наряд.
Обычный патруль, поняла Рената.
– Архангелы пожаловали… Не иначе, как по мою душу…
Рената фыркнула и подумала: «хоть бы по твою!» Но Саша развеял ее надежды. Он насмешливо покривил губы:
– Да на кой черт им твоя душа? Иди нормально.
И они ушли в здание аэропорта. Рената включила магнитофон. В связи с чем Дарья сунула ей эту бумажку?! Наверное, в связи с «дипломатом», что еще могло их всех беспокоить в последний день? А это мрачное Сашино пророчество, будто им дышат в затылок… Да ну, что они, эти бандиты, «цэрэушники», что ли, какие-нибудь?! В Челябинске, конечно, оставаться было опасно, но это вовсе не значит, что их след не потерян теперь. Саша склонен излишне преувеличивать и драматизировать ситуацию, и сейчас, при дневном свете, при ярком жизнерадостном солнышке, это стало ясно, как дважды два. То ли дело ночью! И чего он весь вчерашний вечер нагнетал на нее такое мерзкое настроение?! Может, ему нравится, когда ей плохо? Вампир… Скорее бы куда-нибудь приехать, освоиться и больше не вспоминать о нем.
Гарик, «зэк» отвратительный, ему, значит, дороже, чем та, которую он обещал охранять!.. Какая песенка веселая: «Жил на свете гитарист Витюша»… Ага, а потом влюбился в Ксюшу, «юбочку из плюша»… Дурацкая песенка. Но настроение поднимает… Когда-нибудь она будет смеяться над своими страхами…
Вдруг Рената увидела, что вдоль парковки, там, где раньше околачивался патруль, теперь прохаживается группа парней, внимательно поглядывая на машины. Её прошиб холодный пот: одного из этих типов она видела в Челябинске.
В жуткой панике девушка зачем-то выключила магнитофон, заметалась и уже хотела было сползти на резиновый коврик, как вдруг увидела, что к парням подошел довольно высокий мужчина в черном костюме и черной рубашке с белой вставочкой на воротнике. Лицо его было благообразным, очень приятным и немного на кого-то похожим. Компания отвлеклась и повернулась к нему. Он что-то говорил, помогая себе жестами, и, наконец, указал на здание аэропорта. В ту долю секунды, пока на него не смотрели, он оглянулся на Ренату и сделал ей знак уезжать. У нее перехватило дыхание: это был Саша. Он на секунду стал им, а потом вдруг снова необъяснимо преобразился в католического священника, не слишком хорошо изъясняющегося по-русски.
Рената переползла за руль и выкатила машину со стоянки, ничего, к счастью, не перевернув, не опрокинув и ни во что не врезавшись.
Сашу она поймала за два квартала от аэропорта, когда изрядно покрутилась по дворам. Вот тебе и жизнерадостное солнышко… Вот тебе и «цэрэушники»!..
Рената покорно, чувствуя себя немного виноватой, уступила ему водительское кресло. Телохранитель молча сел и снял зажатую пуговицей рубашки, сложенную пополам и вставленную под воротник Дарьину записку. А ведь она так походила на атрибут костюма настоящего священника!..
– Что это было? – спросила она, указывая на воротник и на бумажку. – Как у тебя получилось?
Не определишь, о чем он думает… Но разговаривать с нею он не хочет. Ну и плевать. Какой гордый, подумаешь!..
До пяти часов вечера они гнались за солнцем. Пять было по их часам, по широте Челябинска. Но солнце они так и не догнали…
Саша загнал джип в холмистый перелесок и занялся разведением костра.
– Как ты относишься к тушенке? – впервые за весь день заговорил он с Ренатой.
Девушка кивнула, и он довольно ловко вскрыл перочинным ножиком консервную банку, а после пристроил ее на плоский камень, лежавший в углях и раскаленный, как электроплитка. Голод и холод превратили «девушку из высшего общества» в существо, которое отбросило все условности, отринуло все нормы поведения, принятые в ее кругу, опустилось до того, чтобы есть с лезвия ножа из закопченной банки. Кошмар!
С севера дул ветер.
– Принеси коньяк, – попросила Рената. – Я замерзла. Душа, видно, не греет…
Телохранитель замер, не донеся пищу до рта.
– Ты что? – спросила она, удивившись тому, насколько напряженным стал его взгляд.
Саша поднялся, сходил в машину и принес ей бутылку. Рената отхлебнула прямо из горлышка, едва не подавилась и не облилась и стала пальчиками вытирать губы: все верно, не хватало ей пока еще умения и решимости сделать это рукавом куртки. Телохранитель посмотрел на нее.
– Будешь? – Рената передала ему бутылку. – Люблю коньяк…
Если он хороший, конечно, настоящий, а не такой…
– Знаю, – Саша сделал глоток.
Девушка невесело рассмеялась:
– Уже настучали? Да-а, Артур просто не мог не сболтнуть!
Прости господи, что так говорю о мертвом, но он ве-е-ечно называл нас с Дарьей алкашками…
– Никто ничего не сболтнул.
– Сам догадался?
– Просто знаю.
– А что еще ты обо мне знаешь? – Рената склонила голову к плечу и с интересом заглянула в его лицо, освещенное огнем костра.
– Что тебе снится сон…
– Всем снятся сны! – возразила она, забрала у него коньяк и выпила еще. – А мне снится… какой-то храм, из глубокой-глубокой древности, но в тот момент, когда я вижу в нем себя, он новехонький, как будто только выстроенный… или, по крайней мере, за ним хорошо ухаживали, не позволяя, чтобы в нем случилось запустение… Водоем прямо в центре этого храма… яркое солнце…
Он поднял на нее темно-серые, непрозрачные глаза:
– …А из глубины этого бассейна вынырнула огненная птица, и тебе нужно собрать её пепел, когда она сгорит… Одно условие: всё, до последней песчинки…
– Что?! – наступила пауза. – А это кто мог тебе сказать?!
Откуда…
– Птица Феникс, – пробормотал Саша, не слушая её. – Гелиополь на берегу изумрудного Нила… Великий был город…
– С ума сойти! Ты что, экстрасенс?!
– Любой охранник должен иметь шестое чувство… Если он, конечно, считает себя хорошим охранником.
– А ты считаешь? – не без ехидцы спросила Рената.
– Я считаю, что у меня есть шестое чувство – об остальном не мне судить…
– А это… ну, то, что ты проделал в аэропорту… Это – какое чувство?
– Это – курс актерского мастерства. Предмет по специальности.
– Ты – актер?!
– Громко сказано. Чтобы быть актером, недостаточно окончить училище или вуз. Этим надо жить. Я этим не жил. Божья искра есть не в каждом…
– Не знаю, не знаю… Сыграть без грима старика-священника, преобразиться так, что даже я тебя не узнала – это не божья искра?! Тогда я просто ничего не понимаю в этой жизни! – коньяк раззадорил Ренату; ей стало тепло и захотелось спорить.
– А вот его я не играл. Это отец Саймон из Англии. Я охранял его в 89-м. Он был моим «первым иностранцем»… Через год он умер в Лондоне от рака поджелудочной железы, а ему было всего пятьдесят. Лучшие люди всегда уходят раньше, как будто кто-то или что-то боится, что, проживи они немного дольше, на эту землю придет излишнее совершенство… Закон сохранения энергии: постигший то, что «за дверью», должен удалиться туда навсегда, – Саша усмехнулся и поворошил полешки в костре.
– Сколько тебе лет? – спросила Рената.
Он прищурился и прикурил от полыхающей головешки.
– Тридцать два.
– А в тот момент тебе можно было дать все пятьдесят! Как ты это объяснишь?
– Никак. Все может быть… Как-то никогда не приходило в голову смотреться в зеркало в такие минуты…
– Странный ты тогда актер. Я знала целую кучу артистов, их и хлебом не корми, дай у зеркала поторчать… Надо же им как-то отрабатывать мимику…
– Вот поэтому я тебе и говорю, что отца Саймона я не играл.
Трудно с ним разговаривать. Вернее, разговаривать-то как раз легко, а понять – сложно.
– Как ты думаешь, Саш, чем все это закончится? – спросила девушка, снова и снова отхлебывая из бутылки.
Телохранитель опустил глаза. Такое выражение иногда бывало у скрытной Дарьи. Сходство, которого раньше не было и не могло быть: слишком уж они с Сашей были разные, не говоря уже о противоположности пола. Он что-то знает, но не хочет говорить…
– Как ты поступишь, когда мы найдем безопасное место? – Рената отдала ему бутылку. – Уйдешь или останешься где-нибудь, поблизости от меня?.. Я ведь не буду никого знать в чужом городе…
Саша протянул руку и осторожно вытащил желтый березовый листик, запутавшийся в ее золотисто-рыжих непокорных волосах.
– Не знаю, – сказал он.
А пьяное это в ушах Ренаты откликнулось: «Знаю, знаю, знаю!..»
За тридцать семь дней…
– Вспомни и выбери! – крикнула огненная птица, воспарив над водоемом с ослепленной жрицей, которой все никак не удавалось разглядеть её.
– Ты сгоришь! – закрываясь рукой, закричала девушка. – Во имя светлого Осириса, остановись!
Птица тряхнула крыльями и вознеслась к солнцу. Вспышка падающего метеора – и прах посыпался на саламандр.
Ожесточенно распихивая ящериц ногами, девушка хватала пепел и прижимала его к груди, как ворох бумаги со стихами гения. Саламандры кусались, изворачивались и норовили схватить пролетевшую сквозь её пальцы песчинку-другую.
– Помогите мне! – кричала она служителям. – Одна я не справлюсь!
Чары колдуна не действовали на саламандр. Белый жрец низшей касты боялся отпустить колонну. Капюшоноголовый Помощник Главного Жреца разбрасывал ящериц острым, как бритва, длинным мечом-атаме, но твари срастались и снова бросались в бой. Кватернер посвященных ничего не мог поделать. Пантакль в руках колдуна обуглился и рассыпался.
– Во имя Оритана, помогите мне! – жрица теряла все больше и больше останков несчастной птицы.
Она не знала, что за слово сорвалось у нее с языка. Но, в ее понимании, это было самое священное, самое дорогое название из когда-либо существовавших…
Остальные служители храма в Гелиополисе на берегу зеленого Нила стояли и смотрели, не в силах помочь кватернеру Главного Кольца…
Рената открыла глаза. Часы на тумбочке у самой подушки, как воплощенный немой укор, показывали десять.
– Саша! – позвала она, думая, что он еще спит в смежном номере.
В ответ – тишина.
Девушка натянула водолазку (она была достаточно длинной и прикрывала трусики, так что Рената могла в ней считать себя почти одетой). Саши, конечно же, не было. Из-под подушки торчала рукоять пистолета. Снова куда-то сбежал… добытчик…
Рената выглянула в окно с видом на проспект и на красовавшуюся между двух дорог вывеску-рекламу: «Златоуст приветствует своих гостей! Добро пожаловать!» Помнится, вчера она прочла эту вывеску в хмельном состоянии, и приветствие очень ее развеселило: она хохотала до третьего этажа, до тех пор, пока Саша не открыл перед нею двери номера. Затем он куда-то исчез, а Рената, едва раздевшись, рухнула спать, но минуты две еще видела однообразную картину: дорога, пустошь, встречные машины, дорога, пустошь, встречные машины… Никакой, вроде бы, погони, никакого «дыхания в затылок».
Наверное, выспалась она хорошо: голова не болела и не кружилась, пить не хотелось, зато хотелось есть. Рената села к зеркалу и даже испугалась. Любой человек испугается, если увидит себя наутро после вечерних посиделок у костра с дымом во все стороны, а в особенности – если после всего этого он не умывался перед сном.
Девушка вскочила и убежала мыться. Забавно, что здесь даже был халатик, только Рената побрезговала надевать его.
С «чалмой» на голове, скрипя от чистоты, она вернулась к зеркалу. Из отражения на нее глядели желтовато-зеленые, слегка раскосые глаза – сказывалась татарская кровь матери, хотя и та не была чистокровной татаркой. Рената не считала себя особенно красивой и могла только гадать, отчего многие знакомые мужчины сходили с ума по её почти совершенной фигуре, по маленьким, как у куклы или как у Золушки, стройным ножкам и по высокой, словно подаренной ей древним скульптором, груди. И еще по точеному смугловатому лицу. Причина всех женских страданий – несколько веснушек на изящном носике и щеках – нимало не портила её. Неизвестно, что себе вообразив, «светские львы» (и «тигры») бросали своих подружек ради нее. Но, как правило, оставались ни с чем. Редко когда Рената «снисходила» до кого-нибудь из них, на нее было трудно угодить. Живи она в суровом XVIII где-нибудь во Франции, её давно бы уже отравили, сожгли как ведьму, закололи или отправили бы на тот свет иным путем. Странно, что эта кучка негодяев так долго ждала…
– Господи, на кого я похожа! – простонала Рената и стала придумывать, как бы ей накраситься. Ходить в таком растрепанном виде даже перед собственным телохранителем, Мухтаром, Цербером, бультерьером, просто неприлично. Как-никак, он все-таки тоже мужчина, а на памяти Ренаты не было ни одного представителя сильного пола, который узрел бы ее такой.
Тут щелкнула дверь, и на пороге возник Саша, двумя пальцами придерживая переброшенный через плечо темный пиджак. Девушка издала неопределенный возглас и закрыла ноги собственной курткой.
– Ну что, человеческий детеныш, удачная была охота? – дабы побороть смущение, полусерьезно-полушутя спросила она.
Саша, который рухнул на диван, сделал кистью руки неопределенный жест. Кожа на его пальцах и на ладонях была почти начисто содрана, как будто он голыми руками забирался в горнило.
– Боже ты мой! – Рената даже забыла про куртку. – Что это?!
Ты что, вагоны разгружал?!
– Почти в точку.
– Ты с ума сошел!
– Нет, просто ты хочешь есть. Позвони в ресторан, закажи что-нибудь.
Она рассматривала его ладони.
– А что будешь ты?
– Я буду спать. Сон – это лучшая еда.
– Это папа так говорил… – с тоской вспомнила Рената.
– Твой папа был умным человеком. Но не переживай за него, это не даст ему покоя… Чем быстрее ты придешь в себя и смиришься со смертью, тем лучше будет нам всем…
– Ты постоянно говоришь загадками. Снимай рубашку: ты весь мокрый. Мог бы сказать прямо: дескать, я такой умный, тебе, грешной, меня все равно не понять, так что мучайся от своего несовершенства!
Рената вытряхнула его из рубашки и поднялась с дивана. Саша подул на ладони, по которым она так бесцеремонно проехалась сдираемыми манжетами.
– Что ты собираешься делать с нею? – поинтересовался он.
– Собираюсь постирать. А что?
– У нас в номере завелась стиральная машина? Потрясающе!
– Не язви.
– Разве девушки твоего круга когда-нибудь стирают?
– Прекрати, я сказала!
Он присвистнул. Не по-своему он как-то ведет себя: слишком легкомысленно. Вот Артур еще мог бы подурачиться таким образом, а на Сашу это мало похоже. Впрочем, пусть лучше так, чем слушать его нотации либо вообще биться в глухую стену, когда есть желание поговорить, отвлечься. С другой стороны, кто его знает, какой он на самом деле?..
Рената открыла воду. Несмотря на то, что материя действительно была насквозь пропитана потом, девушке не был неприятен её запах. Такую законченную эстетку, как она, подобное немало удивило. Может, она и впрямь «опускается на дно»? Додумать ей не дал вновь занывший зуб. Нет, спокойно она не умрет, это точно!..
Саша вошел следом, подождал, пока она закончит замачивать рубашку, и сжав челюсти, превозмогая боль в пораненных ладонях, сунул руки под воду.
– Саша, – Рената потерла намыленную ткань Телохранитель взглянул на нее через плечо, не разгибаясь; струи воды стекали по его лопаткам.
– У тебя не прошло ощущение, что нас преследуют?
Саша плеснул пригоршней воды себе в лицо.
– Если бы прошло, мы бы уже не сидели в этой занюханной дыре…
– Вот, значит, как!
– Разбуди меня через два часа, – она набросил на плечи полотенце и растерся им. – Что с тобой?!
Рената совсем раскисла. Зуб ныл все сильнее и сильнее. Девушка села на корточки и прижала к щеке свернутую жгутом еще теплую от воды рубашку.
– Что случилось? – Саша опустился на пол напротив нее, прямо на кафель.
– Зуб. Третий день кровит… Что делать – ума не приложу. Я с ума сойду от этой боли, прямо как назло… Наверное, тебе уже осточертело нянчиться со мной? Ведь правда? Все время что-нибудь болит… Беги от меня, пока не поздно…
– А если поздно? – серые гранитные глаза заглянули в самую душу. Саша извлек из ее рук рубашку. – Пойдем…
Рената подчинилась. Телохранитель усадил ее на стул.
– Попробуй ни о чем не думать и расслабиться. Если можешь – доверься мне…
Его пальцы, наверняка гудевшие от боли, мягко коснулись волос девушки. По телу побежали приятные мурашки: ей нравилось, когда с ее головой что-нибудь делали; в связи с этим Рената обожала посещать парикмахерскую, где ее личный мастер, Марина, делала ей замысловатые прически, чаще всего «греческие»: с ними больше возни, так что времени на болтовню им с Мариной хватало с лихвой. Рената вспомнила, что парикмахерша обещала ей привезти какую-то «хитрую» расческу со всякими «наворотами», как она выражалась. Кто знал, что так все обернется… не до этого теперь…
Рената закрыла глаза, совсем позабыв, что сейчас над нею колдует не Марина, а телохранитель. Она только отметила, что у Марины изменилась техника – быстрые ловкие пальцы были одновременно нежны и уверенны.
– Вам лучше? – спросил вдруг бубнящий голос над самым ухом.
Такое ощущение, как будто говоривший сидел в бочке.
Рената оглянулась и едва не взвизгнула от неожиданности. К ней наклонился какой-то пожилой мужчина с мрачным, почти черным лицом; две глубокие морщины окружали его рот и почти сходились на подбородке с ямкой. Покатый, как у древнего майя, лоб тоже был изборожден морщинами, сильно выделялись надбровные дуги, а из провалов смотрели внимательные и умные, близко, как у обезьяны, посаженные глаза. Девушка соскочила со стула, и зуб мгновенно прекратил болеть. Когда она снова взглянула на него, уже приготовившись или обороняться, или звать на помощь телохранителя, мираж исчез. Саша, удивленный ее поведением, выпрямился.
– Извини, – она прикоснулась ко лбу. – У меня что-то с головой. Наверное, потихоньку схожу с ума… Галлюцинации…
Шок прошел. Телохранитель молча смотрел на нее. Рената нервно засмеялась:
– Привидится же такое!..
– Как твой зуб?
– По-моему, ты – волшебник. У бабок научился?
Саша молча ушел в смежный номер и лег на диван.
– Разбуди через два часа.
Рената перевела дух и пошла отполаскивать рубашку, а из головы все не шло лицо незнакомца. Телохранитель темнит: он – на самом деле гениальный актер. Она общалась с актерами, но не знала еще ни одного, кто умел бы так перевоплощаться, буквально создавая вокруг себя ауру изображаемого персонажа, вживаясь в роль с полной самоотдачей. Интересно, что заставило его сменить лавры артиста на скромную профессию «секьюрити»? Неужели ему было приятнее общаться с новыми русскими? Или это жажда риска, шанс испытать приливы адреналина? Какой же он странный… Нет, теперь она просто обязаны раскрыть, в чем тут подвох! Сам не скажет, так Рената исподволь добьется.
Раздобыв у горничной утюг, девушка выгладила рубашку и почистила пиджак. Саша, подмяв под грудь подушку, крепко спал. Любопытно, что он предпочитает спать на животе. В каком-то журнале Рената читала, что человек, любящий такую позу во сне, возможно, недоволен своей профессией. А вообще так спят звери – расслабленные, но в каждую секунду готовые вскочить для атаки или обороны.
Она позвонила и заказала что-то среднее между завтраком и обедом, потому что желудок уже сводило от голода. Пока Рената говорила по телефону, Саша что-то шепнул и отвернулся в другую сторону. Кажется, он произнес какое-то имя, «Таня», что ли…
Девушка вспомнила обрывки своего последнего сна. Может быть, и она болтает, когда спит? Скорее всего, что так. Иначе откуда бы Саша узнал, что именно ей снится, да еще с такой точностью? Стоп! Она тоже выкрикнула в своем последнем сне какое-то название, очень музыкальное и очень незнакомое. Ори… Оритан, вероятно… Да, да, Оритан! Именно! С чего бы это? Она даже не предполагала, что это может быть… Хотя мало ли что во сне привидится? Было однажды и такое, словно она сочиняет стихи. И хорошие стихи получались, она даже запомнила общий смысл, но воспроизвестьи строфы после того, как проснулась, так и не смогла.
В двери постучались.
– Кто там? – спросила Рената.
– Заказ!
Без тени сомнения она открыла. Заказ, видимо, состоял из двух гориллоподобных парней на переднем плане. Один из них ухватил Ренату за рукав водолазки.
Тут за ее спиной, как из-под земли, возник Саша. Он «торпедировал» горилл так нахраписто, что девушка не успела ничего осознать. Схватившего Ренату он «выключил» кулаком с выдвинутой фалангой указательного пальца1, которая пришлась парню точно в висок. Второй попытался всадить Саше ногу в живот, но телохранитель с ошеломляющей быстротой уклонился, перехватил его конечность у щиколотки и пальцы свободной руки вонзил ему в шею над ключицами. Ни одна из «горилл» не успела воспользоваться пистолетом, хотя оба были вооружены: у первого, упавшего поперек входа, под распахнувшейся курткой имелась кобура с торчавшей из нее рукоятью австрийского «глока».
Невзирая на панику подопечной, Саша в темпе, но без суеты, оделся. Он казался невозмутимым. Рената металась, ломая руки и кусая пальцы. Телохранитель проверил свою «пушку», отдал ее Ренате, а сам вытащил «глок» у поверженного костолома.
– Идешь точно за мной, след-в-след. Никуда не высосвываешься. Не вздумай стрелять, пока не скажу. Поняла меня?
Подвывая, Рената мелко закивала. Телохранитель сгреб ее за шиворот и насильно вытащил в коридор, не давая ей время на то, чтобы выбирать, куда ставить ноги. Из-за этого она и прошлась по первой и наступила на руку второй «горилле». Реакции – ноль.
Он сжимал ее кисть заведенной за спину, почти под лопатки, левой рукой, горячей, словно угли. Когда из номера в конце коридора вышла девушка и, закрывая дверь, небрежно взглянула на них, Саша спрятал «глок» под бортом пиджака, а Рената, притянутая им, вплотную прижалась к его спине, и пистолет затесался между ними. Девушка ничего не заметила и спокойно пошла к лестнице.
Телохранитель развернулся и дернул Ренату за собой. Вообразив, что он решил вернуться в номер (ну и привычки у него!), подопечная тихо заскулила. Но Саша на всех парусах, почти бегом, проскочил мимо валявшихся «горилл». Они оказались в другом конце коридора, у дверей запасного хода. Двери были заперты. Пока Рената прикидывала, каким образом он собирается просочиться на ту сторону, Саша вытащил перочинный ножик и раскрыл штопор (или, во всяком случае, нечто искривленное). Пара движений в скважине замка – и дверь открылась.
– Куда мы выйдем? – крикнула Рената, сбегая за ним по лестнице.
– В вестибюль.
Она приметилась прыгнуть через пять ступенек, но не рассчитала, и это едва не стоило ей головы. К счастью, Саша успел подхватить ее у самой земли.
– Слушай. Как только выскочим из гостиницы – неважно, я первый или ты – бежишь на автостоянку… Если я задержусь – плюнь. Не жди ни секунды.
Она кивнула и прижала пистолет к груди.
Несмотря на то, что лестница запасного вывела их в тот же вестибюль, что и обычная – общего пользования, то есть, – с той стороны их никто не ждал. У столика администратора, возле «пожарного уголка» отирался еще один гориллообразный элемент, как две капли воды похожий на двух первых. Сашу и Ренату он увидел в последний момент, когда они вынырнули из-за колонны, окруженной кадушками с растительностью. Телохранитель, как многофункциональное пушечное ядро, налетел на него, не дав опомниться, и сразмаху, слева направо, съездил своим пистолетом по челюсти «элемента». Тип с неподобающим ревом отлетел к огнетушителю. Ожидать такой полетоспособности от туши в сто двадцать килограммов чистого веса в реальной жизни было бы трудно. А кино, если там показывали что-то похожее, Рената не верила. Конечно, в фильмах все это было куда более пристойно: меньше «постороннего» грохота, материться «злодеи» тоже не умели, падали красиво, в заданную точку, вовремя догадывались использовать по назначению огнетушитель… Да, и, как правило, на сторону «мерзавцев» не становились случайные зрители, а здесь администратор, призывая охрану и милицию, бросился к телефону, какая-то тетка завизжала: «Убивают!» и девушка, спустившаяся вперед Саши и Ренаты, которая еще не успела сдать ключ, в страхе отпрыгнула от телохранителя и, сама не зная, как, с проворством Багиры из мультика перемахнула через стойку администратора, опрокинув телефон и спутав планы хозяина гостиницы.
Охрана, недреманное око которой не обратило внимания на трех «горилл», но зато возмутилось по поводу безобразий, творимых Сашей, бросилась отстаивать справедливость. У телохранителя не было времени объясняться с благородными стражами ночлежки, и оба экземпляра были опрокинуты на паркет. А он, как смерч, пронесся к дверям. Думается, если бы «вертушку» догадались заблокировать, он все равно вынес бы стекло и выволок бы за собой подопечную. К счастью, заблокировать двери никто не додумался.
Зато возле их «Чероки» был припаркован серый «Вольво», в котором остался четвертый представитель невежливых парламентеров. Рената подумала
– какое счастье, что на джипе отца громкая сигнализация! Если бы этим «гориллам» приспичило сделать их машине какую-нибудь гадость, они привлекли бы к себе внимание всей округи. «Чероки» приветливо пискнул: Саша нажал кнопку на брелоке. Водитель «Вольво» поступил умнее, чем его сотоварищи: он дал резкий задний ход, не желая посреди бела дня бросаться на людей.
Рената прыгнула в джип. Саша завел мотор. «Вольво», вильнув багажником, скрылся в проулке.
– Придется выезжать из города через просеку, – сказал телохранитель, оставляя позади целый район. – Ты становишься знаменитостью.
Рената отдышалась:
– Как они находят нас?
– А ты посмотри, у тебя нигде датчик не вшит?
– Какой датчик?
Он внимательно взглянул на нее и вздохнул. Рената поняла, что это он так шутит. А чего он хотел от нее? Чтобы она дико развеселилась после всего, что произошло?..
– Какая-то игра вслепую… – проворчала девушка. – Узнать бы, что им от нас нужно…
– Вернемся?! – с воодушевлением спросил телохранитель.
Рената взвыла, потом сунула руку в карман его пиджака (все правильно: в правом) и достала сигарету. Саша усмехнулся и щелкнул зажигалкой. Она жадно затянулась, хотя не курила уже месяцев пять, да и раньше только баловалась от нечего делать. Рука ее дрожала, слабая, словно ей пришлось нести страшную тяжесть.
– Вот так и пристраститься недолго, – сказала девушка.
– А тебе идет.
– Ты – первый мужчина, который сказал мне об этом.
– Но если это действительно так. Есть женщины, которые делают это чертовски красиво. Вот ты – такая женщина.
Она невесело улыбнулась и большим пальцем потерла бровь.
– Я только сейчас подумала: о делах моего отца мы могли бы узнать от Ника…
– От Ника?
– От Николая, моего бывшего. Папа его просто обожал… Они работали бок-о-бок…
Саша подумал.
– Что ж, километров через триста пятьдесят будет Уфа.
Оттуда и позвоним.
– Честно говоря, мне совсем не хочется с ним говорить… Но если только в интересах дела…
– Ты начинаешь эволюционировать.
– А ты продолжаешь говорить гадости!
– Восславим постоянство!
– Плагиатор!
– Интерпретатор…
Переспорить его было невозможно, тем более, что он не спорил. С его стороны это была разрядка после всего случившегося, и лучше уж так, чем сидеть и трястись всю дорогу.
Рената взяла бутылку с водой и сделала несколько глотков.
Сердце билось все спокойнее.
– Саша, а ты не знаешь, что такое или кто такой «Оритан»?
Машина резко сбросила скорость. Рената едва не пролила на себя воду. Саша медленно перевел на нее взгляд:
– Что?
– О, господи! Зачем ты это сделал?! Я только спросила, что значит «Оритан»…
Он судорожно сглотнул и прибавил скорости.
– Почему ты это спросила?
– Мне приснилось, что я произношу «Оритан».
Саша повторил это слово, но на каком-то странном, певуче-щелкающем, языке, и оно прозвучало лучше, чем на русском. Рената вспомнила, что именно на этом языке она взывала о помощи в своем сне.
– Д-да, – колеблясь, согласилась девушка. – Именно так… А что это?
– То же, что и Лемурия…
– А что такое «Лемурия»?
– По многим легендам – погибший континент. Но Оритан – это настоящее название той земли…
– Атлантида, что ли?
– Назови, как хочешь. Только Атлантиду придумали и утопили, а Оритан был на самом деле и погиб иначе, – Саша осторожно покосился на нее. – Ты… что-нибудь помнишь?..
– Помню?! А что такое я должна вспомнить?
Его взгляд изменился, в голосе послышалось разочарование:
– Ты ведь историк… Я думал… может быть… Да ладно!
Рената усмехнулась:
– Если бы ты знал меня, когда я училась, ты бы не говорил с такой уверенностью, что я должна это знать… Не понимаю, откуда это пришло в мой сон? Может, начиталась чего-нибудь?
Его губы скептически изогнулись:
– Может быть. Только это нигде не записано. По крайней мере, в том виде, в каком подобает. И, тем более, настоящее название…
– Тогда откуда его знаешь ты?
Саша замялся, снова посмотрел на нее, и последние искорки непонятной надежды угасли в его зрачках:
– Ты меня поймала. Я тоже не знаю. Это так, заговариваюсь от бессонницы…
– Господи, какой ты странный!.. Иногда я боюсь тебя даже больше, чем тех, кто за нами гоняется… Я знаю, что это глупо, что ничего плохого ты мне не сделаешь, но… короче, это инстинктивный страх… – Рената нервно теребила пальцы и тщательно подбирала слова, чтобы отразить свое состояние. – Да, да, – рассуждала она, кивая, хотя это был монолог, – инстинктивный страх… И даже не самого тебя, а того, что связано с тобой… Наверное, я сумасшедшая…
Телохранитель молчал, и Рената решила, что он согласился и действительно считает ее помешанной. Она тоже затихла и ничего не говорила до самой Уфы, куда они доехали к вечеру, нигде не останавливаясь, уставшие до полуобморочного состояния. Саша притормозил возле первого же отделения связи.
Рената набрала код Челябинска и номер телефона, который в течение четырех лет считала своим.
– Автоответчик, – отведя трубку от уха, сказала она Саше.
Как раз в этот момент прозвучал сигнал. – Что говорить?
– Что мы едем в Москву и постараемся позвонить из следующего города…
Рената убрала ладонь, которой прикрывала микрофон, и ядовитым голосом произнесла:
– Уважаемый электронный секретарь! Передайте, пожалуйста, вашему хозяину, который, как всегда, неизвестно где таскается, что ему звонила бывшая супруга по очень важному и срочному делу. Если ему не будет слишком трудно, то не мог бы он хоть раз переночевать дома? Она постарается перезвонить при первой же возможности. Целую ваши микрочипы и заранее благодарна. Адью, – она бросила трубку и хмыкнула:
– Застать Ника дома – это все равно, что пожать руку кинозвезде: изредка, но случается. С вероятностью один к миллиону. Для него это в порядке вещей. Обычные дела.
Саша сунул руки в карманы брюк и повел плечами. Рената призналась, что страшно голодна, и он отвез ее в бистро, больше похожее на плохо отреставрированную пивнушку.
– Ну, спасибо тебе, мой верный Мухтар! Век не забуду! – брезгливо озираясь по сторонам, сказала девушка. – Ты хочешь сказать, что я буду здесь есть?! Да ни за что на свете!!!
– Тебе не приходило в голову, что твои приятели тоже так рассудят?
– Тогда нам лучше просто сменить машину.
– Согласен, – Саша подвинул к ней тарелку с мантами, политыми кетчупом и горчицей. – У тебя, конечно же, есть альтернативный вариант…
Ренате ничего не оставалось, как развести руками. Продать они «Чероки» не могут, обменять… ну, разве только в ущерб себе. Да и то: на наших дорогах сменить мощный джип на «малолитражку» может только юродивый. «Отобра-а-а-али копеечку!..» Девушка фыркнула, представив себе, как по колесикам разлезется какая-нибудь нежная «Кариба» после нормального для их «Чероки» ежедневного променада. Лучше уж есть в «кафешках» быстрого питания… По крайней мере, чашка растворимого кофе здесь стоит не 50 тысяч, как в более цивилизованных местах.
Ренату уже давно настораживало, что телохранитель, ведя очень подвижный образ жизни, постоянно выполняя физическую работу, и (если судить по рукам) еще какую, практически ничего не ест. Вернее, ест, когда есть. Любой другой озверел бы на его месте от голода, а он совершенно спокойно переносит верблюжью диету. И энергия в нем не только не иссякает, но и увеличивается, точно он подпитывается ею из неизвестного другим смертным источника. Чем больше приходилось тратить, тем больше сил прибывало. Однако внешне Саша очень осунулся и побледнел, глаза ввалились, мышцы уже не скрывались, как положено, под нормальным для любого человека слоем «стратегических запасов», а подобно веревкам обвивали его руки, беззащитно выпирая наружу: сплошные жилы и мощи, даже странно, как он в состоянии двигаться. Но всё же средоточие прежнего Саши осталось в его глазах, усталых, но горевших таинственным внутренним огнем, происхождение которого Ренате было не под силу угадать.
За тридцать три дня…
Он был единственным из служителей низшего ранга, кто удержался, когда перевернулся мир. Солнце, Пятое по счету, взмыло в небо, земля опустилась вниз, вода соединила две стихии.
Он увидел стоявшую по грудь в воде жрицу в темно-синей мантии. Над нею парила гигантская сияющая птица с орлиным клювом и печально-безысходными глазами в них было прощание с миром, со всем, что это существо любило. Птица отбрасывала человеческую тень.
– Танрэй! Летим, Танрэй! – просила она жрицу, протягивая к ней лапу, удивительно похожую на человеческую руку. – Летим со мной. Ты еще не знаешь счастья последнего полета, но я хочу, чтобы ты его узнала и вспомнила все! Летим со мной, Танрэй! Оттуда все видно лучше!..
Белый жрец отпустил колонну, благодаря которой не провалился в небытие, и стал смотреть, как птица взлетает к палящему солнцу, а златовласая жрица в короне с соколиными крыльями и коброй-уриус кричит, простирая к ней руки:
– Прими в жертву, если желаешь, мою жизнь! Но только не умирай сейчас!
Птица превращается в горящий факел и рассыпается в прах.
Из пламени костров выбегают юркие саламандры и растаскивают пепел, который не успевает подхватить жрица.
– Помоги мне! – возопила девушка, глядя на Белого.
Но уже очень поздно…
Игорь проснулся и замер в постели. За окном шел дождь, поредевший во второй половине дня. Вставать совершенно не хотелось. Вечерний сон всегда превращает человека в кусок студня с ноющей головой (или, эт самое… что там у студня может болеть?) На потолке общаговской комнаты мрачно и неумолимо расползалось мокрое пятно.
Он протянул руку и взял с табуретке, стоявшей за изголовьем, газету. На ней тоже было пятно, только от рыбы. И прямо на его, Гарика, объявлении. Газета носила яркое и запоминающееся название «Магия в клеточку» (создатели просто имели в виду «черное» и «белое» течения этой древней науки). В ней публиковался всякий мусор вроде объявлений известных «колдунов» и «экстрасенсов». Но Гарик оказался самым дерзким из всей этой братии.
Сосед по комнате – коренастый парень, невероятно похожий на добровольца с плакатов 20-х годов) – жарил картошку на «прометейке». Страшная вонь плавящегося свиного сала щипала носоглотку. Окна запотели, превратив индустриальный «пейзаж» напротив общежития в размытое серо-желто-зеленое пятно.
– Пойду, поболтаюсь по городу, – сказал, одеваясь, Гарик.
«Доброволец» обжег палец и схватился за мочку уха.
Ростов мало изменился со времени последнего пребывания в нем Игоря. Больше стало ларьков, появились рекламные щиты на проспектах, но в общем все было по-прежнему: парадный центр, грязные кривые улочки периферии, ростовчане, озабоченный каждый своими проблемами…
Ноги привели его к зданию магазина одежды.
Гарик остановился, как делал это ежедневно. Ему повезло: он всего пять дней был в Ростове, а уже вчера вышел номер «Магии в клеточку» с его, прямо сказать, дурацким объявлением…
Она стояла на своем месте, в витрине, не похожая ни на одну из своих соседок, словно производственный брак. Остальные были высокими и поджарыми, со спортивными фигурами, неестественно-замершими жестами, одинаковыми лицами. А она… Со стороны ее создателей это было попаданием в яблочко, мистическим совпадением.
Она все так же была одета в черный креп, обозначавший женственные черты ее пластмассового тела. Золотые волосы россыпью лежали на гладких покатых плечах.
Снова и снова Игорь восхитился совершенством её форм, естественностью позы и одушевленностью лица. И во сне он видел ее или же девушку, почти полностью похожую на нее. Может, серенаду спеть? Или, как положено, Калиостро вызвать? Для этой… как ее?.. материализации чувственных идей, вот. Имя же у Галатеи будет… Совершенно автономно в мозгу всплыло сочетание звуков: «Тан-рэй». Где-то он его уже слышал… «Тан» – это «вечное». Фу, глупость какая! Меньше надо засорять мозги всякими «магиями в клеточку» и каббалистической чепухой, в которой он все равно ничего не мог понять. Здесь главное – создать видимость, пустить пыль в глаза. Будешь сам верить в свои способности – поверят и все остальные.
Пустой кукольный взгляд желтовато-зеленых глаз, смотревших в никуда (поэт сказал бы: «Смотревших в саму вечность»). Да, Гарик, ты становишься сентиментальным. Разве нормальный человек может всерьез считать, что их обеих сделали на одной фабрике, но в одну успели вдохнуть жизнь до обеденного перерыва, а в другую – нет. А тут как раз партию забрали, разлучили «сестренок-близняшек».
По возвращении в общежитие (его вспугнул звонок трамвая, что остановился на перекрестке на красный свет) Гарик получил от «добровольца» хорошее известие: с вахты приходила баба Нюра и передавала сообщение для Игоря – просьбу позвонить по такому-то номеру.
Отыскав в кармане «пятнашку», Гарик пошел к автомату (разговаривать на такие темы при вахтерше он не собирался).
Трубку сняла женщина с убитым голосом.
– Вы – Игорь, правильно? Хорошо, что вы все-таки позвонили!
Ей совсем плохо. Вообще по гороскопу у неё тяжелый день, но так плохо еще не было…
Когда она дала ему вымолвить слово, Игорь осведомился:
– Извините, но нельзя ли… эт самое… быть любезной поподробнее?
– Поподробнее?
– Ну, ясно дело. Чего у вас там стряслось?
– Конечно, Игорь… Игорь?…
– Семенович.
– Игорь Семенович, – она попыхтела в трубку, хлюпнула носом. – Моей дочке Оле 6 лет. Месяц назад я заметила, что она как-то странно дергает головой вбок. Ругала ее за это. А ей как будто воротник мешал. Я говорю: «Не балуйся», – а она – что это не нарочно. Два дня дергалась, потом перестала, я уж и забывать про то начала… А ту грипп. И не время еще, вроде, для гриппа-то!.. Проболела, да на поправку пошла, и тут ни с того, ни с сего – снова головой дергать, а вдобавок глазами вращает, хохочет, переворачивает все. И НИЧЕГО НЕ МОЖЕТ СКАЗАТЬ!!!
– Вы это… К врачу как?.. Ну, обращались? – для подстраховки уточнил Гарик, не ожидавший, что с самого начала на него повалятся такие странные и тяжелые случаи.
– К врачу?! – с отчаяньем заорала в трубку женщина. – Да эти врачи мою сестру с ног до головы исполосовали, она с операционного стола у них не слазила, и все равно умерла. Чтобы я… Олю?! Им?! Да и батюшка мне сказал, что это злой дух!
– Какой батюшка? – не понял Игорь.
– Наш поп, к которому я Ольгу водила. Отец Павел. Он сразу определил, что в нее вселился бес! Вы приедете, Игорь Семенович? На вас вся надежда!
– женщина всхлипнула.
– Скажите адрес и как добраться.
Несмотря на поздний час, Игорь поехал по вызову. Его встретила маленькая сморщенная женщина с полубезумными глазами. Едва открыв Гарику дверь, она убежала. Впрочем, даже будь Игорь вором, унести отсюда было нечего.
Под ногами все время путались кошки, какая-то рыжая собачонка с пронзительным лаем, валявшиеся где попало огрызки косточек. Запах в квартире стоял нестерпимый.
Женщина снова выскочила. По голосу Гарик не дал бы ей больше тридцати, но сейчас, при виде этих кудрявых, посеченных, посеребренных сединой волос цвета «перец с солью», добродушного, но съеженного преждевременными морщинами лица, изуродованных работой «заброшенных» рук, пересмотрел вердикт лет этак на двадцать пять в сторону увеличения.
– Молчи! – прикрикнула она на собаку, но та не сильно-то ее испугалась. – Пойдемте, что же вы стоите?
– Чтобы ваш крокодил меня не съел.
– Муська, засранка, снова посреди коридора нагадила?!! – кошка, которая, вероятно, значилась в списке жильцов как «Муська», поспешила удрать со сцены. – Ну, подожди у меня, стерва, – хозяйка открыла перед Гариком дверь.
Комната походила на келью религиозного фанатика. Вся она была увешана распятьями, иконами и заставлена желтыми церковными свечками, похожими на макаронины (если бы их продавали на вес, то пара килограммов здесь была).
В углу стояла детская деревянная кроватка, слишком маленькая для своей обладательницы. Мышцы лица, руки и ноги девочки находились в беспрестанном движении. Иногда казалось, что она проделывает все это нарочно, с какой-то непонятной, одной ей ведомой целью. Но чувство, что это – дурацкий розыгрыш, сменилось ужасом, когда Оля, мыча, вдруг без помощи рук и ног начинала корчиться и подпрыгивать в кроватке, едва не вылетая из нее через верх.
– Батюшка сказал, что это – искупление наших грехов…
– Ну, если ба-атюшка сказал… – Игорь криво усмехнулся. – А к другому батюшке вы не пробовали?
– Да господь с вами! Отец Павел истинную правду сказал:
Ольгу я без отца вырастила. Нельзя было этого делать, грех великий затеяла, одна боялась на старости лет остаться… Вот и расплата за то, что о себе только думала… Оля, это хороший дядя, слышь меня? Он тебе поможет! Ты верь ему, слышь?..
Лицо девочки неестественно, судорожно покривилось, она замычала, засмеялась и подпрыгнула на месте, ударившись головой о деревянные прутья.
– И переложить нельзя: падает, – пожаловалась женщина. – Ой, погодите, Игорь Семенович! За святой водой сбегаю. И ведь забыла же, а!..
В который раз подивившись российской национальной безалаберности – пригласить в дом, по сути дела, незнакомого человека, оставить его одного в коридоре, потом – его наедине с собственным ребенком, – Гарик наклонился к Оле:
– Эй! Тебе совсем плохо?.. Ну, я и попал, блин!..
Он достал Игорь из кармана молитвенник, купленный по случаю на барахолке. Мамаша принесла «святую» воду и, скукожившись, встала в сторонке, ногой отпихивая лезущих в комнату кошек.
Одолев полкниги, Гарик поднялся. Женщина засуетилась, полезла в карман, вытащила оттуда дореволюционного вида кошелек, расшитого пластмассовым разноцветным бисером.
– Сколько я вам должна, Игорь Семенович?
– Нисколько! – буркнул Игорь, – Кто уже лечил вашу дочь?
Смысл был такой: сколько таких же, как я, шарлатанов побывало в этой квартире до меня?
– Был один знаменитый экстрасенс. Мужчины – они в этом отношении сильнее, смыслят больше… Ну, я так думаю. Он сказал, что Оленьку сглазили, что у нее очень большая энергетическая дыра в районе третьей чакры, – (в этом месте Игорь скорчил рожу: даже он не был способен воспринимать это серьезно). – Они с батюшкой Павлом и посоветовали мне обратиться к экзорцисту.
– Понятно. Я сейчас к вам своих ребят подгоню, так что вы не бойтесь, впустите их.
– А это дорого?
– Бесплатно.
– И все-таки, сколько я вам должна?
– Я на тимуровских началах. Гусары… это самое… денег не берут.
– Значит, после второго сеанса?
– Ага.
Игорь спустился вниз, дошел до первого же телефона-автомата и вызвал девочке «неотложку». Только после этого с чувством выполненного долга и мыслями о рыжей кукле в витрине магазина он зашагал домой.
За тридцать два дня…
Блестящие глазки прытких саламандр шныряли повсюду. Твари ждали скорой поживы и довольно облизывались…
«Собрать, собрать все, до последней песчинки, и тогда…» Может быть, тогда разрушится предопределенность, и обреченные на разлуку соединятся? Эта мысль посетила жрицу внезапно, как озарение.Она не могла понять смысла.Ожидая, когда взорвется пространство, девушка тщетно припоминала свое имя. Память… Память – это мозг. Мозг – это тлен. Тлен – заклятый враг вечности. Помнить душой – вот высшее искусство, и ей не под силу овладеть им. Триединство материи – мозг, тело, душа – и поныне в разладе. Собрать все, до последней песчинки…
Жрица воздела руки к небу:
– О, светлый Осирис, брат мой! Дай мне мудрости! О, великие боги!..
Сверху дохнуло теплым ветром. Что-то легкое скользнуло по щеке девушки, легкое и тёмное. Темное, как тайна, как всполохи полузабытых снов. Она опустила голову. Это был край мантии Помощника Главного Жреца, капюшоноголового нечто. Когда он приблизился к ней? Почему она чувствует его взгляд из темноты капюшона и почему он так смотрит на нее? Жрица знала этот взгляд, знала всегда, и никогда не узнавала первой…
– Это уже было… – сделав для себя внезапное открытие, удивленно сказала она.
Помощник Главного медленно кивнул, словно склоняясь перед нею.
– Нет, это не может быть правдой! – опровергла себя жрица.
– Я живу один раз, когда же это могло случиться?!
И тут он заговорил:
– Заря, свет которой отливался на боках белоснежных шаров зданий… Мы с тобой любили смотреть на неё и вдыхать прохладный утренний воздух…
Что-то мелькнуло перед ее глазами. Она отстранилась, и Помощник Верховного Жреца взял ее руку в свою. Все тот же чеканный широкий напульсник из сплава меди и серебра…
– Бесконечные дали, холмы, за которые нам с тобой так хотелось умчаться, потрясающе синий океан… Помнишь?
– Там… было красиво… Но разве было это? Это детские сны. Мои детские сны… Ты – первый, кто рассказал их мне… – жрица взглянула на него, на темные фигуры служителей храма, на воду; тело её немело, хотело преобразиться, изменить очертания, но… не могло.
– Затем, после всего, что произошло за века и тысячелетия, была эпоха Великих Пирамид… Они были везде, где не свирепствовал холод, помнишь?.. Они не были так безукоризненны, как наши «шары», но заря точно так же освещала их полированные грани… Пирамиды отражали суть…
– Я не в состоянии понять Время…
– Потому что оно иррационально. Мы с тобой никогда по-настоящему не были вместе. Не спросив нас, так решила наша судьба. Нельзя стать осью, не побывав ободом. Учитель уже нашел, но я знаю, чего ему это стоило…
Она снова что-то вспомнила. Да, это был он. Другой, но он. Жрица не могла воскресить в памяти его и свое имя, его и свое лицо. Он всегда был разным, но при этом постоянным. Он всегда оказывался рядом и брал ее за руку, заставляя смело глядеть вдаль. Лицо – расплывчатым пятном, канувшим в вечность. А потом… что же было потом?.. Что-то плохое, страшное, как всегда, их разлучившее. Вспомнить надо сейчас, иначе потом придется вспоминать заново. Теперь она это знала.
Был холод. Страшный холод. Лето больше не приходило, забыв про их некогда благодатные края. С неба сыпал снег, небо было черным, звезды меняли свои места, лёд пожирал землю. Земля, сопротивляясь, дрожала от холода и, чтобы согреться, исходила трещинами, откуда брызгала раскаленная лава. И она…
Жрица вскрикнула: так четко вдруг представилась ей эта роковая трещина, скользнувшая в последний день ей под ноги и поглотившая её слабое тело… А ведь по этому телу сходили с ума, его боготворили многие и многие, и только он – один он во всем мире – видел ее саму сквозь ложь красивой оболочки… Он был в точности такой же, как она, только на другом полюсе, по другую сторону бытия/небытия…
Земля сотряслась, пространство перевернулось, пучина оказалась вверху, погибшее Четвертое Солнце – на дне…
– Здорово у тебя получается! – сказала Рената, поливая себе на запачканные золой костра руки водой из пластиковой бутылки.
– Что именно – накачивать колесо? – уточнил телохранитель, который действовал в тот момент ножным насосом.
– Драться. В этом ты совершенен. Ты создан для боя. Если бы ты жил в Древней Греции тебя надо было бы называть Аресом. У меня никогда не хватит воли и терпения научиться всему этому…
– Подожди немножко…
– Ты о чем? – не поняла Рената.
Саша не ответил. Проверив степень упругости колеса, он отсоединил насос и вытер руки тряпкой.
– Иди сюда, – позвал он.
Не зная, что он задумал, Рената настороженно приблизилась.
– Если ты хочешь отработать на мне какой-нибудь прием, то не стоит этого делать! – предупредила она на всякий случай.
Телохранитель поставил её позади себя, чуть справа, застыл на мгновение и, обернувшись, улыбнулся:
– У тебя очень умное тело. Оно должно быстро учиться.
Что-что, а у него мудрости не отнимешь, оно у тебя помнит многое… Пусть так… Это надо использовать, – Саша отклонился, приблизился к ее уху и шепнул, словно скрывая тайну от самого ветра:
– Надо пользоваться любым инструментом, который попадется под руку, даже если это твое собственное тело. Просто повторяй за мной….
Девушка кивнула, забыв спросить, а зачем, собственно, ей все это нужно. Она напряглась, точно в ожидании прыжка, почему-то нервничая.
– Расслабься. У тебя все получится, – снова успокаивающе прозвучал голос Саши.
И начался странный танец.
Плавные движения его рук завораживали, ноги скользили по траве, словно тени.
– Я не могу! – единожды сбившись, Рената не смогла подстроиться и вынуждена была наблюдать за его действиями со стороны.
– Ты – мое отражение, – произнес он, не оглядываясь на девушку.
– У меня ничего не выйдет, я же знаю…
– Мы с тобой единое целое. Вспомни, и у тебя все получится, – голос телохранителя сливался с шелестом ветра, и девушка не была уверена, что он сказал именно то, что она услышала. Но то, что она услышала, увело ее в последний сон. Девушка стала вспоминать все, что с нею было в том сновидении.
Тем временем Саша описал руками большой полукруг в воздухе (Рената следовала за ним, не задумываясь), осторожно, словно на его ладонях лежал спящий ребенок, он склонился вправо, как будто баюкая малыша, затем это невидимое существо превращается в шар и легко переносится сильными руками телохранителя обратно, откуда началось движение…
Тело Ренаты слилось с этим ритмом, и она отдалась во власть «танца», не чувствуя ни ног, ни земли, почему-то видя перед собой Сашины темно-серые, исподлобья смотрящие, глаза. Не могла Рената их видеть, никак не могла: спиной к ней был обращен телохранитель, не лицом.
Как описать волшебство этого полета, когда сливаешься с миром, перестаешь осознавать свое я, наполняясь восторгом, когда в каждом дыхании твоей руки живет ветер, каждый шаг – словно по облакам – мягок и легок?! Ты любуешься собой изнутри и как бы со стороны, всей сутью чувствуя энергию окружающей природы, а через неё – силу и мощь этого слияния.
– Что это было? – очнувшись, спросила Рената. Они подошли к самому обрыву над рекой, где Саша и завершил сакральный танец, поймав ее за плечи. – Как у меня это получилось?!
Телохранитель улыбнулся – кажется, невесело.
– Я ведь говорил, что у тебя очень умное тело. А ты не верила, – он выпустил ее и отошел в сторону.
– Ты – самый лучший! – лицо Ренаты светилось остатками пережитого счастья.
– Ты мало кого видела, – Саша отступил еще, как бы ускользая.
Девушка отрицательно покачала головой:
– Ты – самый лучший! – повторила она.
Саша поднял руки, взмахнул ими, словно крыльями, и сложил, закрыв голову. На секунду замерев в этой странной, птичьей позе, он слегка – тихо-тихо – рассмеялся:
– «Китайский Феникс», – и добавил:
– «Фэньхуа»…
Рената растерялась.
Саша перестал улыбаться и повернулся, чтобы идти к машине.
– Едем. Нам нужно звонить твоему Нику.
– Ты еще не понял, что это бессмысленно? Кто его знает лучше: ты или я? Автоответчик был отключен, а Гроссман отключал автоответчик только в том случае, если собирался уезжать надолго…
Рената шла за ним след в след, точно так же, как и он, сунув руки в карманы брюк.
– А в другом городе у него есть квартира?
– В Одессе живет его маман, Роза Давидовна. Только он к ней не поехал бы. Это нейтронная бомба, тайфун, извержение вулкана
– и все это разом! Ужасная тетка. Они лет пять не виделись, если не считать дня нашей свадьбы, и припеваючи проживут друг без друга еще столько же.
Саша принял поток новой информации, подумал и сел за руль.
– Позвоним в Челябинск последний раз, – решил он, – если его опять не будет – что-нибудь придумаем. А сейчас для нас главное добраться до Москвы и заполучить «дипломат»
– Ты – маньяк, – улыбнулась Рената, отводя за плечо прядь рыжих волос.
– Нет, просто я целеустремленный.
– Ты – целеустремленный маньяк.


* * *

Как нередко бывает в провинциальных городишках, у кабин междугородней связи скопилось множество очередей. Чем объяснялся такой наплыв посетителей, было неясно и, в общем-то, не имело значения.
Рената снова мучилась с зубом.
– Будем ждать? – с тоской спросила она, держась ладонью за щеку. – Может, поедем?.. А?..
– Подождем, – отрезал телохранитель и оправился за жетоном.
Переминаясь с ноги на ногу, Рената пыталась углядеть конец очереди, место в которой они заняли. К тому времени, как вернулся Саша, стало видно человека, заходившего в тот момент в переговорную кабину.
– Столько ждать?! Это паранойя. Саша, мне плохо.
– Потерпи. Потом поедем к стоматологу. Держи анальгин.
– Я только что выпила аж две таблетки…
– Значит, подожди.
Рената отошла и села на деревянную скамейку под фикусом. Сложа руки за спиной, телохранитель встал поодаль, изучая ленивым взглядом достопримечательности заведения и видимую из окна панораму.
Рената, ритмично раскачиваясь вперед-назад, растирала щеку пальцами. Можно подумать, эти манипуляции могли облегчить боль.
Саша был спокойным и бесстрастным. Он равнодушно посматривал на проходящих людей и насторожился только два раза: первый – когда к Ренате приблизился какой-то парень сказать, что занял очередь за нею, и второй – когда солидная дама в шелковом сиреневом платочке попросила её подержать младенца и приглядеть за старшим ребенком. Рената согласилась. Толпа развозмущалась, что женщина заставляет всех ждать, и она суетливо (к ее дебелой фигуре это никак не шло) закудахтала:
– Спасибочки вам! Ой, спасибо! Дай вам бог! Я вас не задержу, мне в Курск позвонить, на пару слов…
Рената подняла на неё затуманенные болью глаза. Дама так оправдывалась, словно звони она не в Курск, а в другое место, в какой-нибудь Комсомольск-на-Амуре, то было бы гораздо дольше.
– Идите, я посижу с ними. Мне еще долго, – страдальческим голосом ответила девушка, прижимая к себе замотанного в несколько пеленок и одеял младшего.
Дама побежала к кабине. Подросток послушно вскарабкался на скамейку возле Ренаты и притих. Младенец забарахтался, сморщился, поднатужился, вытянул ручонку, состроил девушке рожицу и попытался прихватить неловкими пальчиками ее подбородок. Рената подумала, что же она будет делать, если это чадо сейчас раскричится, обнаружив, что лежит на руках у чужой тетки, и перевела взгляд на телохранителя. Тот был непроницаем, как лермонтовский утес, и даже не смотрел в их сторону.
Малыш загулил, а его брат «обрадовал» Ренату, сказав, что он, наверное, уже мокрый. «Только бы он не заревел», – подумала она и снова покосилась на Сашу. Оказалось, что, пока Рената не видела, телохранитель все-таки наблюдал за нею. Девушка улыбнулась ему, но зуб заболел с новой силой.
Дама вскоре вернулась и рассыпалась в благодарностях. Чувствуя непонятное сожаление, смешанное с облегчением и зубной болью, Рената вернула ей её потомков.
Затем к Ренате пристала цыганка. Саша молча, но вразумительно подошел к ней, чтобы оттеснить от подопечной, но девушка махнула рукой:
– Саш, ладно! Хуже все равно не будет.
Он пожал плечами, но назад не ушел. Цыганка залопотала что-то о том, какая Рената хорошая и что она ей «всю правду скажет».
– Лучше зуб заговорите, – ответила девушка. – Саша, дай ей денег.
Цыганка, не прекращая болтать, стала вертеться вокруг Ренаты. Сложив руки на груди, телохранитель терпеливо ждал.
– Ну что, золотая, легче? – время от времени справлялась она.
Наконец Ренате и в самом деле стало казаться, что боль отступила. Цыганка не уходила:
– Одинокая ты, моя золотая. Я без денег тебе погадаю, дай ручку! Всю правду скажу, а если где совру – прогони…
Цыганка была не старая. Скорее – неопределенного возраста. И не грязная, даже в каком-то смысле опрятная, похожая на тех, из романтического «Возвращения Будулая». Саша не вмешивался.
– Был у тебя король трефовый, красавец из красавцев.
Бросила ты его, моя золотая, и правильно сделала: не пара он тебе был. А пары у тебя нет и никогда не будет – одинокая ты, не обижайся… – тут она повернулась к телохранителю:
– А ну, дай мне и твою руку!
– Дай, – усмехнулась Рената. – Все равно делать нечего.
Может, хоть ты из нас двоих окажешься счастливым…
Саша протянул цыганке полузажившую ладонь и сжал губы.
– Ой, сокол ты мой ясный, жизнь у тебя тяжелая!
– Ну вот… – прокомментировала Рената и хмыкнула.
– Не верит мне золотая… А оно и по глазам видно, что тяжелая. Нет тебе покоя во веки вечные. Родину ты потерял, себя не нашел… Хорошая у тебя рука, да вот только как и у нее, золотой моей красавицы, одинокая…
– Встретились два одиночества… – вставила «золотая красавица», а Саша по-прежнему молчал, не выражая ни единой эмоции.
– Не встретились вы, мои хорошие. Вместе вы, а порознь.
Судьба у вас такая. И друг другу вы не пара, и пары для вас нет.
– Это вы все о прошлом, – сказала Рената. – А в будущем что же – опять ничего приличного?
– Я не о прошлом, моя золотая. Я о том, что всегда было, есть и, если ты ничего не сделаешь, то и будет…
– А что я должна такого сделать, чтобы уйти от судьбы?
– Тебе лучше знать, рыбонька моя золотая… Человек, когда он один на этом свете, либо душой лучше станет, либо не вынесет одиночества… И другими вы будете, когда ваше одиночество вас очистит. Вместе будете. Рука его так говорит. И твоя, золотая… – тут она увидела, что Рената хочет дать ей еще денег, и оттолкнула ее ладонь от себя:
– Говорила же, что денег за это не возьму! Думаешь, моя золотая, что мы все лишь бы обмануть? На этом не разживешься. На чужой беде счастья не выстроишь. Не отчаивайся, моя дорогая. Может, рядом пара твоя, да только ты ее пока не видишь? А спутник твой – видит, да толку ему от этого… Ну, все, моя золотая, пора мне…
И цыганка отправилась приставать к другим, но увидела в дверях милиционера и поспешила убраться.
– Скоро наша очередь, – сообщил Саша будничным голосом.
– А зуб она мне почти заговорила!
Он молча опустил глаза.
Когда подошел их черед, Рената быстро набрала номер и услышала характерные нудные гудки.
– Он уехал. Трефовый король в поисках пиковой дамы. Он всегда в поисках: скоро тридцатник стукнет, а пубертатный период никак не проходит… – девушка повесила трубку и устало посмотрела на Сашу. – Ну, что скажешь, сокол ясный?
– Едем к дантисту.
– Бо-о-о-оже! Как же я их боюсь, а особенно – чужих!
– А есть что-нибудь, чего ты не боишься?! – с досадой спросил телохранитель.
– Уже нет. Пообщаешься с Финистом – Ясным Соколом вроде тебя – и совсем свихнешься. Когда мне будут сверлить зубы, посиди со мной в кабинете… С тобой мне легче.
– Это радует… – Саша открыл перед нею дверцу машины.
– Что именно?
– Что меня ты боишься меньше, чем стоматолога.
Джип уже проехал несколько кварталов, когда Саша, взглянув пару раз в зеркало, тихо сказал:
– Хвост.
– Что?! – Рената вскинула голову.
– У нас на хвосте висят. Не оборачивайся и не дергайся.
Сейчас еще светло. Прорвемся. Кстати, ты снова забыла пристегнуться…
Девушку затрясло. Она воткнула пряжку инерционного ремня безопасности в пазы между креслами.
– Саша!..
– Если ты скажешь, что боишься чего-нибудь ещё, я просто пристрелю тебя.
– Тогда не забудь застрелиться и сам, иначе я замучаю тебя ночными кошмарами, будь уверен!
– Перетопчусь как-нибудь.
Преследователи выжимали их на шоссе, ведущее на мост над железной дорогой. От недавнего дождя асфальт был невероятно скользким. Там, на мосту, будет достаточно одного более или менее сильного толчка…
Лицо телохранителя вновь стало твердым и непроницаемым. Он попробовал было вывернуть руль и выскочить на другую дорогу, но ещё один автомобиль вынырнул сбоку, из-за автобуса «Икарус», и Прижал их к тротуару. От дисков, цепляющихся за бордюр, полетели снопы искр, затем «Чероки» чудом объехал припаркованный «Москвич», не врезавшись ему в багажник.
– Черт! – единственное, что произнес Саша сквозь сжатые зубы.
Рената, молясь, закрыла лицо руками. Цыганка предсказала бы, если… Впрочем, какая ерунда! Верить цыганке!..
Джип стукнул боком машину преследователей и вырвался вперед. Теперь уже не оставалось ничего, как ехать по мосту. Главное – выдержать дистанцию. Тут все четко.
Сзади их догоняло три автомобиля. Эти трое тоже не очень-то ладили между собой, толкались и пытались перегнать один другого. Странные типы…
Рената одновременно чувствовала, что внутри нее находится мешающее дышать раскаленное ядро.
Джип выскочил на мост. Внизу с частыми гудками двигался локомотив, направляясь к вокзалу. Девушка видела это, Сашу, себя как будто со стороны, словно кружилась на карусели в одном из своих старых-престарых снов.
Наконец две машины оттерли третью, догнали «Чероки» и, забавляясь, стали подталкивать его друг к другу. В азарте никто не обращал внимания на то, что их всех заносит на скользкой дороге… Саша держался за руль, как утопающий – за соломинку.
– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь! – беззвучно повторяла Рената, цепляясь за все, что попадалось под руку.
И тут появилась легкая тошнота, словно её укачало. То, что последовало за этим, с трудом поддавалось пересказу и анализу: все образы вначале исчезли, а затем стали необъяснимо другими; эта перемена была заметна лишь в первый момент. Рената видела себя со стороны, боковым зрением. Ей хотелось понять, о чем же она думает, но это ей было недоступно. Сейчас она была пуста, как пластмассовая кукла, изготовленная на заводе. Мыслей не было, была туманная пленка, тина, за которой, как рыбы в заросшем аквариуме, угадывались неопределенные символы, и все это вертелось, точно ярмарочная труба, через которую необходимо пройти. Был непонятный безобразный символ падения, навязчивая тень чего-то нехорошего, отдаленного и страшного.
Это состояние длилось доли секунды, но Ренате казалось, что и время, и машины движутся медленно, как под водой…
Тут Саша выдернул джип из тисков преследователей и проскочил в щель между грузовиком и цементовозкой, хотя нагромождение знаков строго-настрого воспрещало обгон на этом мосту. Два приотставших автомобиля, шоферы которых явно увлеклись, не успели ни затормозить, ни свернуть; один расплющился о встречный грузовик с сеном, другой, зацепившись за нижнюю часть кузова грузовика и колесо, завертелся, перевернулся и угодил прямо под центральную ось цементовозки. Третья «гончая», отчего-то попавшая в немилость двух первых, отделалась легко: когда в ее сторону полетел тюк сена, она притормозила, затем плавно развернулась и поехала назад.
Джип пролетел мост, миновал еще полгорода, не останавливаясь ни на светофорах, ни на постах с обалдевшими от подобной наглости гаишниками. И только загнав машину в лес за городской чертой, только убедившись, что погоня отстала, Саша неуверенно оставил руль и прижался к нему лбом. Его голос слегка дрогнул, когда он произнес:
– Ты не представляешь, как близко прошла смерть…
– Представляю… – Рената выпуталась из ремня и засмеялась; смех перешел в хохот, из глаз брызнул ливень, и она бросилась на шею телохранителю. Саша не сразу принял ее, но потом все же снизошел до того, чтобы погладить подопечную по спине и предложить воды.
– Успокойся. Слышишь?
Истерика не проходила. Он отодрал ее от себя, намахнулся, но уже налету сбавил прыти и отвесил пощечину раз в пять слабее той, которую намеревался отвесить. Но и от такой Рената едва не опрокинулась с кресла.
– Ты что?! Ненормальный?!!
И это была уже обычная Рената, в своем духе, со своим репертуаром.
– Извини. Так получилось.
Она выхватила из бардачка бутылку – на сей раз водки – и, обжигая рот и горло, неумело выпила залпом с полстакана. Ноги начали «оттаивать».
– Что ты так на меня смотришь? – оторвавшись от горлышка и переведя дух, набросилась она на Сашу.
– Как?
– Осуждающе.
– Тебе показалось.
– На, держи… Наверное, мне надо поблагодарить тебя…
– Не надо, – Саша сделал глоток, прикрыл глаза и выдохнул.
– Это моя работа.
– От тебя только это и слышишь, – ее язык начал предательски заплетаться. – Но ты же не такой бесчувственный, я знаю!
– Я разведу костер. Кстати, когда говоришь вслух о своем состоянии, оно незаметно изменяется…
– Это совет?
– Нет. Путевые заметки. Дарю.
– Мне страшно, меня колотит, у меня снова заболел зуб! – зарядила Рената:
– Не-а, это не панацея… Дай мне водки. Вот – панацея.
– А волшебное слово?
– Ну, это пошло, Саша! Жуткая банальность. Ладно: пожа-а-а-алуйста!
Когда в разгоревшемся костре весело затрещали ветки, телохранитель махнул ей, приглашая погреться. Рената спрыгнула на землю, с трудом удержалась за дверцу, едва не отломив ее, засмеялась и поковыляла к Саше. Он усадил ее на лежащее бревно и поднял соскользнувшую с плеч девушки свою кожаную куртку, чтобы укутать ее снова.
– Не надо было так пить, девочка, – сказал Саша, садясь рядом.
– Только без нотаций, па! – мельком взглянув ему в лицо, бросила переборщившая с водкой Рената и вдруг окаменела. Не случайно, как это иногда бывает, не автоматически вырвались у неё эти слова. Затуманенный разум отреагировал на увиденное. Что же это было?
Кажется, в отблеске костра рядом с нею присел отец и держал её за плечи. Его взгляд, широкие челюсти, высокие скулы, волевой подбородок с ямочкой, ровные зубы, нижний ряд которых видно, когда он говорит – Рената считала это признаком сильной личности. У Саши при разговоре тоже был виден нижний ряд зубов, меньше, конечно, чем у отца… Но ведь папа больше недели назад был убит в Челябинске! И с тех пор… да, с тех пор уже прошло девять дней…
– Прости меня, если можешь… – сказал телохранитель голосом отца. – Мы сделаем все, чтобы оградить тебя от опасности…
Рената встретилась взглядом с непрозрачными глазами Саши.
– И долго еще ты будешь меня пугать?!
– Я не хотел. Нет, правда… Я засмотрелся на огонь. Есть такие вещи, которые человек не успевает сделать за одну свою жизнь, а сделать их надо, и именно за эту одну жизнь. Он замусоривает свой Путь ненужным, а необходимое пролетает мимо…
Мало, что понимая в его словах, Рената процитировала чью-то заумную фразу (ведь в свое время она много читала, много и бессистемно):
– Некоторые люди становятся философами и начинают мыслить глобально еще и потому, что в один прекрасный день они почувствовали себя полными ничтожествами в обыденной жизни… Быт убивает в них душу. Но это я не о тебе, а, скорее, о себе самой… Ты – исключение из этого правила. Ты каким-то образом достиг той гармонии идеи и материи, которая никак не дается мне… – она шумно вздохнула. – А ведь я завидую тебе. Замечаешь? Правда, белой завистью. Когда завидуешь кому-то белой завистью, то хочешь стать в точности таким же, как он. Наверное, я глупости болтаю… – девушка рассмеялась, ткнулась лбом ему в плечо и подняла лицо.
Саша слегка наклонил к ней голову. Рената растворила губы, решив, что в случае чего небольшой «перебор» можно будет списать под нетрезвое состояние и пережитый стресс. Алкоголь раскрепостил ее, и она почувствовала желание, сильное и неуемное, как это бывает весной у зверей. Попросту – похоть. Будь на месте Саши кто-то другой, тоже не вызывающий у Ренаты неприязни, она захотела бы и его. Её можно было понять, но вот понять и оценить телохранителя было трудно. Не поняла и не оценила его поступка и Рената: вместо того, чтобы поцеловать, Саша подкурил две сигареты и одну из них вставил в ее приоткрытые губы (слава богу, догадался хотя бы фильтром, а не огоньком, мерзкий Мухтар!). Рената покривилась, но желание, к счастью, тут же исчезло. Да, это было бы «перебором». Он всего-навсего охраняет ее и не должен рисковать, тронув то, что ему не принадлежит… Однако злость на него Рената – правнучка сиамской кошки – затаила.
– Что тебе сделал твой бывший муж? – вдруг спросил Саша, вытягивая из огня банку тушенки. – Ты так много о нем говорила нелестного…
Она отбросила от лица волосы:
– В общем-то, ничего… Я вышла за него совсем соплячкой, в девятнадцать. Ничего до него толком не видела. Красавчик был неописуемый… Зависть знакомых девчонок доставляла мне удовольствие, их – всех до одной – он променял на меня. Увы, в его списке я была не последней… За четыре года совместной жизни мы опостылели друг другу…
– Оригинально, – взвешивая услышанное и оценивая, Саша поджал упрямые губы и стряхнул пепел с сигареты.
– Мне надоела его самовлюбленность и инфантильность. Я и самане слишком взрослая, поэтому хотелось бы что-нибудь более основательного, чем Гроссман… Надоело чувствовать себя пятым колесом, дровами, домашней мегерой, которой пугают друзей, чтобы те не напрашивались в гости… И не только в этих ролях мне предстояло выступить за те четыре года. О-о-о! Я хорошо ошпарилась… Извини, что все это рассказываю… Нагорело. Мы были каждый сам по себе – он не догулял, ну, и я стала флиртовать чуть ли не у него под носом. Пока однажды не увлеклась… Тот тип был от меня в восторге, а я наутро только и сообразила, что натворила. Честное слово, два дня потом я не вылезала из душа, меня тошнило, я пряталась от него, не подходила к телефону… А Гроссман ничего не замечал, ему было плевать. Он знал, что я пользуюсь репутацией верной домашней кошечки. Н-да… от моего слепого бунта тошно стало мне одной… Этот тип – он был на пятнадцать лет старше меня, холост, хорошо выглядел, был достаточно богат – предлагал мне бросить моего мужа, чтобы выйти за него. Знаешь, как он говорил: «Я всю жизнь ждал тебя, поэтому и жил один до моих лет»… Смешно? Мне было не очень… Романтические признания к месту, когда их ждешь. А если они тебе поперек горла? Вот то-то и оно! И пошло-поехало… Цветы, звонки, слезы на коленях – сумасшедший дом… В итоге я оставила и Ника, и его. Лучше уж быть одной, чем вместе с кем попало, это еще Хайям сказал… В общем, если бы у тебя была жена, с которой ты расстался, ты бы прекрасно прочувствовал бы эту ситуацию…
– Я ее и так прочувствовал, – Саша подал ей пластмассовую вилку и выложенную на пластмассовую же тарелочку тушенку. – Впрочем, никогда не поздно помириться. Вы ведь не сделали друг другу таких подлостей, которые нельзя прощать.
– М-м-м! – Рената покрутила головой, да так отчаянно, что затрещал позвоночник; для большего выражения протеста она покачала указательным пальцем. – Исключено. Я согласилась разговаривать с ним только из-за этого «дипломата»…
Саша склонил голову к плечу, набрал воздуха в грудь, чтобы что-то сказать, но потом передумал и, усмехнувшись, взглянул на свою подопечную:
– А какой он?
Рената подняла сияющий взгляд к удивительно звездному небу:
– Он?.. В нем всегда был какой-то кураж, какая-то задоринка, необыкновенный оптимизм. Таких мало… По-своему, он любил меня. По-своему… Но слышал же, что сказала цыганка: нам с ним было не по дороге… Такие, как он, ломаются раньше других. Они всегда и во всем – максималисты: если спать, так с королевой, если красть, так миллион.
Холодные, изучающие глаза Саши.
– Откуда ты знаешь все это? – спросил он.
–