Кайндред Дик
В ожидании прошлого


Библиотека Старого Чародея
«Филип Кайндред Дик. В ожидании прошлого.»: АСТ; Москва; 2004
ISBN 5-17-023137-7
Оригинал: “Now Wait for Last Year”
Перевод: Сергей Фроленок

Аннотация

Сначала Джино Молинари был убит политическими противниками. Потом скончался от инфаркта. Но он снова вернулся, моложе и энергичнее, чем прежде, и принес Земле надежду на выживание в войне с ригами. Настоящий ли это Молинари или робант, замаскированный под правителя Земли? Какой бы ни была правда, только он может спасти Солнечную Систему, если сумеет прожить подольше или хотя бы умирать ненадолго.

Филип К. Дик
В ожидании прошлого

ГЛАВА ПЕРВАЯ

До боли знакомое здание прорезалось сквозь серый утренний туман, когда Эрик Арома повернул руль, паркуясь на крошечной стоянке. «Восемь часов утра», — сонно подумал он. А его шеф, мистер Вергилий Л. Аккерман, уже открыл контору. Представьте только человека, у которого в восемь утра сознание включается в полную силу. Это же против всех законов Творения! Прекрасный мир придумали для нас... Впрочем, война оправдывает любой человеческий маразм.
Стоило Эрику двинуться к офису, как за спиной окликнули:
— Сэ-эр? Минутку, сэр!
Это был знакомый, пронзительно гнусавый голос робанта — кассового аппарата. Эрик поежился, оглянулся. Мерзкое механическое насекомое семенило к нему на многочисленных ножках.
— Мистер Арома, Тихуанский Институт Фабричной Формовки?
— Доктор Арома, — уточнил Эрик. — Что вам угодно?
— Счет, доктор. На ваше имя совершена покупка.
Из металла выполз белый листок бумаги с цифрами.
— Ваша супруга миссис Кэтрин Арома три месяца назад совершила покупку в кредит в фирме «Детский мир», где продается все для бэбилендов. С вас шестьдесят пять долларов плюс шестнадцать — процент за просрочку оплаты. Итого восемьдесят один доллар. Ничего не поделаешь — закон есть закон. Прошу прощения, что задержал вас, но сами понимаете... кхм... административное нарушение.
Наглое насекомое не спускало с Эрика глаз, пока он вытаскивал чековую книжку.
— И что же моя жена купила в «Детском мире»? — буркнул доктор, выписывая чек.
— Пачку сигарет «Лаки Страйк», доктор. Настоящая старинная «зеленка». Хи-хи. Сорокового, довоенного года производства. Помните, «Зеленая Лаки Страйк ушла на войну»?
Тут что-то не так, пронеслось в голове.
— Слушайте, — запротестовал Эрик. — Но этот счет, наверное, должна оплатить фирма. Кэтрин совершает такие покупки как консультант по антиквариату, для нашего босса.
— Никак нет, доктор, — откликнулся робант. — Миссис Арома совершила частную покупку. Не для служебного пользования, — муравей замялся. — Миссис Арома сказала, — почтительно произнес робант, — что она собирает бэбиленд Питтсбург-39.
— Спасибо, что сказала, — процедил Эрик, выбрасывая чек в жадные лапы муравья. И пока тот ловил порхающий в воздухе листок, двинулся дальше.
«Лаки Страйк», каково? Да, Кэтрин снова превысила его счет в банке, выжала все до последнего цента. Творческий работник немыслим без финансовых растрат. Причем постоянно за пределами собственного жалованья — которое, как ни больно признаться, было выше, чем у него. И все-таки, почему она ничего не сказала? Такие покупки не делаются без предупреждения...
Впрочем, счет все покажет, зачем тратить время на разговоры со скупердяем. Это ж надо, пятнадцать лет назад решили, что финансовые вопросы в семье решаются совместно! Не надо быть гением, чтобы предсказать, когда исчерпается счет, при любом уровне благосостояния. Даже с учетом постоянной инфляции военного времени.
Однако Эрик чувствовал, что разговоры они никогда ничего не решат.

В здании ТИФФа, как коротко назывался Тихуанский Институт Фабричной Формовки, Эрик набрал код на двери, ведущей в офисы, чувствуя горячее желание немедленно разобраться с Кэт: жена работала этажом выше. Однако по пути он передумал. Куда спешить? Лучше поговорить после работы. Или во время обеда. На сегодня намечался плотный график, и Эрик не хотел тратить силы на бесконечные разборки.
— Доброе утро, доктор.
В ответ Эрик сделал ручкой кудрявой мисс Перси. Сегодня секретарша набрызгала ярко-синий с искрой костюмчик, в котором задорно играли все лампы офиса.
— А куда подевался Химмель, наш инспектор по качеству?
— Инспектор Химмель звонил из публичной библиотеки Сан-Диего. Он сказал, что задержится, у него проблемы с законом.
Мисс Перси обнажила безукоризненные синтетические зубы черного цвета, выкрашенные согласно традициям Амарильо, откуда она прибыла год назад вместе со своими привычками.
— Вчера полицейская служба библиотеки нашла в его доме десятка два краденых книг — вы же знаете Брюса, у него эта... хоббия, прихватывать все, что плохо лежит... как это по-гречески? Клептомантия?
Эрик молча прошел в свой кабинет, выделенный шефом, Вергилием Аккерманом, вместе с прибавкой к зарплате.
У окна с мексиканской сигариллой, наполнявшей помещение сладким дымом, стояла жена. Перед ней расстилался суровый калифорнийский ландшафт. Впервые по непонятной причине она оказалась на работе раньше него: обычно Кэт вставала на час позже, одевалась, завтракала и ехала на своей машине.
— Ну что? — как обычно, приветствовал жену Эрик. В голосе его слышались интонации человека, готового к скандалу.
— Зайди и закрой дверь, — Кэт отвернулась от окна, не глядя в его сторону: лицо ее было сосредоточенным, даже отрешенным.
— Спасибо за приглашение войти в мой кабинет, — ядовито заметил Эрик.
— Я знаю, что чертов кассовый аппарат перехватил тебя по дороге, — начала Кэт издалека.
— Да уж, восемьдесят гринов. Восемьдесят один, точнее. Набежали пени.
— И ты заплатил?
Не в первый раз Эрик видел этот пронзительный взгляд под трепещущими искусственными ресницами.
— А ты хотела, чтобы робант расстрелял меня на этой самой стоянке под окном? — саркастически заметил он и бросил плащ на вешалку. — Еще как заплатил. Это же кредитная система, хотя в ней есть запрет на некоторые виды товаров, к примеру, на предметы роскоши. Но раз уж ты решила не расплачиваться наличными...
— Пожалуйста, не учи меня жить, — оборвала Кэт. — Что он сказал? Что я собираю Питтсбург-39? Это ложь, я взяла «Лаки Страйк» для подарка. Я бы не стала строить бэбиленды, не посоветовавшись с тобой. К тому же тогда это была бы не твоя, как ты выражаешься, а наша общая проблема, — подчеркнула она.
Эрик не говорил ни про какие проблемы, но таков был метод ее спора — вставлять слова за собеседника.
— Никаких Питтсбургов-39, — отрезал Эрик. — Я никогда не стану там жить, в тридцать девятых или в любое другое время.
Он сел за стол, раздраженно ткнул кнопку телефона внутренней связи.
— Я уже здесь, мисс Шулер, — известил он секретаршу Вергилия. — Как поживаете, миссис Шулер? Как прошел ваш антивоенный митинг? Добрались домой благополучно? Военных пикетов не было? — и отключился.
— Люсиль Шулер страстная миротворка, — пояснил он, оборачиваясь. — Прекрасно, что корпорация разрешает сотрудникам исповедовать любые политические взгляды, не находишь? Тем более приятно, что это не стоит ни цента. На митинги доступ бесплатный.
— Зато там нужно петь и молиться, — возразила Кэт. — А потом с тебя сдерут деньги в какой-нибудь фонд. Или заставят купить флажок.
— Так для кого сигареты? — прервал Эрик ненужный диалог.
Кэт вздохнула.
— Для Вилли Аккермана, конечно.
— Для Вергилия?
Она выпустила дым двумя серыми струйками.
— Ты думаешь, я решила сменить место работы? — спросила она.
— Почему нет, если там лучше перспективы?
Кэт отвечала задумчиво:
— Меня удерживает не высокая ставка, как ты думаешь. Я верю, что мы участвуем в борьбе за победу.
— Мы? Каким образом?
Дверь кабинета открылась, появилась стройная мисс Перси, сверкающая, в кучеряшках, оттирая дверь горизонтально направленной грудью.
— Простите за беспокойство, доктор, к вам мистер Иона, троюродный племянник мистера Аккермана.
— Как дела в формовочной, Иона? — сказал Эрик, поднимаясь и протягивая руку. Праправнучатый племянник владельца фирмы почтительно ответил на рукопожатие. — Хоть один пузырь вышел во время последней вахты?
— Если и вышел, то сымитировал рабочего и смылся за ворота, — отозвался Иона. Он заметил Кэт. — Доброе утро, миссис Арома. Как ваша последняя модель авто? Из Вашинга-35, в форме жука? Кажется, он называется Фольксваген?
— Обтекаемый Крайслер, — ответила Кэт. — Хорошая машина, но слишком тяжелая для своих рессор. Поэтому в свое время не удержалась на рынке.
— Как хорошо, когда человек хоть в чем-нибудь разбирается профессионально, — с чувством сказал Иона. — Шут с ним, с легкомысленным Ренессансом — я имею в виду, лучше все-таки специализироваться в одной области, пока... — он осекся, заметив отнюдь не гостеприимные взоры супругов Арома. — Впрочем, я, кажется, не вовремя?
— Дела компании прежде всего, — откликнулся Арома. Младший член иерархии вмешался в его разговор с женой как раз кстати.
— Оставь нас, Кэт, — заявил Эрик бесцеремонно. — Встретимся за обедом, тогда и поговорим. У меня нет времени обсуждать, умеет ли врать кассовый аппарат.
Он провел жену к двери; она подчинилась. Видимо, он застал ее врасплох.
У порога Эрик произнес спокойнее:
— Все равно от разговоров не уйти. Даже за обедом.
И закрыл дверь.
Иона Аккерман пожал плечами.
— Ничего не поделаешь, общая картина современного брака. Узаконенная ненависть.
— То есть?
— В любом супружеском диалоге веет дыхание смерти. Наверное, следствие мужского неравноправия, даже в этом городе, — сказал Иона. И на худом, почти юношеском лице расцвела улыбка, которой он пытался загладить свои слова.
— Кэт, конечно, прекрасный работник, недаром с тех пор, как она здесь работает, Вергилий распустил остальных собирателей антиквариата. Она, наверное, говорила тебе об этом.
«И не раз», — пронеслось у Эрика в голове.
— Почему бы вам не развестись?
Теперь пожал плечами Арома. Наверное, жест изобрел первый философ. Во всяком случае, Эрик надеялся на это. Но жест, похоже, получился неубедительным, потому что Иона продолжал ждать ответа.
— Дело в том, что я уже был женат, и дело обстояло ничем не лучше, — с натугой стал объяснять Эрик. — А если я разведусь с Кэт, то снова неизбежно женюсь. Потому что, как утверждает мой психоаналитик, я не могу реализоваться вне роли порядочного домохозяина и семьянина. От брака мне не уйти. Это гнездится... или коренится в моем темпераменте, — он поднял голову и посмотрел на Иону взглядом мазохиста. — Так в чем суть вопроса?
— Предлагаю путешествие, — решительно ответил молодой человек. — На Марс. Всей честной компанией — ты в том числе. Конференция! Возьмем билеты — и забудем про дела. Путь в одну сторону займет всего шесть часов. Поторопись, надо непременно взять места с креслами.
— Надолго? — Эрик и думать не хотел о подобной перспективе: не хватало еще отвлекаться на семейные проблемы владельца корпорации.
— Стопроцентное возвращение завтра или послезавтра. Слушай, это же выход для тебя, решение всех проблем. Оторвешься от воли и планов жены: Кэт останется здесь. Забавно, однако я замечал, что когда старый пень попадает на Вашинг-35, у него отпадает необходимость в экспертах по антиквариату. Ему больше по душе, так сказать, постигать магию места, причем с годами это чувство развивается все сильнее. Да что говорить, когда стукнет сто тридцать, начинаешь понимать. Он как вечный ребенок, никогда не дойдет до того, чтобы принять это важное решение. Вечно будет заменять что-нибудь у себя внутри. Впрочем, тебе, как его персональному врачу, это известно. Что бы у него не отвалилось, ему все заменят. Иногда я просто ненавижу его за оптимизм. Так любить жизнь и придавать ей такое значение... Мы, ничтожные смертные, в нашем возрасте... — он пристально посмотрел на Эрика. — В жалкие тридцать — тридцать три...
— Не знаю, не знаю, — отвечал Эрик. — Меня еще надолго хватит. И жизнь не становится лучше, — он извлек из кармана плаща счет, который вручил ему кассовый аппарат.
— Попробуйте вспомнить. Не появлялась ли пачка «Лаки Страйк» с зеленой полосой в Вашинге-35 в течение трех последних месяцев?
После продолжительной паузы Иона Аккерман сказал:
— Бедный мавр. И это все, что вы высидели? Слушайте, доктор, — не можете настроиться на работу, считайте, с вами все кончено. Два десятка хирургов-трансплантологов только и ждут возможности поработать для такого человека, как Вергилий, с его значением в экономике и «все для победы». Имейте это в виду.
Его взгляд, странная смесь сочувствия и неодобрения, немедленно привел Эрика Арома в чувство.
— Что касается меня, то если мое сердце не выдержит — что, вне сомнения, случится когда-нибудь, — я к вам за помощью обращаться не стану. Вы слишком запутались в личной жизни, доктор. Всему виной — узкий кругозор. Вы живете для себя, а не в планетарных масштабах. Только подумайте — в мире идет война, нас разносят в пух и прах каждый божий день.
«В самом деле, — подумал Эрик. — В дополнение ко всему мы имеем в политических лидерах больного ипохондрика. И ТИФФ, одна из крупнейших промышленных корпораций, поддерживала этого тяжелобольного лидера, любой ценой пытаясь удержать Мола в правительственном кабинете. Без такого высокопоставленного друга, как Вергилий Аккерман, Джино Молинари давно сыграл бы в ящик или в дом для престарелых. Я знаю это не хуже других. Но личная жизнь должна продолжаться. К тому же я не собираюсь сцепляться с Кэт. Ты просто слишком молод и глуп, чтобы судить о моих поступках. И тебе не пройти из своей юношеской свободы в земли, где обитаю я, женившись на женщине, которая экономически, интеллектуально и даже, приходится признать, эротически сильнее меня».

Перед уходом с работы доктор Эрик Арома заскочил в формовочную, чтобы посмотреть, что поделывает Брюс Химмель.
Тот стоял перед громадной мусорной корзиной, забитой бракованными шарами амеб.
— Это тоже в раствор, — сказал Иона Химмелю, который, как обычно, с глупой ученой ухмылкой выслушивал младшего из клана Аккерманов. Иона перекинул Брюсу отбракованный шар амебы, только что скатившийся с конвейера. Экземпляр уже не годился для беспилотного модуля космического корабля.
— В прошлом году брака было меньше, — бросил Иона Эрику.
— И в чем дело?
— Время реакции замедлилось на несколько микросекунд.
— Хочешь сказать, что наши стандарты качества падают? — отозвался Эрик.
Неслыханно. Продукция ТИФФа была слишком жизнеспособной. Целая сеть военных операций зависела от работы института.
— Совершенно верно, — казалось, этот факт не беспокоил Иону. — Да и бракуем слишком много. А как же прибыль?
Встрял заика Химмель:
— Иногда, знаете, думаю: неплохо бы нам вернуться к марсианскому гуано. Там рентабельность была повыше.
В былые времена корпорация занималась сбором и переработкой экскрементов летучих мышей на Марсе, разработала целую индустрию и случайно вышла на более высокий источник доходности. Это произошло, когда на Марсе обнаружили новое живое существо — матричную амебу. Одноклеточный организм обладал поразительной способностью изменяться: мог сымитировать предмет любой формы — своего размера, конечно.
Поначалу свойства амебы смутили земных астронавтов и чиновников ООН, и никто не обратил внимания на экономические достоинства особи. Затем на сцену вышел король мышиного гуано Вергилий Аккерман.
Его сразу заинтересовал инопланетный организм, и он стал проводить с матричной амебой эксперименты. Несколько часов Аккерман демонстрировал амебе дорогие меха очередной любовницы — и амеба мимикрировала под них: между Вергилием и девушкой оказались две норковых накидки. Однако вскоре амеба устала быть мехом и вернулась к прежнему виду. Оставалось придумать, как удержать ее в желанной форме.
Ответ пришел спустя несколько месяцев и оказался чрезвычайно простым. В течение интервала мимикрии надо было обработать амебу специальным химическим составом, фиксирующим форму меха.
Вергилий Аккерман купил тихуанскую фабрику на северо-западе Мексики, а также лицензию на изготовление и продажу мехов, и поставил дело на конвейер. Заказал поставки сырья с Марса, устроил сеть магазинов на Земле — и рынок натуральных мехов моментально рухнул.
Далеко идущие планы магната сорвала война.
Хотя, в конце концов, что она изменила? И кто мог подумать, что мирный договор со звездной системой Лилия, возглавляемой министром Фреником, приведет к таким результатам? Звездная Лилия была могущественнейшей расой Галактики, отчего все ждали успешного «блицкрига». Никто не ожидал, что война затянется. Никто, кроме Вергилия.
Как только начались стычки с ригами, ТИФФ немедленно приступила к милитаризации производства; так же, но с некоторым опозданием, поступили остальные сферы бизнеса. Рынок предметов роскоши зачах, орудие и боеприпасы вытеснили меха и драгоценности. Благодаря расторопности Вергилия, на военный рынок немедленно была представлена новая супернатуральная универсальная редупликация (проще говоря, имитация матричной амебы) — блок для беспилотных модулей управляемых боеголовок. Изменение специализации ТИФФа прошло быстро и безболезненно.
В таких размышлениях Эрик Арома стоял перед корзиной для отбраковки, в очередной раз дивясь, насколько неисповедимы пути экономики. Он взял из мусорной корзины и покрутил в руках одну из монад, весом с бейсбольный мяч, а размером с грейпфрут. Вкусом же, равно как и запахом, это уже ничего не напоминало. Очевидно, бракованные амебы уже ни на что не годились, и Эрик размахнулся, чтобы бросить шар в громадную ванну с растворителем, где пластик перерабатывался в органическую массу.
— Погодите! — хрипло воскликнул Химмель. Эрик с Ионой посмотрели на него в недоумении.
— Не делайте этого, — Химмель умоляюще протянул длинные узловатые пальцы.
— В чем дело?
— Эти отходы, идущие в сырье, стоят всего четверть цента. А целая корзина — доллар.
— И что? — спросил Иона. — Этот доллар в любом случае должен вернуться в карман фирмы.
— Я... я покупаю их, — пробормотал Иона. Он принялся шарить в кармане. В конце концов, после мучительной борьбы на свет был извлечен бумажник.
— Вот.
— Но зачем это вам? — удивился Иона.
— У меня все рассчитано, — затараторил Химмель после непродолжительной паузы. — Я плачу полцента за каждый отбракованный экземпляр. Это в два раза выше его стоимости, так что компания не в накладе. В-вы имеете что-нибудь против? — голос его был близок к истерике.
— Никто не против, — умиротворяющим бизнес-тоном произнес Иона, как говорят деловые люди имея дело с сумасшедшим, желающим потратить деньги. — Я просто хотел выяснить, зачем они вам, — и мельком посмотрел на Эрика, словно спрашивая: «Что скажешь? Не перевелись еще на свете сумасшедшие?»
— Гм... — сказал Химмель. — Я их... ну, в общем, использую, — с мрачной решительностью он направился к ближайшей двери. — Но учтите, это все мое, потому что я заплатил за них, — бросил он через плечо.
Распахнув дверь, Химмель гордо встал рядом.
Перед Эриком и Ионой открылось помещение, похожее на складское. Ничего необычного в нем не было, кроме небольших машинок, катавшихся туда-сюда на колесиках величиной с серебряный доллар. Штук двадцать, не меньше, и машинки искусно лавировали, избегая столкновения; среди них царило бурное оживление. В каждой из машинок-тележек сидела амеба, пристегнутая ремешком.
Иона почесал переносицу, хмыкнул и сказал:
— И что ими движет?
Присев на корточки, он поймал одну из машинок, которая как раз проезжала возле его ботинка. Поднял, разглядывая; колесики бессмысленно крутились в воздухе.
— Обыкновенная мини-батарейка с ресурсом на десять лет, — ответил Химмель. — Обходится еще в полцента.
— И вы что, собираете такие тележки?
— Да, мистер Аккерман.
Химмель вежливо взял у него машинку и поставил на пол, она тут же оживленно умчалась по своим делам. — Эти еще слишком новые, — пояснил Брюс. — Неопытные.
— А потом вы собираетесь выпустить их на свободу? — осторожно продолжил Иона.
— Совершенно верно, — Химмель кивнул облысевшим черепом интеллектуала, поправляя постоянно сползающие с носа роговые очки.
— Но зачем? — вырвалось у Эрика.
Теперь, когда его маленькая тайна была раскрыта и первые минуты торжества прошли, Химмель снова потерялся: покраснел, скукожился, — но все же пытался держаться независимо.
— Потому что они заслужили эту свободу, — выпалил он.
— Погодите, — вмешался Иона. — Ведь протоплазма не живая. Вы ученый, сами знаете: она умирает после обработки фиксирующим лаком. И, значит, все это — не более чем электрический контур, такой же мертвый, как, скажем, робант.
Химмель отвечал с достоинством:
— А я считаю их живыми, мистер Аккерман. То, что они оказались неспособны управлять боеголовкой в дальнем космосе, еще ничего не доказывает.
— Не доказывает?
— Не доказывает, что они не имеют права на существование. Я выпускаю их, и они катаются, лет пять-шесть. Они это заслужили.
Повернувшись к Эрику, Иона произнес:
— Ну, если старик узнает...
— Мистер Вергилий Аккерман давно в курсе дела, — остановил Иону Химмель. — И он одобрил мои действия. — И тут же торопливо добавил: — Точнее, он позволил мне заниматься тележками. Ему известно, что компания не понесет ровным счетом никаких убытков. Я собираю тележки ночью и не трачу служебного времени. У меня дома целый конвейер, — с гордостью сказал он.
— И много вы тратите на это времени? — как врач поинтересовался Эрик.
— По часу, доктор, по часу еженощно.
Эрик и Иона переглянулись.
— А что они... чем ваши... пациенты занимаются потом? — поинтересовался Иона. — Просто вот так катаются по городу?
— А Бог их знает, — махнул рукой Химмель. — Мне, честно говоря, и дела нет.
Действительно, едва ли этот яйцеголовый интеллигент мог бы отслеживать каждую свою «тачку» по городу: не хватило бы ни времени, ни денег.
— Да вы художник, — заметил Эрик. У него не сложилось пока определенного мнения, кто перед ним — авантюрист или сумасшедший. Возможно, сумасшедший авантюрист. Случай, безусловно, клинический, как часто и бывает в искусстве. Химмель с головой погрузился в работу, даже ночью выкраивает часы на собственные безумства. Но что может быть здоровым в мире, где до сих пор идет война, и гигантская промышленная индустрия работает на эту войну? Кто же безумнее — Химмель с «маленьким тележным конвейером» — или магнаты, выпускающие ракеты, танки, орудия и прочие средства уничтожения? Пусть не себе подобных, но все-таки — существ. А маленький человечек дает жизнь существам, которых тоже не понимает и которые вовсе не похожи на него.
И если уж говорить о безумцах, то безумнее всех сейчас Мол — генеральный секретарь ООН, который поддерживает войну.
Идя с Ионой к выходу, Эрик заметил:
— Он спятил.
Это был самый сильный термин в психиатрии. Он обозначал полный отрыв от реальности.
— Очевидно, — отмахнулся Иона. — Но проблема не в нем, а в старике Вергилии. Тут дело не в деньгах, которые этот шизик возвращает компании. Вергилий не дурак — он дальновидный, иначе давно бы отправил этого чокнутого с бригадой рабов в Звездную систему Лилии. Химмелю просто сказочно повезло.
— Как думаете, чем это кончится? — перескочил Эрик на вопрос, который волновал сейчас все человечество.
— А чем должно кончиться?
— Мол подпишет мирный договор с ригами и оставит пришельцев из Лилии сражаться в одиночестве, самим разбираться с войной? Ведь они первыми начали войну и, стало быть, заслужили такую участь.
— Он никогда этого не сделает, — спокойно ответил Иона.
— Почему?
— Потому что контрразведка лильцев работает здесь, на Земле. И если Мол попытается взбрыкнуть, от него и мокрого места не останется.
— От секретаря ООН?
— От секретаря, — пожал плечами Иона. — А что? Запросто заменят другим. Выкрадут ночью и поставят на его место какого-нибудь бравого вояку.
— Но ведь это же наш лидер а не их. Мы его выбирали, путем демократического голосования...
И осекся, понимая, как прав Иона.
— Для нас лучше проиграть войну. — продолжал тот. — Впрочем, к этому мы и стремимся.
Тут он понизил голос до шепота:
— Кстати, я не провокатор, но...
— Говорите смелее, здесь все свои.
— Эрик, — заявил Иона, — единственный выход из войны — пережить горечь поражения. Пусть даже все это кончится вековым игом ригов. Пусть на наши плечи падет наказание за то, что мы избрали себе такого союзника, как лильцы. Наша первая межзвездная война обернется в любом случае неудачей. И Мол понимает это не хуже нас.
Он поморщился.
— Но мы сами его выбирали, — напомнил Эрик. — Так что ответственность в конечном счете ложится на нас.
Впереди показалась сухонькая, почти призрачная фигура, и раздался дребезжащий старческий голосок.
— Куда вы пропали, Иона, и вы, Арома? Мы сейчас же вылетаем в Вашинг-35.
Голос Вергилия Аккермана напоминал куриное кудахтанье; он выглядел мумией, помесью мужчины и женщины в еще живой плотской оболочке.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Открыв пустую пачку из-под сигарет «Кэмел» и сплющив ее, Вергилий Аккерман сказал:
— Ну, что у нас там? Змейка, крестик, нолик, зигзаг? Выбирайте, Арома.
— Крестик, — сказал Эрик.
Старик ухмыльнулся, заглядывая под заклеенный корешок пачки:
— Зигзаг. Вам причитается тридцать два щелбана.
Старик впадал в детство. Он потрепал Эрика по плечу, радостно скалясь и обнажая идеально белые, словно выточенные из слоновой кости, имплантанты.
— Ну, не будем мучить вас, доктор. Скоро мне понадобится новая печень. Это может произойти в любой момент. Прошлой ночью совсем расклеился: кажется, опять интоксикация.
— Позвольте поинтересоваться, что вы поделывали накануне вечером? — заговорил доктор Эрик Аром, располагавшийся напротив своего поднадзорного больного.
— О, как всегда: выпивка и девушка, выпивка и девушка, — Вергилий задорно оскалился на родственников: Харви, Иону, Ральфа и Филлиду Аккерманов, которые сидели вокруг, в каюте корабля, уносившего их к Марсу.
Правнучатая племянница Виргилия Филлида, заметила сурово:
— Дорогой прадед, в вашем ли возрасте играть в такие игры? Случись инфаркт — и что тогда? — она пробуравила старика Виргилия взором заботливой наследницы.
— Что тогда? — рассмеялся каркающим смехом Вергилий. — Сработает индикатор, вшитый в сердечный клапан, и примчится доктор Арома с новым сердечком в чемоданчике. Так что тебе ничего не светит, милая. Я вас всех переживу.
Он довольно захихикал, пуская слюну на подбородок, выглаженным платком из нагрудного кармана отер слюну. Предок излучал самодовольство — каждой косточкой, выступавшей из-под пергаментной старческой кожи. Вергилий знал, что наследникам никогда не пережить его, потому что у них нет таких денег, — которые принесла война, — да и вообще они не принадлежат к его классу. Родственники оказались в замкнутом кругу: чтобы получить деньги предка, они должны были обладать таким же богатством, как у него, чтобы его пережить.
— Mille tre, — тоскливо выдавил Харви, цитируя либретто Да Понте. — Впрочем, вы, старый орешек, проживете и больше, чем 1003 года. Я бы в вашем возрасте...
— Тебе ни-ког-да не быть в моем возрасте, — по слогам произнес Вергилий, сверкая глазками. — Даже не мечтай, Харв. Вернись с неба на землю, к своим налоговым декларациям, калькулятор ты наш, монотонно гудящий. Ты даже не компьютер. И ты никогда не умрешь в постели с женщиной. Тебя найдут рядом с чернильницей! — злобно захихикал Вергилий.
— Может быть, хватит, — Филлида возвела глаза к черному космическому небу.
Эрик обратился к Вергилию:
— Я, кстати, хотел поинтересоваться насчет пачки зеленых «Лаки Страйк». Месяца три назад...
— Да! — гаркнул Вергилий. — Ваша жена не чужда любви. В том числе и ко мне, как ни странно. Да, это был подарок, доктор, но ничего личного, не беспокойтесь. Из-за пачки...
— Я уже говорил Эрику, — вмешался Иона, подмигнув доктору.
Тот сделал вид, что не заметил.
— Так все же...
— Что вы так сволочитесь из-за жены? Кэт — просто специалист, вот и все, — убеждали Эрика уже два Аккермана.
— Что такое, в конце концов, женщины, — философски заметил Вергилий. — Это страшная сила: они проникают в нас глубже, чем хирурги-трансплантологи. И тоже заменяют внутри что-то, без чего мы потом жить не можем. Так что в общем-то я вас понимаю, — хмыкнул старик.
— Да и я говорил Эрику буквально вчера... — начал Иона.
— Эрик мне тоже дорог, — оборвал его Вергилий. — Хороший он человек. Нечто среднее между сангвиником и меланхоликом. Подходящий тип для такой работы. Оптимист — и в то же время не зарывается. Пессимист — но не до безнадеги. Вы только полюбуйтесь на него! Ну хотя бы сейчас — поистине достойное зрелище.
Иона посмотрел, «любуясь», на Эрика.
Все остальные тоже.
— Совершенно хладнокровен — ему никогда не изменяет мозг. Я много раз видел его за работой, и уж кому, как не мне, знать, что это за человек. Эрика можно найти в любое время дня и ночи — и он всегда придет на помощь... такие сейчас редко встречаются.
— Да вы же ему платите, — вмешалась Филлида.
Обворожительная правнучка Вергилия, заседавшая за директорским столом корпорации, была дамочка с пристальным взглядом тиранозавра. Она здорово походила на дальнего предка, Вергилия, только было в ее чертах нечто хищное, особенное, женское. Для Филлиды ничто не существовало, кроме бизнеса. Попробуй Химмель выступить при ней со своими тележками — и давно бы уехал куда-нибудь подальше Марса: в мире Филлиды не было места доброте, милосердию. Было в ней нечто от Кэт. И, подобно Кэт, она выглядела довольно сексапильно: волосы на затылке стянуты в пучок, заплетенный «афрокосичками» и выкрашенный ультрамарином. Она носила заводные вращающиеся серьги в ушах и кольцо в носу — признак половой зрелости, принятый в высших буржуазных кругах.
— Какова цель встречи? — спросил Эрик Вергилия Аккермана. — Может, начнем, чтобы не тратить время попусту?
Он ощущал смутное раздражение.
— Просто увеселительная поездка, — отвечал Вергилий. — Случайная возможность вырваться из мрачного мира, в котором живем. Из этого чертова бизнеса. Все равно мы не можем начать, не хватает одного человека. Он прибудет на Марс отдельно, на своем корабле. Должно быть, он уже там. Я дал ему возможность ознакомиться со своим бэбилендом. Это первый человек, перед которым я открыл свою страну детства.
— Как? — встрял Харв. — Разве Вашинг не собственность корпорации?
Иона ехидно заметил:
— Видимо, многоуважаемый Вергилий проиграл кому-то марки или замечательную коллекцию плакатов «Ужасы войны». И чтобы откупиться, раскрыл гостеприимно двери в свой маленький неземной рай.
— Я никому не проигрывал, — отвечал Вергилий. — Не имею привычки. Кстати, у меня появился дубликат «Наводнения в Панайе». Итон Амбро — известный вам охломон, занимающий директорское кресло в «Мэнфрекс Энтерпрайз», — подарил мне его на день рождения. Думаю, всем, кроме Амбро, известно, что у меня полный набор. Не удивительно, что мальцы Френика заправляют его шестью фабриками.
— Расскажите нам еще про Ширли Темпл в «Маленькой мятежнице», — зевнула Филлида, не отрывая взора от панорамы в большом, на всю стену, иллюминаторе. — Вы очень интересно рассказываете о своих... воспоминаниях.
— Что я буду рассказывать? — пробрюзжал Вергилий. — Вы смотрели этот фильм.
— Я готова смотреть его снова и снова, — сообщила Филлида. — Знаете, никогда не надоедает, когда предки делятся воспоминаниями. Каждый раз с новым чувством... Хотелось бы просмотреть фильм до последнего дюйма*.
Она повернулась к Харви.
— Дай зажигалку.
Эрик поднялся, пересек гостиную, уселся за стойку бара и стал просматривать карту вин и напитков. В горле пересохло. Аккерманы высасывали из него последние силы, в присутствии этих упырей постоянно хотелось пить. Возможно, желание пить являлось неосознанной жажды Urmilch des Lebens, первородного молока жизни. «Я заслужил этот маразм», — подумал Эрик. Впрочем, иронией мысль была лишь отчасти. Ведь от родной страны, где впадаешь в детство, никуда не деться.
Для всех, за исключением Аккермана-старшего, «страна детства» являлась полным идиотизмом. Не укладывалось в голове, как можно вложить огромные деньги, чтобы воспроизвести — да не где-нибудь, а на Марсе, куда доставка песка дороже золота, — Вашингтон тысяча девятьсот тридцать пятого года (пору детства Вергилия). То была маленькая вселенная миллиардера, вотчина, заботливо собранная из уцелевших экспонатов (а их не много осталось после войн, которыми переболело человечество). Вергилий собирал свой мир с помощью эксперта по антиквариату — Кэт Арома.
Рафинированное, очищенное прошлое, которым так дорожил старик, казалось остальным членам клана Аккерманов мертвым. Родственники считали мирок Вергилия пустой тратой денег, забавой, которую никому не продать потом, когда старик скончается, на что все они искренне надеялись. Эту часть наследства они считали утерянной — и заранее подсчитывали убытки.
И, конечно, иного мнения придерживался Вергилий. Для него Вашинг-35 был жизнью, дающей ростки, процветавшей в его нынешнем создании. Культивируя прошлое, Вергилий боролся с беспощадным временем, отнимающим каждый час жизни. Старый скряга умудрился выкупить свое детство. В созданном краю он восстанавливал силы и затем возвращался из прошлого в настоящее, в мир, которым, собственно, правил, и который в то же время глубоко презирал. Мало-помалу прошлое затягивало Вергилия.
Аккерман не был одинок в увлечении бэбилендами. Другие великие мира сего, утешаясь деньгами, славой, победами на поле брани, тоже имели реконструированные в тончайших деталях собственные маленькие миры детства, где отдыхали от дел. Вергилию было с кем соревноваться. Впрочем, тягаться с Аккерманом никто не мог. В его распоряжении находилась иная планета, и его искусственная страна не ограничивалась в территориальном развитии. Его Вашингтон в перспективе мог обрасти пригородами и даже Штатами.
Собирая экспонаты давно ушедшего прошлого, Вергилий отвлекался от войны, на которой зарабатывал порядочные, хотя и кровавые деньги.
Все это напоминало возню Химмеля с тележками: такое же тихое помешательство.
Богачи устраивали себе персональные паноптикумы и кунсткамеры воспоминаний, строили индивидуальные луна-парки развлечений и клонировали в деталях собственное прошлое, для людей попроще существовали другие развлечения. Во-первых, телевизор, в котором показывали все, что угодно, перемежая рекламой и ободряющими выступлениями Секретаря ООН, во-вторых — зоопарк.
В столице Земли, главном городе мирового государства ООН, городе Шайенн, штат Вайоминг, существовал зверинец, в котором содержались пленные риги. Обезвреженные — с вырванными зубами, клыками, шипами — враги смотрели из клеток, поднимая своим видом боевой дух уставшего от войны человечества.
Пленных выставили на всеобщее обозрение, чтобы показать, на что идут народные деньги. Зрелище омерзительное, но поучительное. Никто не хотел, чтобы его завоевали такие кошмарные создания. Победа была близка, как Проксима Центавра — ближайшая к Солнечной системе звезда, место обитания ригов.
Впрочем, человечество не ввязалось бы в войну с насекомоподобными существами с шестью конечностями, покрытыми хитином. Но риги были кровными врагами союзников человека — пришельцев из звездной системы Лилии, где лильцы образовали целую Империю, и Империя эта занимала значительную часть Галактики.
Риги выглядели омерзительными, но были, как ни странно, прямоходящими — этакий вызов насекомого мира, брошенный «хомо сапиенсам». Правда, у ригов отсутствовал речевой аппарат: они общались на языке жестов, напоминавшем танцы, шевеля при этом усиками, выраставшими из лица. Для общения с землянами и человекообразными существами из Звездной Лилии риги использовали специальные ящики-трансляторы: нечто среднее между телевизором и передатчиком, выполненное в своеобразной манере. Подобные устройства риги собирали везде, где появлялись, чтобы находить общий язык с людьми.
Главным вопросом переговоров являлся следующий:

— КАК ПРИЙТИ К СОГЛАСИЮ?

Как ни странно, у ригов был ответ:

ЖИВИ И ДАВАЙ ЖИТЬ ДРУГИМ.

Таким образом, земляне вскоре перестали вторгаться в систему Проксима, исконное обиталище ригов. Риги, соответственно, забыли про Солнечную систему.
Но тут появилась Звездная Лилия, где жили вековые враги ригов. Лильцы не спрашивали у ригов, как с ними жить, а хотели полного и окончательного истребления или, на худой конец, порабощения «насекомых». Хуже всего, что граждане Звездной Лилии вторглись на Землю с помощью мощной системы контрразведки и давным-давно держали ключевые позиции в структурах экономики и власти, использовали Землю как форпост для борьбы с противником.
Первоначально проникновение в среду землян мотивировалось тем, что лильцы хотят защитить братьев по разуму от проникновения пришельцев. Как будто четырехрукая насекомоподобная тварь могла пройти по улицам Нью-Йорка незамеченной.
Сначала на агентов-пришельцев — советников и дипломатов — не обращали особого внимания. Граждане Звездной Лилии были фикомицетами — относились к классу низших грибов. Как известно, некоторые фикомицеты паразитируют на растениях, животных и человеке. Однако разросшейся телесной оболочкой лильцы практически не отличались от землян.
В незапамятные времена разумная раса из звездной системы Лилии колонизировала систему Альфа Центавра, образовав нечто вроде империи. Позже неугомонная раса мигрировала в Солнечную систему, постепенно колонизировала Землю и протянула жадные щупальца к Марсу. И между представителями двух цивилизаций, ригов и лильцев, разразился скандал, который привел к обоюдной неприязни и военному вмешательству в дела иной расы.
Колония на Марсе вымерла из-за просчетов в климате и последовавшей за тем разгерметизации планеты. Земляне оказались упорнее. Отрезанные от Альфа Центавры военным конфликтом между Звездной Лилией и ригами, земные колонисты — паразиты освоились на Земле, постепенно целиком прибрав ее к рукам; запустили спутник, затем отправили на Луну управляемый беспилотный корабль. В скором времени в космос полетели астронавты, которые смогли установить контакт с теми, кто остался на родине. Удивление обеих сторон при встрече было большой и взаимным.
— А вы что, язык проглотили, доктор? — обратилась Филлида Аккерман к Эрику, присаживаясь рядом. Она усмехнулась — и если перед тем она была просто привлекательна, то сейчас стала чертовски мила.
— Мне тоже плесните. Да... — вздохнула она. — Скоро я налюбуюсь на эти артефакты древности: Джин Харлоу, барона фон Рихтгофена, боксера Джо Луиса... кого еще?
Она прищурилась, напрягая память.
— Совершенно выскочило из головы. Ах да, звезда родео Том Микс со своим жеребцом Тонни. Любимые киногерои старика Вергилия. И поп-корн, который приходится жевать в кинотеатре, когда смотришь всю ту чушь. Вы не представляете, что приходится терпеть в микроскопическом аду, который старик устроил для себя. Впрочем, для него это, наверное, рай. Вы еще не знаете, что нам предстоит. Слушать рекламу прохладительных напитков, а потом выяснять, какие там были послания «двадцать пятого кадра». О Господи.
Филлида потянулась за фужером, и Эрик не без интереса заглянул в разрез ее платья, отметив плавные линии маленьких белых грудей.
Зрелище заметно повысило его настроение и вдохнуло оптимизм.
— Придет день, и мы получим сообщение двадцать пятого кадра: «Земляне, сдавайтесь!» — воспрянув, но в то же время с осторожностью сказал Эрик.
— Ага, — кивнула Филлида, подхватывая. — «Ваше положение безнадежно. Мы проникли на радиостанцию WMAL в Вашингтоне, которой недолго осталось жить», — Филлида хмуро отпила из высокого запотевшего бокала и закончила: — «И пить вы будете не кока-колу, а...
— Ну... вообще-то я не совсем это имел в виду.
Она сидела чертовски близко. Эрик чувствовал себя как на гвоздях. Чтобы отвлечься, он спросил:
— Так кто же гость? С кем предстоит встретиться на Марсе?
Серые глаза Филлиды казались огромными и загадочными, они уверенно правили внутренней вселенной. В них читалось спокойствие, вызванное абсолютным и незыблемым знанием всего, что заслуживало внимания — и что его не заслуживало.
— Поживем увидим.
По губам ее змеей проскользнула усмешка.
— Ничем хорошим это не кончится.
— Почему?
— Потому что в любом случае, победим мы в этой войне или нет, военные контракты закончатся, и вся индустрия старика Вергилия вылетит в трубу. И мы вновь вернемся в эпоху мышиного дерьма. Уже вижу, что это будет за денек!. Старина Вергилий, как масленый блин, лоснится от предвкушения. У него есть приют на старости лет, а нам придется разгребать дерьмо, которым пропахло все: фабрика, одежда, машина...
— Так вы не хотите мира? Потому что война дает вам возможность заниматься чем-то большим, чем космическое гуано?
Вместо ответа она усмехнулась.
— А вам не кажется, что мы слишком беспечно рассуждаем здесь о том, о чем разговаривать не следовало бы? Не думаете, что агенты Френекси могут дотянуться и до Марса? Может, у них есть свои люди даже среди роботов в Вашинге-35?
— Знаю. Так вы полагаете, Вергилий устраивает встречу на Марсе из конспиративных соображений?
— Конспирация, — снова усмехнулась Филлида. — Ее не устроишь и на расстоянии миллиона световых лет: Звездная Лилия всюду.
— Плохо дело, — пробормотал Эрик, погружаясь в мрачные размышления. — Что же это за тип, с кем нам предстоит встретиться? — вернулся доктор к теме, которая не давала ему покоя. — Может, на встрече будет обсуждаться заключение сепаратного мира с ригами? Многие видят в нем единственную возможность выхода из войны.
— Предатель! — с притворным возмущением воскликнула Филлида. — Вы хотите оказаться рабом этих невыносимых насекомых, на которых смотреть страшно?
Немного поразмыслив, Эрик ответил:
— Я хочу...
— Вы сами не знаете, чего хотите, Арома, — перебила она. — Каждый мужчина, недовольный браком, теряет метабиологический контроль над желаниями. Он просто не знает, чего хотеть, и живет как высушенная изнутри оболочка, которая ждет, когда ее заполнит новое, свежее содержанием. Вы как сгнившая внутри ракушка, из которой еще не выветрился запах прежней, исчезнувшей жизни. И сколько бы вы ни пытались совершать правильные поступки, у вас ничего не получится. Потому что у вас нет серединки — этого маленького жалкого клочка плоти, который заставляет пульс биться. Вот и сейчас: смотрите, как вы пытаетесь выкрутиться.
— Да нет, напротив...
— Вы же все время отодвигаетесь. Вы что, боитесь даже прикоснуться к женскому телу?
Усилием воли переводя тему на другие рельсы, Эрик заметил:
— Вчера вечером по телевизору выступал какой-то специалист по эпохе Кватроченто с такой смешной бородой, профессор Вальд, вернувшийся из...
— Нет. Если вы еще о госте Вергилия, то это не он.
— Тогда, может, Мармедюк Хастингс?
— Это кто еще? Даосский лектор, который мало того что дурак, так еще и больной на голову? Шутите? Сами знаете, как Вергилий относится к маргиналам вроде... — сделав неприличный жест большим пальцем, Филлида усмехнулась, обнажив ряд белых, идеально отполированных, безукоризненных зубов. — Может быть, — предположила она, — там будет Ян Норс?
— А это кто такой?
Эрик слышал имя Яна Норса, но спрашивать о нем Филлиду было тактической ошибкой. И все же Эрик поинтересовался, тем самым показав собственную слабость. Вот так всякий раз члены семейства Аккерманов вели его на поводу.
Филлида вздохнула и стала объяснять, как младенцу:
— Ян — владелец фирмы, выпускающий очень дорогие искусственные органы, которые вы вставляете в разлагающихся миллионеров. Так что стыдно не знать того, кто обеспечивает вас хлебом насущным.
— Да знаю я, — бросил Эрик с досадой. — Просто не сразу вспомнил.
— Вы уверены? А может быть, это композитор, — откровенно издевалась она. — Который творил во время правления клана Кеннеди. Может быть, это виолончелист Пабло Касальс. Хотя нет, он должен быть постарше. Может быть, это Бетховен... Что-то такое Вергилий мне рассказывал: Людвиг ван какой-то. Людвиг Ван Безымянный.
— Господи, да перестаньте же, — раздраженно бросил Эрик. — Сколько можно...
— Ничего, потерпите. Как и все остальное, чем вы занимаетесь, — тянете и тянете век за веком жизнь одряхлевшему сумасброду.
Она с вызовом расхохоталась.
Собрав волю в кулак, чтобы не позволить Филлиде вывести себя из равновесия, Эрик со всем доступным хладнокровием отвечал:
— Я возглавляю медицинскую службу ТИФФа, у меня восемьдесят тысяч пациентов. Как понимаете, я не могу следить за их здоровьем с Марса, куда отправился по воле вашего родственника. Так что увольте меня от ваших насмешек и вообще... от внутрисемейных разборок.
«Съела?» — злорадно подумал он, заметив новое выражение на ее лице.
— Один хирург по искусственным органам на восемьдесят тысяч человек? Но на вас же работает целая армия робантов.... Они могут справиться со всем в ваше отсутствие.
— Робант не работает, он просто тянет лямку.
— Как и хирург-искусственник, пресмыкающийся перед богачами. Так что сходства много. Одни пресмыкаются перед людьми, другие — перед богачами.
Эрик сердито взглянул на нее, но Филлида и виду не подала, что заметила, спокойно и величественно допив коктейль. «У нее слишком много психической энергии, — подумал Эрик. — Мне не справиться с этой женщиной».

Вашинг-35 был «пупом» Марса.
Центральным зданием Вашинга-35 являлось пятиэтажное каменное строение, в котором Вергилий провел детство. Умелые мастера заботливо скопировали подлинную обстановку: мебель, вещи, предметы быта, полностью имитирующие далекий 35-й год, когда Вергилий был еще мальчиком, не думавшем (хотя как знать, может, уже и мечтавшим) о головокружительной карьере и фантастическом богатстве. Здесь хранилось все, что с таким старанием собрал Вергилий за долгие годы мира и войны. Неподалеку от дома Вергилия, в нескольких кварталах, находилась Коннектикут-авеню, а на ней располагались дома, такие же, какими их помнил Вергилий. Был здесь и универмаг Гаммаджа, в котором Вергилий покупал комиксы и дешевые ириски ценой в пенни. Рядом с универмагом Эрик разглядел знакомые очертания Народной Аптеки. Старик в детстве купил здесь свою первую зажигалку и набор химикалий для «Молотов-коктейля», собрав первую самодельную «гранату» из пустой бутылки, заодно осуществив первый лабораторный опыт. Здесь он делал первые шаги на поприще промышленной химии, которые привели его к нынешнему положению.
— Интересно, что на этой неделе идет в «Эптон-синема»? — озабоченно пробормотал Харви Аккерман, когда корабль снизился над Коннектикут-авеню, заходя на посадку.
Напрягая старческое зрение, Вергилий всматривался в вывески и афиши, любовно развешанные по городу. Сейчас он был как адмирал, принимавший парад.
Шли, оказывается, «Ангелы ада» с Джин Харлоу в главной роли: фильм, который все уже смотрели как минимум дважды. Члены семейства Аккерманов застонали: кто внутренне, а кто и внешне. Филлида так и вовсе — откровенно и недвусмысленно. Стон ее подхватил честный труженик бухгалтерского учета Харв.
— А помните сцену, где Харлоу говорит: «пойду оденусь во что-нибудь поудобнее», а сама потом возвращается в одной...
— Помним, помним, дедушка, — раздраженно перебил Харв. — Да, это в самом деле была клевая сценка. Куда до нее всей порнографии ХХ-го века!
Корабль проехал с Коннектикут-авеню на Маккомб-стрит и припарковался перед домом. Дом был обнесен черной кованой оградой, за которой раскинулся широкий, засеянный травой газон. Эрик осторожно вдохнул воздух, хлынувший в корабль через откинувшийся люк, конечно, не столичный. Холодная и разреженная атмосфера Марса с трудом позволяла наполнить легкие, и Эрик хватал воздух ртом, чувствуя подступающую слабость и головокружение.
— Надо будет вставить им за воздушные насосы. Сколько раз говорил: приведите в порядок вентиляторы, — заскрипел Вергилий, спускаясь по трапу, упиравшемуся в тротуар. Хотя его это, видимо, беспокоило в последнюю очередь; он поспешил по дорожке, пересекавшей лужайку, к дому.
Робанты, замаскированные под дворовых сорванцов, тут же выскочили навстречу. Один воскликнул хорошо отрегулированным мальчишеским голосом:
— Привет, Вирг! Куда ездил?
— Да мама в магазин посылала, — захихикал Вергилий, чье лицо светилось восторгом. — А у тебя как дела, Эрл? Слушай, я достал несколько классных китайских марок, папа привез. Смотри, тут есть одинаковые, можем поменяться.
Он залез в карман, задерживаясь на пороге.
— А знаешь, что у меня есть? — заорал второй робот-ребенок. — Кусок сухого льда! Хочешь, дам подержать?
— Меняю на комикс, — откликнулся Вергилий, доставая дверной ключ и открывая парадное. — Как насчет «Бака Роджерса и Кометы Смерти»? Страшно интересно!
Пока остальная компания сходила по трапу, Филлида обратилась к Эрику:
— Предложи этим детишкам свежий календарь тысяча девятьсот пятьдесят второго года с обнаженной Мерилин Монро. Посмотрим, что за него дадут. Не иначе как угнанный мопед.
За дверью моментально возник охранник в фирменной форме ТИФФа.
— О, мистер Аккерман, не ждал, что вы так скоро.
Сторож провел их в темный, выстеленный ковровой дорожкой коридор.
— Он уже здесь? — спросил Вергилий с заметным напряжением в голосе.
— Да, сэр. Расположился в гостиной. Просил, чтобы его не беспокоили.
Охранник тоже нервничал.
Остановившись, Вергилий сказал:
— С кем он?
— Никого, сэр, только помощник и два человека из «Сикрет Сервис».
— Кто хочет освежиться? — бросил Вергилий за плечо и чуть не вприпрыжку пустился по коридору.
— Я, я! — закричала Филлида, подражая оптимистичному тону предка. — Я хочу суррогат фруктового ежевичного лимонада! Как насчет того, чтобы промочить горло, Эрик? Не хочешь ли джин-бурбон лимонад или вишневой шотландской водки? Или в тысяча девятьсот тридцать пятом году не было таких ароматизаторов?
— Надо найти место полежать и расслабиться. От марсианского воздуха я едва стою на ногах, — обращаясь к Эрику, заявил Харв. Его лицо налилось смертельной бледностью, проступили веснушки. — И почему он не построит над этим безумием хотя бы купол, чтобы качать настоящий воздух?
— Может, это и к лучшему. — заметил Эрик. — Так ему здесь долго не задержаться.
К ним подошел Иона.
— А вот лично мне, Харв, по сердцу всякие анахронистские местечки. Это же настоящий музей, — и, повернувшись к Эрику, добавил: — Говорю не в виде комплимента. Твоя жена проделала потрясающую работу по сбору артефактов той далекой эпохи. А слышите — как это называется? — радио? Да, в гостиной играет настоящее радио.
Все прислушались. Звучала «Бетти и Боб», пьеска из бесконечно далекого прошлого. Такое не оставило равнодушным даже Эрика. Голоса производили впечатление, казались совершенно живыми и реальными; не верилось, что это лишь восстановленная старинная запись. Не бледное эхо записи, гулявшее по ферромагнитной пленке, — все актеры и инструменты были здесь, совсем рядом, как будто разгуливали в соседней комнате. «Как только Кэт удалось этого достичь», — дивился Эрик.
Стив, громадный красавец негр, местный дворецкий, точнее, его копия-робант, появился с дымящейся трубкой, сердечно приветствуя гостей поклоном.
— Доброе утро, доктор. Последнее время что-то похолодало. Мой сынишка Джорджи уже копит на санки.
— Вхожу в долю, у меня есть доллар тысяча девятьсот тридцать четвертого года, — сказал Ральф Аккерман, залезая в бумажник. И заметил в сторону:
— Или папаша Вергилий считает, что чернокожий ребенок не заслужил санок?
— Не беспокойтесь, мистер Аккерман, — заявил старый негр. — Джорджи сам себе заработает. Ему не нужны чаевые, он хочет лишь честно заслуженной платы.
С тем же достоинством робот двинулся дальше по коридору, пока не скрылся из виду.
— Чертовски убедительно, — вырвалось у Харва.
— Да уж, — согласился Иона и поежился. — Надо же, а ведь этот человек умер еще в прошлом веке. Здесь, на Марсе, испытываешь какой-то провал во времени. Прямо оторопь берет — ведь так можно пропасть и не вернуться!
— Успокойся, скоро вернешься, — вмешалась Филлида. — Здесь совершенно нечем дышать.
— Да уж, здесь и воздух суррогатный.
Эрику пришла мысль.
— А почему вы считаете это суррогатом? Представьте: у вас в соседней комнате играет запись симфонического оркестра — и в то же время вы прекрасно знаете, что там нет ни дирижера, ни толпы музыкантов с инструментами. Вам же покажется нереальным существование этого оркестра?
— Нет, но это совсем другое дело.
— А какая разница? — возразил Эрик. — Ведь оркестра там нет, и зал, в котором был записан концерт, уже пуст, и все, что у вас осталось, — это двенадцать сотен футов феррооксидной ленты Такая же иллюзия. Только здесь иллюзия устроена более совершенно.
«Что и требовалось доказать, — подумал он, следуя с остальными к лестнице на второй этаж. — Мы ежедневно живем в иллюзии. Когда первый бард сотворил первый эпос о какой-то войне, иллюзия вступила в жизнь. „Илиада“ такая же подделка под действительность, как и эти ребятишки-роботы, меняющиеся марками на крыльце. Люди всегда цеплялись за прошлое. Без него не было бы ни настоящего, ни самого времени — а только один миг летящего вперед настоящего. Жизнь — это один миг. Лишенный прошлого, этот миг настоящего стал бы почти ничем. Понятие времени потеряло бы смысл».
«Может быть, — размышлял он, поднимаясь по ступеням, — в этом и состоит проблема с Кэт. У нас нет совместного прошлого: я не могу ничего вспомнить, что хоть как-то сближало бы нас. Не могу вспомнить, когда мы счастливо уживались друг с другом. Теперь же совместная жизнь протекает независимо от нашего желания. И вообще непонятно откуда все взялось, Бог знает, из какого прошлого вырастают нынешние отношения».
И никто этого не понимает. Никто не может понять, как устроено это пресловутое время. Растянутая в голове бесконечность, наматывающая виток за витком пленку записи жизни. А ведь усовершенствовав воспоминания, можно было бы улучшить и собственное будущее. А Эрику — найти свое прошлое. Он все время живет в каком-то нетерпеливом его ожидании. Когда что-то состоится в прошлом, изменится и настоящее, обретет смысл, которого сейчас нет в жизни.
«Может, это первый признак приближающейся старости, — мелькнуло у Эрика. — В мои тридцать четыре года!»
Филлида подождала его на лестнице.
— А закрутите со мной роман, доктор, — предложила она.
Эрика бросило в жар от столь откровенного предложения. Он разом почувствовал страх, возбуждение, надежду, наконец, и вместе с тем — полную безнадежность своего положения. И ответил, пытаясь спрятаться за комплиментом:
— У вас, наверное, самые идеальные зубы, когда-либо принадлежавшие человеческому существу.
— Я жду ответа.
— Я... — Эрик тянул время, лихорадочно пытаясь что-нибудь придумать. Можно ли подобрать подходящие слова? Но именно словами все только и выражается. То, чего нельзя выразить словами, невыразимо вообще и, стало быть, просто не существует. Доктор сгорал под взором беспощадных женских глаз.
— Вам ведь самому хочется, — продолжала Филлида.
Как уклониться от этого проницательного женского взгляда, пронзающего его озлобленную, скрывающуюся в потемках душонку?. Да, Эрик был для нее как на ладони, она, можно сказать, вращала доктора на языке, точно конфету во рту. Пригвождала к месту каждым словом. Черт бы ее побрал! Филлида все рассчитала верно: Эрик ненавидел ее и страстно хотел лечь с ней в постель. Она свободно читала на его лице своими проклятыми глазами, которыми не должна обладать ни одна смертная женщина.
— Иначе влипните в еще более крупные неприятности, — пообещала Филлида.
— Один шанс из миллиарда возможностей, что мне удастся сбежать от самого себя, — хрипло выдавил Эрик. Он неловко рассмеялся, пытаясь скрыть смущение. — Скажите, разве вы сами не чувствуете, как это глупо? Сколько мы еще будем торчать на дурацких ступеньках из тысяча девятьсот тридцать пятого года? Да и какая вам до меня, простите, забота?
Они двинулись дальше, и хотя Эрик шел сзади, он чувствовал себя так, будто отступает — наступала она.
Так они достигли второго этажа.
Какая ей забота — и так понятно. Завести еще одну безотказную игрушку, чтобы потом выбросить ее из жизни. «Нет, не поддамся».
Двери в шикарную гостиную Вергилия была распахнуты. Хозяин уже проследовал туда к неведомому гостю. Остальные немного отстали, пропуская вперед главу клана, за ним родню на руководящих постах в порядке номенклатуры и очередности.
Последним вошел Эрик — и сразу увидел гостя Вергилия.
Да, чтобы посмотреть на это зрелище, стоило проделать путь до Марса!
Откинувшись в кресле, с пустым безвольным лицом, выпятив смуглые итальянские губы, сидел Джино Молинари, высшее должностное лицо на Земле, глава объединенной планетной культуры и главнокомандующий вооруженными силами.
С ширинкой нараспашку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В обеденный перерыв Брюс Химмель, инженер по контролю за качеством в ТИФФе, оставил пост и резво заспешил по улицам Тихуаны к дешевому ресторанчику под названием «Ксантус». Невысокое деревянное строение, ютившееся меж магазинами бакалеи и галантереи, привлекало многих клерков вроде Химмеля в возрасте до тридцати. Тех, кто пока не нашел места в жизни и перебивался малым. Молчальника Химмеля здесь никто не трогал, и его это полностью устраивало. Собственно, все, что требовалось ему от жизни — чтобы его оставили в покое. И жизнь, надо сказать, охотно шла Химмелю навстречу.
Забившись в угол и зачерпывая ложкой слипшийся гуляш, заправленный томатом и перцем, Брюс вдруг краем глаза заметил направлявшегося в его сторону молодого человека со всклокоченными волосами, в кожаной куртке и перчатках. По внешнему виду этого типа можно было отнести к совершенной иному веку или даже эре.
Это был Христиан Плавт, водитель древнего турботакси. Десять лет он пропадал в Южной Калифорнии из-за трений с полицией Лос-Анджелеса по поводу мелкой торговли капстеном — наркотиком, который синтезировался из паразитарного пластинчатого гриба. Химмель был едва знаком с Плавтом, благодаря тому, что тот увлекался даосизмом.
— Салве, амикус, — торжественно произнес Плавт, усаживаясь рядом. — Что значит: приветствую, дружище.
— Взаимно, — пробубнил Химмель с набитым ртом. — Что новенького?
Он вовсе не имел желания общаться. Но Плавт всегда был в курсе последних событий; курсируя весь день по Тихуане на своем турбинном драндулете, он успевал узнать все и не пропустить ни одного мало-мальски значимого события. Если в мире появлялось что-то новое, Крис Плавт уже находился рядом, умудряясь извлечь из происшедшего выгоду. Это был человек-справочник, через которого можно было достать все, что угодно.
— Слушай сюда, — заговорщически навис он над столом, скорчив желтым мексиканским лицом серьезную гримасу. — Вот это видал?
На стол выкатилась капсула — и тут же исчезла под ладонью Плавта.
— Ну, — отвечал Химмель, продолжая ковыряться в тарелке.
Изогнувшись над собеседником, Плавт вещал страшным шепотом.
— Знаешь, что это?
— Нет.
— Настоящий JJ-180!
— Что еще за фигня? — осведомился Химмель, ощущая смутное беспокойство. Он вдруг пожалел, что выбрал для обеда «Ксантус», а не другое место. Больше всего на свете ему захотелось, чтобы Плавт как можно скорее от него отвязался и поискал удачи на стороне.
— JJ-180 — это немецкое название препарата, который продается в Южной Америке под именем фрогедадрина, — почти беззвучно прошептал Плавт. — Он был синтезирован в одной немецкой фармацевтической фирме, и распространятся через одну аптеку в Аргентине. В США его провезти невозможно, на самом деле его и в Мексику трудно доставить, уж поверь мне.
Он ухмыльнулся, показав желтые от жевательного табака зубы с почерневшими пеньками. Язык у него был покрыт странным налетом неземного происхождения.
Химмель постарался смотреть мимо старого знакомого.
— Не знаю как в Мексике, а здесь, в Тихуане, по-моему, можно достать любую дурь, — пробормотал он.
— А я о чем? Я взял по случаю несколько баллонов этого фрогедадрина.
— Ну и?
— Не хочешь испытать?
— А ты сам уже пробовал? — недоверчиво посмотрел Химмель.
— Сегодня вечером, — все так же заговорщически вещал Плавт. — Коллективный сеанс у меня дома. Пять капсул, одна из них твоя. Заметано?
— Что за дурь хоть? Какое у нее действие?
— Психоделическое, — Плавт, сотрясаемый внутренним порывом, принялся раскачиваться на стуле. — Настоящий галлюциноген. Но не только, — он несколько раз тряхнул головой и вожделенно присвистнул. Затем закатил глаза и радостно оскалился.
Химмель подождал, пока закончится демонстрация чувств.
— Действие зависит не от дозы, а от типа личности. То, что Кант называл «категорией восприятия». Улавливаешь?
— То есть индивидуальное ощущение времени и пространства, — Химмель читал «Критику чистого разума». Это была одна из его любимых книг: в ней все соответствовало его образу мыслей. У него даже хранился отксерокопированный том «Критики», исчерканный пометками на полях.
— Вот именно! Короче, препарат изменяет личное чувство времени и пространства. Наркотик времени. Как это сказать по науке? Темпорогогичный, так что ли, препарат. Первый в мире «вневременной» препарат. Такое стоит попробовать, — он мечтательно закатил глаза.
— Ну, мне пора, — кашлянул Химмель и стал подниматься.
Прижав Химмеля к месту, Плавт пробормотал:
— Пятьдесят баксов...Соединенных Штатов.
— Что? Да пошел ты...
— За одну капсулу. И вся любовь. Чудак, ты же никогда не попробуешь такого.
Плавт еще раз прокатил капсулу по столу.
— Мы постигнем Дао впятером. Разве за это жалко выложить вонючие пятьдесят баксов? За то, чтобы вместо этой чертовой войны оказаться в Дао? Да это, может быть, первый и последний случай в жизни! Мексиканские копы готовят операцию, хотят полностью отрезать поставки наркоты из Аргентины, да и с остальных флангов. Война, понимаешь? А уж у них это, поверь, получится, они свое дело знают.
— И что, дурь в самом деле отличается от...
— Еще как! Кстати, Химмель, знаешь, что сейчас чуть не попало мне под колесо? Одна их твоих тележек. А ведь я мог раздавить ее! Но не стал этого делать. Они мне всю дорогу попадаются — я бы мог передавить сотни. И скажу еще вот что: полиция Тихуаны давно интересуется, кто напустил на улицы города маленькие дурацкие тележки. Но пока я держу язык за зубами. Так что ты должен помочь мне, потому что если мы не постигнем Дао сегодня вечером, то...
— Ну ладно, — спасовал Химмель и полез за кошельком, ничего хорошего от этого предприятия не ожидая. Вечер наверняка будет проведен впустую.
Знал бы он, как ошибался!

Джино Молинари, генеральный секретарь, верховный главнокомандующий, сидел в кресле у камина, в камуфляже, с Золотым Крестом Первой степени на груди, врученным пятнадцать лет назад Генеральной Ассамблеей ООН. Его скулы поросли иссиня-черной щетиной, выходившей, казалось из глубины тела, форма была в беспорядке, ширинка расстегнута, шнурки на ботинках развязаны.
И это секретарь Организации Объединенных Наций!
Молинари при появлении Аккерманов даже не поднял головы. Вергилий с сопровождающими постепенно заполнили комнату и замерли в недоумении. Перед ними сидел явно больной человек, недееспособный калека. Мнение, сложившееся в народе, что во главе государства стоит полная развалина, подтверждалось.
К собственному удивлению Эрик понял, что видит Мола не таким, как по телевизору. Казалось невероятным, что этот человек еще мог держаться на ногах во время выступлений. Быть может, что-то подсовывали под трибуну? С экрана Джино выглядел бодрячком, активным жизнедеятельным лидером, каким и полагается быть генеральному секретарю, а здесь — совсем не походил на героя войны и защитника человечества. Причем процесс, похоже, зашел так далеко, что мало чем помогло бы и медицинское вмешательство. Словно в кресле находилась кукла, чей кукловод ушел, и ниточки отрезаны.
Вергилий Аккерман зашептал Эрику в ухо:
— Вы же доктор. Спросите, может, ему нужна медицинская помощь.
Казалось, он был озадачен не меньше доктора.
Эрик посмотрел на Вергилия.
Так вот зачем его везли сюда: он должен был оказать помощь секретарю ООН. Все устроили так, чтобы Эрик встретился с Молинари, остальное служило прикрытием. Спектакль с поездкой разыграли, чтобы одурачить пришельцев из системы Лилии. И никуда не денешься — это долг Эрика как врача. Теперь все можно свалить на него, наверное, единственного хирурга на несчастном Марсе.
Арома склонился над креслом, не решаясь взять руку высокопоставленного пациента, чтобы прощупать пульс:
— Господин Генеральный Секретарь...
Голос у Эрика дрогнул. Не от испуга — просто человек в кресле не отозвался на его приближение ни единым движением, он лежал как полутруп, коматозный больной. Ни одной эмоции не отразилось на лице Молинари.
— Я врач, — сказал Эрик и понял, что слова его прозвучали впустую. — Точнее, хирург-трансплантолог, — продолжал он. Затем остановился, все еще надеясь получить ответ.
Тело в кресле даже не шевельнулось.
— Пока вы находитесь здесь, в Вашинге-35...
Голова Молинари неожиданно дернулась, взгляд прояснился. Он уставился на Эрика и неожиданно заговорил хорошо знакомым всем голосом:
— Пустяки, доктор. Я в порядке.
Секретарь улыбнулся.
— Что вы так беспокоитесь? — почти весело воскликнул он. — Живите в стиле безмятежных тридцатых, раз мы здесь очутились. Кстати, сейчас не время «сухого закона»? По-моему, его приняли чуть позже. Угощайтесь пепси-колой.
— Я как раз предлагал всем попробовать ежевичный «кул-эйд», — захлопотал Вергилий.
— Да, друг мой Вергилий, — игриво заметил Мол. — Тебе удалось создать настоящее королевство иллюзий. Я поспешил воспользоваться твоим любезным приглашением и вволю расслабиться. Надо бы национализировать эту сказку. Сюда инвестируется столько частного капитала, который мог бы с толком пойти на войну, — тон его был шуточный, и наверное, только это спасло Вергилия от очередного инфаркта. Каждый житель планеты знал, что Мол вел аскетичный образ жизни. И все же Джино был не чужд порой сибаритства и небольших оргий с размахом, после которых вновь устанавливались строгие порядки, и даже на выпивку устанавливался запрет.
— Разрешите представить вам доктора Эрика Арома, — залебезил Вергилий. — Лучший трансхирург планеты, — потряс он сухим кулачком. — Ну да вы, наверное, и сами знаете об этом из его персонального досье, которое хранится в ставке Верховного Главнокомандования. Он сделал мне пересадку двадцати пяти... или шести, доктор? органов за последние десять лет, и я плачу ему приличное жалование. Правда, его жена, мой консультант по антиквариату, получает — хи-хи — значительно больше.
Аккерман покровительственно ощерился на Эрика костлявой улыбкой Кощея.
За словами Вергилия последовала долгая пауза. Затем Эрик обратился к Молинари:
— День ото дня я ожидаю, когда мне представится возможность пересадить Вергилию новый мозг, — его самого удивила такая вспышка гнева. Возможно, причиной было упоминание имени Кэт. — У меня как раз хранятся несколько свежезамороженных.
— М-да, — проговорил Мол. — Отстал от жизни. Работа заела. Да и у вас от этой войны, должно быть, полно хлопот, доктор? Столько дополнительных органов появляется каждый день с полей сражений.
Большие темные глаза, в которых таилась глубокая боль, остановились на Эрике. И внезапно Эрик понял, что тот, кто находится перед ним, изо дня в день переживает страдания, немыслимые для человека. И тем не менее взор Молинари излучал власть. Этот человек знал, что такое боль. И не только причинял боль другим, но владел собственной болью — как искусством выживания.
Только поэтому полутруп оставался жив.
Эрик внезапно осознал то, что тщетно силился понять за долгие годы ужасной войны: Мол действительно являлся лидером человечества. Именно так чувствовали себя правители всегда и везде.
— Всякая война — наказание для человечества, — осторожно заметил Эрик. Он остановился, выжидая, и закончил: — Мы все начинаем понимать это, как только попадаем в такую ситуацию. Мы с вами, сэр.
Последовало молчание. Мол бороздил взглядом лицо Эрика.
— Тем более что жители системы Лилии генетически ближе нам, чем риги, — добавил Эрик наконец. — Поэтому мы должны выступать на их стороне, не так ли, сэр?
Опять молчание; в воздухе словно возникла сосущая пустота, которую никто не решался заполнить. Наконец Молинари разрядил обстановку, с шумом пустив газы.
— Господин Генеральный Секретарь, расскажите доктору о ваших желудочных коликах, — сказал Вергилий.
— Это мое дело, — огрызнулся Мол.
— В таком случае я свою работу выполнил. Моей задачей было свести вас.
— Да, — кивнул Мол. — Цель была в этом.
— Уверен, мы продолжим работать на тех же условиях: льготное налогообложение, рабочие бригады... пока... доктор Арома находится с вами, — продолжил Вергилий, не дожидаясь ответа. — А сейчас мы оставим вас, — и с непривычной живостью Вергилий выскочил из гостиной, увлекая гостей. Члены родового клана с охранниками и служащими фирмы покинули гостиную, оставив Эрика Арома лицом к лицу с Генеральным Секретарем.
Вздохнув, Эрик сказал:
— Я понял, сэр, меня продали. Расскажите о ваших желудочных коликах.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Взбираясь по рахитичной деревянной лестнице в расположенное в каком-то мексиканском гетто жилище Криса Плавта, Брюс Химмель услышал из темноты:
— Чао, Брюси. Похоже, весь ТИФФ в сборе. За мной тащится Саймон.
Его нагнала Кэтрин Арома, сексапильная и бойкая на язык дамочка. Химмель не раз встречал докторшу у Плавта, поэтому ничуть не удивился ее появлению. На «званый вечер», грозивший перерасти в наркотическую оргию, обворожительная консультантка Вергилия прибыла в узеньком ультрамодном платье, едва прикрывавшем соски. При ближайшем рассмотрении наряд оказался не из ткани, а из желеобразной массы золотого цвета, шевелившейся, словно живая материя. Это была марсианская форма жизни, якобы не лишенная сознания, поэтому каждый из сосков Кэт откликался и реагировал на все происходящее вокруг. Груди Кэт вздрогнули, когда она приблизилась. На Химмеля ее вид произвел потрясающее впечатление.
За Кэт Арома уже спешил Саймон Илд. Даже в неясном освещении можно было разглядеть отсутствующее выражение на молодом, прыщавом, невежественном лице. «Вот уж без кого вполне можно было обойтись!» Этот тип напоминал Химмелю самого себя, только более уродливую копию, и Брюс в очередной раз испытал щемящее чувство собственного несовершенства — особенно на фоне чар миссис Аромы.
Четвертым из собравшихся в нетопленой квартирке с низким потолком, напоминавшей закопченную кухоньку, оказался человек, знакомый всем. Его лицо, вооруженное очками, обрамленное длинными ухоженными волосами, взирало с обложек десятков книг. То был признанный даосский авторитет из Сан-Франциско Мармедюк Хастинг, человек хрупкого сложения, в дорогой, со вкусом подобранной одежде, с романтической бледностью, на которую западают женщины. В свои сорок с небольшим он успел написать несколько