вот что у меня есть в общий котел. Такая вот фигня у тебя на балансе, бери и пользуйся. Придумаешь, что с этим делать - честь тебе и хвала.
- На балансе у меня сплошная фигня, одной больше… Погоди, так кто все-таки сломал датчик: ты или второй? Насколько я понял, ты вселился в амфибию уже после поломки? С чего вы вообще решили, что проблема имеет место быть? Я до сих пор думал, что твоя личность поглотила ту, меньшую.
- Я всю дорогу тренировался, - признался Рубен. - Может, я и сломал, пока скакал туда-сюда. Это ж какие клапана выдержат? А насчет поглощения: я тут подумал… кажется, они не могут. На уровне аксиоматики. И потому же я очень сомневаюсь насчет дублирования. С точностью до хромосомы можно сдублировать носитель, но - меня?
- И что нам с вами делать?
- Убедиться, что я не гружу вам вакуум. Допросите меня с применением «наркотика правды».
- Клонов нельзя, таков закон. Мы ничего не знаем про твою биохимию.
- Рискните. Вы большим рискуете, если этого не сделаете. А я временно выйду. В крайнем случае у вас будет, - Рубен оглянулся в поисках подходящего вместилища, - ну хоть бульдозер.
Брюс подумал, что бульдозер отцу не пойдет. Норм тоже усомнился:
- Просить Кэссиди применить «наркотик правды», даже если тот у него с собой - все равно, что посвящать его в детали. У него-то навряд ли к тебе личное отношение. Едва ли он станет хранить твой секрет.
- Я могу рассчитать дозу и сделать инъекцию, - сказала Мари. - Не надо чужих.
- Не надо инъекции.
- Не понял. Ты сам предложил…
Брюс замахал на всех руками, скакнул в кабину и включил передатчик на громкую связь. Ну, на достаточно громкую.
- …и вот что я думаю: если это существо, в отличие от меня, меня слышит и занимает тело, когда я его освобождаю, и ведет себя тихо из чувства самосохранения - думаю, я все-таки его подавлю в случае бунта, поскольку я сильнее и доминирую…
- Не надо инъекций, - повторил «Рубен». - Иначе я тоже свалю куда-нибудь. У меня, может, принципы. В конце концов, терпеть ли физическую боль - личное дело каждого, а эти фишки насчет растормаживания центров удовольствия всегда казались мне гнусными. Я умею все, что умеет он. Думаешь, это ты прыгнул в лучемет Волчицы, когда она уже курок спускала? Ничего подобного. У тебя для этого просто не хватило бы воображения. Это я спас нам обоим это тело, и между прочим не для того, чтобы кто-то за здорово живешь рисковал его биохимией. Доминирует он, ага. Ну, допустим… А еще он мерзко с ним обращается!
Какая у него странная улыбка. Неуверенная и вызывающая одновременно. Мари Люссак посмотрела на «Рубена» с испугом и отодвинулась. Психика восемнадцатилетнего в тридцатилетнем теле - кто бы подумал, что это может быть непривлекательно!
- Если ты уйдешь, - возразил Брюс, - тело, скорее всего, погибнет.
- Ну вот. Учитывайте это все, кому оно дорого.
- Пап, черт тебя побери, а ты чего молчишь? Это твое тело тут… разговаривает.
- В том-то и дело, Брюс, что не мое. По-хорошему говоря, это его тело.
- И… и что? Опять те же и там же, только теперь мой папа - бульдозер?
- Нет, пожалуйста, - вырвалось у Мари Люссак. Норм хмыкнул, что должно было означать - «обожаю эту семейку», а «бульдозер» угрюмо промолчал.
Один раз за счет женщины тут уже играли в самоотверженность, и некрасиво возводить это в принцип. Они встают и молча уходят, растят наших детей, но они несчастны, и виновны в этом мы.
- Зайдем с другой стороны, - отважился Норм. - Ответьте мне, Эстергази-все, кто из вас втрескался в Мари Люссак?
- Боюсь, таки оба, - хмуро ответил «бульдозер». - У него биохимия. А у меня… а вот это уже только наши дела.
Ах если бы. Ты - объект большой политики, папочка. Ты та сила, которую нашла для себя Мари Люссак в своих странствиях по Галактике, и что с тобой будет - что будет со всеми нами? - зависит от того, как она этой силой распорядится. Есть ли у нее характер, и есть ли у нее честь. И мы вдруг поняли, что не нам решать. Право Назгула - выбирать себе женщину и планету. Мы так часто повторяли, что выбора у нас нет, почему же мы удивляемся, если он сказал - «Зиглинда»? Навсегда.
- Во-о-о-оздух! - прервал их вопль Морган, и Брюс дернулся - не от испуга, а потому, что ее голос. Конференция мигом закрыла рты, Норм сноровисто накрыл огонь котелком, и все кинулись к краю полога: смотреть. «Рубен», кем бы он ни был прямо сейчас, потянулся к энергоштуцеру, но Норм остановил его руку.
Лагерь под камуфляжными полотнищами и под деревьями, на склоне холма и припорошенный снегом. Сверху мы выглядим… мы никак не выглядим. Выглядеть мы можем только в инфравизор, да и то если ошиблись в расчетах килоджоулей, которые можем себе позволить, и если их системы слежения точнее, чем нам бы хотелось. И все же занятно, как мы поменялись местами. Теперь мы прячемся под «зонтиком», а глазастые нас ищут. Или не нас?
Посреди утоптанной снежной площадки - еще бы ей не быть утоптанной, когда двести человек ежедневно ходят туда-сюда - Морган держит Миранду Гросс: одной рукой за плечо, другой - упирает той энергоштуцер в висок. Девочки, не ссорьтесь. А они как бы и не: просто игра такая. Волосы у Волчицы распущены, она смотрит в небо неотрывно и вся напряжена, дрожит, будто мотор в ней заведен. Дай волю - взлетит. У Брюса екает в животе. Еще Зиглинда, снова и снова. Планета ненормальных.
Высоко идут, гул почти не слышен. И на его фоне становится вдруг ясно, как вокруг тихо: лагерь замер, как один человек. Люди сбились под пологами, кто куда шел - упал в снег. Пусто. Мертво. Кто не спрятался, перед всеми виноват.
- Все хорошо, - одними губами произнес Норм. - Я не хочу играть до последнего человека. Очевидно, я и буду этим последним, но так не должно быть.
- Если я получу одну такую птичку, пишите планету в наш актив, - сказал Рубен.
- Над этим тоже подумаем. А пока - мы не должны играть по их правилам, вот что. Надо придумать свои.

* * *

В течение нескольких дней комиссия по урегулированию собиралась на «Эгле», вяло и бессмысленно перебирая варианты, каждый из которых был многократно предложен, обсужден и отвергнут. Ничего нового, а президент Люссак нового ждал. У него были все основания полагать, что инициатива на Авалоне перешла в руки его стороны. Он, признаться, недоумевал, почему Волки мешкают и куда они вообще делись. Возможности их весьма велики, следы, оставленные ими на планете, невозможно не заметить с орбиты. Если они до сих пор не стали предметом обсуждения пантократорской миссии, значит, Волки просто ничего не делают. Почему - он хотел бы получить ответ.
На третий день президент Люссак счел возможным запросить сеанс связи с Авалоном на том основании, что противная сторона такой сеанс получала по первому требованию. «Зеленые дамы» решили, что это справедливо, тем паче, только подобные сеансы связи позволяли комиссии контролировать ситуацию. Калла Неро набрала код и передала деку боссу. Тут его ждало первое разочарование: вместо лица Волчицы перед ним включился ее заместитель - командир Синего звена. Пепельный ежик коротко остриженных волос, костистые скулы, и кончик носа, кажется, отморожен. Пилот выглядел встревоженным и виноватым, и поэтому разнос, который Люссак собирался учинить неисполнительной стае, захлебнулся на первых словах.
- Где Миранда Гросс?
- Мы потеряли ее, президент, сэр.
Этого не может быть. Этого не может быть никогда. Потерять Миранду… это запустит такую цепочку причин и следствий, что… можно сказать, это все равно что потерять Зиглинду. Дочка Большого Гросса, который слишком Большой, это раз. Ну и потом, в проект «Волчица» вложено столько надежд. Попытка создать новых Эстергази, своих, ручных, вернуть вооруженным силам ослепительный блеск индивидуального героизма. И - женщина, это тоже важно, как эхо героической эпохи. Гросси ухватился за проект обеими руками: ну как же, его дочь! Это обязательно должна быть его дочь! Это просто не может быть ничья другая дочь!
- Доложите обстоятельства.
- Мы обстреляли колонну на марше, - парень дернул кадыком, - и Волчица погналась за их самым крутым. А мы продолжили дальше работать по колонне. Ее приказ, президент, съер…
- Продолжайте.
- Эти «кукурузники», съер президент… им и стрелять-то, мы думали, нечем! То, что этот парень вытворял, это уму непостижимо. Так только ангелы летают. Волчица сразу сказала, мол, этот - мой.
- Эмоции оставьте себе. Даже мне, человеку, сугубо далекому от авиации, известно, что истребителям не положено летать по одиночке.
- Слушаюсь. То есть, прошу прощения, съер президент. Она не вернулась.
- Искать!
- Мы ищем. Но этот чертов снег…
- В восемнадцатом квадрате была взорвана кислородная башня, - бесстрастно заметила миз Ариадна. - Чьих рук это дело?
- Не наших, точно - они предупреждены. Собственного ума у них немного, но страх худо-бедно его заменяет.
- Давайте, - разомкнув бледные уста, предложила Натали Норм, - спросим у наших.
Президент Люссак взглянул на нее едва ли не с благодарностью.
- Да, пожалуйста, будьте любезны.
Процедура установки связи повторилась вновь, Петер Ламме кликнул чифа Норма, и тот подтвердил, что Миранда Гросс у них. Р. Эстергази привел, и, в общем, они тоже хотели бы о ней поговорить.
Так что мы будем делать с военнопленными?
- Сначала покажите мне ее целой и невредимой! Послали за Мирандой особиста Кэссиди. Пока тот ходил, «зеленые» задали несколько невинных вопросов насчет обстановки в лагере: Натали при этом молчала. Спрашивать, сколько у тебя больных и не страдают ли дети, казалось ей крайне циничным. Норму, очевидно, тоже, но у него лучше получалось держать лицо. Стоя против Ставроса, Норм представлял Пантократор, но стоя против Пантократора, он закрывал собой авалонскую колонию. Это такая чертова карма - стоять против? Лаитен обмолвился, будто бы Ставрос Норма уволил, однако был крайне уклончив в вопросе, кого именно из конфликтующих сторон в этом вопросе поддерживала официальная Фрида.
Вернулся Кэссиди, за ним без видимого принуждения шла худощавая блондинка в черном летном комбинезоне, с пластырем на лбу вдоль линии роста волос.
Неизвестно, что ожидал увидеть Люссак, может, отрезанные от нее куски, но теперь он явно перевел дух.
- Миранда, с вами все в порядке? С вами хорошо обращаются? Если хоть один волос…
Волчица вспыхнула как ракетное топливо.
- Волос? После того, как мы клали зажигательные по их богадельне и детскому саду, президент, съер? Меня натаскивали на эти цели?!
Так-то оно так. Одно дело, когда ты ловишь цель в перекрестье, жмешь гашетку, та вспыхивает, и ты кричишь «Йо!», и совсем другое - когда тебя знакомят с вдовой. Это не компьютерная игра.
На заднем плане, не в фокусе произошло какое-то движение, кто-то еще подтянулся под штабной полог, и Натали отвлеклась. Этот молодец, в плечах косая сажень - Брюс? Аж сердце вздрогнуло. Глядит соколом - жизнь удалась. Рассел, конечно, недаром его позвал: мать воочию убедится, что жив-здоров. За кого Натали не опасалась совершенно, так это за Миранду: покуда там Норм, девчонке ничего не сделают, пусть даже она пожгла все на планете сараи… Правда, хорошо бы Люссаку этого не знать. Правда, едва ли он этого не знает, учитывая, что Норм много лет служил бодигардом у его дочери. Стойте, эта хрупкая девушка рядом с Брюсом, с таким смутно знакомым лицом… Вот и Люссак будто обмер и весь как-то сдулся через маленький сморщенный ротик, пока Миранда кричала насчет профанации ее великого мастерства. Он даже сделал жест, будто желал сместить фокус, но заметила этот жест только Натали. Похоже, Пантократор посадил всех мух на одну клейкую бумагу.
- У меня вопрос к миз Гросс, - сказала Ариадна. - Кто взорвал кислородную башню?
- Я, - незамедлительно ответила Волчица и недовольно обернулась, когда Рубен, вошедший последним, отозвался эхом за ее спиной.
- Я.
- Леди Гросс, - он специально использует старое обращение с Зиглинды? - несомненно, сбила бы меня, если бы мне не удалось вывести ее на башню. Пишите взрыв на мой счет, я посчитал, что моя жизнь ее стоит.
Сбила бы? Эстергази?! Все, кто в курсе, закройте рты.
- Мы ликвидировались взаимно, - хмуро добавила Волчица. - Ну а после, когда договаривались, кто кого взял в плен, оказалось, что клон знает планету, а я нет. Это сыграло решающую роль.
- Клон? - Люссак мельком поглядел в сторону размытой фигуры Рубена.
- Да, - отозвалась Натали. - Тот самый. Р. Эстергази, вы помните.
Да-да, за которого ты заплатил.
- У меня, - кашлянул Люссак, - не по существу вопроса. Это у вас там… кто?
- Мы надеялись, это вы нам скажете, - фальшиво осклабился в его сторону капитан СБ Кэссиди. - Мы уже знаем, что их две, но оригинал у нас - или копия?
Люссак слабо улыбнулся с видом человека, которому только что предъявили флэш-ройяль.
- Если из двух генетически одинаковых девушек одна забралась в самую глухую галактическую дыру, где по ней стреляют те, кто должен ее охранять, где она спит на снегу и ест… что она у вас там ест? Можно сказать с уверенностью - это моя дочь. Но кто же тогда на Далиле?
- Она даже не слишком на меня похожа, папа. Ты бы сразу нас различил, если бы поговорил с ней. Кто-то из бывших генетиков Шебы - я не называю имен, на какой-то захолустной планете - допустим, название я позабыла! - в гараже клепает несанкционированные копии на заказ. Абсолютно пиратские.
- У меня тоже есть сын, - вздохнул Кэссиди. - И я тоже не пользуюсь его доверием.
- Ладно, - сказал Люссак. - Это торговля. Ваши условия? Что вы хотите за обеих этих юных леди?
Мари Люссак переглянулась с Нормом.
- Эвакуация гражданских, - сказал тот. - Безоговорочная. В тот момент, когда миротворческое судно заберет детей, женщин и… и всех, в кого я ткну пальцем, вы получите мадемуазель Гросс.
- Что за черт?
- Мадам Эстергази сама решит, желает ли она покинуть планету или останется здесь вместе с мужем.
- Ma-дам Эстергази? Кто это?
- Это я, пап. Извини, я тебе не сказала. Люссак в ярости повернулся к Натали Норм.
- Вы мне за это ответите!
Женщина только плечами пожала в ответ:
- Для меня это такая же новость, президент. Справедливости ради замечу, что и я не в восторге от вас, как от родственника.
- Папа, но разве ты не этого хотел?
Одна только Миранда Гросс тут не в курсе, чего и на каких условиях хотел Гилберт Люссак, которого вполне устроил бы в качестве зятя клон-консорт, однако именно Миранда приподняла белую бровь в жесте выразительного недоумения, будто желала бы с этого места услышать больше. Брюс сидел в сторонке паинькой и, судя по выражению лица, надеялся, что его ни о чем не спросят.
- Вы можете вывезти своих горняков, - продолжил Норм, будто бы никто тут только что не получил по голове. - На отзыве эскадрильи Волков я не настаиваю.
- Вы используете мою дочь в качестве живого щита и… и… и твердите мне о гуманизме?
- Я остаюсь. Извини, папа.
- Мари, твое поведение безответственно и нанесет Зиглинде ущерб.
Мари Люссак задумалась.
- Может быть, да, - наконец сказала она. - А может быть - нет. Нет, если я думаю правильно.
- Вот увидите, - мрачно заявил Люссак, адресуясь главным образом к Лантену и Ква'ану и ища в них союзников, - в конечном итоге Авалоном завладеет Пантократор. Я не могу больше продолжать переговоры, я -заинтересованная сторона. Приостановите переговорный процесс до тех пор, пока Церера не вышлет мне замену.
- Мы все тут заинтересованные стороны, - сказала Натали Норм. - Вы только одна из них.
- Замены не будет, - присоединилась к ней Приматора Ариадна. - Этот конфликт разрешают только заинтересованные стороны. Решаем мы. Решаем сейчас. Несем личную ответственность и испытываем личную боль. По большому счету Пантократору все равно, кто получит Авалон. Пантократор действует в интересах человечества.
И только Натали Эстергази-Норм вздохнула, встретившись глазами с мужем. Интересы человечества становятся просто словами, когда у тебя дети в сугробе. Пантократор называет своими тех, кто верит в Добро и Зло, потому что если бы они отбирали тех только, кто способен эти понятия различать, им было бы, пожалуй, некого посылать в мир с миссией.
Душа - понятие, равновеликое Добру и Злу. Официальная наука этими категориями не оперирует. Добро и Зло есть полюса духовной сферы, и как возникает на разнице потенциалов электрический ток, так в присутствии Добра и Зла рождается душа.
У клона души нет. Все, что у него есть - матрица значений, определяющих структуру мозга. Свобода выбора для клона существует чисто субъективно. Личность у клона есть, она формируется суммарно на основе опыта и систем его интерпретации - той же матрицы мозга. Никому не нужно, чтобы у клона была душа, ведь клон по определению делается на заказ. Душа - нематериальное нечто, способное вмешаться в проект и пустить его под откос, «душа» - всего лишь термин для описания процесса на бытовом уровне.
Есть еретическая теория, согласно которой душа могла бы развиться с течением времени, однако встроенный в большинство «кукол» терминатор ей этого не позволяет, и «куклы», к вящему спокойствию общества, остаются не-людьми.
У вироидных кристаллов Авалона времени достаточно. Принцип построения кристалла схож с аналогичным принципом белковой структуры: и тот, и другая способны увеличиваться, воспроизводясь; извлекать из окружающего хаоса необходимые строительные элементы и организовывать их согласно некоему коду, где кристаллическую решетку вещества можно рассматривать как аналогию привычной нам ДНК. Нет ничего необычного, и уж тем более нового, в технологии записи информации на кристаллический носитель. Дает ли это нам право назвать их живыми? На первый взгляд не больше, чем непробужденного клона, но разве можно утверждать что-то с определенностью, опираясь только на первый взгляд? Удивительное состоит лишь в том, что на кристалл Авалона может быть записана личность. Когда Бротиган совершил эту бессмысленную глупость, то есть убил меня, некий кристалл на лабораторном столе стал Игнасией Монти.
- Ничего удивительного, - вставил в этом месте Рубен Эстергази, - если расценивать личность как совокупность информации и энергии. Информация может быть записана и передана, это, насколько я понимаю, основа технологии, по которой производились Назгулы.
Брюс посмотрел на «бульдозер»:
- Хочешь сказать, ты не тот самый Рубен Эстергази, а копия его личности, записанная на другой материальный носитель и дальше развивавшаяся в зависимости от новых обстоятельств?
- Ну да. А какая разница, если не вдаваться в теологию? Я, - тот, судя по интонации, усмехнулся, - опасаюсь теперь произносить слово «душа».
Голограмма госпожи Монти растаяла в воздухе, речь ее прервалась. Мари, державшаяся как хозяйка феномена, посмотрела на ошарашенных мужчин.
- Ни фига себе, - выдавил Брюс. - Как ты это?
- Отправляясь на Авалон, я примерно знала, в каком направлении рыть. Все это время я продолжала работать по зиглиндианскому взрыву. Ну… вы ведь знаете?
- Нет, - сказал Норм. - Но это неважно, продолжайте.
- Да, - сказал Рубен. - Я слышал.
Ну еще бы. Кодовое слово - Зиглинда.
- Видите ли, тот взрыв на верфи стал делом моей чести. Мое положение позволяло мне большую свободу действий, чем любому официальному расследованию. С одной стороны, я дочь высокопоставленного чиновника, с другой - сотрудник… ну, вы понимаете. Элементарно больше возможностей, ресурсов и источников информации.
Брюс неслышно вздохнул. Одной из ее возможностей был он сам. И ни малейшего раскаяния: сильным свойственно использовать… эээ… ресурс. Потому они и сильные. Их совесть это допускает. Просто сейчас… сейчас что-то изменилось: он стал спокойнее это воспринимать. К тому же у него возникло подозрение, что и отцу и отчиму не внове, когда их используют. Мужчины семьи всегда кому-нибудь служили, а он первый, кто вырос совершенно свободным. А хорошо это или плохо? Да кто ж его знает.
- Источником катастрофы стал недопустимый маневр некоего космического корабля, вышедшего из гиперпространства в гравитационном поле планеты. Согласно поднятой документации, корабль был оснащен прыжковыми двигателями Брауна-Шварца на основе кристаллов, поставляемых «Седьмой гранью».
- Хотите сказать, это наши кристаллы?
- «Седьмая грань» - организация крайне любопытная в плане галактического аудита, а потому мне достаточно легко предоставили необходимые полномочия. Моей… скажем так, целью было доказать, что двигатель не отвечает условиям безопасности, и добиться снятия этой модели с производства. Если, конечно, дело вообще в двигателе.
- А дело действительно в нем? - спросил Норм.
- Это рабочая версия, требовавшая подтверждения. Я знаю все про эту несчастную посудину. Состав экипажа, оклады, личные характеристики, семейные обстоятельства…
- Это была диверсия? - предположил Рубен.
- Незадолго до инцидента командир «Кармы» доложил своей транспортной компании о несчастном случае на борту Погиб один из техников, обслуживавших гипердвигатель. Вы знаете процедуру Любая смерть на борту - повод для многой и многой писанины. Разумеется, капитан всеми правдами и неправдами доказывает, что нарушения техники безопасности на его корабле быть не может, иначе он ответит. «Несчастный случай» - так они это называют. Очень скользкий вердикт.
- А на самом деле?
- Штатный психолог компании характеризует техника как человека тяжелого склада: конфликтного, угрюмого, пессимистически настроенного. Незадолго до гибели Дугал Мердок получил уведомление об увольнении: насколько я понимаю, капитан и команда устали его терпеть. Я склонна видеть в его смерти либо преступную небрежность человека, которому нечего терять, либо откровенный суицид.
Мари сделала паузу.
- Никто в здравом уме не связал бы эти два события. Однако ничто не мешало держать их в уме. Обиженный на весь свет техник вполне был способен - по складу характера, я имею в виду! - устроить по себе поминальную катастрофу В этом смысле человечество недалеко ушло со времен Герострата. Техник никоим образом не имеет доступа к программированию прыжка.
- Я понял, к чему ты клонишь, - сказал Рубен. - Не имеет доступа его физическое тело.
- Или же его новым физическим телом стала важная составляющая прыжкового механизма. Эти кристаллы использовать нельзя. Что и требовалось доказать.
- А мы доказали? - усомнился Брюс, более для проформы, потому что все еще глядел туда, где растворилась голограмма миз Монти. - А что мы доказали-то?
- Что вироидный кристалл - высшая ценность планеты, и он же - ключ к тайне Авалона.
- Если я правильно понял, - вмешался Норм, - миз Монти предполагает, что душа - я буду использовать тот термин, который мне ближе! - при разрушении носителя самопроизвольно пишется на вироидный кристалл, выбирая его из всех прочих материальных носителей? Если это так, я предвижу революцию в изготовлении солдатских жетонов.
Шутку никто не поддержал. Да он кажется и не шутил.
- Я, - сказала Мари Люссак, - предвижу революцию в общественных отношениях. Война превращается в бессмыслицу за невозможностью истребить друг друга.
Не был бы я сыном Назгула, сказал бы, что хватит рассказывать волшебные сказки, а сейчас… интересно, во сколько оценят колье с действующим составом Галактической Академии наук?
- А как она себя чувствует? - спросил Брюс-Второй. - Каково оно - быть в этой форме?
- Спасибо за этот вопрос, - голограмма включилась сама, без каких-либо видимых манипуляций со стороны Мари Люссак. - Сперва, конечно, ужасно. Изменяется ракурс зрения, приходится заново овладевать сигнальной системой и строить ее на других принципах. Возникают… понятия, состояния, чувства, которым нет аналогий, если оперировать привычными категориями. Ты заперт и бьешься о стекло - вот на что это похоже. Потом, когда свыкнешься с мыслью, что ты больше не человек, наступает облегчение. К тому же я ученый. Мне интересно. Личность… до сих пор я определяла ее как сумму субъективно интерпретированных общественных связей. Вы, молодой человек, - это «бульдозеру»? - по-простому свели это к информации. Но вы добавили один компонент, который я не учитывала, а именно - энергию. Энергия - это быстрота реакции, а быстрота реакции - это чувство юмора. А чувство юмора есть неотъемлемое свойство личности.
- Спасибо, - поблагодарил Назгул. - Я определял на бытовом уровне, чтобы помочь сыну.
Брюс дернулся и рот открыл, но вовремя сообразил, кого имеет в виду отец. Вот значит как? А как же иначе?
- Мне вы тоже помогли. Было большим облегчением узнать, что я не одна… и что я не первая. Когда вы летали с нами на посев планктона, вы ведь были уже… да?
- Уже девятнадцать лет, мэм. В разных формах. Но вы что-то начали про энергию? Неспроста?
- Что есть энергия?
- Е равно эм цэ в квадрате.
- Нет, мы продолжаем разговор на бытовом уровне. Энергия помимо прочего есть еще и способность инициировать какой-либо процесс. Ловите мою мысль?
Инициировать?
- Вы хотите сказать, этот ваш Мердок, кто бы он ни был, вручную - едва ли это правильное слово, но примем его за недостатком времени искать подходящее! - перепрограммировал прыжковые двигатели?
- Скажем проще, он сам и был прыжковыми двигателями.
У Мари было такое лицо, будто ее заранее предупредили ничему не удивляться. А может, она вообще не умеет. Скорее всего, она просто обучена не попадать впросак. Врасплох ее не возьмешь, и Кэссиди это подтвердит.
- Я знала про Черные Истребители, да и кто в галактике про них не знает, - продолжила миз Монти. - Я поняла, что со мной произошло. Другое дело - что я теперь могу делать, в этой-то форме? Побившись о грани изнутри, я, фигурально выражаясь, села поразмыслить насчет того, какие именно процессы могу инициировать я. То есть каким образом я в состоянии заявить о себе.
- Гиперсвязь, - выдохнул Брюс. - Ага?
- Именно. Почему носитель должен быть материальным? Почему это не может быть излученный пакетированный сигнал? Стоило мне это… ну, скажем так, предположить, и я немедленно перестала мечтать о возвращении в человеческое тело. Отвечаю на ваш вопрос, юноша: я никогда не была в лучшей форме.
- Назгулам, - сказал Рубен, - прежде ощутимо не хватало мозгов. Кто мы были без вас? Молодые офицеры, подбитые на взлете. Мэм, намерены ли вы принадлежать только себе, или вступите в клуб? Потому что в вашем лице я надеюсь приветствовать нашу королеву.
Кристалл на столе окрасился изнутри алым огнем.
- Нет, у меня склонность к демократическим институтам. Даже более того, как всякий интеллигент я - особа анархическая. Соглашусь на должность теоретика-консультанта, если вы не против. А в клуб отчего же не вступить? Я хоть и анархическое существо, но вполне социальное.
- Тогда еще один вопрос, мэм, если вы не против, - это Брюс-Второй проявил неожиданную активность. - Насколько я в курсе, пробуждение Назгула в новом материальном носителе - это целая технология, до сих пор уникальная. Вы умерли впервые. Как же вы так… самостоятельно и сразу? И еще, к чему была та лекция о природе души? Вы мою душу имели в виду или еще что-то? При чем тут вироиды? Не хотите ли вы сказать, что здесь залежи… таких Назгулов?
- Таких - едва ли. А какие могут быть другие - большой вопрос, и открытый. Что вы знаете о душе вещей?
- На то ведь она и вещь, - сказала Мари. - Используй, а поломалась - выбрось. Нет у нее души - аксиома. Хотя я не удивлюсь теперь, если мне докажут обратное.
- Вы просто очень молоды и воспитаны в обществе потребления. Поверите ли, я знаю каждый из своих пинцетов, и даже не на взгляд. Вещи когда-то делали вручную, переносили на них творческую энергию, и были плохие вещи - и хорошие. Были старые вещи, прожившие в семье не одно поколение. Молчаливые свидетели, не принимаемые в расчет, как участники конференции в режиме «только для чтения». Вы никогда не думали, что душа - это может быть заразно? Что вы - мы! - заразили Авалон, принеся сюда наше добро и зло? Если вы вселяетесь в вещь, может, она вас просто пускает? Что вы можете воодушевлять только то, что способно иметь душу?
- Если сказать об этом Пантократору, - задумчиво вымолвил Норм, - это может изменить Пантократор. Но мне почему-то кажется, что Пантократору мы ничего не скажем.
- Пантократор слышал на своем веку достаточно бреда, однако бред, подтвержденный нашим существованием…
- …может быть опасен для самого нашего существования, - заключил Рубен. - Один из нас уже поплатился за доверчивость.
- Я знаю, - сказала Мари Люссак. - Оружие, переставшее быть секретным, рано или поздно станет общим. Я буду молчать.
Она внезапно подняла глаза, встретившись взглядом с Нормой.
- Я могла ведь и промолчать, и оставить это себе. Я знаю, вы гадаете, насколько я - Люссак. Подумайте заодно: плохо ли это?

* * *

Так уж вышло, что Норм единственный, кто в курсе всего и между тем - не Эстергази. Он не продал нас в тот единственный раз, когда это было ему выгодно, а потому обречен нянчиться с нами вечно. Слабо рыпнувшись - мол, у меня и без вас тут проблема на проблеме! - он у нас назначен арбитром, а Брюс вынужден взять на себя генерацию идей. Тот, Второй - проблема, а Рубен самоустранился и вежливо ждет в сторонке, когда мы все за него решим. Мари с нами нет, и потому мы говорим более или менее свободно, как мужчины одной семьи. Ничего себе, к слову, семейка, где первые мужья остаются ночевать на диване, пьют кофе с хозяйкой и пиво с ее новым мужем, а вегетативные дети отстаивают свои права перед посмертными. Понимаю Норма - рехнешься с нами.
- Я, - сказал Брюс, - хочу знать прежде всего, что ты такое. Тебя хотели вместо меня оставить, и жил бы ты моей жизнью, и было б твоим все, что мы сейчас на троих делим. Что ты такое с мелодраматической точки зрения? Мой полный близнец, такой же сын Рубена Эстергази, и вся разница в том только, что ты воспитан Рубеном Эстергази, как был бы воспитан я, будь он жив. Как это принято у Эстергази: личным примером. У тебя был отец каждую минуту твоей жизни.
- А это была жизнь, да?
- Не то, чтобы я жалуюсь, но кто из нас настоящий сын Назгула?
- Отвечу - я, но ты явно к чему-то ведешь.
- Мы, - вмешался Норм, - ведем к тому, что никто из нас не встанет в обиженную позу. И вот еще… вы не решите это дело, договорившись только между собой. По-хорошему выбирать бы надо Мари Люссак. Зачем ей на Зиглинде бульдозер? У тебя к ней помимо биохимии - что?
- А биохимии недостаточно?
- Нет. Вычти ее, и что останется?
- А почему я должен ее вычитать?
Брюс и Норм оба тяжко вздохнули. Чертов Второй «вырос» на Дикси среди демократических ценностей и ничего не принимал как должное. Брюс взглядом попросил у отчима помощи.
- Потому что, извини меня, дружище, но кто ты без Рубена? Подросток… ладно, пусть даже подросток-Эстергази. Его чувство имеет множество слагаемых, против твоего, запрограммированного генетиками Шебы, оно объемно и многогранно. Он самоотверженно любит. Ты капризно хочешь. Он - дух, ты - тело. Противоречие убьет вас обоих, если кто еще не понял, и не сделает счастливой Мари Люссак.
- Сдается, мне тонко намекают, что неплохо бы сделать этим двоим свадебный подарок - вот это тело со всей его биохимией, чтобы все стало правильно, чтобы ее диктат перемножить на притяжение душ. Сделать сложное простым. А что у меня есть, кроме тела? Я пробовал быть лучеметом, это совершенно не мое. Там, знаете ли, нужен совершенно другой уровень целеустремленности. Бульдозером прикольно, но, по-моему, тут какой-то подвох. Короче, найдите мне подходящий вариант - и забирайте. Где-то тут у меня был список желаний… Кстати сказать, меня вовсе не устраивает зваться «Этим Вторым». С чего это вдруг Второй? Найдите другое имя, и чтобы впереди тебя по алфавиту. Мое самолюбие этим удовлетворится. Вот к примеру хорошее слово - Алеф. И буква первая, и слово такое… бычье.
- Алеф, - сдержанно сказал «бульдозер», - это из моей памяти.
- Э-э-э… Алькор? - осенило Брюса. - Сгодится тебе?
- Алькор? Двойная звезда? А почему меньшая из двух? Ее и увидит не каждый.
- Ну так и ты непрост. Мицар ярче, но он «конь», «тело», а Алькор - «всадник», «дух», а еще - совершенно верно! - их две, и я вижу в этом нечто… э-э-э… символическое. Как тебе? Сойдет?
- Ну если «всадник», - милостиво согласилась сущность, - тогда еще куда ни шло. А почему вы так уж хотите от меня избавиться? Подумай, как мы хороши в комплекте. Пока мы вместе, один может прошвырнуться. Какие возможности, а? Вы хотите их потерять? Будучи в теле один, выйти ты, допустим, сможешь, но ненадолго, и никогда - спонтанно. Нужен же тебе внутренний голос? Или здравый смысл?
Или подростковые комплексы?
- Головой подумай! - рявкнул «бульдозер». - Я не могу быть с женщиной, зная, что я с ней не один.
Брюс вздохнул. Он только что понял, что подразумевал Андерс, говоря: «Ни об одном из этих засранцев я не мечтал». Младшие, черт их побери, братья. Нет, в сущности, он прекрасно понимал Алькора. Кто тот без Рубена? Рубен для него как вдохновение, большая и основополагающая часть натуры, главная ветвь этого дерева и пара крыльев за спиной. С Рубеном он достает с рукой до звезд, его любят женщины, он может говорить про себя - мы…
Как же так вышло?
- Скажи мне, ты точно знаешь, что именно хочет обрести Мари Люссак? Этот дух в этом теле или нечто большее? Что ты вообще знаешь о Мари Люссак? Думаешь, больше всего на свете ей нужна твоя любовь? Или ей хватит тебя в кристалле? Кулончик на шею и джинн из него - по приказу. Чего изволите? Хозяйка Назгула - не бойтесь, он ручной! - или дочь президента с игрушкой-клоном? Что ей понравится больше? Ты ведь не собираешься появиться на родине со словами - «Здравствуйте, вы меня узнаете»? «Не хотите выбрать меня в Президенты?» Хотя что это я - в президенты! Волчица назвала тебя богом! Разве удержишься, чтоб не попробовать?
- Именно из этого я и исхожу, - помолчав, рассудил Норм. - Она игрок, а мы пока фигуры, все. Выберет ли она этот дух в этом теле, если Алькор согласится уступить его, или же возьмет этот дух в ином носителе, и будет ли с этим выбором счастлива, от того, словом, чем увенчаются ее поиски силы для себя и Зиглинды - для вас, Эстергази, зависит все. И еще - чем станет Мари Люссак через несколько лет, когда сменится поколение игроков. Она ведь Люссак, не забывайте. Если она возьмется играть, ее отца можно списывать по старости и выслуге лет. Так уж вышло, что я к ее будущему неравнодушен. Я… унаследовал эту обязанность от одной девочки, давно. Если вы еще не поняли - она отождествляет себя с Зиглиндой, и никому из вас я бы не советовал оценивать ее дешевле. Извини, Алькор, но подросток не справится.
- Если так, - заикнулся Брюс, - может, лучше ей вообще ничего не давать?
- Так предложил бы Кэссиди, ага. А что потом за этим мудрым решением? Она знает про нас все. И самое главное - она знает про кристаллы. Мы заинтересованы в ней не меньше. Другой альтернативы, - Норм выделил это голосом, - нет. К тому же вы не имеете морального права играть ею, как монеткой. Вспомните, ее биохимия тоже замешана в этот вот генетический коктейль, который вы делите, как будто он только ваш.
- Тебе уже задавали этот вопрос, - задумчиво произнес «бульдозер». - На кого ты работаешь, друг мой? Иногда мне кажется, что на Пантократор, а иногда - как сейчас, например - что на Люссаков. Не могу тебя осуждать, но ты сам-то определился?
- На Пантократор, покуда тот держится интересов человечества.
- А если они войдут в противоречие с интересами человечности?
Тьфу на тебя, ехидная сущность!
- Тогда, - невозмутимо ответил Норм, - на свою жену, ребенка и совесть. На все, что включается в этот круг.
Ну что, Норм свое сказал, а Рубен все молчал, потому что права не имел. Брюс вздохнул, чувствуя себя вербовщиком, и озвучил то, к чему шло с самого начала:
- Алькор, нормальный человек, я имею в виду - обычный, сочтет генетически заложенную тягу оскорбительной. «Выбора нет», - он покосился на отчима, - это на самом деле самое простое обоснование выбора, который уже сделан. А этот выбор личный, и не Люссак сделает его за отца, тебя или меня. Люссак на роль бога негож. Знаешь, - он перевел дух, - я тоже однажды взял и вырос. Как это выглядит? Одиноко. А не сделаешь этого и будешь только тень, боящаяся покинуть тело. Эта форма существования - для тебя, потому что в данном случае это твоя свобода и твой способ реализовать свою уникальность, а обмен… а он равноценный, обмен. Наша семья не похожа на другие: так уж вышло, что среди нас есть не-люди. И это не делает их не нашими и не-людъми, понимаешь? И даже более того. Когда меня похитили, за мной пришел отец, но не только: за мной пришел Назгул, и до сих пор меня переполняет гордость! Это только кажется, будто мы хотим отнять у тебя все, ничего не оставив взамен. Отец же не просто так заговорил о возможностях. Эти возможности получишь ты, а он их отдаст тебе, не противореча. Ты - их наследник. Думаешь, при мысли о таких возможностях ни у кого из нас, Эстергази, не дрогнет сердце? Я знаю историю семьи: мы пришли к тому, что имеем, через боль, потери и смерть, но наша история - это история и обретений тоже. И еще - самопожертвования и любви. Эстергази знают, что такое любовь. Наши были не такие, как все, но зато они могли то, чего никто не может. Вся эта планета, и любая другая - по гиперсвязи. Это больше, чем Назгул. Фактическая вездесущность и всемогущество в пределах действия любых сетей, а может, и не только их. Что мы знаем о всемогуществе?
Он слушает, слушает! Рубен не убедил бы его, потому что Рубен - узурпатор и захватчик. Только брат говорит с ним на равных. Эта ноша только тебе по плечу, а это значит - она твоя.
- А ты махнулся бы со мной не глядя? Твоя жизнь в обмен на мои возможности? А?
Брюс открыл было рот, а потом закрыл его.
- Нет, - честно признался он. - Неделю назад сказал бы «да», а теперь… Ну и может быть, когда-нибудь снова будет «да», но сейчас это нечестно. Ты, - он умоляюще посмотрел на Норма, - понимаешь? Потому что есть не только Мари Люссак…
«Бульдозер» изобразил вопросительное молчание - бог весть, как.
- Морган, - пояснил для него Брюсов отчим, который всегда все знал и помалкивал.
- О господи!
Нет, это он мне говорит - «господи», да?
- Я понял, - сказал Алькор со смешком. - Наличие женщины, вот что определяет выбор формы существования. Надо и мне с кем-нибудь познакомиться. Как вы полагаете, миз Монти меня не обломает? В конце концов, какая разница, сколько миллионов лет ее кристаллу?
- Ну, - без улыбки ответил ему Норм, - если ей будет интересно с тобой разговаривать…
- Эээ… так что вы спрашивали у меня о всемогуществе? Я вам, так и быть, расскажу!
- Теперь поговорим о круге совести, - глухо сказал «бульдозер» из наступающих сумерек. - Я не зря спросил, кому ты служишь, потому что у меня есть здесь интерес. Самое время вспомнить, что я такое и что я такой не один. Сколько нашим еще скитаться неприкаянными? На что это может нас толкнуть? Или мало Виллема? Эту планету нельзя отдавать никому. Эта планета для Назгулов.

* * *

Сперва всех подняли на «Эгле» и там уже сортировали на «наших» и «не наших». «Не наши» сбились в плотную кучку вокруг своего топ-менеджера хатамото Ии, высокого и неожиданно молодого, за прямой спиной и упрямым взглядом которого Натали неожиданно обнаружила страх. Не тот, что у большинства сотрудников «Седьмой грани»: те казались напуганными и не отвечали на самые невинные вопросы, очевидно, ожидая в них подвоха. Статус их неясен был им самим, и кто выиграл состязание - непонятно, однако же они имели все основания предполагать, что уволены. Ии был человек другого склада, из тех, кого на Пантократоре традиционно зовут «ястребами», и кошмары его были другого порядка: не справился, не оправдал, низведен до общего уровня. Надо будет сказать Приматоре, чтобы за ним проследили. Теперь, когда Ии снял с себя ответственность за персонал, в течение нескольких часов нам придется жить в страхе - обнаружить в его жилом отсеке бездыханное тело с вскрытыми венами. Сама Натали Норм была чистейший «голубь».
Колонисты тоже не выглядели победителями, но у них было больше промежуточных забот. В основном на их лицах читалось облегчение людей, вырвавшихся живыми из коварной ловушки. Лишь немногие хмурились, будто чувствовали себя проигравшими, оказавшимися чуть слабее, чем хватило бы, чтобы дотянуться до главного приза. Он, приз, теперь достанется не им. Ну то есть, Надежде, конечно, но не им конкретно. Им требовалось горячее питание и чистая одежда, а некоторым - скорая медицинская помощь, и медики «Эгле» занялись ими в первую очередь. Сперва надеждинцев пропустили через обязательную процедуру бактериологического контроля, через слизистую носа впрыснули аэрозольные ингибиторы, выдали новую одежду вместо старой, которую сожгли, и только потом начали помалу распределять по кораблям эскорта, возглавляемого Ква'аном.
Во всем этом Натали Норм почти не принимала участия. Для нее еще ничто не кончилось. Ее сын и ее муж пока там, внизу, и она сделала не слишком много, чтобы помочь им. Меньше, чем Люссак, фактически обменявший планету на дочь. Почему-то Натали казалось, что здесь он ее обошел. Она просто была, для того чтобы Рассел смотрел на нее, и Рассел знал, что она на него смотрит. Пантократору зачем-то это было нужно.
Она отступила, чтобы пропустить мимо себя Мари Люссак, худую и измученную, с плотно сжатыми губами, словно основные ее битвы были еще впереди. Та не узнала Натали, может быть, просто потому, что не ожидала ее здесь увидеть, а вот мужчина, идущий следом, остановил взгляд на лице Натали Норм и поклонился, а потом ушел за девушкой в развилку коридора, в ту сторону, откуда тянулся гофропереход на «Скади». У них там будет своя медицинская процедура.
Это он. «Брюс через двенадцать лет». Человек, втянувший Натали во все, что стало ее жизнью. Да и не человек, в общем, или больше, чем человек - уникальная сущность, дух как смысл, а тело - как форма, и с каждой новой формой выявляются новые смыслы, развиваясь и обогащая сущность акцентами. Разве есть еще такие? Кто сейчас встанет с ним вровень?
А кто попытается? Мари Люссак? Какой болезненный укол в самое сердце, когда ты видишь юную, пришедшую вместо тебя. Рубен Эстергази высоко летает. Но свободен ли? И что такое свобода, как не право впрягаться по собственному выбору?
Не то чтобы Натали жалела о чем-то. Она сделала свой выбор первой и сделала бы его снова. Назгул остался позади, в темном холодном ангаре, подобно тому, как трагедия, пережитая в детстве, кроется в дальнем уголке памяти. В сегодняшней ее жизни теплым было все, а человек тянется к теплу, иначе - какой же он человек?
Нет, это еще не конец нашего приключения, но, увидев поднявшихся на «Эгле» Мари и Рубена, Натали поняла, что так или иначе скоро все разрешится. «Все, в кого я ткну пальцем» - сказал Рассел. Стало быть, он решил, что Рубен ему там больше не нужен. Это значит - она еще будет ждать и держать за них кулаки. А Брюса не отпустил, и той девочки из секции, Братиславы, тоже нет. Что-то затевают, причем что-то из разряда «прости, но кроме тебя у меня больше никого нет».
Я окажусь одна на холодном ветру, если потеряю Рассела. Нет, хуже, чем одна - есть ведь Айна. Невозможно об этом думать, но почему думается? Пуганая ворона куста боится? Смерть Рубена меня не сломала, я была с ним, но я была «я», и я оставила Назгула в том холодном ангаре, хотя, видит бог, когда-то он был всем, что наполняло мне душу, и это не было предательством. Я забыла то время, оно прошло, а мемориальные альбомы принадлежат Брюсу. Однажды надо было сказать себе: я жива! Рассел - совсем другое, он каждой клеточкой человек, и - мужчина, что немаловажно. Подобное тянется к подобному. Он - земля, на которой я стою обеими ногами, та самая точка опоры, вокруг которой можно повернуть миры, сколько их ни есть. Все выборы сделаны, расставлены все точки над i. Все эти ледяные ветра, вспышки в космосе, в них, может быть, есть романтика для детских сердец, и даже иногда величие духа, они похищают мечты наших сыновей, но опору душе мы ищем не в них. И даже когда мы доподлинно знаем, что можем существовать в какой-то иной форме, кроме привычной, почему-то мучительно хочется сохранить именно эту, будто в ней есть что-то особенное. Ощущение руки в руке. Аромат утреннего кофе. Тяжесть спящего ребенка.
Я не боюсь. Это тем более странно, потому что прежде вся моя жизнь была - страх, беспокойство, неопределенность. Зависимость. Разумеется, я и сейчас завишу от мужчины, более того, от него зависит мой сын. Но я не боюсь, хотя, разумеется, беспокоюсь. Это мое беспокойство - лишь рябь над бескрайним и бездонным океаном, который, оказывается, и есть «я».
Одни выбирают жизнь, другие - Зиглинду, вечный бой и вечную славу. Счастливого пути, Назгул.

* * *

Только добравшись до роскошной президентской ванны на «Скади» и утонув в горячих парах, Мари Люссак разрешила себе подумать, насколько дух ее и тело истосковались по цивилизации. Хорошо, хорошо, хорррошоооо!
Счастье - это просто. Счастье - это когда тепло.
Счастье, это когда можно не думать о работе. Вообще ни о чем и ни о ком не думать. Быть одной - какое счастье.
Тишина. Никто не вторгнется в ее каюту: разве что за тяжелой герметичной дверью эхом металла отзовутся чьи-то торопливые шаги, такие далекие, что кажется - они на другой стороне планетной системы. Мари передернула плечами и улыбнулась, вспомнив полибрезентовый полог палатки, куда любой колонист в любой момент мог сунуться со своим кроликом, рыбой или набором кореньев: мол, глянь - можно ли это съесть. Все это - особенно рыба! - оставляет неистребимый запах, от которого лезешь буквально на стену, потом входишь в состояние непрерывного молчаливого воя, а после уже вовсе не можешь видеть никакую еду. И спальник на полу. И такая слышимость, что ничего не позволишь себе, кроме как сидеть и смотреть друг на друга, редко-редко взявшись за руки. Это, конечно, если есть кого за руку взять.
«Скади» - корабль представительского класса, он оборудован для дипломатических миссий, причем предполагается, что эта миссия может проходить на его борту. Потому тут есть несколько таких вот королевских барочных спален: фигурные, конструктивно бесполезные карнизы, крашенные в бронзовый цвет, несколько уровней освещения, из которых Мари выбрала самый малый, и даже ванна вместо стандартного ионного душа. И главная роскошь космической эпохи - большое пустое пространство, еще увеличенное зеркальными панелями. Плотный, сгущенный темнотой воздух. Много, много места в твоем полном распоряжении.
Выйдя из ванной, где вода и пар изгнали из каждой клеточки ее тела стылую память об Авалоне, Мари насладилась прикосновением сорочки из нетканого хлопка, длинной, облекшей тело до самых ступней. Пройти босиком по ковру - какая дивная, забытая роскошь. Забраться в постель с видеокнигой и забыть о ней, предоставив героям метаться и страдать на ее страницах без всякого внимания и сочувствия.
Все снова на своих местах. Это отрадно. Мари потянулась, перекатившись с боку на бок, бездумная и бессмысленная улыбка покинула ее лицо.
Это был самый тяжелый и совершенно бессмысленный разговор, и хуже всего, что Рубен слышал его от слова до слова, стоя за ее плечом, а отец не снизошел, чтобы отослать клона прочь и поговорить с дочерью наедине. Клон - это вещь.
- А разве ты не этого хотел? - Мари говорила самым своим капризным тоном. - О чем ты думал, когда подписывал тот шебианский договор? Ну что ж, теперь это моя игрушка. Изготовлена для меня под заказ, не так ли?
- Игрушка более не актуальна, - ответил дочери Люссак. - Держа это при себе, ты провоцируешь скандал.
- Биохимия и у него и у меня прежняя. Да, конечно, теперь это не «Брюс Эстергази». Ну и что? Что значит имя? Роза пахнет розой… Я возвращаюсь на Зиглинду, если ты настаиваешь, но он едет со мной. Спасибо, папа, я знаю, ты хотел, чтобы он мне понравился.
Как он не видит? Как можно быть настолько слепым?!
- Есть прекрасный и логичный выход, - сказал отец. - Вы служите катализаторами определенных гормональных процессов друг в друге только находясь на достаточно близком расстоянии. Противоположные концы галактики - и нет никакой зависимости. Вы свободны и можете любить по велению души, а не по прихоти умелого генетика-ремесленника.
Мари пожала плечами.
- А что такое душа?
- То, чего по определению нет у клона.
- Если это соображение не играло роли семь лет назад, зачем бы ему всплывать теперь? Или ты считаешь, я не унаследовала цинизм?
Высшие семьи галактики то и дело сотрясаемы скандалами: там отпрыск растратил деньги старших партнеров, тут наследница перетрясла перед жадными до сенсаций репортерами все семейное белье, а младший брат попался на наркотиках, продал конкурентам тайны семейного бизнеса, а после подался к Ванессе Оук Кэмпбэлл. Бесчисленные мезальянсы тоже были, словно дети бились об заклад, кто эффективнее втопчет в грязь родительское имя. До сих пор Гилберту Люссаку не в чем было упрекнуть дочь. Слишком правильная, точно поверхность омута в лунную ночь. Это не к добру.
- Цинизм бьет рикошетом. Гормональные процессы обратимы в том смысле, что если выработка гормона зависит от функции гена, то на сам ген вполне возможно воздействовать химически, уже на живом теле. Укол или таблетка - и вы станете друг для дружки сильнейшими аллергенами. Таким образом, вашу так называемую «любовь» ничего не стоит превратить в ненависть. И последнее слово я сейчас произношу без кавычек.
- Значит, у тебя есть прекрасный шанс определиться, кого ты любишь: свою дочь или меня. В первом случае тебе вполне хватит «куклы», которая на Далиле.
Вот и поговорили папа с дочкой.
Это клон, она не сможет выйти за него замуж. Если она станет с ним жить открыто - что уж там, если она вообще станет с ним жить! - она вообще лишится возможности нормально, правильно выйти замуж. На политических надеждах, связанных с ее браком - а это было такое долговременное вложение сил, средств, и души, да! - придется ставить крест. Это моральный крах, это фиаско в собственной семье. Это конец игре на большой сцене. Она обиделась! Кто бы мог подумать?!
Мари Люссак протянула руку, чтобы взять с прикроватного столика миниатюрный комм в кожухе из слоновой кости, но уронила ее на постель во внезапном приступе бессилия и бесцелия? Зрачки расширились в темноте, а взгляд устремился, словно прикованный, к хрустальной чаше на столе. Кубок, наполненный кристаллами, в которых переливался свет: для постороннего просто декоративная безделушка, авалонский сувенир, более чем уместный в варварской роскоши президентских покоев. Ничто. И все на свете. Очевидно, сила, а может быть - и власть. Кто-то находит достоинство в том, чтоб отказаться от силы и власти, но если откажешься ты - кто-то подберет. Он может быть хуже, чем ты, а ты ведь не обманываешься насчет благости мира, в котором справедливости, как известно, нет. Но есть - красота, достоинство, мужество. И добро. И даже, может быть, Бог.
И все это, очевидно, жизнеспособно и может себя защитить, потому что иначе за тысячи лет человеческой истории оно непременно было бы попрано и стерто с лица земли. Мари Люссак вместо комма взяла кубок и прижала его к груди, будто хотела наполнить их восприимчивые сущности теплом своего тела и передать им пульсацию сердца. Впрочем, движение это было сделано безотчетно. Девочка так прижимает куклу, девушка - котенка, женщина - младенца…
Чудо, обретенное в странствии. А если максимально емко и одним словом - Будущее. Не человека, но человечества. Его новая форма.
Изменится все: юридическая система с правом наследования, изменится психология, а вместе с ней отношения, какими мы их знали. Техническое развитие… техника будет совсем иная. Это открытие в сфере коммуникации: как когда-то сперва колесо, потом - летательный аппарат тяжелее воздуха, а еще после - гиперсвязь, и миру, каким ты его знала, приходит конец. Ты смотришь в темноту, как в вечность. Ты этого хочешь? Можешь ты пустить это на самотек? Не ты, так другой возьмет в руки бразды и погонит своих лошадей. Будет ли он верить в добро и зло, или для него это только поводья для управления общественным сознанием?
А сколько людей мечтает, чтобы их выпустили из тела, которое не крылато?
Назгул. Насколько они остаются людьми… и насколько это от них самих зависит?
Это вовсе не то искусственное существо, невинное настолько, что можно позволить себе говорить о нем - при нем. Назгулу плевать на тело. Он ничей, он идет, куда хочет. Единственная из всех, кто оказался втянут в игру, Мари Люссак давала биохимии ее истинную цену. Рубен Эстергази пошел за Зиглинду отнюдь не на запах женщины. И если женщина играет тут какую-то роль, для женщины это повод гордиться. Да, я собираюсь гордиться собой.
Она поставила на место кубок и взяла комм.
- Ну как ты?
Там хмыкнули.
- Шутишь? Это зиглиндианский крейсер! У них тут есть горячая вода!
Голос веселый. Химия гормонов, говорите? Как она действует по беспроводной корабельной связи, в наших герметичных отсеках? И кого они удержат, эти герметичные двери? Что она везет с собой на Зиглинду? Бога, демона или, может быть, Грааль?
- Ты, - спросила она, прикрыв рукой трубку, словно таилась, - придешь?
В трубке помедлили, а после ответили:
- Да.

* * *

Истоптанный снег опустевшего лагеря и звенящая тишина, подпирающая черные деревья: таким Брюс увидел мир наутро, когда «челнок» миротворческой «Эгле» забрал отсюда почти всех. И Рассел, удивительным образом стряхнувший лет… сколько? Десять? Вся энергия вернулась к нему, как только он снял с себя ответственность.
- Уверен, что обойдешься без меня? - спросил Рубен.
Отчим кивнул, буквально лучась энергией сквозь кожу. Из него выйдет прекрасный директор богадельни, но, если можно - не сегодня!
- Ты помнишь правила игры - планету выиграет последний, кто на ней останется. Я продиктовал им так: уходишь ты - уходят Волки.
А колонисты покидали Авалон неохотно. Когда забрезжила надежда, им стало казаться, что это они отстояли - а правильное слово «высидели»! - свой новый дом. Что это они проявили стойкость. Фактически подразумевалось, что они вернутся со вторым десантом, с новым караваном, смонтируют себе новые домики на кислородной планете Авалон и может, даже будут иметь преимущество перед поселенцами второй волны - это смотря как договорятся в Комитете. Но все же для человека, который шествует мимо тебя на посадку и бросает тебе последний взгляд, будто не прошел во второй тур, это чертовски напоминает поражение. Дальше за тебя играют другие, а ты… ты слаб. Ты сошел с дистанции.
И это намного лучше, чем «ты умер».
Трое стояли посреди бывшего лагеря, озирая брошенные палатки, растрепанные ветром и просевшие под тяжестью снега.
- Ну, - сказал Брюс, - мы победили?
Норм слушал тишину, как зверь. Рядом стояла Морган, будто бы совершенно в своей тарелке. Незримо присутствовал Алькор.
- Не совсем. Раз уж взялись, разыграем комбинацию до конца. В рамках спущенных нам правил 30 больше не претендуют на Авалон.
- А с Новой Надежды, - ухмыльнулась Братислава, - я тут тоже никого не вижу. Мы все пантократорские.
- Напомни, - сказал Рассел, - кому тут надоела эта воскресная школа? Нужна Пантократору еще одна планета, а галактике - третья сила, стремящаяся править первыми двумя?
Морган пожала плечами:
- Может, тогда монетку бросим, чей это будет камушек?
- Я бы бросил, если бы мне было все равно, - ответил отчим, и Брюс, кажется, понял, почему Братислава готова отдать за него жизнь. Он говорит с ней откровенно и на равных. Для женщины это больше, чем секс. И реже. И стоит дороже. - Давайте, пошевеливайтесь. У нас много работы, и сделать ее нужно быстро.
И больше нет нужды таиться: откуда-то выволокли мотосани, набросали туда оборудование, все консервы, которые остались, деку связи - нас больше не глушат, и теперь мы можем сами связаться с крейсерами на орбите. Ни один из них еще не покинул пространство Авалона. Вердикт не вынесен, игра не доиграна. Никто пока не сказал: «Планета моя».
Накануне «финальная тройка» провела ночь над картой, прокладывая оптимальный маршрут от одной кислородной башни к другой. Рассчитали, что на все про все им надо пару дней. На орбите потерпят. Эти башни, они ведь у нас не только автономные саморегулирующиеся устройства с системой телеметрии, это еще и планетарная сеть связи. Все, что требуется Алькору - это вмонтировать в каждую авалонский кристалл.
Ветер, скорость, мелкий острый снег в лицо и тысячи металлических ступеней внутри пустотелого цилиндра башни, словно клавиши, по которым бежим мы, ввысь и ввысь, как ноты победного гимна. И еще звон растяжек - наша эолова арфа, а сама башня внутри - большой, устремленный в небеса горн. Мы играем в свою игру. Норм ждет в санях, внизу, а мы вдвоем, наперегонки, подгоняем друг дружку насмешливыми окриками и взглядами, будто у нас крылья на пятках, падаем грудью на парапет и кричим сверху, захлебываясь ветром и высотой: «Эта планета - мояаааа!» Алькор, опробуя каждый новый кристалл, пыжится и сдержанно рапортует: «В системе!» Заканчивая, спускаемся вниз, с гиканьем съезжая по спиральным перилам, рушимся плашмя в кузов саней, перекусываем на ходу плиткой рациона. Прессованный рис, искусственные протеины. Безумно весело и достаточно круто даже для Морган. Нет, это не армия. Это боевая группа, а еще - это моя семья.
Все Эстергази.

* * *

Человек шел по планете. Неторопливо, потому что приходилось беречь силы - он ведь шел не первый день! - и планета размеренно утекала назад, под лыжный полоз. Ветер мешал, слепил, колол лицо мелкой сухой крупой, в мышцах накапливалась дневная, «правильная» усталость, без перерасхода сил. Человек нес за плечами армейскую палатку и спальник: он не мог позволить Авалону возобладать над собой. Человек знал, что он сильнее планеты. Каждый вечер он останавливался засветло и тратил уйму времени, чтобы устроиться на ночлег, потому что трагические случайности - следствие непредусмотрительности, а непредусмотрительность - это второе имя глупости.
Дураком Бротиган не был. Одиночество было его обычным состоянием, а профессией его была ложь. Сам он предпочитал называть себя профессионалом.
Воду брать не стал: имея доступ к сводкам терраформации, он знал, что химический состав атмосферных осадков не угрожает его жизни. Растопив снег, он сможет его пить. Для того чтобы есть, в его мешке лежали плитки сбалансированного армейского рациона, к вкусовому однообразию которых Бротиган умел относиться спокойно.
Все было продумано заранее: и его отход во время суматохи, и то, как он пройдет эти семьсот километров до рудника; сосчитано так тщательно, что все бесконечные часы, пока равнина стелилась перед ним, а пурга заметала за ним лыжню, он вовсе ни о чем не думал. Оглядываться назад - какое бессмысленное и бесполезное занятие, а равномерное мускульное усилие - лучшее средство от беспокойства. В самом деле, обремененный лишь тем, что надобно нести на плечах, Бротиган мог пройти куда больше семисот километров. Его личный рекорд путешествия в автономе составлял три недели.
Утром, когда надо было проснуться, выпить горячего кофе, позавтракать, упаковать груз так, чтобы в пути он не доставлял неудобства, тоже некогда было особенно размышлять. Станешь размышлять - непременно позабудешь о важном, а о важном забывать нельзя, потому что в автономе важно лишь то, от чего зависит твоя жизнь.
Мысль появилась вечером, когда, лежа один в палатке, Бротиган не смог уснуть, несмотря на всю усталость дневного перехода.
Он не считал себя плохим человеком. Просто он выступал в другой команде и вел свою партию с большим риском, чем любой другой игрок. И вся эта партия была в своем роде путешествием в автономе: он сам продумывал стратегию, и кому что сказать, и рокировку - когда та потребовалась. Принимал сложные решения и исполнял их. Бротиган всегда любил экстремальные виды спорта.
Ничто не связывало его с топ-менеджментом «Седьмой грани», кроме счета в банке, и о внутренних делах компании он знал не больше, чем ему требовалось для исполнения задачи. Разумеется, в сложившихся обстоятельствах, когда дошло до стрельбы и вмешательства Пантократора, он больше ничего не мог сделать. Более того, дальнейшее его пребывание среди колонистов выглядело бессмысленным. Шансы их во время пожара и после выглядели сомнительно, умный противник просто обязан был воспользоваться своим подавляющим преимуществом. Бротиган ведь и так много сделал. Отстранением от руководства ССО Рассела Норма, например, можно было гордиться - а ведь для этого потребовались только слова. В одно ухо, в другое - и вот уже все друг дружку возненавидели и интригуют, как проклятые. «Свободные народы» традиционно сильны в этом виде спорта. Вот со старухой Монти неудобно вышло, и в результате - бессмысленно и некрасиво. Если они нашли кристаллы, нашли бы и выработку - это вопрос времени, и Бротиган выигрывая им это время, рассчитывая на то, что наниматель что-нибудь придумает. Он же не знал, что проклятый Р. Эстергази туда сунется!
Когда началась стрельба, контракт потерял силу. Теперь, будучи разоблачен, Бротиган подлежал бы разбирательству по законам чрезвычайной ситуации. Оговоренные риски этого не предусматривали, а гибель не входила в его планы. Какой смысл зарабатывать деньги, которых не получишь? В том, что Норм пристрелил бы его собственной рукой, Бротиган не сомневался ни минуты. В отличие от девицы Люссак, у него не было папы-президента, дипломатического статуса и трогательной внешности жертвы оговора.
Не ожидали же они, что их агент в самом деле примется убирать ключевые фигуры одну за другой? При всех своих талантах Бротиган сильно сомневался, что сумеет вывести из игры тройку Норм - Р. Эстергази - Морган. На девицу Люссак столько не повесишь.
Тем не менее, это был сомнительный пункт: если работодатель упрется, ему вполне могут не заплатить. Если бы Бротигану удалось снять верхушку авалонской колонии или хотя бы навести на них авиацию, планету можно было выиграть вчистую, однако судьба Авалона была Бротигану, во-первых, безразлична. А во-вторых, то, что ты до конца исполнял взятые обязательства, служит очень дурным утешением, когда тебя линчует толпа разъяренных фермеров.
И все же они догадались. Бротиган чувствовал себя в полной безопасности и только потому ответил на вызов Кэса. Мог и не отвечать, и даже посмеялся над собой: этакое традиционное злодейское пристрастие толковать правила жизни добр)', поставленному на колени, но ему тогда почему-то захотелось сказать - мол, я жив, и я тут самый умный. Кэссиди с его бессильными проклятиями вслед выглядел смешным, однако оказался менее глупым, чем можно было думать с самого начала. Бротиган поймал себя на том, что ему не хочется думать о Кэссиди. За некоторые вещи надо просто браться и делать их совершенно спокойно. Чем сложнее - тем спокойнее. Любые проявления непрофессионализма вызывали в Бротигане чувство брезгливой жалости. Кэссиди - никто, а мораль… Мы уже слишком большие мальчики, чтобы нам читали мораль.
По его расчетам оставалось не больше полудня пути. Дойти до выработки, найти, кто там главный, и предложить тому позвонить по некоему номеру, где подтвердят личность Бротигана и его полномочия. А дальше только мыться, есть и спать. Лежа без сна в палатке, которую заносил снег, и слушая ветер, Бротиган никак не мог понять причин своего беспокойства. Испытание тишиной, обязательное для сотрудника его службы, он никогда не считал тягостным. Напротив, обычно его раздражали бараки-общежития, где по соседству куча малых детей и подростков призывного возраста.
Природа тут была тиха изначально: изредка рычала громом, шелестела песком, шептала морской волной. Эта же ночь и вовсе будто затаила дыхание. Ровно в могиле… Бротиган мысленно сплюнул, но сон уже спугнул. Тяжелое забытье на несколько минут, когда ты даже не можешь с уверенностью сказать, что спал, и от которого никакого проку, кроме головной боли - вот все, что принесла ему ночь. А в дурные предчувствия он не верил. Казалось, ну что еще может случиться?
Чего бы проще для нормальных людей: позвонить в пункт назначения, сказать - «иду» и услышать в ответ - «ждем». Однако комм локальной связи, по которому Кэс до него дозвонился, ничем бы ему здесь не помог. Связь была очевидным слабым местом «Седьмой грани». Когда они прикрывались ионным зонтиком, радиоволна к ним просто не доходила, а станцию гиперсвязи - все это Бротиган определил, рассуждая логически! - они смонтировали не на спутнике, а на планете. Они не смогли бы прятаться так долго, если бы поставили на орбиту спутник искусственного происхождения, а естественных лун за Авалоном не числилось. Посему связь рудника с генеральным офисом могла осуществляться только по заранее установленному графику. График они, разумеется, держали в секрете, а каналы связи - зашифрованными, и у него не было ключа. Они сами свяжутся. «Шестерка» на планете безропотно переведет на Бротигана запрос от человека, имени которого не знает никто. Все в порядке и никаких обид между профессионалами, Бротиган бы и сам не дал ключ от канала офицеру СБ вероятного противника. Даже если он твой купленый агент, кто поручится, что не двойной?
Казалось бы, чем еще они рискуют, если он уже знает про прииск? Если - поправимся, да! - все уже знают про прииск? Шифрованным каналом? У них, стало быть, есть еще что-то такое, что они не потеряли?
Мне до того нет дела. Пока нет. Потому что никогда не худо иметь страховку, если тебя попытаются обжулить. С другой стороны, Бротиган прекрасно понимал, что во многих знаниях многие печали, и это знание было как раз такого свойства. Те, кто кое-что разнюхал, долго не живут. Посредник ставил одно условие: планета должна быть признана негодной для колонизации. Прочую информацию Бротиган получал исключительно дедуктивно, по мере того, как она поступала руководству авалонской колонии. Вместе со всеми, опережая их разве что на шаг. Это придавало блюду остроты.
Почему я связался с ними? Только лишь из любви к экстриму? С какой стороны ни взгляни, а выходило, что так.
Он повертел в руках комм. Бесполезная вещь, если думать, что старую жизнь ты оставляешь позади, как лыжню. Он и взял-то его по привычке: человек может подать сигнал другому человеку, если тот поблизости.
Теоретически, само собой. Современный человек без связи никто. Авалонцы наладили тут свою систему: сигнал с комма идет на антенну ближайшей башни, а с той на спутник, но гипертранслятор луча нынче контролируют миротворцы. Говорить мы можем только с планетой, как в Сумрачные века, а с орбитой - если Высшие Силы разрешат.
Автоном!
И тем не менее утро не задалось. Палатку занесло с верхом, и, видимо, забило трубку воздухозабора. Бротиган проснулся от духоты и долго откапывался, а после опрокинул кружку с чаем. Досада - это так нерационально. Он досадовал на себя за то, что досадует, и пытался доказать себе, что это смешно. Поскольку он не ожидал, что путь до убежища займет больше полудня, то позволил себе выйти позже расчетного времени. С другой стороны, он мог идти в заданном ритме еще неделю, не отвлекаясь на дурные мысли. Одним из своих главных достоинств Бротиган числил недостаток воображения.
Было очень холодно. Ветер дул в лицо, а солнце вовсе спряталось за низкие сизые тучи. Бротиган поймал себя на том, что прислушивается: но нет, из-за облаков не доносилось рева машин. Никто не окликнул его, когда он вошел в распадок присыпанных снегом холмов. Любой мог тут пройти, с неудовольствием подумал Бротиган. Хоть Р. Эстергази на крыльях, хоть девчонка Морган на пузе. Холмы - это терриконы, отвалы пустой породы. Работы не ведутся, установлен мораторий на все время, пока мировое сообщество выясняет, чья это собственность. И тумана нет: он у них, видимо, тоже искусственный. Бррр, какой туман в такую холодину? Только из твоего собственного рта. Ни одного работающего механизма. Проходя меж холмов, Бротиган оглядывался и скоро выяснил причину: черные норы в земле, похожие на вырванные ноздри, не дымились. Хрустальная и очень твердая тишина, которую не разбить даже криком - он попытался, но больше не стал, оставшись с неприятным чувством, будто смотрит на внешний мир из глубины кристалла. Сквозь грань. Холмы - а за ними еще холмы, и еще, видно далеко-далеко. И никого не видно!
Никого и нет.
Желая в этом убедиться, человек набрал на своем комме широкоохватный вызов, адресованный всем, кто слышит. Так подают SOS, и здесь должно сработать. Непосредственная же близость и более того - прямая видимость. Ответа он не получил.
Осознавая масштабы катастрофы, Бротиган снял лыжи и огляделся. Внизу, в долине, стояла брошенная как попало и занесенная снегом техника. Никто не консервировал ее и даже не потрудился загнать в ангар. Проваливаясь по колено, он добрался до ближайшего краулера, заваленного набок, и бесцельно провел рукой по его промороженному борту. Мертвый. Они или неизвестно где, и ему их не найти, или… или их сняли, и он стоял за проигравшую сторону. Это совсем плохо. Не заплатят.
Опять же, если рассудить здраво, ему не заплатят в любом случае. Бротиган ведь перекуплен у НН не спецслужбами 30, которые бьются за планету в официальном споре. Он работал на корпоративную секьюрити «Седьмой грани», а тем было важно укрыться в тени от любого заинтересованного глаза. От своих - в первую очередь. Никто не любит платить налоги. Когда Р. Эстергази увидел то, что ему видеть не стоило, и ушел с этой информацией живым - тут-то «Седьмая грань» и проиграла. Попала под яркий свет. Именно это и должен был предотвратить Бротиган. Если бы он знал, он бы расколол башку чертову клону, а не старухе, по крайней мере сосредоточился бы на нем, но… как он мог знать?
Бротиган невесело усмехнулся. Нет ему удачи. Придется признать поражение и позвонить, надеясь, что Кэссиди намотал на ус его слова насчет профессионализма. Потому что профессионализм исключает мелкую паскудную мстительность. Он набрал номер Кэссиди.
Нет ответа. Бротиган сел на гусеницу, потер лоб рукой в лыжной перчатке и повторил попытку. Кэссиди молчал как мертвый. Какая жалость. Он упустил чудесную возможность выслушать покаянную Бротиганову речь. Сам Бротиган при этом упустил нечто более существенное. Кажется, это была его, Бротиганова жизнь.
Кэс бы ответил, кабы был на планете. Теперь, когда ионная глушилка не работает, дыр в сети связи вроде бы нет, если функционируют все башни, а мы в силу нашей профессии не можем не ответить на вызов, даже если нам очень не хочется разговаривать. Похоже, их всех сняли, договорились за его спиной, а его банально забыли. Или каждый решил, что его подберет другая сторона: так обычно бывает в анекдотах. Местный менеджер «Седьмой грани» не знает о нем и узнал бы только по предъявлении кодовых слов, а Норм с Кэссиди, естественно,