нет бесстыдства. Даже смотреть в них - надобно заслужить. Пантократор славится способностью взять человека и поместить в резонанс сил. Против пего недаром выставили женщину, перед которой он виновен. Это замышлялось как пристрастный суд, чтобы он почувствовал себя зловредным микробом, помещенным под микроскоп. Чтобы он почувствовал обращенную на себя ненависть, и что она имеет значение. Что такое Пантократор? Сейчас это она и есть.
По счастью, все это не имеет ни малейшего отношения к праву собственности на Авалон. Может, у них и для противной стороны есть невидимые постороннему знаки.
Толстуха в зеленом - они все в зеленом, но эта по-видимому главная! - включила мониторы, подающие картинку со спутника.
- Мы хотели обойтись без стрельбы, - сказала она, сохраняя на лице мрачное и торжественное выражение, каковое позабавило бы Люссака, если бы он был настолько глуп, что находил Пантократор смешным. - К несчастью, мы уже опоздали. Поэтому сейчас задача миротворческой силы - не допустить эскалации конфликта и выхода военных действий в космос. На орбите сейчас силы, которые одним залпом превратят яблоко в огрызок. По праву третейского судьи я объявляю на Авалоне чрезвычайную ситуацию. С этой минуты никто не сядет на нее и никто не взлетит. Связь с планетой только через наш терминал.
- Как вы намерены пресекать нарушения? - с интересом спросил Люссак. - Я уверен, что ни та, ни другая сторона не оставят своих без поддержки. У Новой Надежды там, насколько я понимаю, фермеры с детьми. Они же будут на это напирать. Впрочем, у них там и профессиональная армия имеется…
Он сделал выразительную паузу: дескать, на это будем напирать мы.
- Комиссия располагает данными о составе контингентов. Разумеется, мы будем настаивать, чтобы ресурсы сторон были по возможности равны: никто не протащит на планету оружие под видом детского питания или туалетной бумаги.
На лице у Натали Эстергази дернулся мускул, но она смолчала.
- Верно и обратное, - продолжила судья. - Мы в любом случае собирались настаивать на снятии ионного прикрытия с рудника.
Люссак улыбнулся слову «любой».
- Но сейчас ведь к нашей стороне претензий нет?

* * *

Странное состояние охватило в последние дни авалонскую колонию. Нет, это был не страх. Брюс судил по себе и товарищам: современные дети уже равнодушны к голографическим динозаврам, ступающим прямо в зал, к боевым кораблям, проносящимся над головами обедающей семьи, к трассам пунктирного огня, пронзающим детскую наискосок, из угла в угол. Они как непуганые звери привыкли, что огонь не жжет, пуля не убивает и положительный герой всегда в норме. А мы в том возрасте, когда каждый мнит себя положительным героем вместо того, чтобы зубрить правила эвакуации.
Все чего-то ждут, никто ничего не делает. Пребывая на улице, постоянно смотрят на небо, словно можно увидеть что-то сквозь тучи. Вяло выполняют разовые поручения, которые даются тоже как-то… вяло. Видно, в отделах та же ситуация. Непонятно, надо ли продолжать исследования. Врастать в землю, чтобы ни шагу назад, не дело семей с детьми. На полосе ковыряются контрактники: они явно недовольны - влипли. Хотели бы сейчас убраться подобру-поздорову с Авалона, да не выйдет, а сейчас может хоть что стрястись.
Вот эти да, дергаются. А еще я вижу, как психует Норм, взявший сам себя под домашний арест. Круглые сутки валяется в своей комнате с книгой на пузе, выходя только в душ, а есть ему носят. Или я, или Морган - по очереди, в зависимости от того, кто нынче охраняет Мари Люссак. И мы знать не знаем, кто нами теперь командует. Вроде бы Бротиган, но Бротиган один на все.
Деликатность есть способность не уронить достоинство других людей. Норм ведь сам не спросит, а потому Брюс садился рядышком и в порядке трепа рассказывал новости. Бротиган, дескать, велел то и это. Отчим делал вид, будто ему все равно, размеренно барабанил пальцами по пластиковой обложке, и в порядке трепа же комментировал: «вот это правильно» или «да что он, совсем сдурел?». Брюс мотал на ус, однако же понимал, что шансов обратить к истине в дорвавшееся до власти СБ у него немного. С другой стороны, СБ до странного незначительно проявляло себя во власти. Если они и решали там что-то по комплексным мерам безопасности, наружу ничего не выходило. И вся связь, разумеется, шла через них.
Теоретически можно было посидеть с Мари, но после того случая все между ними изменилось. Или оно изменилось еще раньше? Им стало не о чем говорить. Брюс не нашел слов в единственную секунду, когда они были нужны, и потерял право. Взгляд Мари теперь обходил его, и даже если она смотрела на Брюса прямо - она его не учитывала. Встречи эти стали настолько тягостны, что юноша с удовольствием уступил право на них Рубену Р. Эстергази.
Это их дело, о чем они там говорят и нуждаются ли вообще в словах. А в том, что это перестало быть твоим делом - ты сам виноват. Мужчиной надобно быть вовремя. Иначе можно вовсе им не быть.
Так прошло несколько дней, сотканных из подавленной нервозности и скуки.
Норм включил психотехнику, позволявшую ему спать отрезками по двадцать минут: Брюс имел о ней некоторое понятие и знал, что вхождение в ритм требует некоторого времени.
- Если захотят только напугать, придут днем, - сказал отчим. - Если решатся зачищать, налетят ночью. Проще пожечь, когда все спят в своих постелях. Постарайся брать ночные дежурства.
Добро бы, да ночные-то все у Р. Эстергази. Впрочем, Брюсу и без того не спалось. Мысли налетали как эскадрилья и расстреливали его в упор, и ни в одной не было позитива. Жизнь не удалась.
Нет, это просто невозможно: знать, что над головой стоят крейсера, что на тебя нацелены пушки, и делать вид, будто ничего особенного не происходит. Деморализует напрочь. Может, они этого и хотят? Условие чрезвычайной ситуации - никто не сядет на планету, никто с нее не взлетит, а победит тот, кто это выдержит.
- Послушай, тебе не кажется, что все это как-то неправильно?
Норм остановил видеокнигу и посмотрел поверх нее на пасынка. Насколько Брюс заметил, отчим и на пару эпизодов не продвинулся с тех пор, как начал.
- В таких ситуациях никогда нет ничего правильного. Будь все правильно, мы, военные, не были бы нужны. Война - последний довод королей, слышал?
- Рассел, но если ты один знаешь, как нам из этого вылезти, почему ты валяешься тут и ничего не делаешь? Все вот это выглядит очень уж демонстративно. Почему бы тебе просто не продолжать исполнять свои обязанности?
Норм помолчал.
- Есть вещи, - глубокомысленно начал он, - которые делают армию армией. Я отказался исполнить приказ и объяснил свои мотивы. Я не могу исполнять далее функции главы ССО колонии, иначе в следующий раз Морган не подчинится мне, и ей за это ничего не будет. Армия мы или что?
- Ты считаешь, что полученный тобой приказ преступен?
- Он крайне глуп, я не понимаю, как столь ответственный человек, даже гражданский, мог всерьез рассматривать такую возможность. Не говоря о том, чтобы предложить это мне. Не сочти за понты, пожалуйста.
- Тогда почему бы тебе не пойти дальше? Прими командование и сделай все как надо. Причины изложишь после на Фриде. Мне будет намного спокойнее, если в своей комнате будет сидеть Бротиган.
Норм поморщился.
- Поменьше бы ты смотрел военных драм, рядовой. Кто я? Отставной сержант и учитель физкультуры. Предлагаешь мне арестовать высший менеджмент колонии, вооруженный всеми управленческими технологиями? На каком основании? И не забывай про Бротигана и Кэссиди. Кто сказал, что они уже не изложили на Фриде свои соображения? Если Ставрос лезет в петлю, а они молчат, может, есть нечто такое, что я не учитываю? В конце концов, это их работа - видеть картину целиком.
- Они не знают, что делать, и могут наделать глупостей.
- Никто не знает. Ничего не делать и надеяться, что наверху для нас придумают правила - единственный разумный выход. К тому же свой долг я исполнил: высказал свои соображения и вправе рассчитывать, что они будут приняты во внимание. Что я еще могу сделать, оставаясь в рамках «свой-чужой»? Чай не малые дети.
Главный недостаток достойного мужа в том, что других он полагает равными себе, сказала бы мать.
Сколь многие винят Гектора в падении Трои. Оставил, мол, на дураков.
- Ты из тех, от кого я жду чуть больше проку… ежели вдруг что. Их придется выводить. Будет паника, будут метаться, кричать, терять детей и ценные вещи, порываться вылезти не туда и угодить под бомбы. Одиночка всегда более успешен, если он быстр и располагает хотя бы элементарными навыками выживания. Однако это было бы слишком большое счастье. Стадо бизонов идет со скоростью самого слабого бизона. Статистика показывает, - он хмыкнул, - что в любой куче гражданских непременно обнаружатся псих, беременная и подросток, считающий себя крутым, и ты узнаешь про это в самый неподходящий момент.
- Ну мы же, выходит, к этому готовы?
- К этому никогда нельзя быть готовым.
Сидим. Ждем. Смотрим в небо.

* * *

Они пришли ночью.
К счастью, один из полезных советов Норма не пропал втуне: жилые помещения перенесли в подземную часть комплекса, потому те, кто спал, проснулись от грохота разносимых вдребезги верхних сооружений и нарастающего невыносимого рева реактивных движков. Иначе не проснулись бы вообще. Выскочив в коридор, Брюс понял, что значит: «к этому нельзя быть готовым». Когда орут все автоматические системы разом, ты можешь выполнять только какое-то одно отработанное действие.
Например, бежать на выход! Брюс обернулся, пытаясь вернуть способность ориентироваться, и едва не был сметен и затоптан. По коридору несся железный смерч: пилоты во главе с Р. Эстергази, все восемь. Тут уже не до условий контракта, тут у них включается рефлекс - бежать со всех ног и подняться в воздух как можно быстрее. Счет на секунды.
Пронеслись, и коридор наполнился обалдевшими колонистами. Прижавшись к стене, стояла Сульпиция с эвакпакетом в руках. Она все сделала по инструкции и теперь ожидала, пока ее спасут. Из дверей душевой выскочил Норм, в одних только форменных брюках и босиком, с полотенцем на шее, сфокусировался на пасынке:
- Где Морган?
- Что? - меньше всего Брюс ожидал вопроса вроде этого. Выяснять, где тут кто, в этой мешанине, где его отпихивали с дороги, вертели и тыкали под ребра, пришло бы ему в голову в самую последнюю очередь.
- Спрашиваю, ты Морган давно видел?
- Да дня три, и сто лет бы еще я ее…
Норм бросил руку вниз и невнятно выругался.
- Иди, выпусти Мари, - распорядился он. - Выбирайтесь наружу и бегите прочь, как зайцы. Кроме тебя никто о ней не позаботится, забудут и бросят. Тирода кто-нибудь видел?!
- Там Р… ах да, он уже не там.
Брюс сморгнул, потом еще раз, потом протер глаза, но щипать их не перестало и одновременно мучительно засвербело в глотке. К ним пробивался Бротиган, полуодетый, в майке, покрытой пятнами пота, почему-то черного.
- Эй! - закричал он еще издали, идя сквозь толпу как ледокол. - В технических отсеках опустились переборки и пошел порошок, а там дежурная смена могла остаться. И подпорная вентиляция барахлит. Я послал мальчишку из Третьего вниз и сам схожу проверю. Выведешь народ? Да, и еще - лифты отключены. Ну, ты в курсе.
Норм стиснул Брюсу плечо.
- Вытащи себя и ее - это твоя задача. Все на этом, я про вас забыл. Меня сейчас на куски будут рвать.
На конфетти. Эдера Насименто налетела на Норма как воробей на ястреба, вцепилась в полотенце и даже, видит бог, попыталась встряхнуть:
- Я нигде не могу найти Ставроса… чего вы ждете?., распоряжайтесь своею властью, только вы можете… тут люди, дети!
Дальше Брюс уже не слушал, потому что весь ушел в движение против потока. Пригодились локти, рост и вся мускульная сила, сколько есть. Мигнул свет, потом погас, спустя невыносимо долгую минуту включилась тусклая аварийка, и при ней стал виден ползущий по коридору дым.
Это самое плохое. На ОБЖ в школе учат, что дым страшнее огня. Брюс вскрыл пожарный шкафчик и, косясь на топор, надел кислородную маску. Прихватил еще одну для Мари и взял на всякий случай фонарик. Привычно проверил, включив-отключив, и с большим неудовольствием обнаружил, что луч его рассеивается на дыму. Свет ложился четко очерченной полосой. Плохо. Подпорка - система, под давлением продувающая воздуховоды - если и работает, то не справляется.
Вдобавок он услышал гул. Колонистов, прижимающих к груди эвакпакеты или детей, уже повели на аварийный выход, коридор очистился, в нем стало просторно и пусто. И Брюсу нечем было объяснить этот звук, кроме как ликующей песней огня.
Коридор - это труба, а труба - это тяга.
Подпорная вентиляция в герметичных помещениях - штука крайне двусмысленная. Помещения комплекса, рассчитанные самое большее на бытовое возгорание, автоматически изолируются. Выгорает кислород, огонь пожирает сам себя. Обычно до этого не доходит: в отсеки, где с большой долей вероятности находятся люди, подается мелкораспыленная вода, лаборатории, мастерские и архивы тушат порошком. Люди в порошке не выживают.
Беда в том, что под наше торопливое переселение никто и не подумал перепроектировать пожарные системы. Люди вполне могут оказаться в порошке, даже еще ничего не понимая. Даже не проснувшись.
Тут было пусто: одинокий стул возле запертой двери и тоскливая черная лужа. Над дверями жилых помещений согласно проекту смонтированы водяные завесы, тоже своего рода герметизация от огня и дыма, но нынче водопровод пробило во многих местах и на пол текла только жалкая струйка, пока и та не прекратилась.
Тактильный замок не сработал, и Брюс весь покрылся холодным потом, прежде чем сообразил вытереть ладонь о штаны. Он же по дороге вспотел! Вторая попытка удалась, а то он уже подумал… сто вещей он подумал одновременно, одну страшнее другой. Ее ведь тоже переводили сверху, но когда - он с перепугу не помнил. Перенастраивали под него, Брюса, эту дверь?
- Что там у вас происходит? - спросила из темноты Мари Люссак. - Кто это?
Света в ее комнате не было, Брюс вырисовывался на фоне дверного проема черным мужским силуэтом, ничем не отличимым, скажем, от Бротигана, а Бротигану она не рада. Неизвестно, зачем бы сунулся к ней Бротиган, но едва ли за чем хорошим - так думает Норм, а Норм часто бывает прав. Даже слишком часто.
- Я это, - буркнул он. - Меня Норм послал. Налетели на нас и бомбят, комплекс горит, выбираться надо. Хватай вещички и побежали…
Только тут Брюс сообразил, что сам без вещей. Ну да ладно, не та проблема, чтобы сейчас заморочиваться.
- Кто командует?
- Норм и командует, пока Ставроса не нашли. -А?…
- …а Рубен в воздухе с эскадрильей! Я пока вместо него, после опять поменяемся.
Мари выступила из темноты на свет в том халатике, в каком была, когда ее арестовали, и в той же кофточке поверх.
- Надо кое-что взять, - сказала она, будучи более спокойна, чем любой, кого Брюс сегодня видел.
- У нас нет вре…
- Это очень важно, - отчеканила Мари Люссак. - Для тебя, для меня и для каждого из тех, кто выйдет отсюда живым и захочет живым же и оставаться. Миз Монти на моем месте просто взяла бы любого из ССО за шиворот и велела бы исполнять. Сейчас я - это она. У меня нет времени просить и уговаривать, я приказываю.
Только пантократорское воспитание удержало Брюса от плевка на пол, а Мари тем временем была уже на лестнице. Ему пришлось бежать, чтобы догнать ее и хотя бы маску заставить надеть. Снаружи все еще бухало, но реже, и двигатели взвизгивали высоко и пронзительно, уходя в ультразвук, от которого болели зубы.
- Где эта штука? Мы сможем туда пройти?
- В лаборатории белкового синтеза. На второй вопрос - а я откуда знаю? Должны!
Поднявшись на первый подземный ярус, они оказались в удушающем жару и в полной темноте. Попытались пройти несколько шагов в направлении центра, но отказались от этой мысли, упершись в задраенную переборку. Маски еще кое-как спасали их от дыма, но за переборкой ревело голодное пламя. Дольше находиться тут можно было только в спецкостюмах. А где их сейчас найдешь?
- Они нанесли удар по генераторам административного блока, - сказала Мари. - Насквозь мы не пройдем, но можем пробежать поверху. Лаборатории в боковом крыле могли и уцелеть.
- На наружном ярусе? - не поверил Брюс. - Да там месиво! Гнутая арматура и груды пластикроша!
- Значит, будем в этом месиве копаться. Вытащи меня наружу и можешь быть свободен.
Наружу - это хорошо. Ядовитый дым выгоняет нас из нор… и вот тут-то по нам стреляют. Черные мечущиеся тени на фоне пожара - замечательная мишень для охотника, которому не нужно разбирать своих и чужих. Падай, как ястреб на зайца. Развлекайся.
Они с Мари и бежали, как зайцы, спотыкаясь на изрытой воронками площадке, где еще так недавно плясали рил в честь Годовщины Высадки. Комплекс перестал существовать, корпуса местами горели, местами были темны, а в воздухе все еще шел бой. Рассудив, что свои вряд ли будут пикировать с неба на бегущих людей, Брюс ориентировался исключительно на звук. Когда тот нарастал, он хватал Мари и швырял ее наземь, под прикрытие какой-нибудь кучи или в воронку - лишь бы в тень погуще. Невыносимо, немыслимо наваливался на спину рев, будто каток вминал их обоих в горячую землю, и выхлоп облизывал им затылки, на которых - он чувствовал! - скручивались опаленные волосы, а сверху сыпался пепел, как снег. Брюс очень сильно подозревал, что все это - совсем не то, что рекомендует ОБЖ в подобной ситуации.
ОБЖ вообще рекомендует не ходить там, где стреляют. Когда-то я очень не уважал ОБЖ.
- Это военная авиация, - сказал Брюс, отплевываясь от песка и травы. - Мощность движков, пулеметы, ракеты… Гражданскую так не переоборудуешь. Нашим в небе не сдюжить.
Он пожалел о том, что сказал: Мари встала столбом и уставилась в ночное небо, где проносились стремительные легкокрылые тени. Если кто и помещает тем играючи расстреливать нас, так это отец с его эскадрильей. Наспех оборудованная пулеметами сельхозтехника, конечно, не сыграет с военными на равных, но по крайней мере отвлечет тех на себя, позволив нам укрыться в кустах и скалах.
Назгулов бы сюда! Они бы показали этим, кто в небе хозяин, кто хищник, а кто объедки подбирает.
- Мы можем пройти через больничный блок! - осенило ее. - Его первый подземный ярус соединен переходом с научным. Ну же…
- Сколько весит эта твоя штука?
Я хотел спросить - а она вообще цела? В это трудно поверить, входя в искореженные двери, ступая по битому стеклу… Окна-иллюминаторы выбиты, на стенах пляска диких теней. Горит яблоневый сад. Горит все, что может гореть. И все, что не может - тоже. Это зажигательные ракеты.
Брюс невольно вздрагивает и прижимается к стене: это какая-то клонированная птица бьется в разбитой опрокинутой клетке. Большая! Что она тут делает?
Ну да, больничный блок всегда был самым пустым: максимум, тут ставили прививки, ну и еще проводили регулярный медосмотр. Немудрено, что лаборатория белкового синтеза потихоньку захватывала тут производственные площади. Ученая дама Монти сказала бы, что это две ветви от одного корня. Ученой даме Монти никто не возражал. Себе дороже.
Кто же ее убил? Почему СБ удовлетворилась, посадив' под замок Мари Люссак?
Своевременные мысли, ничего не скажешь. Между прочим, почему в распоряжение горнодобывающей корпорации придана эскадрилья военной авиации? И где Морган?
Брюс нагнулся, чтобы освободить птицу, заодно выпустил и кроликов из длинной клетки вдоль стены. Ушастые безошибочно сориентировались по движению воздуха и вскоре уже вовсю скакали через поляну в заросли.
Только сейчас начинаю понимать всю значимость замысла… все величие идеи терраформации и вообще всего, что человеческая рука сделала для Авалона. Кустов, кустов надо было сажать побольше!
- Сюда! - Мари заторопилась вниз по железной лестнице, обгоняя луч фонарика. Брюс пристыдил себя и ускорил шаг: сломает ногу, мне же ее тащить. Однако Мари двигалась уверенно, как намагниченная, и ему пришлось напомнить себе, что она каждый день тут ходит. Прошла бы и с завязанными глазами: похоже, опять впала в блаженное состояние, когда настолько знаешь, что должен делать, что никакие мысли уже не мешают. Неужто в самом деле клон? Впрочем, это уже папины проблемы. Кажется, они друг дружке ровня.
Стоп. Дальше хода нет. Мари уперлась в прозрачную стену: путь перекрывали двери из матового пластика, помеченные большим красным крестом, и двери эти были закрыты. Мари поспешно набрала код, но он не сработал. Повторила попытку - снова ничего. Ну естественно, генератора-то нет, и аварийная система тоже глюкнулась. Теперь пройти в двери можно, только взорвав их. Брюс погасил фонарик и увидел, что прямоугольник двери сереет светом.
- Сейчас я поищу каталку, - сообразил он. - Положим на нее что-нибудь и протараним. Пластик же, не пласталь.
Ага, сам лягу - головой вперед, сгожусь хоть на что-то. Ему неожиданно стало весело.
- Нет времени.
Мари огляделась. В каждом отсеке возле двери полагается пожарный шкаф, и тот не заперт. Нажми красную кнопку с буквой «А», прозрачная панель выпадет сама, бери, что хочешь, только учти, что воды нет - насосы тоже электрические. Были.
Мари ударила по кнопке: правильно, со знанием дела - основанием ладони. Она схватилась за топор, и Брюс непроизвольно вздрогнул. Тяжелый треугольный клин на длинной, с пол-Мари, ручке. Попыталась его поднять и занести, но равновесия не удержала: ее повело в сторону и назад. Пришлось уронить его и на него же опереться, чтобы не упасть.
«Дай, я» и «помоги мне» прозвучали одновременно. Жестом указав, куда ей встать, чтобы не мешаться, Брюс двумя ударами разнес дверь вдребезги. Пригодился. А что? В этом что-то есть! У некоторых вон мускулов ровно столько, чтобы кнопку нажать.
Еще не все осколки осыпались, а Мари уже кинулась вперед. Брюс замешкался посмотреть на датчик маски. Минут на двадцать кислорода еще есть. Слишком много бегаем, учащенно дышим.
- Топор захвати! Да я и сам догадался.
Здесь, в переходе меньше дыма, чем где бы то ни было. Мари потерялась где-то впереди, а потом появилась снова в луче фонарика, интерферирующем на пыли.
- Куда перенесли оборудование из кабинета Монти? Вспоминай, я ж не знаю!
Брюс тоже не знал, но Тирод говорил, что поступили просто: с наземного яруса все переместили в подземный, и заново почти ничего не подключали. Мера безопасности, не больше, уступка паранойе: напряженная ситуация разрешится, все вернется на круги своя, а пока - каникулы! Время бояться, смотреть в небо и ждать.
Дождались.
Ладно, расслабься. Есть люди, которые ищут виноватых. А есть те, кого зовут, когда больше некого, кто ликвидирует последствия. Мы, Эстергази, традиционно из вторых.
- Скажешь ты наконец, - крикнул он, - что мы ищем?
Мари вынырнула из проема:
- Рог, - лаконично ответила она.
Первый подземный ярус конструктивно копирует надземный, ориентироваться в нем просто - с поправкой на темноту и буханье разрывов где-то там, над головой. Но тут больше дыма.
- Он был в личном кабинете миз Монти, - сказала Мари. - В большой круглой комнате. Логично было бы предположить, что его перенесли в большую круглую комнату. Кто приглядывал за аппаратурой Монти, когда она была уже мертва, а меня держали под замком?
- А никто! - осенило Брюса. - Ее ж опечатали, лабораторию. Там произошло убийство, ее осмотрели, сфотографировали и опечатали. Оттуда ничего не выносили. Если Рог был там сразу после убийства…
- Он был там. Его как раз принесли на зарядку аналитических картриджей. Я сама и заряжала.
Лестницу на верхний ярус обнаружили по серому, сочащемуся сверху свету: она стояла в нем, как в водопаде. Брюс сделал Мари знак следовать за ним и пошел первым, стараясь ступать тише. Почему вдруг возникла такая необходимость, он не мог сказать. Достигнув верха, он долго стоял, лишь голову приподняв над порогом. Если нас обстреляли с воздуха, это вовсе не значит, что этим дело закончилось. За авиацией и под ее прикрытием идут танки и пехота. Ну… нет, это я заврался, это теория. У нас тут масштабы не те, да и задачи…
- Есть тут чему взорваться?
Мари только плечами пожала, и Брюс потихоньку полез наружу.
На первый взгляд тут не было ничего целого. Поперек площадки рухнула балка - тавровая, как отметил про себя Брюс, а к дыму, от которого никуда не деться, добавилась еще не осевшая пыль.
Они стояли на площадке, незаметно для самих себя взявшись за руки, и шарили фонариком вокруг, пытаясь сообразить, с чего начать. Здесь была несколько другая картина: горело во многих местах, но помалу. Общие очертания длинного корпуса сохранялись, отсеки можно было отсчитывать по обнажившимся или упавшим балкам. Внутренние переборки либо выгорели, либо искрошились, смешно и нелепо торчали посреди руин герметичные двери-диафрагмы. Они закрылись автоматически, и их пришлось обходить сбоку.
Светлело. Тени сделались мягче, огонь поблек. С неба, как пепел наших надежд, сыпался редкий снег, а на него оседала копоть. Круглый оконный проем, обращенный к заливу, выглядел как пустая поврежденная глазница. Рухнувшей балкой смяло какой-то ящик, похожий на морозильный шкаф, только серый. Мари в напрочь промокших тапочках без задников все кружила подле него. Брюс оперся на свой нелепый топор, как усталый средневековый воин, и глубоко вздохнул.
Второй раз в жизни его накрывало мутной волной: существование зла, в которое не веришь в обычной своей ежедневной жизни, которое привычно раскладываешь по векторам интересов, приговаривая, что все, дескать, относительно. Они, кто сделал это, категориями не оперируют, они исполнили приказ и возвращаются на базу, обмениваясь смешками на волне эскадрильи. Мама говорила: они всегда смеются.
Твоя жизнь и твоя смерть в этом раскладе не учитываются. Тебя все равно что нет. Ребенка, мужчины, женщины, ученого или солдата - без разницы. Кто вас считает? Разве что пострадавшая сторона, да и то потом.
Мы хотели жизни, а получили смерть.
Куча пластиковой крошки перед Брюсом исходит ядовитым дымом, полузасыпанный ею продолговатый предмет в мягком черном чехле - это… ну да, холодильники тоже разбиты, а Игнасию Монти оставили в холодильнике до выяснения причин. Это неправильно. Они должны были ее похоронить, в том смысле, что теперь это ее планета.
Теперь - наша. Мы пролили на ней свою кровь.
Ыыыыыыыыййййй!
Этот звук, в доли секунды нарастающий до предела, за которым ты не можешь его выносить и только падаешь лицом вниз, возник и приближался снаружи, а они стояли тут и светили фонариком - дескать, мы здесь!
Свои не заходят на бреющем. У него, кто бы он ни был, осталась еще торпеда.
Прежде чем она ударила в стену, Брюс успел одним безумным прыжком достать Мари, сбить ее на землю, в осколки, щебень и снег, накрыть ее собой, а себя - снесенной с петель лабораторной дверью, помеченной темным в сумерках крестом, должно быть красным.
Огонь прошел поверху, дождь щебня обрушился на их ненадежное укрытие, а следом стрекот выстрелов и звук мотора, ушедшего на горку. Выждав несколько минут, в течение которых Мари не пикнула, Брюс откатился в сторону и попытался приподнять дверь, послужившую им щитом: сперва руками, а потом и ногами, согнув их в коленях и медленно расшатывая ими чертову дверь.
- Он красный, - сказала вдруг Мари.
- Что? Кто?
- Крест. Красный на белом - герб Галахада.
Брюс смутно помнил, кто такой Галахад. Общая культура - штука, конечно, хорошая, но лично ему казалось, что нет ничего более бесполезного в тот момент, когда ты лежишь под обстрелом, прикрываясь от осколков хрупким матовым пластиком, и левым локтем при этом упираешься в труп.
Вот именно. Всю дорогу Брюс подсознательно боялся натолкнуться на труп, но сейчас, когда тот словно под укрытие их пустил и тем самым спас, его тонкие и нежные чувства внезапно утратили остроту.
Это был Ставрос. Брюс узнал его, хотя лицо у того было черным, глаза - белыми, а ног не было вовсе. Никакие символы для Брюса сейчас не существовали. Все было ужасающе конкретно: смерть, утро, сырой холод… плоский ящик в пластиковом кожухе у Став-роса под поясницей.
- Он тоже понял, когда начался обстрел, что эта штука - самая важная, и кинулся за ней.
- На, возьми его, - Брюс сунул Мари Рог. - А я его вытащу. Не надо его тут…
Несмотря на то, что весь он был перепачкан и минуту назад лежал с этим трупом едва ли не в объятиях, Брюсу почему-то отчаянно не хотелось прикасаться к Ставросу и уж тем более нести его на руках, ну или на спине. И дело даже не в том, что тяжело…
Какой из меня, к черту, Галахад?! Тот нес свой свет как победу, и плоть его расточилась в благодать, а малиновки свили гнездо в шлеме. Или в щите? Не помню. Не суть.
Скрепя сердце, он перевалил тело на дверь и, ухватившись ободранными руками за край, выволок свою ношу в брешь, проделанную последней ракетой.
На воле был снег - и проталины. А еще там были люди: пилоты посадили машины прямо на снег, и Брюс никак не мог их сосчитать, только помнил, что это важно - пересчитывать их после боя. Мари - ага, уже в летной куртке! - усадили в кабину Мамонта, отсюда видно было, что она прижимает к груди Рог и ее трясет. Там тепло, в кабине, а здесь так холодно и мокро… И тело Ставроса на двери с крестом, выложенное тут на снегу, - не одно и не первое.
Он обернулся в самый раз, чтобы увидеть, как с противоположной стороны на поляну выходит Морган и как округляются ее глаза, как будто она шла домой издалека - и не нашла дома.
- Я даже не представляю, что тебе сказать. Ты знала, что этого делать нельзя.
Морган, совершенно красная, стоит навытяжку перед Нормом, сидящим на гусенице УССМ. Боевая раскраска на ее лице смазана пригоршней снега набок и вниз. Рассел - в перепачканном и прожженном камуфляже, плечи опущены от усталости. Он был сегодня везде, и для него ничто не кончилось. Мамонты составлены в круг, а в кругу сбились колонисты, оцепеневшие от усталости и большей частью в шоке. Детей распихали по кабинам, чтобы грелись, сами вздрагивают и смотрят в небо. Что помешает тем вернуться, кто бы они ни были, эти те?
Хочется верить, их прогнал наступивший день. Но дни, во-первых, коротки. А во-вторых, днем на свежем снегу нас даже лучше видно. Здравый смысл подсказывает - они вернутся. Вот только примут душ, поедят горячего…
Прочим бойцам велено отойти и заняться делами, но они трутся возле, старательно востря уши. Брюс мысленно уверяет себя, что не злорадствует, наблюдая за публичной поркой, но… Ох, да какое уж тут злорадство, под одними-то пушками сидючи.
- Я думала, мы победим, - И ботинком снег ковыряет.
- А о чем еще ты думала? - Голос у Норма надтреснутый, он наглотался ночью дыма, не успевая менять маски, и переоделся в сухое и теплое только когда обстоятельства позволили, то есть с рассветом, добравшись до базы, где ССО организовало аварийный склад: куртки, комбинезоны с подогревом, ботинки и вершина человеческого гения - шерстяные носки. Толстые, колючие. Нет ничего лучше таких носков на лапу, растертую спиртом до цвета алого мака. Кажется, будто на ней кожи нет, вот только кто бы мог предположить, что это блаженство. Высшее физиологическое наслаждение, второе после кружки дымящегося кофе. И временная эмоциональная глухота. Больше пока ничего не надо. Как славно быть живым.
Вопрос задан, надобно отвечать.
- Это был приказ, а я солдат, и мое дело - исполнять.
- Этот приказ я обсуждал в твоем присутствии.
- Ну, - Морган смотрит на него исподлобья, - не все могут так вот… сперва обсуждать, а после отказаться.
- Особенно если не хочется отказываться, так? Морган еще ниже опускает буйну голову. Голова нужна солдату не для того, чтобы оспорить приказ, а для того, чтобы исполнить его максимально эффективным образом. Аксиома.
От доблести Гавейна у короля были одни беды.
- Они сказали, что… ну, в общем…
- Что я получаю зарплату по пантократорской ведомости? Это похоже на правду. Ты же сама с Пантократора, Братислава. Они растили тебя с первой твоей минуты.
- Ну с Пантократора. Вы же знаете, как осточертела мне эта воскресная школа! Командир…
- Что?
- Они бы все равно налетели.
Норм вздыхает:
- Не вопрос. Идиотизм - штука симметричная. Что с тобой делать, Братислава? Предложения есть?
Предложений у Морган нет.
- Если бы это сделал один из эсбэшных братцев, своею рукой бы пристрелил, сочтя за вредительство, - констатирует Норм, с непередаваемой гримасой оглядываясь туда, где сидит со своей чашкой кофе очень смирный Кэссиди. - Наши дипломаты, конечно, будут вопить о налете, но теперь им есть чем рты затыкать. Передашь отделение Ламме, а сама отправишься в Третье, разнорабочей.
- Бессрочный наряд?
- Именно.
- Слушаюсь. Разрешите обратиться, командир, чиф.
- Ну?
- Эти птицы должны где-то гнездиться. Выследить их, а потом… - Она схлопывает ладони, так что вздрагивают все, кто это слышат. - Сейчас, как никогда нужен будет каждый, кто умеет стрелять.
- Понадобишься, - ласково говорит Норм, - позову. Вольно. Дай мне сюда Мари Люс… Эстергази.
Мари выбирается из кабины, опираясь на руку своего рыцаря. Рубен возле нее, будто так и надо. Если кому хочется, может взирать на них с осуждением, а у Брюса на это сил уже нет. На плечах у нее его куртка, беззащитные бледные ноги всунуты в мокрые тапочки, но - в носках. Мы все сейчас нелепы, артисты погорелого театра.
- Вот, - говорит она и протягивает Норму Рог. Тот не делает ни движения ей навстречу.
- Я знаю, это важная вещь. Стационарный комплекс-анализатор разбит, и если вы хотите… станете… словом, если нам придется есть то, что здесь есть, без этой вещи нам не обойтись.
- Вы умеете с ним обращаться?
- Думаю, да.
- Хорошо. В таком случае пусть Рог у вас и остается. Вы будете за него отвечать. Миз Монти у нас теперь нет, вам придется ее заменить. Я прошу не слишком много?
- Я не знаю. Вы мне доверяете - настолько?
- Ни у меня, ни у вас нет выбора, мадемуазель. Учитывая, что вы полезли за Рогом под обстрел, вы это понимаете. Ну или вы не понимаете, что такое обстрел, но тем не менее…
Мари бледно улыбается.
- А мои инфочипы? Они целы? Вы позаботились о них?
Норм молчит, обдумывая торговлю.
- Да, - наконец говорит он. - Мы их вытащили. Каждый из них защищен паролем, при взломе информация самоуничтожается. Читать их можете только вы. Что там? Копия научного архива экспедиции, как утверждает Служба безопасности?
- Ваши коллеги собирались получить этот ответ под пыткой в медицинской капсуле.
- Они мне не коллеги. Я бы не допустил этого в любом случае и сейчас готов довольствоваться вашим словом. Вы знаете меня, Мари.
А я вас совсем не знаю - вот что за этими словами. Рубен видит в ней Гвиневеру Зиглинды, я, Брюс, на какой-то миг поверил, что это Моргана, укравшая меч - а я ей помогал! - а Норм вознамерился сделать из нее Нимуэ, что заменит нам Мерлина. Хотя мы, чего уж там, выбрали бы Мерлина, когда бы могли выбирать.
- Я предпочитаю называть это материалами для моей книги.
- Это была бы достаточно скандальная книга, не так ли?
- Мне важно, чтобы она не была глупой. Взглянем на вопрос иначе. Почему информацией, имеющей общечеловеческое значение, располагает только часть человечества? Как на это смотрит Пантократор?
- А при чем тут общечеловеческое? Мы ведь только с ваших слов знаем, что вы журналистка. Прекрасная профессия, объясняющая интерес ко всему.
Мари вздыхает:
- Сейчас, когда у вас - я правильно понимаю? - нет ничего, кроме этих моих… копий… это так важно?
- Вы правы. Нет. Я бы не стал с ними возиться, если бы не был уверен в их содержимом. Идите отдыхайте, пока я еще переговорю с людьми. Сейчас мне нужны метеорологи и физики-атмосферники. Потом нам придется очень быстро отсюда убраться.
- Я сделаю, что смогу.
Норм усмехается - первый раз за утро:
- Больше не сделаю и я.
Неслышно подходит Эдера в наброшенном на плечи пледе в коричневую клетку. Брюс косится на нее с плохо скрытой неприязнью, а Норм - тот ничего, даже не кривится. Психолог рабочих групп, персонал при руководстве. При любом руководстве, заметим. Кто бы ни руководил. Он ее - Брюс нервно хихикает - унаследовал. Как сказал бы сам Рассел: никто не обещал, что будет легко.
- Вы думаете, они вернутся? Пауза.
- Да. Это целесообразно.
- Но… что же нам делать? - И ждет, что он решит. Вот тут - Брюс нутром чует! - мать бы обозлилась.
На этот вопрос оборачивается уходящая Мари Люссак, отводя руку Рубена, поддерживающую ее за плечи, - сознание фиксирует их обоих рядом. Поворачиваются все, и ждут его слова. Даже малыши в УССМах прижались рожицами к стеклам кабин: им уже надоело ждать. Андерс с белым лицом и остановившимся взглядом, похожий на утомленного енота, заравнивает могилу.
- По машинам, - говорит Норм.
Выбора, будь он проклят, никогда нет.

* * *

- Это был удар возмездия, воздаяние равной мерой, и я выпустил эскадрилью до того, как Пантократор объявил мораторий на вмешательство извне.
Он, разумеется, знал, какой сценарий будет разворачивать Пантократор.
- Это был ночной бандитский налет, - возразила Натали Эстергази. - Зачистка с расчетом, что никто не уйдет живым. Они расстреливали спящую деревню.
Президент Люссак с интересом услышал ее голос: по голосу лучше, чем по лицу, читаются чувства и познается характер. Лицо обманет, а голос выдаст, он хорошо знал это свойство, а потому сам всегда говорил снисходительно и доброжелательно. Голос неуязвимого человека, который в курсе насчет своей неуязвимости и потому может позволить себе презирать других.
Натали Эстергази уязвима. У нее невыразительный негромкий голос, таким голосом женщины говорят о том, что действительно имеет значение. Люссак начинает понимать, почему ее взяли. Эта бедняжка действительно верит, что играет за команду Добра.
- Можете вы отозвать ваших брави? - спросила их главная, Приматора Ариадна.
- Увы, - Люссак даже развел руками, якобы от сожаления. - Я предоставил эскадрилью в распоряжение менеджера Ии для равновесия сил. У Новой Надежды на планете официальное воинское подразделение, так что все в пределах правил. Ночные Волки не являются группой космического базирования: это атмосферники, они никуда не денутся с Авалона, если их не примем на борт вы или я. Если это произойдет, вы вправе их арестовать. И в состоянии это сделать, замечу. А пока они остаются на планете, ничто не нарушает нашего предварительного соглашения. ССО Новой Надежды точно так же в состоянии повредить им. Если сумеют, конечно. Кто-нибудь вспоминал об этике, когда взрывали мирных горняков?
Меня, представителя крупного бизнеса, Пантократор держит за воплощение зла. Но до тех пор, пока они исповедуют этику как объединяющую человечество силу, они вынуждены относиться ко мне этично. Что значит - у меня равные права. Обоюдоострая эта штука - этика.
Когда оказалось, что человечество, во-первых, разделено парсеками холодной пустоты на самодостаточные колонии, а во-вторых, располагает оружием, позволяющим уничтожить планету одним залпом с ее орбиты, и в-третьих, средством свободного перемещения от звезды к звезде, общественная философская мысль решила, что нуждается в над-законе и над-религии. Признавая доминанту этики, ты гарантируешь свою социальность и интегрированность. Ты можешь быть гражданином любого мира, но пока ты социален, ты - существо конвенционное. Участником бизнеса ты можешь стать, только будучи социален, это поводок, на который мы сами себя посадили, и ревностно следим, чтобы в стадо не затесалась паршивая овца, не связанная нашими нормами. «Это неэтично!» - приговор, а кто лучше Пантократора установит правила игры?
- Условия будут такие, - сказала Приматора Ариадна. - Ни одна сторона отныне не получает поддержки извне. Ни одна сторона не имеет права совершать действия, направленные на ухудшение экологии Авалона. Скажем, если Земли Обетованные начнут планомерное уничтожение кислородных агрегатов, дабы сделать невозможным пребывание противника в природных условиях планеты, мы без колебаний засчитаем их стороне поражение. Все, что сделано в целях терраформации планеты, объявляется общечеловеческой ценностью и неприкосновенно. Вы не имеете права отравлять воду, почву и воздух, выпускать штаммы специально сконструированных боевых бактерий, тормозить стремление экосистемы к параметрам обитаемого мира.
- Все остальное, - спросил Люссак, - разрешено?
Натали Эстергази длинно скрипнула ногтями по поверхности стола.
- Постойте, - возразил президент. - Эти условия несправедливы. В последний раз вахтовики «Седьмой грани» видели крейсер больше года назад, у них кончаются запасы продовольствия и питьевой воды.
Руководитель пантократорской миссии уставилась на него круглым птичьим глазом, каким-то необъяснимым образом - одним.
- Корпорация присутствует на Авалоне намного дольше, чем колонисты, не так ли? Причем фактическая эксплуатация выдвигается вами как причина, по которой вы можете претендовать на владение планетой.
- Да, это так, - вынужден был согласиться Люссак.
- Ну так почему вы не позаботились ни о себе, ни о тех, кто придет после? Если вся галактика в одночасье погибнет, если двери в небо затворятся, если больше никто никогда никуда не полетит… Неужели этому ростку жизни зачахнуть?
- Сударыня, это не политика, это поэзия. Я предпочитаю оперировать нормами.
- Хорошо, вернемся к нашей политике. Планета останется за тем, кто выживет на ее ресурсах. Таково наше решение. Если кому-то нечего есть и нечего пить, и нечем дышать, значит, тем быстрее наступит развязка. Есть ли у сторон вопросы и предложения по существу?

* * *

УССМ на марше есть штука незаменимая. Когда ты выполняешь на нем техническую задачу - ровняешь площадку или трамбуешь ее, ну или канаву, к примеру, роешь, ты в кабине один, и больше никого не надо. Но на рейде штатный экипаж Мамонта состоит из трех человек: водитель, сменщик, нареченный нынче стрелком, и ответственный за груз. Такой командой мы можем идти без остановок, покрывая за сутки до шестисот километров - в зависимости, разумеется, от рельефа и грунта - и оставляя за собой широкую, как дорога, колею.
Это если никто не тащится рядом пешком. Конечно, хотелось бы следовать независимо, боевым порядком, но какой уж в нашем положении бой. Каждый Мамонт запряжен в цистерну с топливом, и это еще не считая груза, закрепленного на платформе, и пассажиров на броне. Километров пятнадцать в час делать со всем этим обозом, и то хлеб.
Каменный век, ей-ей!
Шли по целине, перемешивая гусеницами в кашу мерзлую желтую землю и свежий крупчатый снег. На передовом Норм, сидя по-походному, на броне сверялся с топографической схемой: куда шли, известно было одному ему да еще, пожалуй, притихшей Морган. В глубине души Брюс полагал, что ее давно пора натыкать мордой в грязь, ей бы это только на пользу пошло, но вопрос в другом: а кто, кроме собственноручно Норма мог бы ее натыкать?
Снег нам враг. За караваном оставался бурый шрам, превосходно видимый с воздуха, а в инфравизор колонна выглядела как гирлянда, снизанная из огненных цветов. В кабине было жарко и душно, стекла от дыхания подернулись белым конденсатом, и Брюс все время норовил одно опустить. Мокрый, тушенный в собственном поту, переваливал машину с кочки на кочку, как на волнах. Вибрация корпуса, даже смягченная креслом, болезненно отдавалась в копчик. Водителю, в отличие от прочих, существенно положение тела не изменить, максимум только поерзать с одной ягодицы на другую. Когда он вылезал размяться и добежать до ближайших кустов, поясницу пронизывала острая боль. Страшно подумать, каково бы оно было без возможности снять спецкостюм.
Беда, если придет, явится с воздуха. Воздух патрулировали пилоты. Впрочем, это неправильное слово - патрулировали. Сам Брюс умел и любил летать - а не любить летать невозможно! - и представлял себе, каково это: это как птице висеть над гусеницей, ползущей по листу. Налетели из-за горизонта, сделали круг и убрались обратно - вот и весь патруль. Объявлен режим жесткой экономии, и драгоценнее всего для нас сейчас топливо. И аккумуляторы тоже зарядить негде. Походный генератор, конечно, есть, но сколько его - и сколько нас!
Так вот и шли. Брюс вел, а пассажиры на него молились. Время от времени кто-то из своего брата, ССО, спрыгивал наземь и бежал рядом, грелся: холодно им там, на броне. Корявый мумифицированный черный лес тянулся по левую руку. Зловещий лес.
Небо низкое, плотное и тяжело нависшее. УССМы спускались с горки, и на Брюса вновь накатило тоскливое одиночество: кажется, так и будем ползти вокруг шарика планеты, раз и другой, и еще много раз. Всю обреченную вечность, будучи не в силах ничего изменить в раз и навсегда установленных правилах игры: они хищники, мы - жертвы.
- Во-о-о-оздух!
Этой команды мы ждали, действия проговорены. Мамонты построились в круг, внутри сгруппировались женщины и дети, и те из мужчин, которым опасно давать в руки оружие: не в том смысле, что они ух как злы, а… ну, в общем, понятно. Бойцы и добровольцы из колонистов, вооруженные энергоштуцерами, рассыпались под укрытие бронированных туш.
Чужие - их двенадцать, укомплектованная эскадрилья! - врезались в наш клубок, и завязался бой.
Брюс слышал, как кто-то из своих фальшиво жалел контрактников: мол, влипли парии, потянулись за легкой космической деньгой, а попали между двух огней. Насчет их коллективного заявления он тоже был в курсе. Тем достойнее выглядел этот неравный бой: смелость - это не когда ты весь из себя, просто потому, что ты такой, а другие хуже. Просто, как думал каждый, когда в братской могиле хоронили Зайферта, когда тебя бомбят, деваться некуда. Хоть огрызнись, как мужик, достоинства для.
Когда они отрабатывали маневр, было сказано однозначно: водитель не покидает кабину УССМ. Брюс, в качестве некоторого компромисса, обнаружил себя стоящим на гусенице одной ногой и с руками, вцепившимися в открытую дверь. Вторая нога честно оставалась в кабине, зато голова запрокинулась в небо так, словно сам он хотел улететь.
Теперь при свете дня их можно было рассмотреть. Хищные верткие тела, акулий плавник стабилизатора, покрытие, делающее их почти невидимыми в перепадах дневного света: только радужная дымка сияет и дрожит вокруг корпуса. Умопомрачительно и неестественно прекрасны, как злые ангелы. Там, где непосвященный увидел бы лишь немыслимую воздушную акробатику, Брюс, подкованный несколькими поколениями военных пилотов семейства Эстергази, отмечал завидную слетанность и высочайшее мастерство. Это помимо техники, которую с нашей даже на одном поле не сажать. Когда ты вот этак кувыркаешься, солнце у тебя то с одной стороны, то с другой, качественная поляризация кабины играет огромную роль. Поляризация и привычка: Брюс совсем не был уверен, что не расстанется с ужином, а то и с жизнью, выкрутив мертвую петлю в такой опасной близости от земли, прижимаемый шквальным огнем. А этот еще и отстреливается.
Цель их была очевидна - прорваться в круг и расстрелять тех, кто укрылся там. Если на Авалоне нет колонии НН, нет и предмета для спора. Сквозь наш воздушный щит они прошли, как свет через стекло. Тут у нас вторая линия: прошедших встретил плотный заградительный огонь. Взгляд сверху выхватил Морган: даром что разжаловали, на ее духе это ничуть не сказалось. Стояла, широко расставив ноги, и палила по машине, что перла на нее. Та пронеслась поверху, низко, а Морган, не переставая стрелять, упала навзничь и была вознаграждена - очередь вспорола поджарое брюхо, и чудовище, испуская маслянистый дым, свалилось в лесок.
Они смертны.
Мы тоже. Отец на своем месте, вел смертный бой - я готов поспорить! - в теле «реполова». Механики, когда Норм отдал соответствующий приказ, проточили втулки винтов, и пулеметы стреляли сквозь них. Ты палишь в того, на кого прешь. Там, где важны миллисекунды, чем проще, тем эффективнее. Он выжмет из своей эффективности все, он дирижирует боем, как симфоническим оркестром. Все Эстергази очень музыкальны. Это генетическое. У меня это тоже наверняка есть.
- Брюс!
- А?…
Это Норм протолкался к нему.
- У меня больше никого нет, - крикнул он снизу. - Прикрой с воздуха, пока мы уведем их в лес.
- Я? Эээ?
- Ты сам знаешь. Должен знать. Поднимай их! Командуй. Все!
- Да, пап… Слушаюсь, командир, чиф!
Высокая нота Брюса перешла в ультразвук. Вот оно, когда дошло до дела… Не фермеру же с Сизифа вести боевых Мамонтов!
Норм смотрит на это иначе, я это позже пойму. Не наконец-то позволили отличиться и погеройствовать, а именно что «больше никого нет», и еще - «что я скажу матери?». Но сейчас мозги у Брюса работали в другую сторону. Честно говоря, сейчас Брюс вообще не помнил, есть ли у него мозги.
- Саяна, сцепы долой! Груз - долой!
Прижимаясь к тюкам, ответственная за груз Голиафа девушка поползла вдоль низкого бортика платформы, отцепляя тросы, и тщетно попыталась сбросить или столкнуть хоть один тюк…
- Не парься, щас я их свалю! Спрыгивай. В лес, говорю! Андерс, слышишь меня?! Переключай на «вверх»!
Это все оралось в динамик, но для верности Брюс высунулся наружу и просемафорил Андерсу сжатыми кулаками, большие пальцы оттопырив вверх. Андерс из своей кабины высунулся точно так же.
- Ага, я понял!
А «понял» значит «пошел».
Заработал репульсор, кабина налилась дрожью, и это была совсем другая дрожь, нежели обычная для Мамонта рабочая вибрация. Эта пронзительнее и выше, у нее другая частота, от которой ломит зубы. Брюс взял левую ручку на себя, это - вверх, и утопил до упора левую педаль, инициируя крен-самосвал. Голиаф оторвался сначала правой гусеницей, ссыпая наземь все, чем был гружен, затем взмыла вся туша, Брюс перебросил на грудь перекрестье ремней - на марше он ими пренебрегал. Уже в воздухе, с чуточным опозданием гироскопы выровняли бульдозер. Инерция колоссальная, кажется, будто эта штука на тебе надета и ты сам ворочаешь ей все шестеренки. Так принято - считать свою технику особой противоположного пола. И любить. У папы была Тецима, а у мамы - Назгул. Промахнулся, дурак, или повелся на Грозного Германа от Андерса Деке. Германа-то поди Андерсова бабушка именовала. Надо было Большой Бертой звать. И… ой, какие ассоциации. Ой, да какие уж тут ассоциации!
Мальчик, как твоя фамилия?
Земля провалилась вниз: глянув туда, Брюс разглядел только Морган, застывшую с поднятым к небу лицом и, кажется, с открытым ртом, и помахал ей исключительно из удальства. Остальные торопились в сторону леса, держась преимущественно врассыпную: один зажигательный снаряд на полусотне метров площади все, что горит, превращает в очаги мелких возгораний. Все, что не горит, - тоже. Бойцы ССО ободряли гражданских и понукали их. И отстреливались.
Норм вскочил к Андерсу в момент, когда тот отрывался, и палил, стоя на подножке, с одной руки, другой держался. Он щурился, ветер сек ему лицо колючей снежной крупой.
Если продолжить музыкальную ассоциацию, в бой вступили валторны.
До сих пор Брюс думал, будто бы поражающая сила Мамонтов, летящих по небу клином, воздев отвалы - исключительно в том, чтобы довести противника до смерти от хохота. Наверное, этот фактор тоже сыграл свою роль.
Конечно, никакой тебе маневренности. Зайти истребителю в зад и треснуть его отвалом по хвосту со всей дури можно только в шутку, да и то во сне. Истребитель не дурак и уж настолько-то моргать не будет.
Из всех компьютерных игрушек в детстве своем Брюс более всего любил ролевые, ну и еще - стратегии, и жизненно оскорбился, когда Харальд взялся обучать его пространственным крестикам-ноликам. Дед, однако, объяснил, что пока у тебя в этой клетке стоит крестик, противник не нарисует в ней свой нолик. Разве только собьет. Иными словами, управляя из своего УССМ всем клином и при необходимости перегруппировываясь, Брюс поставил на пути врага стену, которую ни обойти, ни перепрыгнуть.
Разумеется, по ним стреляли. Стрелок Ротрок палил в ответ через щель полуопущенного оконца и жалобно чертыхался, когда в пластике появлялась очередная оплавленная дырка. Брюс непрерывно орал в динамик, кому налево, а кому вверх, и кто кого прикрывает, и почти не обращал на Ротрока внимания.
Делал что мог! Мамонт может быстро падать и медленно подниматься, а еще важно и неторопливо вальсировать на одном месте, подставляя заходящему на цель стервятнику могучую непробиваемую задницу. Он ведь, заходящий, тоже имеет для обстрела несколько удобных секунд, а после ему приходится заходить на второй круг. Пространство его маневра как раз и ограничено нашими «крестиками», грамотно - ну, я надеюсь! - размещенными в достаточно тонкой воздушной прослойке меж твердой землей и нависшей тучей.
Извечное противостояние меча и щита в авиации разрешилось безоговорочной победой первого. Защита истребителя - его скорость, кто быстро летает, на том нет брони, а металлопластики и отражающие напыления пробиваются кинетической пулей на раз, только попади. Сейчас, правда, мало кто использует кинетику. Луч тоже работает, но луч энергоштуцера тонкий, как вязальная спица, а у этих - автоматические лучеметы с призматическими насадками, сектор поражения не сравнить, даже на земле оставляют за собой оплавленную дорожку-строчку.
О том, что и на него найдется управа, Брюс Эстергази не думал ровно до тех пор, пока Голиафу не выбило гироскоп. Ну, это называется - повезло. Ротрок слабо и матерно пискнул и повис на ремнях, Брюс его понял. Голиаф тяжело заваливался налево, притягивая к себе планету. Бочку на этой штуке… не выполнить. И даже не страшно, а удивительно как-то. Вроде того, что - так вот как это бывает?
У него два репульсорных сопла вниз, гироскоп манипулировал ими автоматически, когда был жив. Еще четыре по бокам, для маневрирования в воздухе: ими правит правая ручка, разбалансируя тяги, но не о них сейчас речь.
- Меня подбили, - говорит Брюс в динамик. - Сажусь. Прикройте.
Голиаф уходит вниз, строй смыкается над ним. Попробуем вручную.
Мать безумия, как это, оказывается, трудно! Педали двигаешь по миллиметру, а многотонная туша сопротивляется тебе всей своей инерцией - ей, понимаешь, хочется набок! А пережал - в другую сторону завалился.
Ощущение такое, словно сидишь в ухе пьяного великана - центр равновесия, говорят, именно там, в ухе! - и пытаешься удержать его от падения.
С высоты пяти метров мы просто упали, рухнули, взметя рыхлый колючий снег вперемешку с комьями желтого глинозема. Гусеницы рассыпались от удара, катки перемешало и смяло. Ремни пришлось резать. Ротрок выпал на живот. Все, этот Мамонт больше никуда не пойдет - груда исковерканного железа. Внезапно Брюс испытал острое чувство потери. Ненависть растет на таких чувствах, а на ненависти - цветы зла, и Брюс собрал разом целую охапку. Ушибленный планетой. Космическому истребителю не понять.
- В лес, в лес, не стойте на виду.
Наверное, он был оглушен, потому что не помнил, как его подхватили под руки и увлекли под прикрытие деревьев. И в общем, вовремя, потому что зажигательная ракета превратила павшего Голиафа в клубок вонючего черно-красного пламени.
Воздушный бой быстротечен. Он, в первую очередь, ограничен боезапасом, который приходится весь нести на себе, но бог бы с ним, с боезапасом - лазер много не весит. Заряд батарей и топливо, каковое в поле тяжести планеты приходится жечь непрерывно - они рассчитываются на «долет-улет» плюс небольшое время на саму акцию. Торпед тоже всего две, а на хорошую ковровую бомбардировку ходят машины принципиально другого класса. Так что вне зависимости от степени исполнения задачи время, отведенное на нее, истекло. Машины противника, внезапно перегруппировавшись, взмыли ввысь и скрылись за облаками. Мамонты один за другим опускались в снег, из кабин выпадали обалдевшие пилоты.
- Это мы их, получается, отогнали? Мы? Их?!!
Один только Норм был не столь весел. Лицо его покраснело от верхового ветра, веки отекли. Во-первых, эти ушли, когда сами захотели, и, когда захотят, придут снова. Во-вторых, этим полетом мы посадили батареи на УССМах, а зарядить их прямо сейчас нам негде и нечем. Думать надо, что можно использовать в качестве источника, благо механики и физики под рукой, но пока мы думаем, машины стоят стадом, беспомощные и превосходно видимые сверху. Оставаться подле них - безумие. На ходу только две машины - Абигайль и Китри, которым в самом начале велели сидеть на земле, чтобы не путали строй.
- Не будем терять времени. Перераспределяйте груз на этих двоих. Только еду, палатки, питьевую воду. Аккумуляторы? Нет, ими придется пожертвовать. Замаскируйте все, что не сможем взять, потом вернемся… если еще будет за чем возвращаться. База недалеко, пара пеших переходов. Да, пеших! Поедут больные и дети, прочие пойдут своими ногами. Да, личные вещи на себе. А вы хотите здесь выжить?

* * *

Они меня вычислили! Один прицепился на хвост, словно у него ко мне бог весть какое личное. Строчит как заведенный, и ни сбросить его, ни потерять, и попадает, вот что неприятно. Толковый мальчик, Назгулом бы я с ним потягался, а «реполов» - птица мелкая, можно сказать, безобидная. Пушка у меня одна, смотрит вперед, да и ту недавно поставили. Чужая она этому телу, как третья нога.
Страсть истребителей пристраиваться сзади породила множество шуток, в основном неприличных, но факт есть факт - ты его не видишь, а когда видишь, уже слишком поздно. Это если ты человек, а «реполов»-то сам по себе видит больше, чем сообщают пилоту его системы.
Такие кренделя выделываю, был бы человеком - забыл бы дышать. Негодую и восхищаюсь: у этого парня вестибулярного аппарата нет вообще? Был один такой, в позатой жизни, Улле Ренн, светлая ему память. Одного я добился, увел его за собой, этого братца-поганца. Увлекся он, вот и ладушки, пококетничаем.
Игра, однако, становилась опасной. Волк превосходил «кукурузник» и мощью двигателей, и маневренностью, и вооружением. Несколько раз «реполова» весьма чувствительно обожгло: способностей Назгула хватало настолько, чтобы не подставлять самые уязвимые места. Я делаю все, на что способна эта машина, я знаю про это больше, чем пилот или даже механик… Больше, чем спроектировавший ее инженер, потому что я сам - машина.
Возможно ль, чтобы этот знал свою не хуже?
Под крылом проносилась вся местная топография: пороша, сметенная ветром в долины, коричневые ребра скал, холмы, распадки, эти черные скелеты, сгруппированные в рощи, куски зелени правильной формы, проглядывающие сквозь снег. Вдали проблескивало стальное море, вспыхивая опалом там, где сквозь разрывы туч его касалось солнце. Рубен так и не привык, что можно лететь и рассматривать под собой планету, для него это было так же странно, как ходить пешком. Только на Авалоне он начал находить в атмосферных полетах своеобразную прелесть: лететь, например, над водой, почти ее касаясь и оставляя за собой белый бурунный след - от воздуха, выдуваемого турбиной; или в шатрах света, розовых утром и золотых в предвечерний час, в разбросанных по небу перьях фламинго или в бегущем, размазанном ветром пожаре.
Прежде я в глупом своем высокомерии почитал природу лишь удачным, но дополнительным штрихом к романтическим отношениям, чем-то таким, чему человек позволяет быть от щедрот душевных: я, мол, всемогущ, но добр. Здесь, в хрустальной прозрачности Авалона, стало вдруг ясно, что все это существует само по себе и больше тебя, мошки, во столько раз, во сколько вечность длиннее мгновения.
Человек, не созерцающий природу, пуст. Я был пуст, но я исправлюсь.
Сейчас было не до пейзажей. При прочих равных используй голову, истребитель! Помнится, тогда я сбросил Улле, укрывшись от него в дюзе маточного авианосца. Молчи, Фрейд, молчи.
Как назло, ничего этакого не придумывалось. Воображение было переполнено картинкой медленно поднимающейся стаи бульдозеров. Чувство глубокого восторга, переходящее в шизу: нет, на орбиту эта штука, конечно, не выйдет, но в целом я не додумался бы так разломать нападающим строй.
Какое странное ощущение. Неизъяснимое родство с тем, вторым. Как это может быть: я никогда не расстреливал мирных фермеров и детей, и… и даже машина на хвосте совершенно иной марки! У нас, у Тецим, было некое чувство… да, братства. Фронтового или серийного - не суть. Что может быть между нами общего?
А не такой же - там?
Будучи первым рабочим объектом или жертвой - это как посмотреть! - имперского проекта «Врата Валгаллы», Рубен задумывался не раз, какова была дальнейшая судьба уникальной технологии. Кирилл божился, будто бы обрезал все нитки и все концы спустил в воду: документацию уничтожил, носителей оригинальной идеи - тоже. Но Кирилл, по сути, ничего другого просто и не мог утверждать, исходя хотя бы из самосохранения. Он и про Назгулов твердил, будто пустил их под пресс без всякой жалости, чтобы только не искали. А все равно искали и ищут до сих пор. Кирилл представляет собою ценность отнюдь не как отставной император Зиглинды - река течет, а эта утекла далеко! - но как ключ к технологии, способной обеспечить мировое владычество.
Он это знает и именно поэтому сидит в тюрьме. В хорошей такой симпатичной тюрьме с хорошей репутацией, он ее сам выбрал, когда подставлялся таможенным войскам.
Кто поручится, что где-нибудь в гараже, на окраине Галактики не шарятся на ощупь, варварски, не клепают новых Назгулов, уничтожая для этого высококлассных пилотов? Машины, в которых заточены души, для которых летать и стрелять - единственный способ чувствовать себя живыми? Как только первый эксперимент завершился удачей - а себя Рубен самоуверенно считал удачей! - над головами лучших навис дамоклов меч. В телах Тецим они были родине несоизмеримо полезнее. Он не был уверен насчет всех своих собратьев: тему «как ты умер» их разговоры старательно обходили.
Пошел бы на это Кирилл? Не знаю. Есть Кирилл, которого я способен воспринимать как друга, однокурсника и командира, с которым нас связывают отношения долга, причем взаимного, когда-то даже брата, и мне не хочется думать, что есть другой Кирилл.
Почему он, который сзади, не может быть таким же?
Да ни почему!
Вдали мелькнул вонзенный в небо шприц кислородной башни, характер атмосферных течений неуловимо изменился. Для «реполова» как раз уловимо, а для этого парнишки следом - ни разу. Сама башня - это пушка, она выстреливает в атмосферу озон. Но башня не существует вне инфраструктуры, а важнейшей частью ее инфраструктуры является ветер.
Тут много ветров, целый клубок или, вернее, слоеный пирог из ветров. Возьмешь чуть выше, и тебя потащит-повлечет к башне - это работает засасывающая система. Метров на десять ниже - и отбросит с силой выдуваемым кислородом. Этим системам башня как таковая вовсе не нужна: преобразование происходит в капсулах-кавернах, каковых множество заложено вокруг башни, и по виду не отличить, какие из них работают на забор, а какие - на подачу. У техников есть схема. А у крошки-«реполова» - только шкура и крылышки. И крошка-«реполов», не задумываясь, ныряет в эти потоки.
Я словно лист на ветру, но это бы ладно. Ветер перебрасывает меня с ладони на ладонь, а того, второго, крутит, как щепку в водовороте. О, да, у нас тут воронки и еще целый букет вибраций разных частот.
Весело ль тебе?
Мне - в самый раз, если только крылья не вырвет. Очень неудобно получится перед телом в кабине, оно не переживет. Дорого оно мне? Ну как сказать, учитывая, что оно более не есть необходимое условие жизни… Для чего оно мне так уж нужно? Разве для любви? Женщины, правда, обладают необъяснимой способностью любить весь семантический спектр: как истребителей, так и истребители, правду говорю, сам видел. Первая… ну не так, чтобы совсем уж первая, но первая из тех, кто имел значение, вошла в жизнь под нестерпимое сияние «Nessun Dorma». Моя Турандот… ладно, уже не моя. Меня всегда тянуло к тем, кто задает загадки. Поэтому вторая - как «Призрак оперы», пламя под слоем льда, свет во тьме и тень на свету, разгон и отрыв, если кто понимает. И кодовое слово, обладающее надо мной волшебной властью: «Зиглинда». Но «Призрака» поют вдвоем. Но-но, это кто тут Призрак? И значит ли это, что где-то ходят мои «Зеленые рукава» или «Siuil a Ruin»?
Почему всю дорогу меня преследует «Полет Валькирий»? Ну не люблю я Вагнера! Эй! Ты в белый свет стреляешь от отчаяния или прицельно?
Ну ладно, парень, сам виноват, мог бы и оторваться без ущерба для чести, я тебе полно возможностей предоставил. И то сказать, держать меня за хвост занятие более благородное, чем расстреливать фермеров на косогоре. Доброй тебе кармы.
«Реполов» мысленно вздохнул и выключил двигатели. А тот, что следом, не успел.
Зацепило обоих. Выносимый ударной волной на облаке черно-красного дыма, «реполов» оглох и ослеп, и потерял верх и низ. Нет, кислород, конечно, сам не горит, но с какой радостью он вступает в громкий и роскошный «бум» со всем, что воспламеняется так легко, как партия подготовленных к вывозу азотных удобрений, ждущих только искры! Я нарочно шел над ними низенько, почти траву стриг.
Неправда, я об этом не думал. Я пришел в себя в пяти метрах от разбитой машины, корпусом наполовину в кустах. То есть я еще не пришел в себя, потому что совсем не помнил, кто я нынче, и ко второй машине, лежащей на боку и смятой взрывом, словно стрекоза - бейсбольной битой, подскочил, даже не прихлопнув тлеющий на груди комбинезон, и припал к фюзеляжу с криком:
- Сестра!
- Медленно, - прошипел ему голос в висок, - руки вверх, чтобы видно.
А холодный раструб лучемета под ухо придал этим словам убедительности.

* * *

Рубен забыл о лучемете, стоило ему увидеть петлицы и нарукавный шеврон. Молот Тора на фоне золотой луны - он сам носил такие две вечности назад. Военно-космические силы Зиглинды. Родина тянется ко мне обеими руками? Мудрено ль, что все эти руки - женские?
Впрочем, женские - это сильно сказано. Девчонка в возрасте Брюса, белые волосы все в копоти и в грязи, длинные. Крупные черты лица, большой нос: а все вместе смотрится совсем неплохо.
Лейтенант? В этом возрасте?!
- Я не знал, что против нас играют зиглиндианские войска.
- Теперь знаешь. А что бы это изменило? - Она перехватила оружие другой рукой.
- Не знаю. Добавило бы сожаления и горечи, наверное.
Девица пожала свободным плечом. Она не знает, о чем он говорит.
- Как тебя зовут?
- У меня лучемет, а у тебя - нет. Значит, вопросы задаю я.
- Ну, задавай.
Она подавилась смешком: видно, ей нравилось быть хозяйкой положения.
- Сейчас задам. Ну… и как тебя зовут, «кукурузник»?
- Рубен, - сказал он. - Р. Эстергази.
- Сука! - И спустила курок.
Рубен невольно зажмурился. В нем самом, в сознании образовалась черная дыра, и он подумал было, что в нее глядится старая знакомая - смерть. Но она смотрела так долго, что стало ясно: не в этот раз.
- …но счастливый, - хмуро признала девушка, встряхивая лучемет, в котором что-то заклинило. - Положим, я психанула. Повторяю вопрос, только теперь попрошу без дурацких шуточек.
- А он не выстрелит, - сказал Рубен, до которого начало доходить, какими возможностями он располагает, если воспользуется хоть малой толикой воображения. - Даже хуже. Эта штука начнет стрелять, когда я разрешу. Так что вопрос, кто тут сука, предлагаю решать в более комфортной обстановке.
- Что за бред?
Вместо ответа Рубен кивком указал на ближайшее черное «дерево». Незнакомка встала в полоборота, раздраженным жестом отбросив волосы с лица. По взгляду, брошенному искоса, Рубен понял, о чем она думает: о возможности быстро развернуться, и еще - а не прыгнет ли он. Беда с молодежью. Понятие о чести исключительно теоретическое.
- Брось, - сказал он ласково. - Это ничего не даст. Я знаю планету лучше, чем ты. Без меня и без крыльев тебе не выжить, даже если ты все тут пожжешь.
- Меня будут искать!
- Меня тоже.
Больше для соблюдения уговора она спустила курок, ветка, воздетая в небеса, вспыхнула и прогорела, осыпаясь наземь искрами, как от сварки. И только сейчас стало ясно, что темнеет. Кажется, это первая ночь, которую придется провести здесь без крыши над головой.
- Работает. Только не грузи мне вакуум!
- Не буду. Так как твое имя, валькирия?
- Меня зовут Миранда Гросс.
- А… отец твой уважаемый - не замминистра? Она поджала губы. Ясное дело, дети шишек - по определению заложники. Что ж, я не удивлен. Она должна быть старше Брюски на год, рожденная на Зиглинде под бомбами. Девчонке нужна бездна характера, чтобы встать наравне с парнями в элитных войсках, и никакие папы тут не помогут: по себе знаю. А получить лейтенанта во… сколько?., девятнадцать, прикинув на пальцах? У нас, я помню, за красивые глаза…
Громоподобный треск швырнул обоих наземь: совершенно военное и исключительно рефлекторное действие. Показалось - рушится одно из черных «деревьев», но то была лишь тень «дерева», скользнувшая через поляну. Само дерево, узловатое и когтистое, не сдвинулось, но «почки» его раскрылись и выстрелили в небо лиловым фейерверком, а после - еще и еще: взрывалось одно, а потом те, что вокруг. Огни летели вокруг и осыпались пеплом.
- Магний, - пробормотала Миранда черными от копоти губами. - Или марганец? Кто из них горит фиолетовым? Они что, сдетонировали? Или это - тоже ты?
Угу. В романе-фэнтэзи меня назвали бы Великим Магом. Вот так мы и производим впечатление на девушек.
- Это они так цветут. - В рот набился пепел, и захотелось сплюнуть, но при дамах не приучен. Да и вообще на АВ не поплюешься куда ни попадя, а Назгулы тоже как-то физиологически не приспособлены… - Фейерверками. Прежде не видел, должно быть, какие-то условия активировали флориген. Это такой ген, обычно он находится в спящем состоянии, но когда он включается, растение зацветает. Как-то так, правда, меня уверяли, что эта штука - не растение. На чем мы остановились?
- Мой отец министр, - буркнула Волчица. - Уже, - и по голосу было ясно, что извиняться она не привыкла и что ее не интересуют ни генетика, ни тем более ботаника. Как их нынче учат? Ни групповых стратегий, ни командной психологии - только сбивать? Так-то оно проще, да. Каждый был бы просто чемпион…
- И что ты ему расскажешь? Как на бреющем расстреливала мирных фермеров?
- Мирных, ой! У вас ар-ми-я! Скажешь, нет?
У нас эскадрилья летающих комбайнов… сиречь бульдозеров, которые сгодились ошеломить вас на раз, а в другой раз мы еще что-нибудь придумаем.
- Вот придем к нашим, я тебе покажу, что это за армия. Водители, строители и подсобные рабочие моложе тебя. Хм… эту планету следовало назвать не Авалоном, но Аламо.
- Есть такая штука, игрушка. Приказ. Его надобно выполнять: вон из шкуры, кровь из носу.
- А если бы тебе приказали… залить плазмой деревню, в которой либо есть партизаны, либо их нет? Нажать на пульте кнопку и превратить планету в астероидный пояс? Расстрелять… ну… огромную обезьяну, засевшую на шпиле небоскреба - чудо природы, которое больше нигде и никогда? Есть такая штука, дитя, - стыд. Я знаю, каково это: перекрестье прицела, и у него тоже пушка, и правила игры известны обоим. Между чьим-то