вы что – зашли к нам попрощаться?)
– (И сама не знаю. Вдруг) потянуло сюда… (Он ведь здесь провел столько времени…)
И тут же, но уже с мольбою в голосе:
– Он ведь погиб, правда? Пожатие плечами, сожаления.
– (Трудно сказать. Корабль должен был вернуться несколько месяцев тому назад. Ясно одно – случилось что-то серьезное. Возможно, корабль попал в) ингибирующее поле. (Вероятность этого весьма велика.)
Шейла подошла к рабочему столу Пита и погладила спинку его кресла.
Грюневальд кашлянул.
– Решили оставить цивилизованный мир? Она молча кивнула в ответ. «Он для меня слишком велик и холоден, и чужд».
– (А как вы насчет того, чтобы) заняться работой? Шейла покачала головой. (Для таких, как я, работы нет. Я в этих ваших делах ничего не понимаю, да и не хочу понимать.) Она еле заметно улыбнулась и спрятала зажигалку в свою сумочку.
Грюневальд и Манзелли вновь переглянулись. Манзелли утвердительно кивнул головой.
– (Мы здесь) занимаемся работой, (которая, возможно, вас заинтересует), – сказал Грюневальд. «Вернет вам надежду… вернет ваше вчера…»
Обращенные к нему карие глаза смотрели в никуда. Лицо ее казалось натянутой на костяк белой бумагой, раскрашенной каким-нибудь китайским художником, не забывшим прорисовать голубоватые жилки на висках и на тонких нежных запястьях.
Он пустился в объяснения. Со времени запуска корабля о поле-ингибиторе удалось узнать много нового. Генерировать его искусственно и изучать его влияние на различные объекты возможно было уже и тогда, теперь же Грюневальд и Манзелли готовились повторить этот же эксперимент, но в куда больших масштабах. Аппарат будет достаточно компактным – не больше нескольких тонн весом. В первый момент для создания поля потребуется энергия ядерного дезинтегратора, затем же для его поддержания достаточно будет солнечной энергии, питающей приемные батареи.
Проект этот никем не курировался и нигде не был заявлен. Каждый ученый теперь был волен заниматься чем угодно, тем более что с материалами и оборудованием проблем больше не существовало – их поисками и доставкой занималась теперь специально созданная для этого небольшая организация. То, чем Грюневальд и Манзелли занимались в Институте, строго контролировалось властями, устройство же свое они собирали где-то совсем в другом месте. Ученые целыми днями торчали на работе, и поэтому заподозрить их в чем-то подобном было невозможно. По крайней мере, именно так считал сам Грюневальд.
Шейла слушала его достаточно невнимательно, продолжая думать о чем-то своем.
– Но зачем это все? – поразилась она. – Что вы хотите сделать?
Манзелли зловеще усмехнулся:
– (Неужели не понятно? Мы хотим) создать орбитальную космическую станцию (на высоте в несколько тысяч миль над поверхностью Земли.) В ней будет находиться несколько мощных генераторов поля. (Мы вернем человечество в его) вчерашний день.
Шейла не отреагировала на это никак – ни криком, ни смехом, ни вздохом. Она спокойно кивнула, словно речь шла о чем-то совсем уж тривиальном.
(Разве можно оставаться здравым, отказавшись от реальности?) – спросили глаза Грюневальда.
– (Какой реальности?) – ответил ему ее взгляд. Манзелли пожал плечами. Он видел по ней, что об услышанном Шейла никому не скажет, все остальное было неважно. Грюневальд, вероятно, надеялся, что от радости она подскочит до потолка, но он просчитался.
Шейла подошла к странному устройству, место которому было явно не здесь, а где-нибудь в клинике. Операционный стол с широкими ремнями, коробка со шприцами и ампулами, непонятная штуковина, установленная в изголовье.
– Что это? – спросила она.
По ее тону можно было понять, что она уже разгадала истинное назначение устройства, но физики были слишком увлечены собственными мыслями, для того чтобы обратить на это внимание.
– Модифицированный аппарат для проведения электрошоковой терапии, – ответил Грюневальд. Он объяснил, что в первые недели после сдвига делались попытки изучения функциональных аспектов мышления, для чего у животных последовательно выжигались различные участки коры головного мозга, после чего следовали комплексные исследования и замеры. Подобная практика быстро изжила себя как негуманная и малоэффективная. – (Я полагал, что вы были в курсе.) Эти исследования начались еще при Пите. (Видели бы вы, как он против них) протестовал! (Неужели он с вами об этом не говорил?)
Шейла рассеянно кивнула.
– Сдвиг (сделал) людей жестокими, – сказал Манзелли. – (Теперь о них и этого) уже не скажешь. (Они просто перестали быть людьми. Интеллект стоил людям любви. Любви и надежды. Мы хотим, чтобы люди вновь стали самими собой.)
Шейла отвернулась от страшного черного аппарата.
– До свидания, – сказала она.
– Я… Послушайте… – Грюневальд старался не смотреть ей в глаза. – Вы только не пропадайте, хорошо? (Время от времени напоминайте о себе – вдруг Пит вернется.)
Она холодно улыбнулась.
– (Он уже никогда не вернется. Прощайте.) Она вышла из лаборатории и направилась вдоль по коридору. Рядом с лестницей она обнаружила туалет, на котором уже не было привычных «М» или «Ж», – Запад давно отказался от этой смехотворной щепетильности. Шейла вошла внутрь и подошла к зеркалу. Оттуда на нее смотрело худое заострившееся лицо в обрамлении длинных нечесаных волос. Она достала из сумочки расческу и – несказанно удивляясь самой себе – стала расчесывать непокорные пряди. После этого она спустилась на первый этаж здания.
Дверь в директорский офис была приоткрыта – по коридору гулял ветерок. Из приемной слышался негромкий стрекот каких-то машин, выполнявших, по всей видимости, рутинную канцелярскую работу. Шейла прошла через просторную комнату и постучала в распахнутую дверь самого директорского кабинета.
Хельга Арнульфсен подняла глаза от стола. Шейла заметила, что она тоже сильно похудела, глаза, некогда искрившиеся задором и энергией, стали тусклыми и бесцветными. Теперь она одевалась куда свободнее, чем прежде, – от былой чопорности не осталось и следа. И все же это была прежняя сильная и уверенная в себе Хельга.
– Кого я вижу! Шейла!!!
– Привет.
– Заходи. (Давай-давай – присаживайся. Я тебя целую вечность не видела.)
Хельга вышла из-за стола и, улыбнувшись, пожала Шейле руку. Пальцы ее при этом были холодными как лед.
Она нажала кнопку, и дверь бесшумно закрылась.
– (Теперь нам никто не помешает. Если дверь моего кабинета закрыта, значит, я чем-то занята – все это прекрасно знают.)
Она села в кресло, стоявшее напротив Шейлы, положив ногу на ногу, на мужской манер.
– Я так рада (тебя видеть, ты даже себе этого не представляешь! Надеюсь, со здоровьем у тебя теперь все в порядке?) «Бедняжка, как ты плохо выглядишь…»
– Я… – Шейла нервно задвигала руками и уже в следующий миг сделала вид, что ищет что-то в сумочке. – Я… (И зачем только я сюда пришла?)
Глаза: (Тому причиной Пит.)
Кивок: (Да. Да, должно быть, так оно и есть. Порой я думала… Ведь мы обе любили его – правда?)
– А он думал только о тебе… – сказала Хельга бесцветным голосом. «Как ты его измучила… Ты бы знала, как он из-за тебя страдал…» «Я знаю. Как все это больно…»
– (И все же уже тогда) он стал другим, – ответила Шейла. – (Он слишком изменился, как и весь наш мир… Я пыталась удержать его, а он ускользал из рук, словно его уносило само время…) Я потеряла его прежде, чем он умер.
– Нет. Он был с тобой – он всегда был только с тобой, – сказала, передернув плечами, Хельга. – Что касается этой истории, могу сказать одно: жизнь тем не менее продолжает идти своим чередом (пусть она и кажется нам теперь такой ущербной. Мы, как и прежде, дышим, едим, пьем, ходим на работу – иного выхода у нас попросту нет.)
– Ты – сильный человек, – сказала Шейла. – (Я на такое не способна.)
– Я стараюсь держаться, – кивнула Хельга.
– Ты можешь жить надеждой.
– Наверное, ты права.
Шейла улыбнулась, но не сказала вслух ни слова. – (И все же Я счастливее тебя. Со мной всегда мое вчера – ты понимаешь?)
– Они могут вернуться в любой момент, – вздохнула Хельга. – (Никто не знает, что с ними произошло на самом деле. У тебя есть силы ждать?)
– Нет, – уверенно ответила Шейла. – Вернуться могут только их тела, но не они сами. (Не Пит. Он стал совсем другим, какою мне не стать. Я не хочу быть ему в тягость.)
Хельга положила руку на плечо Шейле. Каким оно было худым! Она чувствовала все его косточки.
– Постой, – сказала она. – Терапия (рано или поздно сможет поставить все на свое место. Пройдет всего несколько лет, и ты вновь) станешь нормальной.
– Я так не считаю.
Холодные голубые глаза исполнились едва уловимого презрения. «Как же ты думаешь жить в будущем? Неужели ты считаешь, что можно оставаться такой же, живя в новом мире?»
– Тебе остается одно – ждать. Не станешь же ты кончать с собой…
– Я об этом и не говорю. (Остаются горы, ущелья, реки, луна и солнце, и высокие зимние звезды…) Я найду чем жить.
– (Я связывалась с Кирнсом.) Кирнс считает, что дело идет на поправку.
– Разумеется. – «Я научилась скрывать свои истинные чувства. Уж слишком много соглядатаев в этом новом мире». – Оставим эти разговоры, Хельга. Я пришла сюда только для того, чтобы попрощаться. До свидания.
– Куда (ты собираешься отправиться? Мне нужно знать это – вдруг он вернется.)
– Я напишу (в случае чего.)
– Можешь передать информацию через экстрасенсов. (Почты как таковой больше не существует.)
«Как – и почты уже нет? Когда я была совсем маленькой девочкой, к нам приходил старенький такой почтальон – господин Барнвельдт. Он еще смешно шаркал… И всегда у него в кармане находилась для меня конфетка…»
– Слушай, что-то я проголодалась, – сказала вдруг Хельга. – (Почему бы нам не пообедать где-нибудь) вместе?
– (Нет, спасибо. Что-то не хочется.) – Шейла поднялась из кресла. – Прощай, Хельга.
– Что значит «прощай», Шейла? Мы еще не раз увидимся, только ты уже будешь здорова. С тобой все будет в порядке, можешь не сомневаться.
– Да, – кивнула Шейла. – Со мной все будет в порядке. И все-таки прощай.
Она вышла из кабинета и поспешила покинуть здание Института. Людей к этому времени на улицах стало заметно побольше. Шейла пересекла улицу и скрылась за неприметной дверью.
Ей совсем не было грустно. Она не чувствовала ничего – ни печали, ни тоски, ни смущения – все они в один миг куда-то запропали. Время от времени в ее сознании возникали неясные зыбкие тени, но она уже нисколько их не боялась, более того, ей было их жалко. Бедные призраки! Жить им осталось совсем недолго…
Она увидела на другой стороне улицы Хельгу – та спешила к кафе. Сейчас она пообедает и вновь понесется на свою работу, чтобы заниматься там неведомо чем. Шейла улыбнулась и покачала головой. «Ох, Хельга, несчастная ж ты труженица…»
Через минуту из дверей Института вышли Грюневальд и Манзелли, ни на минуту не прерывавшие своей беседы. Шейла почувствовала, что сердце ее забилось чаще. Ладони ее от волнения вспотели. Подождав, пока мужчины скроются из виду, она перебежала через улицу и вновь вошла в институтские двери.
Ее каблучки громко стучали по каменным ступеням. Пока она добралась до седьмого этажа, с нее сошло семь потов, но вызвано это было не столько усталостью, сколько волнением. Ей понадобилась примерно минута, для того чтобы полностью прийти в себя. После этого она побежала к дверям физической лаборатории.
Дверь была приоткрыта. Она на миг застыла, глядя на монтируемую ими установку. Грюневальд говорил ей о каких-то безумных планах… Что он тогда сказал?.. Впрочем, неважно. Всему этому не суждено свершиться. Он, Манзелли и вся эта банда рецидивистов посходили с ума.
«А я?» Сил, по крайней мере, у нее сейчас было хоть отбавляй, хотя выполнить задуманное в каком-то смысле было труднее, чем выстрелить самому себе в висок.
Аппарат для шокотерапии, стоявший возле операционного стола, походил на экзотическое животное, покрытое броней. Нет, не зря она просила Кирнса приносить ей книги по психологии и психиатрии… Бедный Кирнс! Как он расстроится, когда узнает, что она все это время обманывала его!
Машина загудела, начав медленно прогреваться. Шейла достала из сумочки небольшой пакет. Шприц, игла, обезболивающее, электродная паста, шнур, один конец которого она должна привязать к выключателю, а другой – взять в зубы, чтобы подключить питание, таймер… Если все пройдет нормально, она в конце процедуры будет уже без сознания, питание должно будет отключиться автоматически.
А если что-нибудь будет не так? Тогда ее мозг изжарится прямо в черепушке. Ну и что из этого?
Улыбнувшись, она выглянула в окно и тут же сделала себе укол. Прощайте солнце, синее небо, тучки, дождь, крик перелетных птиц… Спасибо вам за все.
Сорвав с себя одежду, она легла на операционный стол и стала закреплять холодные, как лед, электроды. Она продумала все до малейших деталей – когда все электроды были прикреплены, а ремни затянуты, она подсунула свободную правую руку под ремень, шедший поперек стола. Теперь она не могла и пошелохнуться.
Наркотик уже начал действовать. Ей смертельно хотелось спать…
Она вздохнула и потянула зубами шнур. И –
ГРОХОТ И ПЛАМЯ – КЛОЧЬЯ РАЗЛЕТАЮЩЕЙСЯ ТЬМЫ…
ВДРЕБЕЗГИ – НЕСТЕРПИМЫЙ СВЕТ ОТОВСЮДУ БОЛЬНО МНЕ БОЛЬНО МНЕ БОЛЬНО

Глава 19

– Алло, Земля! Питер Коринф запрашивает Землю с борта звездолета номер один! Мы летим домой!
Жужжание и треск космических помех, голоса звезд. Земля сверкает в ночи голубым бриллиантом, крохотная жемчужина Луны, Солнце, объятое неугасимым пламенем…
– Алло, Земля! Выходите на связь. Вы слышите меня, Земля?
Клик-клик, – космические голоса.
«Здравствуй, Шейла!»
Планета росла на глазах. Корабль слегка потряхивало. Коринф почувствовал, что его тоже бьет крупная дрожь, но решил, что на сей раз самовнушение было бы излишним – пусть все будет так, как есть.
– Алло, Земля, – вновь сказал он в микрофон. Корабль двигался непривычно медленно. – Алло, Земля, вы меня слышите? Говорит звездолет номер один. Мы возвращаемся домой.
Льюис пробурчал что-то невразумительное. Смысл сказанного сводился примерно к следующему:
– Может, они уже и забыли о таких вещах, как радио… За эти месяцы могло…
Коринф покачал головой:
– Я уверен в том, что какие-то мониторы продолжают свою работу… – Он вновь повернулся к микрофону. – Земля, Земля, почему не выходите на связь? Земля, вы меня слышите?
– Если нас и поймает какой-нибудь пятилетний радиолюбитель из России, Индии или Африки, на то, чтобы ответить, ему понадобится какое-то время. Так что не спеши. Расслабься.
– Ох уж это время! – Коринф поднялся со своего кресла. – Вероятно, ты прав… До спуска остается всего несколько часов. Мне хотелось, чтобы нам устроили настоящий прием.
– Дюжина лимфьордских устриц, залитых лимонным соком, – мечтательно произнес Льюис. – Рейнское вино урожая тридцать седьмого года… Молодые креветки под майонезом, копченый угорь с омлетом и ломтиком ржаного хлеба, лучок…
Коринф заулыбался, хотя думал сейчас только о Шейле. Как приятно было сидеть, говоря ни о чем, ожидая той минуты, когда вновь можно будет ступить на землю… Всю дорогу домой они о чем-то беспрестанно спорили, боясь замолчать даже на минуту, боясь вспомнить о холодном темном безмолвии, окружавшем их со всех сторон. Теперь же они стремительно возвращались к жизни, словно почувствовав тепло родного дома.
– Алло, звездолет номер один!
От неожиданности они вздрогнули. Голос, слышавшийся из динамика, смешивался с треском и шумом Солнца и звезд, но это был настоящий человеческий голос. Они были дома.
– Слушай! – потрясенно пробормотал Льюис. – Да он же говорит с бруклинским акцентом!
– Алло, звездолет номер один. Вас вызывает Нью-Йорк. Вы меня слышите?
– Да, – прохрипел Коринф, почувствовав, что у него пересохло в горле.
– Еле с вами связался, – послышалось через какое-то время. – Нужно было учесть эффект Доплера – вы несетесь прямо как угорелые! Впрочем, все это неважно… Примите мои поздравления! С вами все в порядке?
– Все нормально, – ответил Льюис. – Были кой-какие проблемы, но теперь все это уже в прошлом. Мы целы и невредимы и надеемся, что нам организуют достойную встречу. – Он на миг замолк. – Кстати, а как там у вас, на Земле?
– Более или менее. Думаю, вы нашу планету теперь не узнаете. Все меняется так стремительно, что даже дурно от этого становится. Мы уже и говорим не по-английски – вы можете себе это представить? Что с вами стряслось?
– Об этом попозже, – отрезал Коринф. – А как дела… у наших коллег?
– Думаю, неплохо. Это не мой уровень. Я работаю техником в Брукхейвене. Вы, я так полагаю, совершите посадку где-то здесь?
– Да. – Коринф мгновенно решил сложную систему дифференциальных уравнений. – Это произойдет через шесть часов.
– Хорошо. Я думаю, мы… – Сигнал внезапно пропал, из динамиков вновь раздавался только треск.
– Алло, Нью-Йорк, вас не слышно, – сказал Коринф.
– Брось ты это дело, – фыркнул Льюис. – Выключай рацию.
– Но…
– Мы уже столько ждали, что и эти шесть часов как-нибудь перетерпим. Нечего ерундой заниматься.
– М-да, пожалуй, ты прав… – Коринф вновь взял микрофон в руку. – Алло, Нью-Йорк. Алло, Земля. Говорит звездолет номер один. Сеанс связи окончен. Прием и конец связи.
Какое-то время Коринф сидел молча.
– С кем бы я сейчас действительно хотел поговорить, так это с Шейлой, – наконец сказал он.
– Скоро наговоришься вдоволь, – отозвался Льюис. – Мне кажется, сейчас надо думать о другом. Что-то мне эта тряска не нравится – раньше с кораблем такого не было. Мало ли что с ним может случиться…
– Я думаю, это связано с усталостными эффектами на кристаллическом уровне, – буркнул Коринф в ответ. – Ладно, будем считать, твоя взяла.
Он вновь занял место за приборной доской.
Земля росла с каждой минутой. Им, привыкшим преодолевать за час световые годы, теперешняя скорость казалась черепашьей – она не превышала нескольких сот миль в секунду. Однако совершать точные маневры на больших скоростях они пока не умели, подобные задачи были бы по плечу только новому кораблю. При невиданных темпах технического прогресса, ставших возможными в последнее время, следующий корабль мог стать подлинным чудом, воплощенным совершенством. Инженерное дело вот-вот должно было достигнуть пределов, поставленных самой природой. После этого человеческий разум мог устремиться на освоение каких-то иных сфер. Коринф едва ли не с нежностью посмотрел на растущую голубую планету. Ave atque vale!
Серп Земли превратился в затянутый облаками светлый диск. Они вылетали на дневную сторону. Вскоре стал слышен свист рассекаемого воздуха. Они пролетели над залитым лунным светом Тихим океаном и оказались над Сьерра-Невадой. Под ними лежала Америка – зеленая, огромная и прекрасная. Только что под ними промелькнула серебристая нить Миссисипи, и вот уже над морем показались небоскребы Манхэттена.
Сердце Коринфа было готово выскочить из груди. «Успокойся, – сказал он самому себе. – Успокойся и жди… Теперь спешить некуда…» Он повел корабль к взлетной площадке, находившейся в Брукхейвене, и увидел внизу сверкающий шпиль. Значит, они уже приступили к постройке нового звездолета.
Корабль дернулся. Они были уже на Земле. Льюис щелкнул тумблером, отключив двигатели звездолета. Через мгновение они замолкли, и от этого у Коринфа зазвенело в ушах – он так привык к постоянному гулу работающих двигателей, что для него они стали неотъемлемой частью реальности.
– Идем!
Льюис не успел подняться на ноги, как Коринф уже начал возиться с хитроумным запором шлюзовой камеры. Сначала в сторону отошла внутренняя дверь, затем – внешняя. Воздух запах морем.
«Шейла! Где Шейла?» Он стремительно съехал на люльке вниз, сошел на землю, оступился и упал, но тут же снова был на ногах. Корпус стоявшей за ним ракеты был покрыт трещинами, раковинами и странными кристаллическими наростами.
К нему подошел Феликс Мандельбаум. Он выглядел постаревшим и очень усталым. Мандельбаум молча взял Коринфа за руки.
– Где Шейла? – прошептал Коринф. – Где она? Мандельбаум покачал головой. Теперь вниз стал спускаться и Льюис, он делал это куда осторожнее. Россман направился к нему, стараясь при этом не смотреть на Коринфа. За ним шли другие встречающие – все это были сотрудники Брукхейвенской лаборатории.
Коринф почувствовал, как к его горлу подкатил ком.
– Она что – умерла? – спросил он тихо. Ветерок что-то нашептывал ему на ухо, играя с прядями его волос.
– Нет, – ответил Мандельбаум. – Сумасшедшей ее тоже не назовешь. Но… – Он тяжело вздохнул и покачал головой. – Нет, не могу…
Коринф замер.
– Ну! Ну говори же!!!
– Это случилось шесть недель тому назад, – продолжил Мандельбаум. – Я думаю, справиться с собой она уже была не в силах. Она смогла пробраться к установке для электрошоковой терапии.
Коринф кивнул.
– Она уничтожила собственный мозг, – закончил он за Мандельбаума.
– Нет. Не совсем так, хотя все могло кончиться и этим. – Мандельбаум взял физика под руку. – Можно сказать так: это та Шейла, которую ты знал прежде, еще до того, как Земля вышла из этого поля.
Свежий морской ветерок как ни в чем не бывало продолжал