сложенная женщина, очень добрая и спокойная. Он внимательно присматривался к дому, в котором жил, к знакомым чисто побеленным комнатам, где знал каждую трещинку и щербинку деревянных стен. Дом был старым, бабушка сказала, что построен он всего через год после того, как воздвигли церковь. Полы уже начали прогибаться, но дом был все еще крепок. Срубил его из первосортных бревен самый первый Колтер, пришедший в эти края за много поколений до Разрушения. Дом выглядел почти таким же крепким, как и построенные сравнительно недавно окружавшие его дома, позже обшитые деревом с прорезанными в стенах узкими окошками.
Лен встал на цыпочки и попробовал дотянуться до потолка, отметив, что уже к следующему году он запросто сможет это сделать. Теплая волна любви охватила его, и он подумал: «Я никогда, никогда не покину тебя, отчий дом!» Но проснувшаяся совесть причинила ему почти физическую боль, напомнив о запретном радио и запретной мечте.
Когда Лен впервые по-настоящему понял брата Джеймса, то позавидовал ему. Лицо Джеймса было таким же спокойным и беспристрастным, как мамино, без малейшей тени любопытства. Даже если сразу двадцать Барторстаунов выстроятся на берегу реки, он и глазом не поведет. Все, чего ему хотелось, – жениться на Рет Споффорд и остаться в этом доме до конца своих дней. Лен смутно чувствовал, что Джеймс был одним из счастливчиков, которым не надо молиться за умиротворенное сердце.
Другое дело отец. Ему приходилось бороться. Эта борьба наложила отпечаток на его уже изборожденное морщинами лицо, но глубокие морщины были добрыми. И его довольство отличалось от довольства брата. Отец боролся за него, как за хороший урожай на бедной земле. Это можно было почувствовать даже находясь с ним рядом.
Но возможно ли перестать удивляться этому миру, полному неразгаданных тайн? Возможно ли перестать надеяться услышать голос из ниоткуда, из маленькой квадратной коробочки?
Субботним январским вечером сразу же после Нового года разыгралась целая буря, и когда наутро в понедельник Лен отправился в школу, каждое дерево, каждый кустик, каждая мертвая травинка ослепляли холодным сиянием. Лен во все глаза глядел на знакомый лес, ставший стеклянным.
Лен прошел мимо невысокой гранитной плиты, гласившей, что она воздвигнута жителями Пайперс Рана в память о ветеранах всех войн. Когда-то на ней красовался бронзовый орел, но теперь от него ничего не осталось, кроме груды ржавого металла, по форме напоминавшей когти. Все это ослепительно блестело под солнцем, покрытое коркой льда. Земля под ногами была скользкой. Вскоре Лен подошел к крыльцу мистера Нордхолта, вскарабкался на скользкие ступени и вошел в дом.
Пылающий огонь в камине не смог нагреть большую комнату. Высокие потолки, двустворчатые двери, огромные окна, поэтому тепло не удерживалось, и холодный зимний воздух просачивался сквозь щели. Оштукатуренные стены украшали картины. Ученики сидели за длинными столами на грубосколоченных скамейках без спинок Самые маленькие сидели впереди, постарше – сзади, мальчики – по одну сторону, девочки – по другую, всего – двадцать три человека. Каждый держал небольшую, но тяжелую грифельную доску и скрипучий карандаш. У каждого был коврик. Ничему, кроме закона Божьего и арифметики, их не учили.
В то утро дети сидели неподвижно, опустив на колени руки, и каждому хотелось стать маленьким и незаметным. Мистер Нордхолт стоял перед классом. Дети хорошо знали его лицо, кроткое и строгое одновременно. Обычно его боялись только самые маленькие. Но сегодня он явно был чем-то сильно рассержен. Лицо его выражало такую ярость и негодование, что Лен даже струсил, встретившись с ним глазами, которые метали искры. Мистер Нордхолт был не один: присутствовали и мистер Глессер, и мистер Харкнис, а также мистер Клут с мистером Фенвэем. Они представляли собой закон и власть Пайперс Рана и восседали неподвижно, словно статуи. Взгляды их также метали громы и молнии.
– Потрудитесь-ка занять свое место, мистер Колтер, – изрек мистер Нордхолт.
Лен, не снимая пиджак и шарф, проскользнул на свое место в заднем ряду. Он сел, стараясь выглядеть маленьким и незаметным, удивляясь, что же, в конце концов, произошло, и со страхом думая о радио.
Заставил его очнуться голос мистера Нордхолта:
– Я гостил у сестры в Эндовере в течение трех недель. Раньше я никогда не закрывал на замок дверей своей комнаты, так как считал, что в Пайперс Ране нет воров.
Голос мистера Нордхолта дрогнул, и Лен понял: случилось что-то ужасно неприятное. Он поспешно восстановил в памяти события последних трех дней и убедился, что ничего дурного он не совершил.
– Дело в том, – продолжал мистер Нордхолт, – что кто-то побывал здесь за время моего отсутствия и похитил три книги.
Лен замер. Он вспомнил слова Исо: «Нам нужна книга».
– Эти книги являются собственностью властей Пайперс Рана и были напечатаны еще до Разрушения, и поэтому они незаменимы. Нельзя допустить, чтобы книги оставались в руках несведущего человека. Я требую их возвращения.
Он отошел в сторону, вперед вышел мистер Харкнис. Невысокий, плотный, с кривыми от постоянного хождения за плугом ногами, хриплым и скрипучим голосом. Маленькими, непроницаемыми глазками он внимательно оглядел учеников, и в его взгляде было столько же расположения, сколько во взгляде гончей, идущей по следу.
– А сейчас, – сказал он, – я подойду к каждому и спрошу, кто взял книги. И предупреждаю: лжи я не потерплю.
И он, начав с левого угла, медленно двинулся вдоль скамеек. Лен с напряжением прислушивался, как однообразное «Не знаю, мистер Харкнис» все приближалось и приближалось. Он покрылся липким потом и, казалось, потерял дар речи. В конце концов, он ведь не знал наверняка, что это был Исо, а поэтому не солжет. А вообще-то, выглядеть виноватым, когда ничего не знаешь, – тоже своего рода ложь. Кроме того, если они внимательно осмотрят окрестности, то смогут обнаружить…
Харкнис указывал пальцем прямо на Лена, и глаза их встретились.
– Не знаю, – пробормотал Лен и поспешно добавил, – мистер Харкнис.
Казалось, все его переживания прозвучали в этих трех словах, но Харкнис пошел дальше. Закончив опрос, он сказал:
– Замечательно. Возможно, все вы говорили мне правду, возможно, нет. Это мы вскоре выясним. А пока я хочу сказать вам вот что: если вы увидите в руках человека книгу, которая ему явно не принадлежит, вы обязаны прийти ко мне, или к мистеру Нордхолту, или к мистеру Глессеру, или к мистеру Клуту независимо от того, кто этот человек. Передайте эти слова вашим родителям. Вы меня хорошо поняли?
– Да, мистер Харкнис.
– Помолимся. Господи, прости ошибку дитя неразумного, или мужа взрослого, нарушившего закон твой. Укажи душе его путь праведный, на который свернет он с пути своего, и заставь его принять наказание.
По пути домой Лен не упустил возможности сделать длинный крюк через лес. Большую часть пути он бежал, чтобы сократить время своего отсутствия. Кое-где солнце уже растопило ледяной панцирь, покрывший деревья, но они все еще блестели так ярко, что глазам было больно. Когда Лен подошел к дуплистому дереву, он чувствовал смертельную усталость.
В дупле он нашел три книги, надежно завернутые в кусок парусины. Книга в темно-зеленом твердом переплете называлась «Элементарная физика», другая, тонкая и коричневатая, – «Радиоактивность и нуклеотика: введение». Третья была серого цвета и самой толстой – «История Соединенных Штатов Америки». Дрожащими руками он перелистал все три книги, стараясь вобрать в себя их содержимое с первого взгляда, но ничего не смог понять: там было множество непонятных картинок и странных линий. То тут, то там виднелись отметки на полях: «В понедельник зачет» или «Прочитано до».
Лен почувствовал незнакомое волнение. Ничто и никогда так не волновало его. Голова его кружилась и болела. Ему хотелось прочесть книги. Хотелось забрать их сейчас, сию минуту и никогда никому не отдавать. Хотелось вобрать их в себя до последней буквы, до последней картинки.
Лен отлично знал, что необходимо делать, но не мог заставить себя так поступить. Он лишь осторожно обернул свое богатство в парусину и положил назад, в дупло, а затем окольными путями побежал к дому, стараясь остаться незамеченным, всю дорогу думая о том, как перехитрить отца и вновь пробраться в лес. В знак протеста его совесть издала лишь слабый писк, не громче писка только что вылупившегося птенца.

Часть 5

Исо чуть не плакал. Он отшвырнул книгу, которую перед этим бережно держал в руках:
– Я не могу понять ни единого слова! Зачем она мне? Я так рисковал, и все напрасно!
Исо вновь и вновь перечитывал свои сокровища. «Радиоактивность и нуклеотика», как оказалось, не имела ничего общего с радио. К тому же невозможно было даже приблизительно понять, о чем она. Да и книга по физике – еще одно бессмысленное, бесполезное занятие. Только один небольшой раздел ее был посвящен радио. Исо перечитывал эти страницы вдоль и поперек, бормоча непонятные, непроизносимые слова. Они впечатались в его память так, что он без труда смог бы начертить диаграмму волн, триодов и осциллографов, не понимая, однако, что это такое.
Лен зажал книгу между колен и стер с обложки пыль, затем заглянул внутрь, уныло покачав головой:
– Здесь ни слова не сказано о том, как заставить радио говорить!
– Да, и о том, для чего все эти кнопки и катушка, – Исо небрежно повертел радио в руках.
Мальчики знали, что если повернуть одну из кнопок, послышится шум и треск, а если вернуть ее в прежнее положение – все прекратится. «Жизнь и смерть», – подумал об этом Лен. Но радио по-прежнему оставалось тайной. Если приглушить шум и поднести радио к самому уху, можно определить, что звук выходит из отверстий. Логично было предположить, что назначение трех кнопок различно. Лен твердо верил, что одна из них – для того, чтобы выпускать наружу тепло, потому что, если поднести к отверстию руку, чувствовалось, как оттуда выходит теплый воздух. Но третья кнопка, как и катушка с железной проволочкой, оставались полнейшей загадкой.
Лен подошел и взял у Исо радио. Он любил держать его в руках.
– Мистер Хостеттер наверняка знает, как оно работает, – сказал Лен.
В душе мальчики были абсолютно уверены, что мистер Хостеттер, как и Соумс, из Барторстауна. Исо кивнул:
– Но мы никогда не осмелимся спросить его!
Лен, в который раз, вертел в руках радио, ощупывая катушку, кнопочки и отверстия. В голых ветвях шумел холодный ветер, река покрыта льдом, поваленное дерево, на котором сидел Лен, было скользким.
– Я что-то никак не пойму, – медленно произнес Лен.
– Что?
– Допустим, эти радио были у них на каждом шагу, но мне кажется, что днем они не очень долго работали. То есть, я хотел сказать, что люди могли их просто не слушать. Что до меня, то я бы ждал ночи, когда все уснут и суета прекратится.
– По себе не судят, – сердито прервал его Исо. Но вдруг смысл сказанного дошел до него, и он тоже заволновался: – Я думаю, в этом что-то есть. Да нет, это наверняка так! Мы валяем дурака днем, когда они и не собираются разговаривать – это для них так же глупо, как для нас – увидеть мистера Хостеттера с дюжиной детишек на каждом колесе его фургона.
Исо вскочил и забегал взад и вперед, пытаясь дыханием согреть окоченевшие пальцы.
– Мы должны что-то предпринять, Лен. Мы должны попытаться прийти сюда этой же ночью.
– Вообще-то да, – охотно согласился Лен и тут же пожалел об этом. Уйти из дома ночью совсем не так просто.
– Предложи отцу поохотиться на енотов.
– Не получится. Брат не согласится, да и отец тоже.
Охота на опоссумов тоже заранее была обречена, не лучшим представлялся и вариант ночной охоты на оленей с факелами.
– Ладно, что-нибудь придумаем. – Исо спрятал книги и радио. – Мне пора.
– Мне тоже, – с сожалением сказал Лен, поглядывая на толстую серую книгу по истории США. Ему очень хотелось взять ее с собой, но он знал, что это невозможно. Исо прихватил ее только потому, что в ней было много картинок с машинами. Она была полна описаний непонятных вещей и странных названий, и Лен с замиранием сердца ждал, какой еще сюрприз ждет его на следующей странице.
– А может, лучше приходить сюда поодиночке, если у кого появится возможность?
– Ну уж нет, сэр! Я украл и радио, и книги, и никому не позволю всем этим пользоваться в мое отсутствие! – Исо посмотрел на Лена с такой злостью, что тот поспешно согласился.
Исо еще раз проверил, все ли в порядке, и мальчики отправились домой.
– Не стоит больше приходить сюда днем, – пробормотал Исо. – Скоро все пойдут в лес за сладким соком, а затем… – С внезапной горечью, которая встревожила Лена, Исо продолжил: – Вечно что-то мешает делать то, что хочется, и знать то, что хочется. Мне тошно от всего этого. Будь я проклят, если всю жизнь буду выгребать навоз!
Возвращаясь домой, Лен обдумывал эти слова. Он ощущал, как что-то изменилось в нем, и знал: Исо чувствует то же самое. Это пугало Лена. Он не мог разобраться в себе, но знал точно: это чувство – часть его, и если оно умрет, он станет похожим на травоядное животное, которому нет дела ни до чего, кроме разве что собственного желудка.
В феврале вся деревня, прихватив пробки, выводные трубки и кувшины для сока, направилась в кленовую рощу. Запах меда носился в воздухе, как знамя близкой весны. Выпал и растаял снег. Наступило время последних заморозков, и отец беспокоился об озимых, пустивших первые росточки. С северо-запада дул холодный ветер. Казалось, тепло никогда не вернется. Появились на свет телята и ягнята, и свободного времени не было вообще.
Покрылись бледными, молоденькими листочками желтые ивы, на дворе стояли теплые, весенние деньки, и совсем не хотелось работать. Новорожденные телята мычали и вперевалку бродили за коровами. Животные нервничали и доставляли много хлопот.
Вот тогда-то у Лена и возникла идея. Все было настолько просто, что он удивился, как это раньше не пришло ему в голову. После того, как по дому все было сделано и Джеймс закрыл конюшню, Лен украдкой выскользнул из дома и отворил нижнюю половинку двери конюшни. А через час вся семья сгоняла в темноте разбежавшихся животных, и когда их наконец удалось собрать и пересчитать, выяснилось, что двух коров все-таки не хватает. Отец сердито проворчал что-то про глупых животных, которые предпочитают бегать по лесам, вместо того, чтобы сидеть в тепле, и о том, что необходима помощь. Снабдив Лена фонарем, он наказал ему спуститься к дому дяди Дэвида и звать на помощь и его, и Исо. Все было очень просто.
Лен бежал изо всех сил, его мысли были заняты открывшимися возможностями. Все получилось неожиданно легко и просто, и это пугало его. Лена мучила совесть, хотя он был уверен, что никому не сказал неправды. Справа от него виднелся лес, освещенный тусклым лунным светом, темный и незнакомый.
Теплая духота кухни дяди Дэвида была пропитана запахом капусты и паром от высыхающей обуви. Лен с опаской поглядывал на выдраенный до блеска пол, хотя тщательно вытер ноги на крыльце. У порога лежал обрывок какого-то лоскута, и Лен стоял на нем, объясняя, зачем его послали, пытаясь встретиться глазами с Исо. Дядя Дэвид, немного поворчав, принялся натягивать сапоги, а тетя Мария подала ему пиджак и фонарь. Лен набрал в легкие побольше воздуха, словно перед прыжком в воду:
– Мне кажется, я видел, как что-то белое спускалось к западному полю, – выдохнул он. – Пойдем, Исо!
И Исо вышел в шляпе набекрень, не успев даже, как следует, одеть пиджак. Спотыкаясь и перепрыгивая рытвины, наполненные недавним дождем, мальчики достигли западного поля, все время двигаясь по направлению к лесу. Лен сунул фонарь под пиджак, чтобы дядя Дэвид не заметил их с дороги, и не вытаскивал его еще некоторое время после того, как они очутились в лесу Лен прекрасно ориентировался в темноте и без труда отыскал знакомую тропинку.
– Фонарь может погаснуть прежде, чем мы доберемся туда, – сказал он Исо.
– Конечно, – ответил тот, – давай побыстрее.
Мальчики заторопились. Когда они нашли то место, где ручей впадал в реку, Исо уменьшил свет фонаря и дрожащими руками вытащил радио. Лен опустился на корягу, тяжело дыша. Он почувствовал боль в боку и придавил это место руками. Полноводный весной ручей шумел, словно настоящая река.
В том месте, где он впадал в Пиматанинг, образовались пенные водовороты и пороги. Вода поднялась почти до того уровня, где сидели Лен и Исо, темная, с отраженными в ней звездами, и ночь была наполнена ее журчанием.
Исо выронил радио.
Лен, вскрикнув, подался вперед, но Исо успел поймать радио за выступавшую катушку, проволока размоталась, и радио с глухим стуком упало в прошлогоднюю траву. Исо неподвижно уставился на него и на катушку с размотанной проволокой.
– Я сломал его, – повторял он, – я сломал его. Подойдя ближе, Лен опустился на колени.
– Нет, совсем нет! Посмотри сюда, – он поднес радио совсем близко к фонарю. – Видишь эти пружинки? Катушку и нужно было разматывать.
Преодолевая волнение, охватившее его, Лен повернул кнопку. Он ждал привычного шума и потрескивания, и сегодня шум был сильнее, чем раньше. Исо поднял конец проволоки и двинулся назад, разматывая ее. Внезапно послышался голос: «…для меня возврат к цивилизации – это падение. Но все равно я передаю, что баржа на реке будет готова к разгрузке, как только…»
Снова рев и треск. Исо до предела размотал проволоку. И далекий, далекий голос произнес: «Шермэн интересуется, что слышно от Буеров. Он не дал…»
Это был конец. Треск и шипение возобновились, на этот раз так громко, что, казалось, их могут услышать в деревне. Сквозь неясный шум голос пробился вновь, но слов разобрать не удалось Исо свернул проволочку и вновь засунул катушку в углубление. Они спрятали радио на прежнее место, в дупло, прикрутили фонарь и неохотно побрели назад, к дому. В тусклом отблеске фонаря сияли и искрились их глаза.

Часть 6

Сначала вдалеке показалось облачко пыли, затем брезентовая вывеска, выбеленная на солнце, весело замелькала в молодой зелени деревьев. Вывеска приближалась, уже был виден весь фургон, а упряжка лошадей превратилась в великолепную позвякивающую упряжью шестерку лошадей, выступающих гордо, словно императоры.
Высоко на сиденье, легко удерживая поводья, восседал мистер Хостеттер, борода его развевалась по ветру, а пиджак и штаны были покрыты серой дорожной пылью.
– Я боюсь, – сказал Лен.
– Тебе-то чего бояться? – с недоумением спросил Исо. – Ты ведь никуда не собираешься.
– И ты, скорее всего, тоже, – пробурчал Лен, глядя на фургон, пересекающий речку по шаткому мостику.
– Да я вовсе и не надеюсь на то, что это так просто.
На дворе стоял июнь во всей красе нежной зелени. Лен и Исо сидели на самой окраине деревни у мельничного колеса, с которого шумно стекала вода Тут и там, словно язычки синего пламени, шныряли зимородки. Сегодня на майдане собралось все население деревушки, все до единого, кроме тех, кто был слишком юн, слишком стар или болен, и по этой причине вообще не мог двигаться. Съехались друзья и родственники из Вернона и Вильямсфилда, из Эндовера и Фармдайла, из Бургхилла и других одиноких ферм и деревушек, разбросанных неподалеку от Пайперс Рана.
Был праздник сбора земляники – первое крупное событие лета, на который собирались все. Многие не видели друг друга с тех пор, как выпал первый снег, и теперь были рады поболтать, укрывшись от солнцепека в тени вязов. Стайка ребятишек неслась по дороге навстречу фургону и теперь, догнав его, выкрикивала что-то мистеру Хостеттеру. А те, кто еще не умел бегать, ждали его у края дороги: девочки в пышных юбочках и мальчики – точные копии отцов, во всем домотканом и широкополых коричневых шляпах. Затем процессия двинулась наперерез фургону, который все замедлял и замедлял ход и наконец остановился. Шесть откормленных лошадей трясли мордами и храпели, будто гордились тем, что это они притащили фургон. Мистер Хостеттер суетился и улыбался, какой-то мальчуган вскарабкался к нему и подал полное до краев блюдо земляники.
Лен и Исо оставались на своих местах, на расстоянии наблюдая за происходящим. Лену очень хотелось остаться незамеченным отчасти из-за украденного радио, отчасти ему неловко было осознавать, что они почти друзья, и он знает секрет мистера Хостеттера. Одним словом, встречаться с ним Лену не хотелось.
– Когда ты собираешься сделать это? – спросил Лен.
– Посмотрим.
Исо пристально наблюдал за фургоном. С тех пор, как мальчики нашли подход к радио, Исо странным образом изменился: стал замкнутым, почти избегал Лена, иногда даже не замечал его.
– Я пойду туда, – сказал однажды Исо, имея в виду Барторстаун, и с тех пор терпеливо ждал приезда Хостеттера.
Исо схватил Лена за руку, больно стиснув ее:
– Разве ты не хочешь пойти со мной?
Лен опустил голову. Он постоял с минуту молча, затем сказал:
– Нет, я не могу, – и отстранился от него, – не сейчас.
– Тогда в следующем году. Я расскажу ему о тебе.
– Посмотрим.
Исо хотел сказать что-то еще, но, казалось, не мог подобрать слов. Лен отошел. Он быстро поднимался по крутому берегу, вначале медленно, затем все быстрее и быстрее, почти бегом. По щекам текли горячие слезы, что-то внутри кричало: «Трус, трус, он уйдет в Барторстаун, а ты побоишься и навсегда останешься в этой дыре!» Лен ни разу не оглянулся.
Мистер Хостеттер провел в Пайперс Ране три дня. Это были самые тяжелые и долгие дни в жизни Лена.
«Ты еще не можешь уйти, – настойчиво твердил он себе. – Мать будет плакать, а отец винить себя, я не хочу делать родителей несчастными». Но неотвязная мысль последовать за Исо не покидала Лена.
Обремененный своей тайной, Лен выполнял обычную работу спустя рукава. Он не отходил от дома, лес и поле больше не манили его. Мать принялась лечить его лавровым чаем. А Лен все время с напряжением прислушивался, не раздастся ли цокот копыт по дороге, он ждал, что приедет дядя Дэвид с вестью о пропаже Исо.
На третий день вечером он действительно услышал топот быстро приближающейся лошади. Лен как раз помогал матери мыть посуду. Было еще светло, на западе алел закат. Нервы Лена болезненно напряглись, и тарелки вдруг стали скользкими и непослушными. В воротах показалась тащившая повозку лошадь, затем – еще лошадь, и еще повозка, и еще. Во двор вышел отец, Лен последовал за ним, стараясь унять предательскую дрожь в коленках. Он ожидал одну повозку – дяди Дэвида, но три…
Все в порядке, дядя Дэвид здесь. Он сидел в своей повозке вместе с Исо. Рядом с ним был мистер Харкнис. Во второй повозке сидели мистер Хостеттер, мистер Нордхолт и мистер Клут. В третьей – мистер Фенвэй с мистером Глессером.
Дядя Дэвид слез с повозки и подошел к отцу, который уже спешил навстречу. За ним последовали мистер Хостеттер, мистер Нордхолт и мистер Глессер. Исо не пошевелился и даже не поднял головы. Мистер Харкнис пристально изучал Лена, все еще стоявшего в дверях, и взгляд его был злым и угрожающим. На какое-то мгновение Лен встретился с ним глазами, но тут же потупился. Ему страшно хотелось скрыться, но он знал, что это бесполезно.
Все мужчины подошли к повозке дяди Дэвида, который что-то говорил Исо. Тот пристально рассматривал свои руки, не поднимая головы и не проронив ни слова.
– Он не хочет с нами разговаривать, – сказал мистер Нордхолт. – Те слова просто вырвались у него.
Отец обернулся и кивнул Лену:
– Поди-ка сюда.
Лен медленно приблизился. Он не мог заставить себя поднять голову и посмотреть отцу в лицо.
– Лен.
– Да, сэр.
– Это правда, что у вас есть радио?
– Да, сэр.
– Это правда, что вы украли книги и прочитали их? Это правда, что вы не поставили в известность мистера Нордхолта, хотя вас предупреждали? И наконец, ты знал, что собирается делать Исо, но не сказал ни мне, ни дяде Дэвиду?
Лен вздохнул. Устало, как больной, старый, усталый человек, он поднял голову и с трудом выдавил из себя:
– Да, сэр, все это правда.
Лицо отца казалось высеченным из камня.
– Замечательно, – только и смог сказать он.
– Можешь поехать с нами, – обратился к нему Глессер. – Побереги свою упряжку для более важных дел.
– Ладно, – отозвался отец, холодно взглянув на Лена, что означало: «Следуй за мной».
Лен пошел за отцом. Проходя мимо Хостеттера, он увидел печаль и сожаление на его лице, скрытом полями широкой шляпы. Отец и мистер Фенвэй влезли в повозку, а мистер Глессер взял вожжи.
Лен медленно опустился позади отца, он не мог избавиться от болезненной дрожи. Повозка, дернувшись, тронулась со двора, миновала дорогу и покатилась по меже западного поля к лесу.
Все остановились как раз там, где росли маки. Переговариваясь, вылезли из повозок. Затем отец повернулся к Лену со словами:
– Пойдем, покажешь, где это, – и показал на лес.
Лен не пошевелился.
В первый раз за все время заговорил Исо:
– Ну иди, показывай, – голос его дрожал от ненависти, – они все равно отыщут радио, даже если им придется поджечь лес.
Дядя Дэвид развернулся, ударил его по губам и произнес что-то из Библии.
– Ну же, Лен, – повторил отец.
И Лен сдался. Он показал тропинку в лесу. Как будто ничего не изменилось со времени их последнего посещения: тот же лес, та же тропинка, те же деревья, знакомые заросли дурмана. Но сейчас все это выглядело отталкивающим и негостеприимным, и большие сапоги безжалостно втаптывали и ломали ветки папоротника.
Наконец они вышли к месту, где сливались воды ручья и реки. Лен остановился позади дуплистого дерева.
– Здесь, – сказал он, не узнавая собственного голоса. Лучи солнца скользили по нежной зелени травы и деревьев, буроватые воды Пиматанинга отливали медью, где-то в стороне каркали вороны – Лену казалось, что они смеются над ним.
Дядя Дэвид грубо подтолкнул Исо:
– Доставай его.
Исо с минуту поколебался, затем засунул руку в дупло и вытащил завернутые в парусину книги.
Нордхолт развернул их и отошел от дерева, чтобы получше рассмотреть.
– Да, – сказал он, – все в полном порядке.
Исо держал в руках радио, в его глазах блестели слезы. Мужчины застыли в нерешительности.
– Соумс просил передать его личные вещи жене, если что-нибудь случится с ним. Он показал мне ящик, в котором они хранятся. Фанаты на проповеди собирались разнести его фургон, и я поспешил забрать вещи и ящик, не открывая его.
Вперед вышел дядя Дэвид. Он вырвал радио из рук Исо, бросил его в траву и несколько раз наступил тяжелым сапогом. Затем подобрал то, что от него осталось, и швырнул в реку.
– Я ненавижу тебя, – сквозь зубы процедил Исо. Он обвел всех взглядом. – Вы не сможете остановить меня! Я все равно уйду в Барторстаун!
Дядя Дэвид вновь ударил его. Мистер Харкнис обшарил дупло, удостоверившись, что там пусто. Все собрались уходить, и мистер Хостеттер сказал:
– Я требую, чтобы мой фургон обыскали.
– Я знаю тебя давно, Эд, – возразил мистер Харк-нис. – Не думаю, что это необходимо.
– Нет, я настаиваю, – повысив голос, сказал Хостеттер. – Я требую, чтобы мой фургон обыскали сверху донизу. От однажды закравшегося подозрения недалеко до убийства, а плохие новости распространяются быстро. Мне совсем не хочется, чтобы другие думали обо мне так же плохо, как о Соумсе.
Лен содрогнулся от внезапной мысли, что Хостеттер пытается оправдаться.
А еще он понял, что Исо совершил роковую ошибку.
Дорога домой казалась бесконечной. На этот раз повозки не заехали во двор, остановились на дороге. Лен и отец вышли, Исо и дядя Дэвид остались в своей повозке. Затем мистер Харкнис сказал:
– Мы хотели бы завтра поговорить с мальчиками, – и в голосе послышались зловещие нотки.
Его повозка тронулась и покатилась в деревню, за ней другая. Дядя Дэвид направил лошадь в противоположную сторону. Исо свесился из повозки и прокричал Лену:
– Не сдавайся! Они не смогут заставить тебя перестать думать! Что бы они ни делали, они не смогут…
Дядя Дэвид резко развернул повозку и въехал во двор.
– Сейчас мы увидим, какой ты герой. Илайджа! Я воспользуюсь твоей конюшней.
Отец нахмурился, но ничего не сказал. Дядя Дэвид прошел к конюшне через весь двор, толкая Исо впереди себя. Из дома выбежала мать.
– Приведи Лена, я хочу, чтобы он видел, – прокричал дядя Дэвид.
Отец еще больше нахмурился и молча кивнул в знак согласия. Затем он взял мать за руку, отвел в сторону и что-то тихонько шепнул ей. Мать повернулась к Лену: «О, нет! Ленни, как ты мог!» и бросилась в дом, приложив к лицу фартук. Лен знал, что она плачет. Отец указал на конюшню. Лену показалось, что он в душе осуждает дядю Дэвида, но не считает себя вправе спорить с ним.
Лен тоже осуждал его. Дядя Дэвид всегда считал, что ребенок имеет не больше прав, чем любое недвижимое имущество на ферме. При мысли о конюшне Лен содрогнулся, но отец снова подал знак, и пришлось подчиниться.
Уже стемнело, и внутри горел фонарь. Дядя Дэвид снял кожаный ремень.
– Становись на колени, – произнес он.
– Нет!
– На колени! – послышался удар.
Исо всхлипнул и опустился на колени.
– Ты никогда больше ничего не украдешь. Ты сделал меня отцом вора. Ты осмелился лгать. Ты сделал меня отцом лжеца, – его рука поднималась и опускалась в такт словам, и каждая пауза была заполнена щелчком толстого кожаного ремня по плечам Исо. – Ты знаешь, что говорит об этом Библия, Исо. Любящие да очистят детей своих от грехов. Тот, кто ненавидит детей своих, отрекается от всего рода.
Исо больше не мог сдерживать крики и рыдания. Лен отвернулся. Через некоторое время дядя Дэвид остановился, тяжело дыша:
– Ты все еще считаешь, что я не могу заставить тебя мыслить по-другому?
– Да! – прохрипел Исо, скорчившись на полу.
– Ты все еще собираешься в Барторстаун?
– Да!
– Ну что ж, посмотрим.
Лен старался не слушать. Казалось, это будет продолжаться бесконечно. Отец не выдержал и сделал шаг вперед:
– Дэвид!
– Присматривай лучше за своим щенком, Илайджа! Я всегда говорил, что ты слишком много ему позволяешь. – Он вновь вернулся к Исо: – Ты еще не передумал?
Исо промычал что-то невнятное, но было ясно, что он сдался.
– Эй, ты, – внезапно обратился к Лену дядя Дэвид, – посмотри на это. Хвастовству и упрямству пришел конец!
Исо пошевелился на полу, в пыли и соломе. Дядя Дэвид пнул его ногой.
– Ты все еще собираешься в Барторстаун?
Исо застонал, закрыв лицо руками. Лен попытался было улизнуть, но дядя Дэвид схватил его тяжелой, влажной от пота рукой.
– Вот он, твой герой. Вспомни о нем, когда очередь дойдет до тебя.
– Отпустите меня! – прошептал Лен.
Дядя Дэвид зловеще захохотал. От оттолкнул Лена и подал отцу ремень. Затем схватил Исо за шиворот и выволок наружу.
– Повтори громче, чтобы они слышали!
Исо всхлипнул, будто младенец:
– Я больше не буду! Я раскаиваюсь.
– А теперь убирайся! Убирайся и замаливай свои грехи. Доброй ночи, Илайджа, и помни: твой ребенок так же виноват во всем, как и мой.
Они вышли в темноту, и через некоторое время Лен услышал, как тронулась повозка.
Отец вздохнул. Он выглядел печальным и усталым:
– Я доверял тебе, Лен. А ты предал меня.
– Я не хотел этого, отец.
– Но сделал.
– Да.
– Почему, объясни мне, Лен!
– Потому, что хотел учиться, хотел знать!
Отец снял шляпу и закатал рукава:
– Я мог бы прочесть тебе длинную нотацию, но что сделано – того не изменишь, и это будет для тебя пустым звуком. Ты только помни мои слова, Лен.
– Да, отец, – Лен замолчал, скрестив руки.
– Мне очень жаль, – сказал отец, – но я должен… проделать это ради твоей же пользы.
Лен повторял про себя:
– Нет, ты не в силах заставить меня пасть на колени и раскаяться, я никогда не сдамся, никогда не оставлю Барторстаун, и книги, и знания, и все, что существует в мире вне пределов Пайперс Рана!
Но он сдался. На полу конюшни, в пыли и соломе он все-таки сдался. Так закончилось детство Лена.

Часть 7

Лен ненадолго заснул, будто провалился в глубокую пропасть. Проснувшись, он долго и пристально всматривался в темноту и думал. Лен долго ворочался без сна в своей маленькой комнатке. А когда наступил рассвет, волна горя, ярости и стыда захлестнула его. Затем, устав от этих переживаний, он попытался обдумать происшедшее более спокойно.
Лен знал, что он никогда не перестанет думать о Барторстауне – город стал частицей его самого. Он знал, что никому на свете, даже отцу, не позволено прикасаться к самому сокровенному. Хороший или плохой, грешный или праведный, это был он, Лен Колтер, единственный и неповторимый. Он не мог отречься от этого и продолжать жить, и когда эта мысль пришла ему в голову, Лен заснул вновь, на этот раз спокойно, и, проснувшись с соленым привкусом слез, увидел взошедшее солнце. Мир был наполнен звуками: веселой трескотней соек, криками фазанов, сидящих на живой изгороди, чириканьем и попискиванием множества птиц.
Лен выглянул в окно. Возле почерневшего пня когда-то сраженного молнией гигантского клена тянулась к солнцу тоненькая веточка, озимое поле покрылось нежной зеленью взошедшей пшеницы, а вдалеке, ближе к холму, до которого простиралось поле, виднелись три рощицы. Лену стало грустно, он чуть не заплакал от неясного чувства, что видит все это в последний раз Лен вышел из дома и занялся привычным делом, бледный и отрешенный, ни с кем не разговаривая и стараясь не смотреть в глаза домашним. Джеймс попытался утешить его со свойственной ему грубой добротой:
– Это ради твоей же пользы, Ленни. Когда ты вырастешь, обязательно поймешь, как хорошо, что тебя вовремя остановили. В конце концов, ведь это не конец света.
«Это конец света», – подумал Лен.
После обеда его заставили одеться и умыться. Вскоре вошла мать со свежевыглаженной рубашкой. Она едва сдерживала слезы и вдруг, не выдержав, крепко прижала Лена к себе и прошептала:
– Как ты мог, Ленни, как ты мог быть таким неблагодарным, как ты мог предать Господа и отца своего!
Лен почувствовал, что начинает колебаться. Еще минута, и он заплачет, уткнувшись в мамины теплые ладони, и все намерения исчезнут без следа. Он поспешно отстранился:
– Мама, мне больно!
Мать взяла его за руки.
– Ленни, смирись, будь терпеливым, и все пройдет. Господь простит тебя, ведь ты еще ребенок и слишком мал, чтобы понять…
К ним поднимался отец, и она замолчала. А через десять минут повозка с грохотом покатилась со двора. Лен неподвижно сидел позади отца, они не разговаривали. Лен думал о Боге, Сатане, проповеди, Соумсе, Хо-стеттере и Барторстауне. Он твердо знал одно: Бог никогда не простит его. Он выбрал путь посланника Сатаны, который приведет его в Барторстаун.
Их догнала повозка дяди Дэвида. Исо съежился в углу и выглядел маленьким, больным и беззащитным, будто из него вытряхнули даже кости. Когда они подъехали к дому мистера Харкниса, отец и дядя Дэвид оставили мальчиков одних привязать лошадей. Лен и Исо старались не смотреть друг на друга, Исо даже не поворачивался к Лену лицом. Но они бок о бок стояли у коновязи, и Лен тихонько сказал:
– Я буду ждать тебя на нашем месте до восхода луны, но не дольше.
Он почувствовал, как Исо напрягся и застыл на месте, словно хотел возразить, но Лен отвернулся и медленно пошел прочь.
Затем был длинный, невыносимо длинный допрос в приемной мистера Харкниса. Мистер Фенвэй, мистер Глессер, мистер Клут тоже присутствовали. Когда все закончилось, Лен чувствовал себя кроликом, с которого содрали шкуру, и это приводило его в бешенство. Он ненавидел всех этих косноязычных бородатых людей, которые издевались над ним, рвали его на части.
Дважды Лен почувствовал, что Исо может выдать его, и уже готов был выпалить, что его кузен – лжец, но тот не сболтнул ничего лишнего.
Наконец допрос завершили. Мужчины посовещались, и мистер Харкнис сказал:
– Мне очень жаль, что вам придется пережить такой позор, потому что вы оба – отличные парни и мои старые друзья. Однако пусть это послужит предупреждением всем, кому нельзя доверять.
Он нахмурился и продолжил, глядя на мальчиков:
– Вас обоих высекут на глазах у всех в субботу утром. А если подобное повторится вновь – вы знаете, что тогда будет.
– Ну? Так вы знаете о наказании?
– Да! – ответил Лен. – Вы выгоните нас из Пай-перс Рана, и мы никогда не сможем вернуться сюда. – Он посмотрел в глаза мистеру Харкнису и добавил: – Но второго раза не будет.
– Искренне надеюсь, что это так, – сказал тот, – а я, со своей стороны, порекомендовал бы вам основательно заняться Библией, молиться и каяться, и тогда Господь сниспошлет вам мудрость, и прощение.
Затем братья Колтер вышли на улицу и сели в повозки. Они обогнали фургон мистера Хостеттера, но самого хозяина фургона не было видно.
Отец всю дорогу молчал, сказал только:
– Я виноват во всем гораздо больше, чем ты, Лен, – на что Лен ответил:
– Нет, отец. Это я во всем виноват. Я один.
– Что-то было сделано не так. Я не смог воспитать тебя правильно, не смог заставить понять. Когда же ты отошел от меня? Думаю, Дэвид все-таки прав: я слишком многое тебе позволял.
– Исо больше, чем я, замешан в этом деле, – сказал Лен. – Это он стащил радио, и никакие побои дяди Дэвида не остановили его. Не нужно винить себя, отец.
Лен чувствовал себя очень плохо. Рано или поздно отец все равно узнает, в чем он действительно виноват.
– Джеймс никогда не был таким, – произнес отец, – с ним все просто. Как могут два плода одного семени быть такими разными?
Больше они не разговаривали. Дома их ждала мать, бабушка, брат Джеймс. Лена отослали в свою комнату, где он прильнул к двери, чтобы слышать рассказ отца. Внезапно до него донесся голос бабушки, дрожащий от негодования:
– Ты – трус и глупец. Все вы трусы и глупцы. Попробуйте сломить этого ребенка! Вам никогда не удастся сделать это! Вы никогда не научите его бояться знаний и правды.
Лен улыбнулся. «Спасибо, бабушка, – подумал он. – Я запомню».
Ночью, когда все в доме крепко спали, Лен перекинул через плечи связанные сапоги и вылез через окно на крышу летней кухни, оттуда – на ветку персика, затем спустился на землю. Крадучись, он миновал двор, пересек дорогу и только там натянул сапоги, а затем быстро зашагал через поле. Впереди неясно вырисовывался в темноте лес. Лен ни разу не оглянулся.
В лесу было темно, страшно и одиноко. Он вышел на поляну и присел на знакомую корягу, где так часто сидел когда-то, прислушиваясь к ночному концерту лягушек и спокойному журчанию Пиматаннинга. Мир казался необъятным.
На юго-востоке показалась светлая полоска, сначала грязно-серая, затем серебряная. Лен ждал.
«Нет, Исо не придет, он побоится, и я пойду один», – думал Лен, и от этих мыслей становилось как-то не по себе. Лен поднялся, прислушался и увидел тонкий краешек луны. Предательский голос нашептывал: «Ты можешь еще вернуться, влезть обратно в окно, и никто ничего не узнает». Лен изо всех сил вцепился в корягу, стараясь преодолеть эту слабость.
В темноте послышался шорох, и на поляну вышел Исо. Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, словно ночные совы, ослепленные ярким светом, затем схватили друг друга за руки и рассмеялись.
– Публично высечь! – повторял Исо. – Публично высечь! Черта с два!
– Мы пойдем вниз по реке, по течению, – сказал Лен. – Пока не отыщем лодку.
– А что потом?
– Потом мы продолжим путь. Одни реки впадают в другие. Я видел это на картине в учебнике истории. Если долго-долго плыть, мы попадем в Огайо, а это самая большая из окрестных рек.
– А при чем тут Огайо? – упрямо возразил Исо. – Это ведь на юге, а Барторстаун на востоке.
– Восток занимает куда как больше места, чем ты предполагаешь. Вспомни, что говорил голос из радио? Груз на реке, его можно разгружать, как только что-то… В общем, эти люди из Барторстауна говорили о грузе, который туда направляется. В конце концов рек много, и там обязательно должны быть лодки.
Исо с минуту помолчал, а затем произнес:
– Ну ладно. Все равно начать придется отсюда. Кто знает, может, мы были правы относительно Хостеттера, а может, и нет. А вдруг он расскажет своим о нас по радио и они помогут нам, кто знает?
– Да, – подтвердил Лен, – кто знает?
И мальчики двинулись на юг по берегу реки. Луна освещала их путь. Журчала вода, пели лягушки, и слово Барторстаун звоном большого колокола стучало в голове Лена.

Часть 8

Спокойные коричневатые воды Пиматаннинга впадают в Шенанго. Шенанго продолжает свой путь, встречаясь с Махоунингом, и обе реки впадают в Бивер. Би-вер впадает в Огайо, которая величественно несет свои воды на запад, сливаясь с Отцом Рек.
Время, как и реки, тоже бежит без остановки, и маленькие частички его сливаются в большие: минуты – в часы, часы – в сутки; проходят месяцы, годы, вчерашние мальчишки становятся мужчинами, остаются далеко позади мили долгих поисков. Но все же легенды продолжают быть легендами, мечты – мечтами, тускло мерцающими где-то вдали, может, там, где заходит солнце.
Но город Рефьюдж и золотоволосая девочка действительно существовали.
Рефьюдж совсем не похож на Пайперс Ран. Его границы превышали пределы, указанные в законе. Но главное отличие было не в этом. Жизнь в Пайперс Ране текла медленно и размеренно, строго подчиняясь временам года. Рефьюдж же бурлил. Люди быстрее двигались, быстрее соображали, громче говорили, улицы по ночам шумели от перестука колес фургонов и повозок, голосов портовых грузчиков.
Рефьюдж был расположен на северном берегу Огайо. Когда-то его название вполне соответствовало назначению: здесь в период Разрушения укрывались беженцы из других городов. Через Рефьюдж проходили торговые маршруты, доходящие до Великих Озер; днем и ночью грохотали фургоны, груженные пушниной, шерстяной одеждой, мукой и сырами. С востока на запад плыли по реке баржи со шкурами, салом, соленой говядиной, углем, металлическим ломом из Пенсильвании, соленой рыбой из Атлантики, гвоздями, бумагой и ружьями.
С весны до поздней осени лодки, паромы и баржи следовали по этому пути.
Лен и Исо никогда раньше не видели моторов, и сначала даже испугались их шума, но скоро привыкли. Зимой они работали в маленьком литейном цехе в устье Бивера, где делали паровые котлы. Тогда им казалось, что они помогают механизировать весь мир. Нью-меноннайтцы категорически отказывались от использования какой-либо искусственной силы, но люди, управляющие лодками, придерживались иного мнения. Им нужно было доставлять груз вверх по течению, справляться с таким нелегким делом помогали простейшие моторы. Ради этого пренебрегали запретами.
На противоположном берегу, как раз напротив Рефьюджа, расположился маленький городишко Шедвелл. Он был во много раз меньше Рефьюджа и гораздо моложе его, но разрастался быстро, Лен и Исо заметили это сразу.
Население Рефьюджа попросту игнорировало Шедвелл, возникший только потому, что торговцев сахаром, ситцем и табаком конкуренты вытеснили с рынков. Тогда на другом берегу были возведены временные навесы, пристань, и не успели жители Рефьюджа опомниться, как все это превратилось в небольшой городок с собственными складами, названием и растущим населением.
В Рефьюдже было немного нью-меноннайтцев. Большая часть населения принадлежала к Церкви Всеобщего Благодарения, и называли они себя келлерийтцами, в честь Джеймса Келлера, основавшего эту религию. Лен с удивлением обнаружил, что некоторые нью-меноннайтцы занялись коммерцией, забыли веру и не хотели возвращаться в Пайперс Ран. Они давно перестали бояться всего, что пугало их в детстве. Их волосы были теперь коротко остриженными, а щеки – гладко выбритыми. Среди келлерийтцев существовал обычай гладко бриться до свадьбы, женатые же мужчины сразу отпускали бороды.
Каждую субботу мальчики вместе с семьей Тэйлора ходили в церковь. Они быстро свыклись с местными нравами и обычаями, иногда им казалось, что они живут в Рефьюдже с самого рождения. Порой Лен ловил себя на мысли, что они забыли, зачем пришли в этот город и что ищут. И тогда Лен вспоминал ночь у реки, лесную прохладу и прелый запах листьев. Всплывало в памяти лицо отца, когда он поднял кнут и со свистом опустил его на спину Лена, помнил, как ныла от побоев спина. Но все труднее было припомнить, что же чувствовал тогда Лен. Он напрягал свою память, иногда у него ничего не получалось, иногда – и это было хуже всего – его прежние чувства казались просто абсурдом. Всплывали перед глазами родительский дом, отец с матерью, бабушка. Горькие воспоминания болью отзывались в сердце. В такие минуты он думал: «Я оставил их ради какого-то названия, ради голоса из коробки. И где же это все?» Лен казался себе предателем, и думы обступали его со всех сторон, словно горные вершины.
Время делало свое: Лен вырос, возмужал, появилось много нового, что теперь волновало его, особенно золотоволосая девочка по имени Эмити.
Была середина июля, жаркий, безветренный вечер, темнота почти поглотила яркие краски заката. Лен сидел, неподвижно опустив голову и сложив руки, глядя на остатки молочного пудинга в тарелке. Исо в такой же позе сидел справа, а золотоволосая девочка – напротив. Ее отец сейчас произносил молитву, восседая во главе стола, мать почтительно слушала.
«…простер одеяние милосердия твоего и укрыл нас в день Разрушения…»
Эмити бросила быстрый взгляд из-под пушистых ресниц сначала на Лена, затем на Исо.
«…благодарение наше за милость твою…»
Лен почувствовал этот взгляд: кожа его была очень чувствительна к подобным вещам. Не поднимая головы, он знал, что девочка посмотрела на него. Он видел руки Исо, сложенные на коленях, и знал также, что сейчас Эмити смотрит на Исо. Его бросило в жар при мысли об увитой розами беседке.
И когда же, наконец, судья Тэйлор замолчит?
Славу Богу, прозвучало «аминь». «Быстрее, – думал Лен, – быстрее закончить возню с посудой, иначе не будет никакой прогулки в саду». Он сорвался с места, со скрипом оттолкнув стул. Исо тоже вскочил, и оба принялись убирать тарелки, толкая друг друга. Эмити, улыбаясь, собирала чашки.
Миссис Тэйлор вышла в кухню с блюдцами. Судья Тэйлор задержался в дверях, перед тем как идти в кабинет, как бывало всегда после вечерней молитвы. Исо исподтишка бросил в сторону Лена гневный взгляд и процедил:
– Оставь ее в покое!
Эмити направилась на кухню, стараясь не уронить горку чашек. Золотистые волосы заплетены в толстую косу, длинное, серое, наглухо закрытое платье идеально сидело на ней, удивительно легкая походка заставляла сердце Лена биться чаще. Лен смерил Исо презрительным взглядом и вышел вслед за ней, унося на кухню горку тарелок. И тут раздался голос мистера Тэйлора:
– Лен, загляни ко мне, как только отнесешь посуду. В этот раз, я думаю, вымоют и без тебя.
Лен замер. Он тревожно взглянул на Тэйлора и поспешно произнес:
– Да, сэр.
Тэйлор, кивнув, вышел из столовой. Исо явно забеспокоился:
– Что ему могло понадобиться?
– Откуда мне знать?
– А может, ты что-нибудь натворил?
В этот момент в столовую вошла Эмити. Лен моментально покраснел.
– Не твое дело, – сердито буркнул он, вышел на кухню и поставил в раковину посуду. Эмити закатала рукава:
– Мама, Лен не будет помогать нам сегодня вечером. С ним хочет поговорить папа.
Реба Тэйлор отвернулась от печки, где нагревалась вода для мытья посуды. Лицо ее было добрым, приятным, но вместе с тем каким-то бесцветным. «Да, жизнь не слишком жестоко обходилась с ней», – подумал Лен.
– Дорогой, – ласково обратилась она к нему, – ты уверен, что не сделал ничего дурного?
– Надеюсь, что это так, мэм.
– Мне кажется, – вмешалась Эмити, – это связано с Майком Далинским и его складом.
– Мистером Далинским, ты хотела сказать, – сердито одернула ее Реба Тэйлор. – Займись-ка лучше посудой, юная леди. Это тебя не касается. Ты свободен, Лен. Мне кажется, судья лишь хочет дать тебе какой-то совет и лучшее, что ты можешь сделать, – это последовать ему.
– Да, мэм, – сказал Лен и прошел через столовую в холл, а оттуда – к кабинету мистера Тэйлора, раздумывая о том, мог ли кто-нибудь заметить, как они с Эмити целовались в саду, или же разговор, действительно, будет связан с Далинским. Он частенько захаживал в кабинет судьи, они разговаривали о будущем, иногда даже о прошлом, но еще ни разу его просто так не приглашали в этот кабинет.
Дверь была приоткрыта.
– Войди, Лен.
Судья восседал за своим большим столом. Внушительных размеров окна были обращены на запад, и солнце казалось темно-серым, будто обсыпанным сажей, деревья выглядели больными и бесцветными, а река походила на свинцовую полоску. Тэйлор задумчиво смотрел в окно, на столе стояла незажженная свеча. Широколобый и невысокий, судья всегда был до педантичности аккуратен: щеки тщательно выбриты, волосы и борода образцово подстрижены. Рубашку он менял каждый день, а его темный костюм был сшит из самого лучшего материала. Лен любил и уважал мистера Тэйлора. У него было множество книг, которые читали все желающие, он не боялся узнавать новое, хотя никогда не выставлял своих знаний напоказ больше, чем того требовала профессия.
– Никогда не уделяй себе слишком много внимания, – любил повторять он Лену, – тогда легко можно избежать неприятностей.
Судья попросил Лена войти и запереть дверь.
– Я хочу очень серьезно поговорить с тобой с глазу на глаз, чтобы ничто не могло повлиять на решение, которое ты рано или поздно должен будешь принять.
– Вы не хотите, чтобы Исо присутствовал при нашем разговоре? – Лен опустился на указанный ему стул рядом с судьей.
– Нет. Твоя судьба заботит меня больше. А теперь давай оставим личности в покое. Лен, ты работаешь на Майка Далинского?
– Да, сэр, – Лен немного рассердился. Итак, разговор пойдет о Далинском.
– И ты собираешься продолжать работать с ним? Лен не задумался ни на секунду:
– Да, сэр.
Тэйлор молча разглядывал свинцовое небо. В облаках сверкнула слепящая полоска, и не успел Лен сосчитать до семи, как раздался оглушительный раскат грома.
– В этом году ты много читал, Лен. Ты что-нибудь вынес для себя из книг?
Лен любовно оглядел книжные полки. В темноте не рассмотреть корешков, но он легко различал их по размеру, знал место, где стояли любимые книги. Лен действительно прочел много книг.
– Надеюсь, что да, – ответил он.
– Тогда старайся применять свои знания. Помнишь Сократа?
– Да.
– Он был самым мудрым из всех, кто когда-либо жил на этой земле, но ничто не спасло его, когда он слишком далеко зашел, преступив закон и веру.
Вновь вспыхнула молния, на этот раз раскат грома послышался быстрее. Подул ветер, сгибая ветки деревьев, река покрылась рябью.
Кто-то еле различимый на расстоянии укреплял стоявшие на якоре баржи и складывал в укрытие груз. Рефьюдж снова осветила вспышка молнии.
– Зачем ты пытаешься ускорить события? – спокойно спросил Тэйлор. – Все равно ведь ни ты, ни твои внуки не доживут до этого. Так зачем же, Лен?
– Что зачем? – не поняв, переспросил Лен.
– Зачем ты хочешь вернуть города?
Лен молчал, пристально всматриваясь в темноту, внезапно поглотившую Тэйлора, который теперь казался тенью.
– Они все умерли до Разрушения: утонули в собственных нечистотах, задохнулись в собственных газах, наконец люди стерли города с лица земли. Слово «город» музыкой звучит для тебя. Но что ты действительно знаешь о нем?
Когда-то они уже обсуждали этот вопрос.
– Бабушка рассказывала…
– Она была тогда еще слишком маленькой, чтобы увидеть всю грязь, уродство, пороки и бедность. Именно города выжимали из страны все соки. Люди переставали быть личностями, превратившись в ничтожные частички громадной машины: одетые в одинаковые одежды, с одинаковыми вкусами, мыслями, с одинаковой для всех системой образования, призванной не учить, а скрывать невежество.
Испытанный довод, но приведенный как-то неожиданно, по-новому. Запинаясь, Лен произнес:
– Я вовсе и не думаю о городах. И не могу понять, какое к ним отношение имеет новый склад мистера Далинского.
– Лен, если ты не будешь откровенен с самим собой, жизнь никогда не откроет свои тайны. Глупец мог сказать, что он не понимает этого, но не ты. А может, ты еще слишком юн, чтобы понять, что скрывается за тем или иным фактом?
– Но я уже достаточно взрослый даже для того, чтобы жениться, – горячо возразил Лен.
– Успокойся. А вот и дождь, помоги-ка мне закрыть окна.
Они отгородились от непогоды, и Тэйлор зажег свечу. В комнате стало невыносимо душно.
– Да, ты уже вырос, Лен, и можешь жениться. Думаю, что и у Эмити есть кое-какие мысли на этот счет.
Сердце Лена бешено забилось, как всегда, при упоминании Эмити. Он был очень взволнован. Капли дождя громко барабанили в окна, и казалось, что на улице град.
– Рефьюдж – хороший город хотя бы потому, как выгодно он расположен. Ты мог бы прекрасно устроиться здесь и со временем стать уважаемым человеком. У тебя будет много времени, и ты сможешь посвятить себя учебе, постигая мудрость мира, у тебя будет Эмити. Вот что предлагаю тебе я. А что может предложить Далинский?
– Я всего лишь работаю и получаю за это деньги.
– А ты знаешь, что он нарушил закон?
– Знаю, но этот закон – глупый и бессмысленный.
– Иметь больше одного склада – преступление против тридцатой поправки, которая является у нас основным законом. И никто пока не собирается его пересматривать.
– Но это неправильно. Ведь в Рефьюдже никто не хочет, чтобы Шедвелл терпел убытки только потому, что тут недостаточно складов, навесов и причалов, чтобы принять товар.
– Еще один склад, – Тэйлор многозначительно повторил слова Лена, – потом еще одна пристань, потом гостиницы для торговцев, – вот так и рождается большой город. Лен, ты когда-нибудь слыхал от Далинского про Барторстаун?
Сердце Лена, которое так часто билось при мысли об Эмити, теперь готово было остановится. Он вздрогнул и искренне ответил:
– Нет, сэр. Никогда.
– Удивительно. Я знаю Майка с детства, и, как мне, кажется, Барторстаун не мог не интересовать его.
– Простите, но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.
– И ты, и Исо – чужие в Рефьюдже. Люди до тех пор будут хорошо относиться к вам, пока вы не перейдете им дорогу. Но, если такое случится, – пеняйте на себя. – Судья опустил локти на стол и строго посмотрел на Лена: – Ты никогда не был до конца откровенным со мной, когда рассказывал о своем прошлом.
– Я ни разу не солгал вам.
– Это не важно. Я думаю, что вырос ты в деревне, и не ошибусь, если скажу, что предки твои – нью-меноннайтцы. Зачем же ты убежал из дома?
– Я думаю, – медленно начал Лен, подбирая слова с такой осторожностью, как человек, идущий по краю пропасти, ощупывает землю под ногами. – Я хотел бы знать, что происходит за пределами Пайперс Рана, но отец никогда не позволит этого.
– Нет, – задумчиво произнес Тэйлор, – не думаю, что это главное. Этот предел ищет для себя каждый человек. А ты уже нашел его, Лен?
– Нет еще.
– Так ищи. Смотри только, не заходи слишком далеко.
С минуту они молчали. Лил дождь, и молния сверкнула так близко, что слышно было какое-то шипение перед ударом грома, а затем сильнейший удар, словно взрыв, потряс дом.
– Значит, ты понял, зачем была принята Тридцатая поправка?
– Чтобы не появилось больших городов.
– Да, но какие причины лежали в основе этого запрета? Я представляю собой веру, и в обществе не имею права подрывать ее, но сейчас, с глазу на глаз могу сказать: вряд ли Господь уничтожил города лишь потому, что они были порочными. Я слишком хорошо разбираюсь в истории, чтобы верить в это. Враг обрушил бомбы на большие города – они были отличными мишенями, центрами скопления населения, центрами промышленности и сосредоточения товаров. Без этих городов страна напоминала человека с отсеченными руками и головой. Громадная комплексная система продовольствия рассыпалась в прах, дальнейшая бомбежка городов была бесполезной и опасной, каждый искал свой путь спасения, главной проблемой стали поиски пищи. Люди, издавшие тот закон, были уверены, что подобное никогда не повторится. Они призвали людей к рассредоточению, чтобы избежать возникновения новых мишеней для потенциального врага. Тридцатая поправка – мудрый закон, и он устраивал всех после того страшного урока, который им преподали. Никто не хочет пережить подобный кошмар, это стало частью религии Благодаря этой поправке, Лен, страна процветает. И не пытайся действовать против нее.
– Возможно, вы и правы, – задумчиво произнес Лен, глядя на пламя свечи. – Но когда мистер Далинский говорит, что страна вновь начинает расти, и ее рост не смогут остановить никакими искусственными законами, мне кажется, он тоже прав.
– Не позволяй Далинскому дурачить себя. Будущее страны его не волнует. Он уже владеет четырьмя складами, и жаждет владеть пятым, но не может: ему мешает закон. – Судья поднялся. – Ты сам должен выбрать правильный путь, я лишь хочу, чтобы ты понял одну вещь. У меня есть жена, дочь, и я забочусь о них. Если ты все-таки решишь продолжать работать у Далинского, уходи из моего дома. Никаких книг и прогулок с Эмити. Предупреждаю: если мне когда-нибудь придется судить тебя, я с радостью посажу в тюрьму Лена Колтера, работающего на Майка Далинского.
Лен поднялся:
– Да, сэр.
Тэйлор положил руку ему на плечо:
– Смотри, не прогадай, Лен. Хорошо обдумай то, что я сказал тебе.
– Я подумаю.
Лен вышел, чувствуя себя подавленным, обиженным, ему казалось, что судья говорил правильно. Эмити, женитьба, место в обществе. Никакого Далинского, никаких сомнений, никакого Барторстауна, никаких мечтаний и безрезультатных поисков.
Лен подумал о женитьбе на Эмити, и внезапно это так испугало его, что он даже вспотел Он почему-то подумал о брате Джеймсе, который, должно быть, уже стал отцом нескольких маленьких меноннайтцев, и в который раз удивился, насколько все-таки Пайперс Ран отличается от Рефьюджа, и стоит ли Эмити того, чтобы отказаться от Барторстауна. В Пайперс Ране Лен не читал Платона, зато запоем прочел его здесь, но в этом вопросе, казалось, бессилен был бы даже он. Никакого Барторстауна. А найдет ли он его когда-нибудь? Не глупость ли это – променять жену на фантом?
В холле почти темно. Лишь короткие вспышки молний освещают его на короткие мгновения. Он уже занес ногу на ступеньку, когда молния вспыхнула вновь, на секунду осветив Исо и Эмити в треугольной нише под ступенями лестницы. Тесно прижавшись друг к другу, они целовались, и Эмити ничуть не сопротивлялась.

Часть 9

Был субботний полдень. Они стояли друг против друга в тени увитой розами беседки, и Эмити сердито смотрела на Лена.
– …я не делала ничего такого, а если и делала, то ты не видел. Попробуй только рассказать кому-нибудь – я скажу, что ты врешь.
– Я прекрасно знаю, что зрение мне не изменяло.
Эмити вскинула голову так, что толстая коса шевельнулась:
– Я ничего тебе не обещала, ведь так?
– Но ты ведь хочешь быть со мной, Эмити?
– Возможно. Я не знаю.
– Зачем же ты тогда целовалась с Исо?
– А как мне узнать иначе, кого из вас я люблю больше?
– Ну, хорошо же, – сказал Лен.
Он подошел ближе и привлек ее к себе. В этот момент перед глазами Лена стоял Исо, и он сделал это довольно грубо. Крепко прижав ее к себе, ощутил тепло ее тела, его удивительную гибкость. Все поплыло перед глазами. Лен закрыл глаза и коснулся губами ее губ. Через мгновение он ослабил объятия.
– Тебе хорошо со мной?
Он весь дрожал, а на щеках Эмити лишь выступил легкий румянец, и, улыбаясь, она холодно смотрела на него.
– Не знаю. Попробуй еще раз.
– И то же самое ты сказала Исо?
– Какое тебе дело до того, что я ему сказала? Займись-ка лучше своими делами, Лен Колтер.
– Я могу сделать это своим делом.
– Кто тебе это сказал?
– Твой отец, вот кто.
– О, так значит ты…
Лену вдруг показалось, что между ними выросла стена. Она рванулась прочь, губы исказились в презрительной ухмылке.
– Эмити, постой. Послушай, Эмити, я…
– Оставь меня в покое. Слышишь, Лен?
– Что произошло? Ведь минуту назад все было в порядке!
– Ничего себе, в порядке. И не думай, что если ты будешь ябедничать отцу за моей спиной…
– Я не ябедничал. Эмити, послушай, прошу тебя…
Лен вновь привлек ее к себе, а она прошипела сквозь зубы:
– Отпусти, я не принадлежу тебе, я вообще никому не принадлежу, оставь меня в покое!
Эмити отчаянна сопротивлялась. Это взволновало Лена. Смеясь, он попытался поцеловать ее:
– О Ээдити, я так люблю тебя!
Она завизжала и расцарапала ему щеку, как кошка. Лен разжал руки. Эмити больше не была хорошенькой: искаженное злобой лицо стало почти уродливым. Освободившись от его объятий, она быстро побежала по дорожке к дому. Лен немного постоял, а затем медленно побрел по той же дорожке и поднялся по ступенькам в комнату, которую делил с Исо..
Исо, полусонный, еще валялся в постели. Когда вошел Лен, он перевернулся на другой бок и что-то пробормотал. Лен открыл дверцу полупустого буфета, вытащил парусиновый мешочек и принялся укладывать в него свое нехитрое имущество, запихивая каждую вещь с ненужной силой. Лицо его пылало, брови были сведены от злости. Исо заворочался. Он открыл глаза и сонно взглянул на Лена:
– Что ты там делаешь?
– Собираю вещи.
– Что? Зачем? – от неожиданности Исо сел на кровати, проснувшись окончательно.
– А как ты думаешь, для чего люди обычно этим занимаются? Я ухожу из этого дома.
Исо опустил ноги на пол.
– Ты что, сошел с ума? Почему ты ничего не объяснил мне?
– А зачем? Я ухожу, ты остаешься. Можешь поступать как тебе заблагорассудится.
– Да, но ты ведь не можешь… Постой, постой, а что у тебя за царапина на щеке?
– Где? – Лен явно смутился. Исо рассмеялся.
– Что тут смешного? – насупился Лен.
– Она наконец-то отшила тебя, да? О, только не рассказывай мне о том, как тебя поцарапала кошка. Что ж, поделом. Я ведь предупреждал, чтобы ты и близко не подходил к ней, а ты…
– Послушай, разве она – твоя собственность?
Исо улыбнулся.
– Да, и я как раз собирался поделиться с тобой этой новостью.
Лен ударил его. Впервые в жизни он ударил, будучи не в силах сдержать ярость, охватившую его. Он видел, как Исо навзничь упал на кровать, глаза его расширились от изумления, из уголка рта тоненькой струйкой сочилась кровь. Лену казалось, что прошло очень много времени, прежде чем он почувствовал угрызения совести. Ударить Исо было все равно, что ударить родного брата. Но ярость все еще кипела в нем. Схватив мешочек, Лен попытался уйти, но Исо подскочил к нему и схватил за плечо:
– Ударь меня, ну? Ударь же еще раз, грязный… – И он употребил словечко, которое частенько использовали в перебранках портовые грузчики.
Лен пригнулся, кулак Исо скользнул по его подбородку и пришелся прямо в дверной косяк. Исо взвыл от боли и, согнувшись, отскочил назад. Лен хотел было извиниться, но передумал и в третий раз собрался выйти из комнаты. В конце коридора показался судья Тэйлор.
– Сейчас же прекратите, – прикрикнул он на Исо. Тот послушно замер посредине комнаты. От пристального взгляда Тэйлора не укрылся мешочек в руках Лена. – Я только что серьезно поговорил с Эмити, – сказал он, и Лен почувствовал, что судья сдерживает себя с большим трудом. – Мне очень жаль, Лен. Кажется, я допустил ошибку.
– Да, сэр. Я как раз собирался уходить.
Тэйлор кивнул.
– Тем не менее все, о чем мы говорили, остается в силе. Помни об этом, – он уничтожающе посмотрел на Исо.
– Пусть он катится, – сказал тот. – Я остаюсь здесь.
– Не думаю, что так оно и будет, – решительно ответил Тэйлор.
– Но ведь…
– Я первым ударил его, – перебил Лен.
– Это не имеет значения. Собирай вещи, Исо.
– Но почему? Я зарабатываю достаточно, чтобы платить вам. И я не сделал ничего такого, что…
– Я не вполне уверен в этом. Эта комната больше не сдается, и если я еще раз увижу тебя с моей дочерью, ты вылетишь из Рефьюджа.
Лен бросил на Тэйлора сердитый взгляд, но промолчал. Исо принялся сваливать свои вещи в кучу на кровать. Спускаясь вниз по ступенькам, Лен чуть замедлил шаги и увидел возле обеденного стола Эмити, которая безутешно плакала, и охваченную тревогой миссис Тэйлор. Лен вышел на улицу через черный ход, избегая беседки.
Он медленно шел по пыльным аллеям, не имея ни малейшего понятия, к кому идти, где ночевать, но привычный путь привел его к реке, где были выстроены склады Далинского. Возле них он остановился, подавленный и усталый, только теперь начиная понимать, как круто изменилась его жизнь за последние полчаса.
Река была зеленая, словно бутылочное стекло, и на противоположном берегу блестели в лучах солнца крыши Шедвелла. Вдоль пристани выстроились пришвартованные суденышки, матросы ушли отсыпаться в город. Казалось, все замерло в оцепенении, кроме реки и облаков; на одной из барж весело резвились котята. Ниже виднелся треугольный участок для нового склада. Уже заложили камни фундамента, рядом были аккуратно уложены доски, виднелась лесопилка с огромной грудой желтых опилок. Двое незнакомцев развалились в тени большого дерева и так пристально и подозрительно разглядывали Лена, словно несли караул.
Глупые люди, они считают, что если в мире произойдет малейшая перемена, на них обрушится небо. Глупый мир. Лен ненавидел его. В нем живет Эмити, а где-то далеко-далеко надежно укрыт Барторстаун, так надежно, что никто никогда не отыщет его.
Погруженный в свои мысли, Лен не заметил, как подошел Исо. Он держал в руках наспех собранные вещи, искаженное злобой лицо его пылало, губа с одной стороны распухла. Отшвырнув узелок с вещами, он встал напротив Лена:
– Нужно поговорить.
Лен засопел. Он совсем не боялся Исо, хоть и был немного ниже его, зато плотнее и шире в плечах. Развернувшись, Лен выжидал, молча и спокойно.
– Куда ты собрался идти и за что нас вышвырнули?
– Я ушел сам, а вышвырнули тебя.
– Хороший же ты друг после этого. Признавайся, что ты сказал судье Тэйлору?
– Ничего. Да, собственно, в этом не было необходимости.
– Что ты имеешь в виду?
– Он недолюбливает тебя, вот и все. И не стоит затевать со мной драку, Исо.
– Обидно, правда? Так тебя обскакать, и остаться в проигрыше. Ну, да ладно. А теперь слушай внимательно, и можешь передать это своему судье: никто не сможет заставить меня отказаться от Эмити. Я буду видеться с ней, когда захочу, потому что она любит меня, и ей наплевать на отца.
– Длинный язык. Вот единственное твое достоинство – длинный язык.
– Хорошо, я могу и помолчать. Но если бы не ты, я никогда не ушел бы из дома, и жил бы сейчас, припеваючи, с женой, а может, и детьми, вместо того, чтобы катиться прямо в ад, мотаться по стране в поисках…
– Заткнись!
– Ладно, ты уже понял, что я имел в виду. Всю жизнь ты причиняешь неудобства мне, а теперь и моей девчонке.
Лен выпалил:
– Исо, ты трус и ревнивый лжец.
И Исо ударил его.
Лен настолько разозлился, что потерял бдительность, и этот удар застал его врасплох. Шляпа его слетела, дыхание сперло, и он двинулся прямо на Исо. Внезапно тот произнес:
– Прекрати, кто-то идет сюда. За драку в субботу нам влетит.
Тяжело дыша, они разошлись. Лен поднял шляпу, пытаясь сделать вид, будто ничего не случилось. Краем глаза он увидел приближающегося Майка Далинского в сопровождении двоих.
– Закончим позже, – прошептал он Исо.
– Само собой.
Далинский, здоровый, крепкий, чуть полноватый, узнал их и улыбнулся. Глаза его, казалось, видели насквозь все и вся, даже то, что скрыто от других, глаза эти холодно блестели даже когда он улыбался. Лен уважал Далинского, но не особенно любил его. Двое, пришедшие с Майком, – Эймс и Виннери – тоже имели свои склады.
– Что, спустились поглядеть на фундамент? – приветливо обратился к ребятам Далинский.
– Нет, не совсем. Мы… э-э… вы не могли бы позволить нам переночевать в конторе? Мы больше не снимаем комнату в доме Тэйлора.
– Да? – брови Далинского удивленно поползли вверх.
Эймс саркастически ухмыльнулся.
– Конечно. Будьте как дома. Ключ у вас при себе? Хорошо. Идемте, джентльмены.
И трое отошли. Лен и Исо поднялись к конторе – двухэтажному длинному зданию, в котором находилось делопроизводство складов. Ключ был у Лена, так как открывать контору по утрам входило в его обязанности. Пока он возился с замком, Исо обернулся и произнес:
– Они спустились вниз посмотреть фундамент, и думаю, не в восторге от того, что увидели.
Лен тоже оглянулся. Далинский размахивал руками, о чем-то оживленно рассказывая, но Эймс и Виннери выглядели обеспокоенными и лишь качали головами.
– Чтобы убедить их, болтовни недостаточно, – сказал Исо.
Лен, наконец, справился с замком, и они вошли, а через несколько минут после того, как они разложили вещи, послышались чьи-то шаги, и в дверях показался Далинский, на этот раз один. Он внимательно оглядел мальчиков:
– Вы тоже боитесь? И собираетесь оставить меня?
Он не дал им ответить и продолжил, указывая на дверь:
– Эти двое ужасно напуганы. Им, конечно, тоже хотелось бы построить парочку складов. Рефьюдж будет расти и озолотит их, но им совсем не хочется рисковать. Сначала они посмотрят, что будет со мной. Ублюдки. А почему судья выгнал вас? Это связано с тем, что вы работаете у меня?
– Да, – ответил Лен.
Исо с удивлением уставился на него, но промолчал.
– Вы нужны мне, – сказал Далинский. – У меня на счету каждый рабочий, и я надеюсь на вас, но удерживать силой не намерен. Если боитесь, лучше уйти сейчас.
– Не знаю, как Лен, а я остаюсь.
Далинский пристально посмотрел на Лена. Тот, покраснев, уставился в пол.
– Я еще не знаю, – глухо отозвался он. – Нет, не потому, что боюсь. Просто, возможно, в скором времени я навсегда уеду отсюда.
– Что ж, я буду иметь это в виду.
– Конечно, однако мне необходимо тщательно все обдумать.
– Оставайся со мной, – сказал Далинский. – Мой пра-пра-прадед был родом из Польши, и ему так и не удалось разбогатеть, потому что все было уже построено. А сейчас наступил момент восстановить разрушенное, и я не собираюсь упускать этот шанс. Я прекрасно знаю, о чем говорил с тобой судья. Он пессимист и всего боится, не то что я. Я верю в мощь и величие страны и знаю: оковы когда-нибудь разрушат, и это будет делом наших рук – твоих и моих, но не судьи Тэйлора.
– Да, сэр, – сказал Лен, – но я должен все хорошенько взвесить.
Далинский пристально посмотрел на него, затем улыбнулся:
– Тебя не так-то просто убедить. Неплохая черта, правда? Ладно, обдумывай, взвешивай, я тебя не тороплю. – И он вышел.
Лен посмотрел на Исо, но продолжать драку уже не хотелось.
– Пойду, пройдусь, – сказал он.
Исо равнодушно пожал плечами. Лен спускался к реке, раздумывая о груженых баржах, плывущих на запад, и о том, не связана ли тайно какая-нибудь из них с Барторстауном. А еще он думал, что бесполезно слепо перебираться с места на место, ломая голову над тем, что делать дальше.
Бесцельно слоняясь по берегу, Лен набрел на владения торговцев: лошади, фургоны, стоящие перед добротными навесами, аукционные залы. Лен и раньше бродил здесь. Отчасти его обязывала к этому работа у Далинского, но эта причина была не единственной: Лена волновала суета дальних дорог, иногда можно было даже услышать вести из Пайперс Рана. И его не оставляла надежда, что когда-нибудь он узнает о том, к чему так долго стремился все эти годы. Но пока не везло: он ни разу не встретил знакомого, не увидел Хостеттера, и это было странным, потому что зимой он обычно направлялся