пуста, – думал Лен. – Такое впечатление, что все мысли выдуло ветром. А он смотрит на меня и ждет, что я отвечу. Так или иначе, мы попали в ловушку, которую сами же создали. А впрочем, весь мир в ловушке. Разве не от этого мы бежали? Все вокруг боялись, и я ненавидел их за это. И мне нечего ему сказать. О Господи, помоги мне подобрать слова, он ждет, и мне некуда скрыться».
– Когда-нибудь, – сказал Лен, и брови его напряженно доползли вверх, и он стал похож на мальчика, сидящего на крыльце рядом с бабушкой теплым октябрьским днем, – сила атома вернется вновь, и никто не сможет остановить ее.
– Да, то, что однажды было открыто, не забывается.
– Так же, как города.
– Наступит время, и они неизбежно возродятся.
– И все повторится вновь: и города, и бомбы, если вы сейчас не остановитесь.
– До тех пор, пока люди не попытаются изменить завтрашний день, это может случиться.
– Значит, – Лен все еще безрадостно хмурился, – все просто идет своим чередом. В таком случае все, что вы делаете, правильно, – он с трудом заставлял себя говорить.
Исо подошел к панели машины. Он осторожно дотронулся до нее.
– Можно нам посмотреть, как она работает?
– Позднее. Недавно мы закончили разработку трехлетнего проекта и сейчас отключили ее, чтобы все тщательно проверить.
– Три года… – сказал Гутиэррез. – Я хотел бы, чтобы меня тоже отключили. Разбери на части мой мозг, Фрэнк, а затем вновь собери его, – разволновавшись, он ударил рукой по панели: – Фрэнк, она ведь может ошибаться.
– Ты прекрасно знаешь, что не может, – Эрдманн сердито посмотрел на него.
– Блуждающий заряд, немного пыли могут помешать ей, и как ты узнаешь об этом?
– Джулио, ты прекрасно понимаешь, если что-нибудь будет не так, Клементина отключится автоматически и объявит о своей неисправности.
Шермэн прервал разговор, и все молча направились в проход. Гутиэррез шел позади. Сквозь сомнения и страхи, терзавшие Лена, звучал голос Гутиэрреза: «Она оожет ошибиться».

Часть 23

Хостеттер стал для Лена надежным пристанищем в водовороте жизни. Он был звеном, некогда связавшим Лена с Барторстауном, и старым другом, дважды спасшим его от смерти. Лен очень привязался к нему.
– Думаешь, это правильно? – спросил Лен, обращаясь к Хостеттеру, заранее зная ответ.
Они спускались вниз по дороге, удаляясь от Барторстауна. Шермэн и остальные заметно отстали, возможно, нарочно, для того, чтобы оставить Лена и Исо наедине с Хостеттером. Он взглянул на Лена:
– Да, я так считаю.
– Но работать с ним, держать его в рабочем состоянии… – задумчиво произнес Лен. Он с наслаждением вдыхал пронизанный солнцем воздух. Каменные стены Барторстауна больше не довлели над ним, Лен точно знал: он больше не хочет спускаться туда, но понимал, что должен будет сделать это еще не один раз, независимо от своего желания.
– Я ведь предупреждал, что многое здесь придется тебе не по душе, – сказал Хостеттер.
– Но ты не боишься? – сказал Исо.
Глубоко задумавшись, он пинал носком ботинка дорожные камни. Высоко в горах в лучах заходящего солнца дремала деревушка Фол Крик, похожая на Пай-перс Ран, если бы Сатана не расставил возле нее цепи гор.
– Нет, – ответил Хостеттер. – Никто никогда не говорил мне, что город – то, что запрещено, неправильно, опасно или проклято Богом. Мы никогда не принимали чужеземцев. Нас некому было предостерегать.
– А мне наплевать, проклята Богом эта штука или нет, – сказал Исо. – Единственное, что меня волнует, – это не сделает ли она меня калекой.
– Нет, если ты не попадешь за щит.
– И она не обожжет меня?
– Нет.
– И не погаснет?
– Нет. Может погаснуть паровой двигатель, но не реактор.
– Что ж, хоть это хорошо, – глаза Исо загорелись, он неожиданно рассмеялся. – Интересно, что думают о нас эти старые ослы из Пайперс Рана. Ведь они собирались публично высечь нас за какое-то старое радио. Господи, думаю, они убили бы нас на месте, а, Лен?
– Вряд ли, – мрачно отозвался Хостеттер. – Скорее всего, вас постигла бы участь Соумса.
– Я не собираюсь предоставлять им такую возможность. Атомная энергия – сильнейшая в мире! – от волнения его руки сжались в кулаки, затем он вновь спросил: – Ты уверен, что это безопасно?
– Я же сказал тебе, – Хостеттер потерял терпение. – Реактор уже целое столетие здесь, и до сих пор не причинил вреда ни одному человеку.
– Мне кажется, – сказал Лен, подставив лицо прохладному ветру, – нам еще рано жаловаться.
– И это действительно так.
– А еще, я думаю, в правительстве знали, что делают, когда отдавали приказ строить Барторстаун, – неуверенно произнес Лен.
«Они тоже боялись, – шептал прохладный ветерок. – В их руках была слишком большая сила, они боялись, что не удержат ее».
– Да, конечно, – сказал Хостеттер.
– Господи, – сказал Исо, – как было бы здорово, если бы они нашли способ обезвреживать бомбы.
– Я думаю, у каждого жителя Барторстауна комплекс вины из-за этого. Но тогда было другое время.
– Время? А может, и причина была другая?
– Сколько времени это займет? – спросил Лен. – Мне кажется, не меньше столетия.
– Боже мой, да знаешь ли ты, сколько времени потребовалось для разгадки мощи атома? Первое предположение о его строении принадлежит еще греку Демокриту.
– Да, но Шермэн сказал, что при помощи той машины… – не удержался Исо.
– Конечно, Клементина сократит время. Но все равно, кто может сказать, сколько потребуется времени, сто лет или год?
– Но с машиной…
– Дело не только в машине. Она ведь не может извлечь ответ на твой вопрос из воздуха.
– Я хочу увидеть, как она работает, – глаза Исо блестели. – Неужели она действительно… – он заколебался, прежде чем выговорить невероятное слово, – неужели она думает?
– Нет, во всяком случае не так, как ты себе это представляешь. Когда-нибудь Эрдманн объяснит тебе все.
Хостеттер обратился к Лену:
– Думаешь, создавать мозг – это привилегия Господа?
Лен покраснел, чувствуя, что Шермэн прав, и обиделся на Хостеттера за его тон.
– Да, я думаю, это так.
Исо хмыкнул.
– Ты еще насмехаешься, Исо, черт тебя подери! – Лен окончательно разозлился. – Ведь если бы не я, ты до сих пор выгребал бы навоз на ферме своего папочки!
– Ладно уж, – Исо готов был уничтожить его взля-дом, – вспомни, для чего мы здесь, кончай скулить и плакаться.
– Я никому не плакался.
– Что ты говоришь? Напрасно ты ослушался своего отца и не остался в Пайперс Ране.
Лен со злостью пнул ногой камень и пробормотал:
– Что ж, это пугает меня, но и тебя тоже. Посмотрим, кто из нас первым сбежит отсюда, поджав хвост!
– Я убежал бы и от медведя, если б знал, что он съест меня, – сказал Исо. – А пока никуда бежать не собираюсь. Слушай внимательно, Лен, это важно. Сможешь ли ты еще когда-нибудь отыскать что-либо такое же важное и значимое? Я хочу знать все об этой машине.
«Важное… Да, наверное, это так. Господи, зачем ты создаешь подобных моему брату Джеймсу, которых ничего не интересует, и подобных Исо, которые ни во что не верят, почему ты не идешь на компромисс?
Но все же Исо прав. Теперь уже слишком поздно что-либо менять. Отец всегда предупреждал, что пути антихриста нелегки, и мне кажется, это лишь начало трудностей. Что ж, посмотрим».
Исо остался у Шермэнов, а Лен и Хостеттер направились к дому Вепплоу. Когда они подошли к крыльцу, Хостеттер неожиданно повернулся к Лену:
– Я должен кое-что сказать тебе. Ты помнишь фанатиков, убивших Соумса, помнишь Бардита и его фермеров, помнишь нью-ишмалайтцев. Так вот, Лен, мы тоже фанатики. Нам нельзя иначе. У нас тоже есть вера, и не пытайся что-либо изменить, иначе даже я не смогу спасти тебя.
Хостеттер поднялся по ступенькам и скрылся за дверью. В доме послышались голоса, зажглись лампы, но снаружи было тихо и почти темно. И вдруг из-за угла дома кто-то появился. Это была Джоан. Она кивнула в сторону дома:
– Пытался запугать тебя?
– Не думаю. Скорее, просто сказал правду.
– Я слышала все, – Джоан держала какую-то тряпку, словно вышла затем, чтобы вытряхнуть. Лицо ее казалось необычно бледным, но голос был острым, как нож.
– Значит, мы фанатики? Что ж, может быть, он и еще кто-нибудь, но только не я. Что заставило тебя прийти сюда, Лен Колтер? Может, ты просто сумасшедший?
Он пристально посмотрел на нее, не зная, что ответить.
– Я слышала ваш рассказ сегодня утром.
– Мы не предполагали… – выдавил Лен.
– Они заставили вас рассказать об этом, правда?
– О чем?
– О том, что в мире, откуда вы пришли, живут страшные люди, о том, как жесток этот мир.
– Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, однако наш рассказ – сущая правда от первого до последнего слова. И если ты сомневаешься, что ж, всегда есть возможность испытать подобное на себе.
Лен попытался было подняться по ступеням к двери, но Джоан схватила его за руку:
– Прости, если обидела тебя. Я не сомневалась в том, что вы сказали правду. Но Шермэн хотел, чтобы вас слышали все, потому и включил свои микрофоны. Обычная пропаганда. Мне кажется, они пустили вас сюда только для того, чтобы лишний раз доказать, как мы счастливы.
– А разве это не так? – спокойно спросил Лен.
– О, да, – ответила Джоан, – мы очень счастливы. Мы обладаем гораздо большим, чем остальные. Неважно, что в повседневной жизни нам недостает еды и свободы, зато у нас есть Клементина, поэтому с отсутствием остального можно смириться. Кстати, как тебе первое знакомство с Дырой?
– С чем?
– Так некоторые называют Барторстаун.
Что-то в ее тоне привело Лена в замешательство.
– Думаю, мне лучше войти, – сказал он и еще раз попытался преодолеть ступеньки.
– Надеюсь, ты полюбишь каньон и Фол Крик, – сказала Джоан. – Они никогда не выпустят тебя отсюда.
Ему вспомнились слова Шермэна. Лен не винил его, он пока не стремился бежать отсюда, но и здесь ему не нравилось.
– Когда-нибудь они доверятся мне полностью.
– Никогда.
Лен не имел ни малейшего желания спорить с ней.
– Что ж, так или иначе, я потратил полжизни для того, чтобы добраться сюда.
– Но зачем?
– Ты выросла здесь и никогда не поймешь меня.
– А, ты хотел учиться, так, кажется, вы объясняли сегодня? Ну, иди, учись. Всего хорошего.
Он привлек ее к себе:
– Что это с тобой?
– Мне просто кажется, что ты ненормальный. Подумать только, оставить весь мир ради этого!
– Будь я проклят! – Лен отпустил ее. – Неужели никто здесь не любит Барторстаун? За эти два дня я услышал о нем больше гадостей, чем за всю жизнь.
– Если бы ты провел тут жизнь, ты понял бы меня, – с горечью сказала Джоан. – Да, конечно, некоторые из нас бывали во внешнем мире, но очень немногие. И даже им нужно обязательно возвращаться рано или поздно. А мы не видим ничего, кроме этих отвесных скал. Твой друг прав: для того, чтобы любить это место, нужно быть фанатиками.
– Я провел много лет во внешнем мире, и знаю, что произойдет, если…
– Если Клементина даст когда-нибудь правильный ответ? Да, конечно. Прошло уже целое столетие, а они так и не приблизились к ответу ни на шаг, продолжая говорить о терпимости, преданности… Преданности чему? Этим чертовым механическим мозгам, замурованным в гору, с которыми нужно возиться, словно это сам Господь-Бог.
Внезапно она придвинулась к нему:
– Я не фанатик, Лен Колтер. И если тебе захочется с кем-то поговорить, помни об этом.
Она быстро удалилась за дом, послышался звук хлопнувшей двери. А Лен медленно поднялся по ступенькам, вошел в дом, не спеша поужинал. Он ничего не слышал из того, что говорили ему за столом.

Часть 24

Наутро Лена и Исо вновь пригласили в дом Шермэна, на этот раз Хостеттер не сопровождал их. Хозяин сидел за столом гостиной и вертел в руках два ключа.
– Вчера я говорил, что не стану принуждать вас быстрее приспосабливаться, и сдержу слово. Но тем не менее, вы должны работать. Если я пошлю вас, например, пасти мулов, или в подручные к кузнецу, вы так ничего и не узнаете о Барторстауне.
– Да, конечно, – охотно подхватил Исо, – а можно мне работать с той большой машиной, с Клементиной?
– Без подготовки, конечно, нет. Но ты можешь помогать Фрэнку Эрдманну, он занимается этим. И не беспокойся, скоро будешь работать там, где хочешь. Но прежде необходимо многому научиться, а пока что… – он немного поколебался, а может, это просто показалось Лену, – я поручаю вам работу с паровым котлом. Некоторый опыт у вас есть, поэтому обучение не займет много времени. Джим Сидней, с которым мы беседовали вчера, во всем поможет вам. – Он поднялся и протянул ключи.
– Это от больших ворот. Джим расскажет вам, когда приходить на работу, и ответит на все вопросы. В свободное время можете ходить, где угодно, например, наведаться в библиотеку к мистеру Фотстайту. И не делайте такие каменные лица, я вижу вас насквозь.
Лен испуганно посмотрел на Шермэна, и тот улыбнулся.
– Ты подумал о том, что паровой котел отделяет от реактора лишь бетонная стена? Так вот, я хочу, чтобы вы свыклись с этим и забыли о страхе.
«Так ли это, – думал Лен, – или нас еще раз проверяют, сможем ли мы преодолеть свой страх, сможем ли научиться жить рядом с этой штукой?»
– А теперь идите, – сказал Шермэн, – Джим ждет вас.
Лен и Исо поднимались по пыльной дороге, которая петляла среди валунов, к Барторстауну. У ворот они остановились, оба нервничали, ожидая, кто первый решится открыть их.
– Не думал, что ты такой трус, – сказал Лен.
– Дело не в этом. Просто поблизости работают люди. Ну вот, теперь все в порядке. Идем.
Исо осторожно вставил в замок ключ и повернул его. Замок открылся, и они вошли. Лен тщательно закрыл ворота.
«Ну вот, я и закрылся вместе с ним, с этим огнем, который обрушился с неба много лет назад», – пронеслось в голове Лена.
Вслед за Исо он спустился в туннель, вошел во внутреннюю дверь, миновал комнату сторожа, где юный Джонс кивком головы приветствовал их. Боялся ли он чего-нибудь? Нет, Джонс никогда не знал, что такое страх, как и Эд Хостеттер. И он живет себе спокойно, сторожит Барторстаун в полном здравии. И Господь не покарал его. Господь позволил спастись Барторстауну, разве это не доказывает, что эти люди выбрали правильный путь? Однако неисповедимы пути Господни, у каждого в жизни наступит момент, когда…
– О чем ты там замечтался? – подтолкнул его Исо. – Пойдем быстрее.
Над его верхней губой выступили бисеринки пота, он заметно нервничал, спускаясь по ступенькам, которые гулко звенели под ногами. Юноши миновали этаж с большим компьютером, и мимо турбин и генераторов вошли в широкую, просторную пещеру возле бетонной стены.
Джиму Сиднею пришлось дважды окликнуть их, прежде чем молодые люди очнулись от своих мыслей. И Лен подошел к громадному котлу, чувствуя себя маленьким и ничтожным рядияя с этой всемогущей силой. Он стиснул зубы, внутри что-то сжалось: «Это потому, что ты боишься преодолеть свой страх, – подумал Лен, – но ведь другие, такие же люди, как ты, не боятся. Они верят в то, что делают, гордятся тем, что правительство доверило им эту работу. Бабушка была бы рада за меня. „Никогда не бойся знаний“, – говорила она. И я не буду бояться. Не буду. Я сольюсь с этим миром, поверю в него. И Эд Хостеттер поможет мне в этом. На него можно положиться».
И Лен принялся за работу, за день он даже не взглянул в сторону бетонной стены. Но он чувствовал ее, чувствовал почти физически, чувствовал даже тогда, когда вернулся в Фол Крик и улегся спать. А когда он заснул, ему приснился реактор.
Лен ничего не мог поделать с этим. Тот же кошмар мучил его и на следующий день, и через день, и еще долгое время. Лен переставал думать о страшной силе лишь по вокресеньям в церкви или во время прогулок с Джоан Вепплоу. Поэтому он стал охотнее бывать в церкви. Его успокаивали слова проповедника о том, что Господь благословил их деяния, что они должны быть терпимыми ко всему. Да и слова Шермэна, казалось, оправдывались: с каждым днем Лен все меньше и меньше боялся ужасной стены. Он уже немного освоился, знал основные принципы работы прибора и контроля за ним.
Иногда они с Исо болтали и смеялись, представляя себе реакцию жителей Пайперс Рана, если бы они увидели их за работой: мистера Нордхолта, который считал, что очень много знает, и так скудно делился своими знаниями, отца и дядю Дэвида, которые ремнем отвечали на любой вопрос. Лен слишком хорошо знал, что сказал бы отец, поэтому не любил об этом думать. Зато часто вспоминал судью Тэйлора. Из-за его страха был убит человек, сгорел почти весь город, и Лен сотни раз проигрывал сцену, как скажет ему, что Барторстаун существует, что он, Лен Колтер, не боится больше силы атома, что в нем не больше зла, чем в кухонном ноже или холостом ружейном патроне. Зло лишь в том, как использовать его, зло, однажды совершенное, уже не повторится никогда. Господи, какое счастье, что закончились казавшиеся бесконечными ночи холода, отчаянья, жары и москитов, страха и голода, на протяжении которых они грезили о Барторстауне.
Но реальность оказалась иной. В их мечтах все было светлым и удивительным, как рассказы бабушки, в них не было зла.
«Теперь я действительно преодолел свой страх» – удовлетворенно подумал Лен.
Его растолкал Хостеттер:
– Что тебе снилось?
– Я не знаю. Просто странный сон. – Он встал с постели, глотнул воды, затем непринужденно осведомился: – Я что-нибудь говорил?
– Нет, просто постанывал.
Лен поймал себя на мысли, что Хостеттер смотрит на него по-особому задумчиво, словно знает, что было в его ночном кошмаре.
Исо переживал происходящее не так глубоко, как Лен. Все сводилось лишь к убеждению, что кости его могут разрушиться, но, в конце концов, он тоже привык к реактору. Иногда Лен скрашивал:
– Ты никогда не задумывался над тем, что если бы не было реактора, исчезла бы и необходимость отвечать на подобные вопросы.
– Ты ведь слыхал слова Шермэна: могут быть и другие реакторы в руках наших врагов. К тому же, он не вредит никому. Шермэн говорит, что рано или поздно кто-нибудь все равно откроет секрет атома.
«Возможно, он прав, а может, и нет. Возможно, он хочет оправдаться в собственных глазах. Так или иначе, этот поиск не может длиться вечно, и мне столько не прожить».
– Моя жена – просто класс! – Исо рассмеялся.
Лен почти не общался с Эмити. Они относились друг к другу с прохладцей, и такая обоюдная неприязнь отнюдь не скрашивала их встречи. Поэтому Лен уточнил:
– Это как?
– Когда она впервые услышала об атомной энергии, ужасно испугалась и клялась, что потеряет ребенка от таких переживаний. А знаешь, что она говорит теперь? Все, что здесь делается, чрезвычайно важно, и она, мол, может это доказать.
– Интересно, как?
– Каждый знает, на что способна атомная сила, и если за ней не следить, каньона не было бы – только кратер, как рассказывал судья Тэйлор. Ей легче жить с такими мыслями, – Исо улыбнулся. – Я почему-то уверен, что у меня будет сын. Может быть, я так и не научусь работать на этой большой машине, тогда это сделает он.
Клементина действовала на Исо, как удав на кролика. Она гипнотизировала и зачаровывала его. Он проводил возле нее все свободное время, задавал вопросы Эрдманну даже при встрече на улице. Частенько к машине подходил и Лен. Он стоял неподвижно, глядя на мертвые приборы, и нервничал. Ему казалось, что он стоит у постели спящего, который вовсе и не спит, а пристально наблюдает за ним исподтишка.
«Но ведь это не настоящий мозг», – думал он.
По ночам его частенько посещали кошмары – создания с огромным мозгом и сердцем.
Вообще же Лен упорно работал, и другое создание частенько посещало его мысли, не оставляя покоя душе, создание из плоти и крови – девушка по имени Джоан.

Часть 25

Время для Исо и Лена летело незаметно. Фол Крик уже три раза посетили чужеземцы, оставаясь ненадолго поторговать. Дважды наведывались небольшие группки смуглых охотников за мустангами, менявших жеребцов на муку, сахар и пшеничный виски. В третий раз приезжали нью-ишмалайтцы. Они не захотели ночевать в Фол Крике и остановились на окраине городка, словно боялись чего-то. Шермэн прислал то, что они просили, и начались молитвы, крики. Половина населения Фол Крика пришла поглазеть на это зрелище. Лен с Джоан были среди них.
– Смотри, один из них, кажется, собирается читать проповедь, – сказала Джоан, – этого-то все и ждут.
– Я наслушался за свою жизнь достаточно проповедей, – угрюмо пробормотал Лен, но все же остался.
С заснеженных горных вершин дул ледяной ветер, все были одеты достаточно тепло, кроме нью-ишма-лайтцев. Сквозь их лохмотья проглядывало посиневшее тело.
– Они очень страдают зимой, – сказала Джоан. – Мрут, как мухи, от голода и холода. Весной часто находят их околевшие тела, иногда даже несколько. Особенно страдают дети, – она окинула оборванную толпу холодным, презрительным взглядом. – Мне кажется, они должны дать шанс выжить хотя бы детям. Пусть вырастут и решают сами, обязательно ли им замерзать до смерти.
Худые, словно скелеты, посиневшие от холода, бегали дети, размахивали ручонками и что-то кричали. Даже в старости у них никогда не будет собственного мнения. Обычаи, стадное чувство, среда, в которой они растут, – все обязательно скажется на их сознании.
Из толпы выступил человек и начал проповедь. Его волосы и длинная борода были грязно-серыми, и Лен подумал, что он не такой уж старый, как кажется. Нью-ишмалайтцы почти не доживают до старости. На проповеднике была козья шкура, засаленная и отвратительно грязная, волосы спутались и свалялись. Ребра, похожие на стальные прутья, выпирали так, что их без труда можно было сосчитать. Он погрозил в сторону населения Фол Крика кулаком и воскликнул:
– Покайтесь, покайтесь, заклинаю вас именем Господа! Вы, живущие ради своей плоти, близится ваш конец. Господь низвергнет с небес гром и пламя, земля разверзнется и поглотит грешников. Но сейчас Господь, в безграничной милости своей лишь дал вам еще немного времени, дабы вы успели покаяться и замолить грехи свои. Посмотрим, что вы скажете, когда снизойдет Господь на землю вершить свой суд. Как будете вы тогда ползать и рыдать, умоляя о пощаде, и что тогда будет значить вся ваша роскошь и суетность? Только лишь пламя ада. Огонь, сера и боль, длящиеся вечно, – вот что грозит вам, если не искупите вы грехи свои.
Слова проповедника потонули в сильном ветре, он относил их куда-то в сторону:
«Покайтесь, покайтесь!» – навязчивым эхом отдавалось где-то в каньоне.
«Интересно, – думал Лен, – что сделал бы этот ненормальный, если бы шепнуть ему на ушко, что находится под горой в полумиле отсюда. Вон, вон, сумасшедший старик, прекрати свою глупую проповедь!»
Наконец проповедник замолчал, удовлетворенный своей платой за дары, преподнесенные жителями Фол Крика, присоединился к остальным, и все двинулись вверх по дороге, к перевалу. Ветер становился все сильнее, угрюмо завывая в скалах, и Лен невольно содрогнулся.
– Вначале мне тоже было жалко их, – сказала Джоан, – но лишь до тех пор, пока я не почувствовала, что они могут в любой момент растерзать кого-нибудь из наших. – Она критически оглядела себя: коричневое пальтишко, длинная шерстяная юбка, ботинки… – Роскошь! Излишество! – она рассмеялась как-то невесело. – Грязный, старый болван. Он даже не знает, что значат эти слова. – Джоан посмотрела Лену в глаза. В них горел озорной огонек. – А ведь я могу показать тебе, Лен, что значат эти слова.
Лена всегда волновал ее взгляд, такой проницательный, что, казалось, она насквозь видит его. Он чувствовал: Джоан сейчас бросила вызов, поэтому ответил:
– Ну что ж, покажи.
– Для этого нам нужно идти домой.
– Я так или иначе приду, к вам обедать, ты ведь не забыла?
– Нет, идти нужно прямо сейчас.
– Ладно, – пробормотал он.
Дома было тихо и тепло, лишь две мухи монотонно жужжали возле оконной рамы. Джоан сняла пальто.
– Думаю, мои не скоро вернутся, – сказала она, – это тебя не смущает?
– Нет, – ответил Лен.
Он тоже снял пальто и устроился на стуле. Джоан подошла к окну, безуспешно попыталась прихлопнуть муху. Когда возвращались домой, она очень торопилась, теперь же от этой спешки не осталось и следа.
– Тебе все еще нравится работать в Дыре?
– Конечно, – ответил Лен, – это просто замечательная работа.
Молчание.
– Они уже нашли ответ?
– Нет пока, но как только Эрдманн… А почему ты задала этот вопрос? Сама ведь прекрасно знаешь ответ на него.
– А тебе говорил кто-нибудь, сколько им нужно еще времени?
– Это ты тоже знаешь сама.
Вновь молчание. Одна из мух замертво упала на пол.
– Почти столетие, – тихо сказала она, задумчиво глядя в окно. – Как это долго. Трудно предположить, проживем ли мы еще одно столетие.
Лен поднялся, стараясь не смотреть ей в глаза:
– Наверное, я лучше пойду.
– Почему?
– Ну, твоих дома нет, и…
– Они вернутся только к обеду.
– Но до обеда еще куча времени.
– А разве ты не хочешь увидеть то, ради чего я притащила тебя сюда? – Она рассмеялась. – Подожди немного.
Джоан скрылась за дверью соседней комнаты. Лен вновь опустился на стул. Он сжал руками колени, его бросило в жар. Однажды он уже испытывал нечто подобное в беседке судьи Тэйлора, где он сидел с Эмити. Он слышал возню Джоан за дверью. Прошло уже довольно много времени, и Лен начал нервничать, не понимая, что она там делает так долго, прислушиваясь к шорохам на крыльце. Вместе с тем он знал, что, не будь у них достаточно времени, Джоан не заварила бы эту кашу.
Дверь в соседнюю комнату распахнулась.
Джоан была в красном платье. Немного великоватое, оно долго лежало на дне сундука и безнадежно помялось, но это не имело значения. Оно было огненно-красным, сшитым из какого-то тонкого, блестящего материала, шелестело при каждом движении и спадало до самого пола. Джоан развела руками и медленно повернулась. Платье оставляло обнаженными спину и плечи, плотно обтягивало грудь. Ее блестящие черные волосы каскадом спадали на обнаженные плечи.
– Когда-то его носила моя пра-прабабушка. Ну как, тебе нравится?
– Боже, – только и смог сказать Лен, – это самая… Самая неприличная вещь из всех, которые мне приходилось видеть.
– Я знаю. Но разве оно не красиво? Вот настоящая роскошь. Послушай, как оно шелестит. Представляешь, что сказал бы этот старый грязный дурак, если бы увидел его?
Джоан стояла совсем близко, Лен видел бархатистую кожу ее дивных плеч, видел, как опускалась и поднималась ее грудь, обтянутая ярко-красной тканью. Она улыбнулась. И внезапно до Лена дошло, до чего же она красива, – не просто хороша, как Эмити, а именно красивая. Он заглянул в ее темные глаза, внутри что-то оборвалось и вспыхнуло, словно электрическая лампочка зажглась в темном туннеле. Он никогда не испытывал подобного с Эмити.
Лен крепко прижал ее к себе, нашел ее губы. Ему было жарко, красное платье, шелковое и мягкое, хранило тепло ее тела. Лен закрыл глаза и поцеловал ее, затем еще раз и еще, руки его сами собой поползли вверх, к этим дивным плечам. Джоан резко отстранилась, уже не улыбаясь, глаза ее сияли, словно в них зажглись звезды.
– Когда-нибудь, – сказала она, – ты захочешь уйти отсюда, Лен Колтер. Прошу тебя, приди за мной.
И она вновь скрылась в соседней комнате, послышался скрип засова. Следовать за ней было бесполезно. А когда Джоан появилась вновь в своей обычной одежде, на крыльце послышались шаги.
В следующий раз и не в этом доме Джоан рассказала Лену о Нулевом Решении.

Часть 26

Пришла зима. Фол Крик напоминал маленький заброшенный островок света и жизни в мрачной стране холода, ветра и колючего снега. Перевал был занесен снегом, до весны все застыло. Убеленные снегом горные вершины, величественные в лучах солнца и угрожающие в сумерки, отталкивали своей неприступностью.
В Барторстауне не было ни зимы, ни лета, ни ночи, ни дня: те же огни освещали каменный туннель, тот же воздух шипел в комнатах, выдолбленных в камне. Бессмертное, неустанное сердце продолжало биться за бетонной стеной, а над ним дремал в своей комнатке мозг – Клементина, – глупое название для надежды, огромной, словно мир, – дремала, пока люди заботливо и тщательно протирали и смазывали каждый проводок и транзистор. А еще выше, в комнате сторожа, следили и прислушивались стражи этого маленького мирка.
А Лен все работал, потел от усердия, пытаясь разобраться в книжках, которые ему рекомендовали прочесть, и думал, как много он уже знает и насколько несведущи все остальные в том страшном внешнем мире. Люди, оставшиеся за горами, не смогли бы сделать и сотую часть того, что делают они с Исо во спасение светлого завтра от ужасного вчера. Лен не мог понять, почему он так плохо спит по ночам, завидовал Исо, однако ничего ему не рассказывал. Он уже не радовался, что потратил полжизни ради того, чтобы добраться сюда, смирившись с реальностью. Лен часто думал о Джоан, старался встречаться с ней как можно реже, но это ему не удавалось. Он боялся ее, но гораздо больше боялся признаться самому себе. Джоан, как никому другому, ничего не стоило доказать, что он, Лен Колтер, хочет уйти, бежать из Барторстауна. Она бросила вызов, который он не в силах был принять. А еще она была девушкой, и он сходил по ней с ума.
Другие, конечно, тоже работали. Хостеттер много времени проводил с Шермэном. Он давал ему полезные советы, используя свой многолетний опыт, как усовершенствовать систему внешней торговли. За эти дни Хостеттер очень изменился: волосы и бороду он коротко подстриг, нью-меноннайтскую одежду спрятал глубоко в сундук. Они все еще жили в одной комнате, но каждый занимался своим делом, у Хостеттера были свои друзья, а Лен большую часть времени проводил с Джоан. Через некоторое время Лену пришло в голову, будто вся семья Вепплоу считает, что они должны пожениться. От этих мыслей Лен чувствовал себя уже не так свободно у них в доме, как раньше.
«Женские разговоры, и больше ничего, – твердил он себе. – Эмити тоже не подпускала меня к себе. Они и сами не знают, чего хотят, эти девчонки. Вбила себе в голову, что хочет уехать отсюда, точно так же, как я раньше рвался в Барторстаун».
И он вновь и вновь пытался убедить Джоан, что ей не понравится там, откуда пришли они, без устали описывал ей спящие деревушки и скучную, монотонную жизнь живущих там людей. Он пытался заставить ее понять, что не нужно уезжать отсюда. И вдруг ему так захотелось домой, что он осекся на полуслове. А в ее глазах он увидел явное удовлетворение.
Кроме того, бессмысленно было даже думать о побеге. Обратного пути просто не существовало. Горы были слишком высокими, за всеми дорогами тщательно следили. Была и еще одна причина. Лену никто не говорил об этом, но он знал абсолютно точно: Шермэну известен каждый его шаг. Добраться до Барторстауна оказалось гораздо проще, чем вернуться назад.
Все вокруг тщательно следили друг за другом, каждый поступок живо обсуждался местными кумушками. Перед Рождеством предметом разговоров стал Гутиэррез. «Бедняга Джулио, как тяжело переживает он свое разочарование. Знаете, он отдал свою жизнь этой работе, да, конечно, однако рано или поздно каждый в чем-нибудь разочаровывается. Разве можно так много пить? Почему бы не взять себя в руки и не попробовать начать все заново? В конце концов жизнь… кстати, вы слышали, что недавно его нашли под забором Сойера мертвецки пьяным, он чуть не замерз до смерти. О, его бедная жена, как ее жаль, гораздо больше, чем самого Джулио. Мужчина его возраста должен отдавать себе отчет в том, что жизнь не состоит целиком из приятных событий, случаются и полосы невезения. Я слышала, что и бедняга Фрэнк Эрдманн близок к помешательству. Я слышала…»
Все они видят и слышат, а затем обсуждают. Говорили, конечно, и о других людях и других событиях, но Гутиэррез оставался в центре внимания до конца зимы. С чего бы ни начинался разговор, он все равно сводился к Гутиэррезу. Лен тоже несколько раз видел его – и пьяным, и выпившим, в такие минуты казалось, что Гутиэррезом целиком владеет неясная потерянная надежда, которую он пытается обрести вновь. Ночью в большой комнате его дома всегда горел свет. Гутиэррез сидел за столом, на котором были разбросаны бумаги, он перебирал их, то и дело прикладываясь к большому кувшину. Так он работал и пил до тех пор, пока не сползал под стол, и тогда жена тащила его к кровати. Любой случайный ночной прохожий мог наблюдать в освещенное окно подобную сцену.
Наступило Рождество, и после церкви Вепплоу давали у себя обед. Холодный воздух был хрустально чист, погода – чудесной. Десятки подобных обедов прокатились по всему Фол Крику, люди с трудом пробирались к домам, по ночам на улицах зажигали фонари. Джоан пребывала в каком-то странном волнении, и однажды, по пути к кому-то в гости, она повела Лена в сад, где они, забыв о холоде, долго стояли, прижавшись друг к другу.
– Ты любишь меня?
В ответ он страстно поцеловал ее.
– О Лен, если ты по-настоящему любишь меня… – Внезапно она еще сильнее прильнула к нему и быстро прошептала: – Увези меня отсюда. Я сойду с ума, если еще немного побуду в этой Дыре. Если бы я была мужчиной, то давным-давно сбежала бы отсюда. Только ты сможешь помочь мне. Я буду боготворить тебя за это всю жизнь.
Лен медленно и осторожно отодвинулся, словно от зыбучего песка.
– Нет.
– Почему, Лен? Почему ты вбил себе в голову, что должен провести остаток жизни в этой дыре. Ведь Барторстаун для тебя – лишь детская мечта, и ничего больше.
Он отвел взгляд.
– Они твердят тебе, что работают ради будущего благополучия всего мира? Я с рождения слышу эти басни, – лицо ее исказилось от ярости, которую она так долго подавляла в себе. – Эту бомбу создавала не я, и не я разрушила мир, так почему меня силой держат здесь и твердят о каком-то долге? Ответь мне, Лен! Ведь у меня нет долгов! Ну что же ты молчишь? А, наверное, ты боишься. Боишься признаться самому себе в том, что напрасно растратил все эти годы? Боишься открыто столкнуться с реальностью?
«Да, конечно, – думал он, – я сталкиваюсь с этой реальностью каждый день. С реальностью за бетонной стеной».
– Оставь меня в покое, – выпалил он, – я никуда не собираюсь уходить. Я не могу. Прошу тебя, хватит об этом.
Джоан рассмеялась:
– Они забивают тебе голову всякой чушью, но я уверена, что об одном не упоминали ни разу. Могу поспорить, они не рассказывали тебе о Нулевом Решении. – В ее голосе был неподдельный триумф. Лен точно знал, что не желает больше слышать ни слова. Но она продолжала смеяться: – Так ты хочешь учиться, да? Что же они не выложат тебе всей правды? Ты ведь хочешь знать всю правду, верно? Или и этого ты боишься?
– Нет, не боюсь. Так что же значит Нулевое Решение?
– Ты уже имеешь представление об их работе: построение теорий, потом – кодирование их в уравнения. Эти уравнения и вводят в Клементину, которая решает их. Если все сработает, это будет означать шаг вперед. Если нет, как в прошлый раз, – шаг назад. Но главное в этом процессе – окончательное решение. Предположим, одно из маленьких уравнений просто не сработает. В этом случае они получат математическое доказательство того, что все эти годы прошли впустую. Машина сообщит, что решения нет. Это и есть Нулевое Решение.
– Господи… И это возможно? – он, не мигая, смотрел на нее, чувствуя себя обманутым уже в который раз.
– Это обязательно рано или поздно произойдет, вопрос лишь в том, когда. Спроси у Шермэна, если не веришь мне. У нас все знают, что такое Нулевое Решение, только молчат. Об этом не принято говорить, как и о смерти. Теперь ты знаешь, чего все это стоит.
И Джоан ушла. Она всегда знала, когда Лену хотелось побыть одному. Он не пошел в гости. Он вернулся домой и сидел там в одиночестве до тех пор, пока не явился Хостеттер. К этому моменту настроение Лена испортилось окончательно, и не успел Хостеттер закрыть за собой дверь, как последовал вопрос:
– Что ты знаешь о Нулевом Решении?
По лицу Эда пробежала тень:
– Вероятно, мы имеем одинаковые сведения на этот счет.
– Да, но почему все молчат об этом?
– Я бы посоветовал тебе то же самое. К тому же, это всего-навсего предрассудок.
Хостеттер сел и принялся снимать сапоги. Талый снег стекал на пол и образовал маленькую лужицу.
– Это не удивительно, – пробормотал Лен. Хостеттер упорно продолжал стягивать сапоги. – Ни одно исследование не проводится подобным образом. Как они могут впустую тратить столько времени?
– Даже если знаешь наверняка, можно ли перестать пробовать? – Хостеттер швырнул сапоги к печке. Обычно он аккуратно ставил их.
– Но ведь это бессмысленно!
– Ты действительно так считаешь? А когда твой отец бросает в землю семена, есть ли у него гарантия, что все они взойдут и урожай будет хорошим? А есть ли у него гарантия, что каждый новорожденный ягненок и теленок выживет и сторицей отплатит за заботу? – Хостеттер принялся снимать рубашку и штаны.
– Все это так, урожай может погибнуть, а теленок умереть, но приходит следующий сезон, следующий год. А что придет на смену этому? Ничего.
– Они начнут сначала, пойдут по другому пути. Возможно, какая-то часть работы не пропадет впустую и не все будет потеряно, – Хостеттер повесил одежду на стул у кровати и залез под одеяло: – Черт возьми, значит, ты считаешь, что человечество достигло такого уровня развития без ошибок и испытаний?
– Но это займет так много времени!
– На все уходит много времени. Мать носит ребенка в себе девять месяцев, а жизнь неизбежно приводит к смерти, так на что же ты сетуешь? Ты получил то, к чему стремился. Поживи с мое, тогда, может быть, твои выводы будут стоить большего.
Хостеттер с головой залез под одеяло, и через несколько минут Лен погасил лампу.
На следующий день весь Фол Крик не переставал говорить о том, что Джулио, напившись у Шермэна, ударил Фрэнка Эрдманна, но вмешался Хостеттер, который буквально на руках отнес Гутиэрреза домой. Ссора между старшим физиком и главным инженером электроники была достаточным поводом для сплетен, но Лен видел в этом нечто зловещее, может быть, потому что всю ночь думал о погибших урожаях и умирающих ягнятах?

Часть 27

Еще не начало светать, а Исо уже тарабанил в дверь. Был понедельник, третье января, и снег опускался на землю в такой отчаянной спешке, словно сам Господь внезапно отдал приказ засыпать каньон.
– Ты что, еще не готов? – вскипел Исо. – Быстрее же, иначе мы просто не сможем добраться туда из-за снега.
Хостеттер проснулся и поднял голову:
– Чего это ты так суетишься?
– Клементина, – затараторил Исо, – большая машина. Они собираются проверять ее сегодня утром, и Эрдманн сказал, что мы можем присутствовать. Поторопись же!
– Дай мне обуть сапоги! Никуда не денется твоя Клементина.
– Ты надеешься, что сможешь работать на ней? – спросил у Исо Хостеттер.
– Нет. Слишком сложная математика. Я хочу в совершенстве разобраться в радио. Ведь это оно привело нас сюда. Но увидеть, как думает этот огромный мозг, конечно, интересно. Ну, готов ты наконец? Точно? Тогда идем!
Мир слепил своей белизной. Снег продолжал падать и кружиться в морозном воздухе. Они не без труда миновали деревню: дома были едва различимыми за снежной завесой. Однако идти по дороге оказалось еще сложнее, она напоминала поле в родном Пайперс Ране. Белая равнина простиралась перед ними. Куда идти? У Лена даже закружилась голова. Белое покрывало скрыло все, приглушило звуки.
Юноши шли рядом, обмениваясь обычными репликами по поводу зимы, погоды, и вдруг Лен спросил:
– Исо, ты ведь счастлив здесь, правда?
– Конечно. И не вернусь в Пайперс Ран ни за какие сокровища мира. А ты разве не счастлив?
– Конечно, счастлив.
Они продолжали пробираться в сугробах, снежные хлопья падали на лицо, мешали дышать.
– Как ты думаешь, – спросил Лен, – найдет ли машина когда-нибудь ответ? Или выдаст Нулевое Решение?
– Черт возьми, мне это безразлично. Я и так занят по горло.
– Неужели абсолютно все безразлично?
– Конечно, нет. Например, моя работа. Мне наплевать на старых идиотов, которые вообразили, будто могут распоряжаться мной и бесконечно указывать, что можно делать, а чего нельзя.
– Да, – рассеянно пробормотал Лен, – конечно. Можно делать и думать, что хочешь, за исключением одного – нельзя говорить, что не разделяешь больше их веры, и в этом Барторстаун не слишком отличается от Пайперс Рана.
Молодые люди подошли к двум огромным валунам. Лену показалось, будто похожая на снежную бабу фигура с трудом пробирается к ним. Когда фигура заговорила, они узнали Гутиэрреза. Он был так засыпан снегом, словно уже долгое время стоял тут, ожидая, когда кто-нибудь придет.
– Прошу прощения, что задерживаю вас. Я куда-то подевал свой ключ. Вы не будете возражать, если я войду вместе с вами?
В Барторстаун они вошли втроем, Лен косился на Гутиэрреза, думая о его бессонных ночах, проведенных с бумагами и кувшином. Лен жалел его и вместе с тем боялся. Ему отчаянно хотелось задать вопрос о Нулевом Решении, но он был уверен, что, услышав подобное, Гутиэррез ударит его. Поэтому Лен сдержался.
За воротами тоже намело горку снега, а дальше – лишь темень, холод и пустота. Гутиэррез шествовал впереди. Он несколько раз споткнулся, но теперь шел неестественно ровно и прямо. Лен слышал, как он тяжело дышал, словно после забега на длинную дистанцию. В проходе зажегся свет, где-то возле внутренней двери, Гутиэррез ушел далеко вперед и, казалось, вообще забыл о них.
Бок о бок они вновь стояли под сканнерами. Гутиэррез не сводил глаз со стальной двери до тех пор, пока она не отворилась, и он поспешил вниз. Из комнаты сторожа выглянул Джонс, посмотрел ему вслед и вслух удивился:
– Что он здесь делает в такую рань?
Исо пожал плечами:
– Он вошел вместе с нами. Сказал, что потерял ключ.
– Эрдманн не обрадуется. – сказал Джонс. – Впрочем, ладно. Ведь никто не велел мне закрывать перед ним дверь. Значит, моя совесть чиста. Расскажите мне, что у них там получилось, а?
– Прошлой ночью Гутиэррез опять был пьян. Обычно после этого у людей ничего не получается.
– А мне все равно, – сказал Исо, – я хочу видеть мозг в работе.
Лен и Исо оставили одежду в специальной комнате и поспешили вниз, на другой этаж, мимо макета Хиросимы и ее жертв. За дверью громко разговаривали.
– Я сожалею, Фрэнк. Позволь мне извиниться перед тобой.
– Забудем об этом, Джулио. Каждый из нас совершает проступки. Давай забудем об этом.
– Спасибо тебе, – с безмерным достоинством произнес Гутиэррез.
Лен заколебался, не решаясь войти, и вопросительно взглянул на Исо.
– Как она работает? – послышался голос Гутиэрреза.
– Чудесно Все идет, как по маслу.
Тишина. Сердце Лена бешено стучало, внутри будто что-то оборвалось. Из-за двери донесся еще один голос – деловой, чуть сдавленный, но достаточно внятный – голос Клементины. Исо тоже услышал его.
– Мне наплевать на них, – прошептал он. – Я пошел.
И он тихонько проскользнул в дверь, а Лен, осторожно ступая, последовал за ним. Клементина работала. Мигали лампочки на центральном пульте, внутри кипела жизнь.
«Мозг и сердце», – подумал Лен.
– О, – в голосе Эрдманна слышалось явное облегчение, – привет!
На дисплее внезапно зажглась надпись, затем исчезла, экран снова стал темным, мерцал только маленький огонек, который указывал на то, что машина готова к работе. Исо затаил дыхание. Он молчал, потому что об этом просил Гутиэррез. Джулио извлек из кармана какие-то бумаги со словами:
– Жена была права, мне не нужно было приходить сегодня. Это она спрятала ключ. Но я не мог ждать. – Он взглянул на бумаги. – Я перерешал всю последовательность уравнений и нашел ошибку.
– И что? – Эрдманн напрягся.
– Все было спланировано отлично. Смотри сам. Вот.
Он передал бумаги Эрдманну, который бегло их просмотрел.
– Видишь, – с горечью сказал Гутиэррез, – она ошиблась, Фрэнк. Ты твердишь, что это невозможно, а она все-таки ошиблась.
– Джулио, я… – Эрдманн нервно встряхнул головой и в отчаянии перевел взгляд на Лена, затем вновь углубился в бумаги.
– Неужели ты не видишь, Фрэнк?
– Джулио, я не настолько хорошо разбираюсь в математике…
– О черт, ведь ты же инженер, и должен знать. Тут все просто. Вот она, видишь?
– И что же ты теперь хочешь от меня?
– Запусти эту программу вновь. Корректируй ее. И тогда ты получишь ответ. Понимаешь? Ответ!
Эрдманн облизал губы.
– Но если она сделала ошибку недавно, это может повториться и сейчас, Джулио! Почему ты не привел Вентца или Джекобса?
– Для проверки им потребуется целая зима, а то и больше. Клементина же может прямо сейчас заняться этим. Ведь ты проверил ее и сказал, что все идет, как по маслу. Поэтому я настаиваю сейчас прокрутить всю программу, пока она не устала. Вводи это.
– Да, но… Хорошо, я введу.
Эрдманн подошел к пульту и принялся нажимать какие-то кнопки. Гутиэррез ждал. Он не снял верхнюю одежду и не обращал на жару никакого внимания. Он не сводил глаз с Эрдманна, время от времени посматривал на компьютер, кивал и улыбался, подобно человеку, нашедшему чужую ошибку, которая подтвердила его собственную правоту.
Лен отошел ближе к двери. Он не мог смотреть на Эрдманна. Ему очень хотелось уйти, но он знал, что это невозможно. Огоньки на пульте мигали так заманчиво, неясный голос так завораживал, что он, как и Исо, не мог заставить себя сдвинуться с места. И тут Эрдманн обратился к ним:
– Я скоро освобожусь, ребята, и отвечу на все ваши вопросы.
– А может, нам лучше подойти попозже? – спросил осторожно Лен.
– Нет, – Эрдманн с опаской взглянул в сторону Гутиэрреза. – Нет, оставайтесь здесь.
Гутиэррез спокойно стоял, скрестив руки, и ждал. Эрдманн беспокойно ерзал, на лбу его выступил пот.
– Мне кажется, произошел сбой цикла, Джулио. Ее проверили не до конца.
– Ты рассуждаешь прямо как моя жена: не волнуйся, мол, все пройдет.
Послышался стук принтера, и Эрдманн подался вперед. Гутиэррез оттолкнул его, выхватил отпечатанную полоску бумаги. Он смертельно побледнел, лицо его исказилось, руки дрожали.
– Что ты сделал, Фрэнк! Посмотри, что ты сделал с моими уравнениями?
– Ничего, Джулио…
– Посмотри сюда! Нет решения, ищите ошибки. Нет решения! Нет решения!
– Джулио… Послушай, Джулио. Ты устал, ты работал слишком много. Эти уравнения я ввел правильно, но они…
– Они что? Договаривай, Фрэнк! Ну же, продолжай!
– Джулио, я прошу тебя, – с ужасающей беспомощностью начал было Эрдманн и протянул Гутиэррезу руку, словно ребенку, которого нужно успокоить.
И Джулио ударил его так неожиданно и с такой силой, что отразить удар не было возможности. Эрдманн пошатнулся, неловно взмахнул руками и упал, а Гутиэррез спокойно произнес:
– Вы оба против меня. Ты договорился с ней никогда не давать мне правильного ответа, чтобы я ни делал. Ты всю зиму совещался с ней, Фрэнк, и вы вместе смеялись надо мной. Но теперь я заставлю ее дать ответ!
Гутиэррез вытащил из карманов камни. Так вот почему он не снял пальто, несмотря на жару:
– Я заставлю тебя сказать, сука, заставлю! – и первый камень полетел в Клементину.
Стекло в центральной панели треснуло. Одно из больших стекол, за которым находилась память Клементины, разбилось вдребезги.
Эрдманн с трудом поднялся на ноги, взывая о помощи и пытаясь убедить Гутиэрреза остановиться. Но тот продолжал кидать камни, затем подбежал к машине. Он бил ее ногами, не переставая твердить:
– Сволочь, дрянь, я заставлю тебя хорошо работать, в тебе – вся моя жизнь и мой разум, я заставлю тебя сказать!
Эрдманн сцепился с ним:
– Лен, Исо, что же вы стоите, помогите мне! Его нужно удержать!
Лен медленно, словно лунатик, сделал несколько шагов вперед и схватил Гутиэрреза, неожиданно сильного. Удерживать его было очень трудно, еще труднее оттащить от полуразрушенного пульта, на котором зажигались и гасли красные огоньки, взывая о помощи. У Эрдманна из губ тоненькой струйкой сочилась кровь.
– Джулио, умоляю тебя, опомнись! Все в порядке, Лен, можешь отпустить его. Джулио, пожалуйста, перестань.
И Джулио как-то сразу сник. Его мышцы, которые еще секунду назад казались Лену сделанными из стали, расслабились и обвисли. Он посмотрел на Эрдманна и смиренно произнес:
– Кто-то против меня, Фрэнк. Кто-то против нас всех.
Из его глаз катились слезы, а Клементина продолжала молить о помощи красными огоньками.
«Ищи свой предел, – говорил когда-то судья Тэйлор, – ищи его, пока не поздно».
«Я достиг этого предела, – думал Лен. – Правда, кажется, слишком поздно».
Пришли люди и увели Гутиэрреза. Лен и Исо спустились вниз и провели еще один день рядом с бетонной стеной.
Наутро начались разговоры: «Его де отвели домой, приходил доктор и сказал, что он не в своем уме. Как, вы не слышали? Говорят, его будут теперь держать взаперти под надзором».
«Всех вас держат взаперти в этом каньоне, – думал Лен, – ради этого Молоха с медной головой и огненными внутренностями. Молоха, который свел с ума человека. Но наконец-то я знаю всю правду. Они никогда не получат ответ. О Господи, я пошел по-ложному пути. Горьким оказался запретный плод, я болен душой!»
Этим же вечером, утопая в снегу, Лен пробрался к дому Вепплоу. В комнате Джоан он тихо прошептал ей в самое ухо:
– Я хочу того же, что и ты. Расскажи мне о своем плане.
В ее глазах вспыхнули искорки, она поцеловала Лена и прошептала:
– Весна придет не скоро. Можешь ли ты хранить тайну, Лен?
– Да.
– И ничего не говорить даже Хостеттеру?
– Да.
Даже Хостеттеру. Ради неясного света на пути к раскаянию.

Часть 28

Февраль. Март. Апрель.
Ожидание.
Лен усердно работал возле бетонной стены, изо дня в день выполнял то, что ему говорили. Теперь Лен без труда мог бы сладить с любыми машинами, производящими энергию, мог насладиться ни с чем не сравнимым чувством превосходства над ними. Он постоянно прикидывал, как можно было бы использовать ту или иную машину в местах, подобных Рефьюджу и Пайперс Рану. Лен начал понимать, почему его народ так яростно восставал против удобств и прогресса: однажды они уже шли по этому пути, и с неба на них обрушился огонь и ливень, заставив вернуться туда, где тихо и безопасно.
Назад, в Пайперс Ран, к его лесам и полям, подальше от сомнений и страха. Назад, туда, где не было проповедей, не было Соумса, где никто не знает о Барторстауне. По ночам он молил Бога, чтобы ничего не случилось с отцом до его возвращения. Лену так хотелось облегчить душу, сказав отцу, что тот был прав.
За это время произошло два знаменательных события: у Исо родился сын, которого нарекли Дэвид Тэй-лор Колтер, своего рода вызов обоим дедушкам. Лен с Джоан решили создать семью. Уже был назначен день свадьбы, и Джоан тщательно готовилась к переезду в новый дом. Но эти события казались ничтожными по сравнению с предстоящим побегом.
Ничто сейчас не значило для Лена и Джоан так много, даже предстоящая свадьба.
– Я годами строила этот план, лежа в постели без сна, – шептала Джоан, – а теперь я боюсь. Боюсь, что он далёк от совершенства. Боюсь, что кто-нибудь прочитает мои мысли.
Она прильнула к нему.
– Не беспокойся. Они же всего-навсего люди и не смогут нам помешать.
– Наверное. Мой план хорош, ему недоставало лишь тебя.
Талый снег грохочущими лавинами сползал с гор. Вот-вот должен открыться перевал, и можно будет осуществить план.
Через три дня они поженились, их венчал тот же священник, который меньше года назад сочетал законным браком Исо и Эмити. Хостеттер стоял рядом с отцом Джоан. Событие, отметили. Исо пожал руку Лену, поцеловал Джоан, а старина Вепплоу достал откуда-то кувшин и обратился к Лену:
– Малыш, тебе досталась самая замечательная в мире женщина. Смотри же, береги ее, а не то тебе придется иметь дело со мной. – Он расхохотался и похлопал Лена по плечу.
Тем улыбнулся, вышел из дома и уселся на ступеньки. Через некоторое время на крыльцо вышел Хостеттер. Он помолчал немного, любуясь ранней весной, затем произнес:
– Боюсь наскучить тебе, Лен, но все же скажу: я очень рад. Ты правильно поступил.
– Я знаю.
– Я имею в виду не только это. Теперь ты окончательно прижился у нас, и я очень этому рад, и Шермэн тоже. Все мы рады.
Да, Лен знал, что он правильно поступил. И боялся смотреть в глаза Хостеттеру.
– Шермэн не был уверен в тебе, – продолжал он, – я, признаться, тоже. Отрадно, что ты, наконец, помирился со своей совестью. Удачи тебе, – и Хостеттер протянул Лену руку.
– Спасибо, – Лен, улыбнувшись, пожал ее.
«Я предаю его, – думал он. – Предаю, как однажды предал отца. Боже, как мне не хочется этого, но другого пути нет».
На протяжении вечера Хостеттер больше не заговаривал с ним, и Лен был рад этому.
Дом на окраине Фол Крика, в который переехали молодожены, был старым и маленьким, но чисто вымытым, наполненным различной утварью, которая досталась Джоан от матери. Лену дали двухнедельный отпуск, и, они с Джоан приготовили все необходимое для побега. Теперь оставалось только ждать, пока откроется перевал.
– Все станет ясно с приходом нью-ишмалайтцев, – говорила Джоан, – они всегда являются, как только дорога становится свободной.
– Они обязательно придут, – отвечал Лен, уверенность в скором освобождении не покидала его.
Пришли ишмалайтцы, те же, что и осенью, или уже другие, Лен не мог их отличить, разве что эти были более ободранными, измученными и отощавшими. Они просили пороха и патронов. Шермэн присовокупил к этому большой кусок мяса для детей, которые схватили его с жадностью. Джоан пристально наблюдала за ними, а вечером сказала Лену:
– Молись, чтобы ночь выдалась темной.
– Посмотри на небо, скоро пойдет дождь, а если температура упадет, то снег…
– Все, что угодно, лишь бы было темно.
В дорогу взяли еду и одеяла. Лен поспешно набросал несколько слов Хостеттеру: «Клянусь, я никому не скажу ни слова о Барторстауне. Мне жаль, что так вышло, но иначе я не могу».
Записку он оставил на столе в гостиной. Чтобы никто не беспокоил их, свет выключили рано.
Решительность Джоан улетучилась. Она дрожала, сидя на краешке кровати.
– Не волнуйся, – уговаривал ее Лен. – Никто не увидит нас.
Он был уверен в этом и не боялся, словно кто-то свыше шепнул ему, что ничто не причинит им вреда по пути в Пайперс Ран.
– Пойдем сейчас, Лен!
– Подожди, мы должны быть уверены.
Чернильно темная ночь. Нервы Лена натянуты, как струны, сердце бешено колотится. «Пора, – подумал он. – Я возьму Джоан за руку, и мы пойдем».
Дорога к перевалу была скользкой и безлюдной. Дождь усилился и перешел в мокрый снег. «Господь опустил на землю свое покрывало, чтобы спрятать нас. Скорее, скорее к перевалу, через мокрый снег, утопая в грязи», – лихорадочно думал Лен.
– Лен, мне нужно отдохнуть.
– Нет, не сейчас, дай руку. Только достигнув перевала, где небольшими горками лежит грязный снег, мы можем передохнуть. Но только одну минутку.
– Лен, кажется, начинается метель. К утру перевал вновь засыпет снегом.
– Отлично. Они не смогут найти наши следы.
– Да, но мы замерзнем. Послушай, может, вернемся?
– Неужели ты потеряла веру? Ведь метель на руку нам. Пойдем!
То вниз, то вверх, выбиваясь из сил, чуть быстрее, чем тащат фургон ленивые мулы, мимо места чьей-то стоянки, по каменистому склону.
Лен и Джоан не оглядывались. Взоры их были обращены к Богу.
А внизу, под скалой, в комнатке сторожа кто-то сидит сейчас. Нет, не Джонс, сегодня не его смена. Кто-то наблюдает за огоньками. Кто-то думает: «А, это сумасшедшие нью-ишмалайтцы бредут в свою пустыню». Кто-то зевает, зажигая сигару, поджидая сменщика Джонса.
Кто-то сидит, и пальцы его лежат на кнопке, готовые нажать ее.
Не нажмут.
Светает. Ишмалайтцы исчезли за снежной завесой, их не видно больше
– Джоан, Джоан, проснись, смотри, мы вышли на перевал. Мы свободны.

Часть 29

Весенняя метель. Словно двое диких зверьков, забились они в небольшую пещерку, согревая друг друга своим теплом. Метель, не жалея сил, уничтожила их следы и улетела дальше, к югу.
– Они будут выслеживать нас.
– Я оставил записку, и клянусь, что…
– Все равно они попытаются нас поймать. И ты это знаешь.
– Пусть попробуют.
Лен вспомнил, как в Барторстауне напали на след двух убежавших из Пайперс Рана мальчишек.
– Мы должны быть осторожными, Лен.
– Не волнуйся. Мне кажется, они не собираются искать нас.
«Господь с нами, он нас спасет. Пайперс Ран и рука Господа».
Дом и дорога к нему затмили все вокруг. Лен видел зеленеющие поля, утопающие в цвету яблони, конюшню во дворе, теплый, золотой, солнечный покой. Лен стоял на пути к этому, и никакая сила в мире не смогла бы остановить его.
Но препятствий было много: горы, обрывы, перевалы, холод, голод, жажда, непогода, боль. И неожиданно Лен понял, что дорога к дому и есть его покаяние, его расплата за грехи. За все неправедное, что он совершил, нужно платить. И это справедливо. Лен не замечал сомнений и боли в глазах Джоан, которые мало-помалу сменялись презрением.
Эйфория свободы долгое время властвовала над Леном, до тех пор, пока однажды он не упал, очень сильно поранив при этом ногу. Боль, которую он испытал, была болью прозрения. Мир перевернулся, и все стало на свои места. Он хотел есть, замерз, смертельно устал. Горы были высокими, прерии – широкими, Пайперс Ран – в тысяче миль отсюда. Болело колено.
Джоан тщательно ухаживала за ним, исполняя свой долг.
– Еще немного, – говорила она, – и ты станешь так похож на нью-ишмалайтца, что я буду бояться подойти к тебе.
Лен пробормотал что-то о том, как очищает душу покаяние, а затем попросил ее помолчать. Он не подал вида, что слова Джоан задели его, потому что она сказала правду.
Лен должен вернуться в Пайперс Ран. Только теперь до него дошло, каким тяжким и долгим будет этот путь, и нет такой силы, которая просто перенесла бы его туда.
– Скоро мы будем в безопасности, – говорил Лен. – Барторстаунцы не посмеют даже приблизиться к нам.
«Спокойствие лесов и полей, умиротворенное сердце. Отец говорил, что это самое лучшее, что есть на свете. Он был прав. Я потерял Пайперс Ран, и вновь обрету его. Когда я представляю себе Пайперс Ран, он кажется крошечным и далеким, озаренным золотом солнца, я ее могу приблизить его даже в мечтах. Когда я вспоминаю маму, отца, брата Джеймса и малышку Эстер, между нами словно опускается завеса, лица их становятся далекими и туманными.
Я вижу себя и Исо, мы со всех ног бежим через пастбище, вижу себя, сломленного, в пыли и соломе, вижу, как поднимается и опускается со свистом кнут в руке отца. Но когда я пытаюсь представить себя там теперешнего – взрослого, женатого мужчину, убеждаюсь, что это невозможно. Пытаюсь представить Джоан в белом чепце – и тоже не могу. И все же я должен вернуться, должен отыскать то, что потерял. Я должен обрести покой».
Однажды вечером, в лучах заходящего солнца Лен увидел фургон и упряжку лошадей, которые мирно тащили его. Он так быстро исчез из вида, что казался миражом. Джоан разводила огонь. Лен заставил ее потушить робкие язычки пламени, и они шли без остановки всю ночь напролет.
Привал устроили рядом с охотниками – так было безопаснее. Лен сочинил длинную историю о нью-ишмалайтцах. Охотники качали головами.
– Они – настоящие дьяволы, – сказал один из них. – Я – тоже верующий, – он с опаской взглянул на небо, – но чтобы убивать людей в угоду Господу…
«А ведь ты убил бы нас, если бы знал правду. Убил бы в угоду Господу», – думал Лен. Позднее он отчитал Джоан за то, что она слишком много говорила. После этого бедняжка боялась произносить даже собственное имя.
– Неужели все вокруг готовы, словно волки, растерзать нас? – прошептала она, когда они легли спать.
– Конечно, если услышат, что мы из Барторстауна. Ты должна молчать, как рыба, не давая ни малейшего повода думать так.
Охотники подвезли их немного до того места, где должны были встретиться с другими охотниками, чтобы вместе продолжить путь. Джоан с облегчением увидела, что знакомых из Барторстауна среди них нет. Она все время молчала, с удивлением разглядывала крошечные деревушки и одинокие ранчо, мимо которых они проезжали и проходили.
– Но ведь Пайперс Ран не такой, правда, Лен?
– Нет, конечно, нет.
Гораздо больше солнца, зелени, доброты. А во всем остальном – точно такой же, но там его дом.
Однажды в полнолуние они увидели приближающийся фургон и поспешили скрыться от него, пробираясь от поселения к поселению окольными тропинками.
– И что только люди делают в этих скучных местах? – спросила Джоан.
– Живут, – сердито буркнул Лен.
Шло время. Все труднее становилось преодолевать бесконечные мили. Вид Пайперс Рана в воображении Лена уже не был столь четким, как вначале, день ото дня он мрачнел и тускнел, пока совсем не исчез. А человек в фургоне постоянно преследовал их. Лен ни разу не видел его вблизи, поэтому не мог разглядеть ни лица, ни фургона.
Сентябрьским погожим днем в маленьком зеленом городишке на границе с Техасом Лен решил дождаться загадочного фургона.
– Ты сошел с ума, – в отчаянии пыталась переубедить его Джоан. – Это не он, он не может быть здесь!
– Нет, он. И ты так же уверена в этом, как и я.
– С чего ты взял? Даже если…
– Перестань, Джоан, я знаю, когда ты обманываешь меня.
– Что ж, ладно. Да, конечно, это он. Он отвечает за тебя перед Шермэном. И что ты теперь собираешься делать?
Щеки ее пылали, тонкие загорелые руки сжались в кулаки.
– Ты хочешь вернуться с ним назад, Лен Колтер? Будь мужчиной, в конце концов. Вставай, бежим отсюда.
– Нет.
– Но он может быть не один.
– Пусть.
– И ты позволишь им схватить тебя? – голос ее дрожал. – Но ведь на меня им плевать, не так ли? Поэтому я, пожалуй, пойду.
– Нет, Джоан, ты останешься со мной, – Лен никогда не разговаривал с женой таким тоном. Джоан недоуменно уставилась на него.
– А что будешь делать ты?
– Еще не знаю, буду решать. – Лицо его было непроницаемым и беспристрастным. – В одном я абсолютно уверен: я никуда больше не буду убегать.
Джоан неподвижно и тихо стояла рядом с ним.
Лен ждал. Прошло два дня. Фургона не было, но вскоре он появится обязательно. Лен это предчувствовал. Может, время ожидания Господь послал ему, чтобы не спеша все обдумать и принять правильное решение.
В своей жизни Лен уже дважды принимал решение. Первое в Пайперс Ране. Детские, наивные мечты о загадочном городе. Затем Барторстаун, где тесно переплелись радость от достигнутого и горечь разочарований. Бесследно развеялись детские мечты, а дни скитаний помогли трезво оценить происшедшее. Третье решение должно быть самым верным, потому что его примет мужчина.
«Итак, я не вернусь в Пайперс Ран. Куда угодно, только не на родину. Пайперс Ран – детское воспоминание, а с воспоминаниями покончено. Эта дверь навсегда закрыта. Пайперс Ран – воспоминание о покое, покой навсегда утерян». Четвертый день ожидания. Фургона все нет. Лен окончательно возвращается с небес на землю. Нет необходимости убегать. Нужно остановиться, чтобы правильно выбрать свой путь.
Рано или поздно каждый должен сделать это.
В город съехалось много людей. Наступило время торговли, время беспощадной жары, когда сочная трава желтеет и клонится к земле, а кора деревьев трескается от палящего солнца. Фургоны торговцев выстроились на маленьких пыльных улочках.
Лен без устали шагал по городу. Он останавливался возле каждого фургона, читал вывески, прислушивался к разговорам.
«Все они нашли свою веру. Нью-ишмалайтцы – свою, нью-меноннайтцы – свою. Своя вера и у жителей Барторстауна. Теперь моя очередь», – размышлял Лен.
Джоан исподтишка следила за ним, боясь говорить. На пятый день ярмарка закончилась. Небольшое пространство в конце улочки осветили факелами, ярко сияли звезды, и земля щедро отдавала людям накопившееся тепло.
Лен опустился на старую, потрескавшуюся скамью, держа за руку Джоан. Он не заметил, как с другой стороны улочки подъехал фургон. А когда через некоторое время Лен, повинуясь неясному чувству, обернулся, позади него сидел Хостеттер.

Часть 30

Раздался резкий и сильный Голос проповедника: «Тысячу лет, братья мои. Вот что обещали нам. И теперь мы живем в это благословенное время. Я расскажу вам…»
Хостеттер посмотрел в глаза Лену. Молчание. Наконец Джоан что-то прошептала, кажется, имя Хостет-тера. Она хотела подняться навстречу Хостеттеру. Лен властно взял ее за руку, почти силой усадил рядом с собой:
– Сиди здесь.
– Пожалуйста, Лен, отпусти меня.
– Сиди здесь, Джоан. Она успокоилась.
«Небеса не принадлежат грешникам, не принадлежат тем, кто глумится над верой. Нет, братья мои и сестры! Господь спас вас от Разрушения…»
То была другая ночь, другая проповедь, когда Лен встал на этот путь. Той ночью умер человек по имени Соумс. Борода его была рыжей. Они до смерти забросали его камнями, потому что Барторстаун был его родиной.
«…тысячу лет, – воскликнул проповедник, потрясая своей запыленной книгой, – ради этого вы должны работать. Помните о священном долге перед Господом!»
«Пусть слова эти фанфарами звучат во мне. Я могу сказать. Я могу убить человека, так же, как тот мальчишка в свое время – Соумса; и остаться на свободе.
Я могу не промолчать и показать дорогу в Барторстаун, как в свое время Бардит вел в Рефьюдж своих фермеров, и тогда многих ждет верная смерть, как когда-то Далинского. И Молох будет повержен».
То была другая ночь. Ночь в Рефьюдже.
«Вправе ли я оросить все это кровью?»
«Алиллуйя! Да очистятся ваши души! Исповедуйте грехи ваши, дабы не низвергнул Господь вновь потоки огненные!»
– Ну, Лен? – голос Хостеттера.
«Как и той ночью, они вопили и визжали. А что, если я сейчас встану и исповедаюсь? Если принесу в жертву этого человека? Но от знаний избавиться невозможно.
А что, если свергнуть Молоха с огненным нутром и медной головой?
Знание несмотря ни на что будет существовать. В какой-то запыленной книге, в чьем-то усталом мозгу, спрятанное в подземелье, под другой горой. Открытое однажды, оно никогда не исчезнет».
Хостеттер поднялся:
– Ты забыл мои слова, Лен. Ты забыл, что я не могу отпустить тебя.
– Иди вперед, – вполголоса попросил Лен. Он тоже поднялся, держа за руку Джоан.
Освященные светом факелов, они взглянули друг на друга. А толпа вокруг визжала и бесновалась.
«Я знаю, что железными оковами сковало этот мир. Они называют это верой. Есть другое название, более точное: страх. Люди сбились в кучу, словно стадо, укрывшись своим невежеством, нарекли его богом и действительно боготворят его. Это такая же ложь, как любой Молох. Все мы – и Соумс, и Далинский, и Исо, и, наконец, я предали этого бога. Но когда-нибудь обязательно придет завтра – пусть медленно и долго, но никакая сила не сможет остановить его.
Мне нечего сказать тебе, Эд. Все зависит от тебя» Хостеттер смотрел на Лена – плечи расправлены, ноги широко расставлены, угрюмое и непроницаемое лицо, затененное широкими полями шляпы. Теперь настал черед Лена ждать Так или иначе запретный плод съеден, сделанного не воротишь. И Лен сделал выбор.
– Чего ты ждешь, Эд? Делай свое дело!
– Никто из нас не способен на такое, – сдавленно произнес Хостеттер.
Он опустил голову, затем вновь посмотрел на Лена.
– Ну?
Люди кричали, падали на колени, рыдали.
– Я думаю, – начал Лен, – что сам дьявол сто лет назад пробрался в этот мир. Не его ли останки там, за бетонной стеной?
Проповедник воздел руки к небу в религиозном экстазе.
– И все же вы все правы: лучше связать этого дьявола, чем весь мир, – Лен посмотрел на Хостеттера: – Вы не убили меня? Значит, не будете против моего возвращения?
– Это целиком зависит от меня, – сказал Хостеттер.
Он подошел к фургонам. Лен и Джоан последовали за ним. Навстречу, из укрытия, вышли двое с ружьями в руках.
– На первый раз ограничились беседой, – сказал Хостеттер, – если бы ты выдал меня, Лен, нас не спасли бы даже ружья. Теперь я вижу, что ты повзрослел, Ленни.
– Теперь я понимаю… Ты ждал проповеди?
– Да.
– Это тоже было частью испытания?
Хостеттер кивнул. Мужчины с подозрением поглядывали на Лена, щелкая предохранителями.
– Теперь я вижу, что ты был прав, Эд, – сказал один из них. – Но все равно, на твоем месте я не пошел бы на такой риск.
– Я знаю этого человека много лет, и поэтому лишь немного волновался, не более того.
– Что ж, теперь он твой.
Незнакомцы отошли. Каратели Шермэна растворились в темноте.
При мысли о том, сколько бед он причинил этому человеку, Лен покраснел от стыда.
– Я – причина всех твоих бед, – обратился Лен к Хостеттеру.
– Я ведь говорил, что чувствую себя ответственным за твою судьбу с тех пор, как ты ушел из дому.
– Я обязательно отплачу тебе за все, что ты сделал для меня.
– Уже отплатил, – с горечью сказал Хостеттер.
Они устроились в фургоне.
– Ну, а ты? – теперь Хостеттер обращался к Джоан – Ты готова вернуться домой?
Она заплакала, уставившись неподвижно на свет факелов.
– Этот мир ужасен, – наконец выдавила она, – и я ненавижу его.
– Нет, не ужасен. Он просто далек от совершенства. И ничего нового в этом нет, – сказал Хостеттер Он тряхнул поводьями, прикрикнул на лошадей, и фургон медленно покатился в темноту.
– Когда мы отъедем подальше, я передам по радио Шермэну, что мы возвращаемся, – сказал Хостеттер.