задумчивый взгляд, такой же ощутимый, как прикосновение, но он сразу же отводил глаза, делая вид, что заинтересованно смотрит в другою сторону.
Она знала, что такое секс. Животные на ферме никогда не стеснялись людей. Мама объясняла ей, как мужчина и женщина занимаются любовью. Но Джекс не приходило в голову связать эти теоретические знания с волнением, которое она чувствовала, когда Дэнни касался ее руки.
Она избегала смотреть ему в глаза, начинала волноваться и злиться из-за этого. Она боялась его. Или себя, потому что хотела чего-то, но не могла сказать чего. Другими словами, Джекс не находила себе места.
Дэнни проводил дни напролет на мосте, а она гуляла до Городу, пешком или на велосипеде. Девушка бродила по Городу, прислушиваясь к его сердцебиению, и чувствовала внутри себя странную пустоту. Как будто в почти сложившейся мозаике не хватало последнего кусочка. Если бы ее спросили, Джекс ответила бы, что ищет мать. Но это была лишь половина правды. Она искала чувства завершенности, хотела найти свое место в Сан-Франциско.
Иногда, проходя мимо какой-нибудь витрины, она видела краем глаза мать. Правда, стоило обернуться, и колдовство рассеивалось, она снова была одна на пустынной улице, но девушка знала – мама здесь.
Иногда, когда она проходила по незнакомым местам, ее посещало странное чувство, похожее на слабый удар током. Мама была здесь! Она ждала кого-то на этом перекрестке, сидела на этой лавочке в небольшом сквере, а рядом с витриной этого магазина она остановилась, чтобы полюбоваться гранатовой брошью, которая до сих пор украшала наряд пыльного манекена. Чувство быстро проходило. Если Джекс пыталась вернуться в такие места, ей не удавалось найти дорогу. Улицы казались незнакомыми, магазины были другими. Девушка безуспешно пыталась отыскать заросший плющом дом, где Город дал ей имя, и аллею, на которой она впервые повстречала Ангела. Но своевольные улицы отказывались вести ее, дурачили и приводили в совершенно другие районы.
В конце концов Джекс перестала пытаться что-то искать и предоставила Городу руководить своими скитаниями. Каждый день она выходила из дому и брела по первой попавшейся дороге в любом направлении. Сама того не желая, она начала натыкаться на любопытные находки. В приемной одного из офисных зданий в центре Города Джекс обнаружила макет деревни, построенный из тины и мелких дощечек. Крыши хижин были покрыты листьями эвкалипта, много лет назад утратившими свой резкий аромат. На аллее чуть в стороне от Мишн-стрит ей на глаза попалась кирпичная стена, украшенная изображениями мчащихся оленей и быков. На пустующем прилавке Центрального Рынка ее поразила башня, сооруженная из зеркальных дверных ручек, стеклянных бутылок, стаканов и прочей стеклянной утвари. Пространство вокруг башни было наполнено радугами и солнечными зайчиками.
Иногда Джекс встречала людей. Однажды прохладным днем, когда редкие солнечные лучи только-только пробили плотное одеяло облаков, она шла по Хайт-стрит. Ее внимание привлекли отпечатки ступней, намалеванные на асфальте. Вглядевшись, она разобрала две пары следов – розовые и синие, чуть побольше. Джекс нерешительно встала на отпечатки розовых ног и, осмелев, попробовала повторить шаги. Получилось что-то весьма странное. Чтобы не сойти с нарисованной цепочки, девушке приходилось делать большой шаг, затем два маленьких и снова большой. Получались плавные движения, и она в недоумении замерла.
– Тебе нужен партнер, – раздался мужской голос за ее спиной.
Она вздрогнула и обернулась. На тротуаре стоял Змей. Джекс видела его только раз, на Совете, но сразу же узнала и кожаную одежду, и нагловатую ухмылку.
– Давай научу.
Змей подошел к ней и встал на синие следы. Джекс инстинктивно положила руку на нож, и мужчина пренебрежительно буркнул:
– Ой, да хватит тебе. Ничего я тебе не сделаю. Будешь учиться вальс танцевать или как?
Она кивнула, чувствуя себя полной идиоткой.
– Короче, главное – расслабься, – авторитетно заявил Змей, обнимая ее за талию. – Руку мне на плечо. И давай на раз-два-три. Я считаю. Раз, два, три, раз, два, три.
Джекс старательно переступала, прислушиваясь к отсчету. Наконец мелкие шажки обрели смысл, и Змей замурлыкал какую-то мелодию. Они кружились по улице, и девушка поймала себя на том, что улыбается.
Внезапно Змей остановился, разжав руки, а Джекс еще несколько раз покружилась.
– Следы закончились, – сказал он. Она улыбнулась еще шире.
– Надо бы дорисовать!
– Я передам Лили. Это ее работа.
– Мне очень понравилось!
Змей насмешливо приподнял бровь.
– Вот уж никогда бы не подумал, что тебе может понравиться вальс.
– Почему это? Я просто никогда не пробовала танцевать.
– Да, наверное, там, откуда ты приехала, особо и возможности-то не было. – Он засунул руки в карманы и внезапно спросил: – Куда ты идешь?
Джекс внимательно посмотрела на Змея. Похоже, он не такой и противный, каким показался вначале. Его раздражающее высокомерие теперь казалось способом защиты, барьером, которым он отгораживался от враждебного мира. Она махнула рукой в неопределенном направлении.
– Куда-нибудь туда…
– Зачем?
– Не знаю, просто так. Город ведет меня, показывает разные интересные вещи.
– Можно, я немного прогуляюсь с тобой? Я хочу расспросить тебя о Звездуне.
Он шел рядом, ссутулившись и засунув руки в карманы джинсов. Змей подробно расспросил ее о речи генерала, и Джекс пересказала все, что ей удалось вспомнить. Его интересовало население Вудлэнда, рынок, солдаты. Джекс говорила, а он внимательно слушал, изредка кивая, как будто находя в ее словах подтверждение своих догадок. Наконец он подытожил:
– Похоже, генерал боится нас.
– Ты что, не слушал меня? С чего ты это взял?
– Точно тебе говорю, он напуган. Мы совсем не вписываемся в тот аккуратный, параллельный мир, который он строит. Нас нельзя организовать и поселить в казарму. Поэтому он нас и не любит.
Каблуки Змея стучали по мостовой в такт его словам, придавая им дополнительный вес. Джекс задумалась.
– Почему мы не вписываемся? Разве что-то с нами не так?
Он долго молчал, думая о своем.
– Я помню мир до Чумы, поэтому точно знаю, что не подхожу им. А вы с Дэнни-боем так далеки от этого, что даже не знаете, что не подходите. Вы даже не понимаете, о чем идет речь. Поэтому Звездун боится вас и хочет выгнать отсюда.
– А разве не из-за тех ресурсов, про которые он говорил? – воскликнула девушка, припоминая выступление генерала.
– Бред. Эта чушь нужна ему, чтобы повести за собой людей, попомни мои слова. Мы никогда не покоримся, и ему надо нас уничтожить.
Джекс растерялась. С одной стороны, она ну никак не могла согласиться, что военный может испытывать серьезный страх перед кучкой чудаковатых жителей Города, большая часть которых, несмотря на необычную внешность, вполне безобидна. С другой – ей льстило быть причисленной к жителям Города, этим непокорным «МЫ». До этого момента Джекс никогда не причисляла себя ни к какой группе. Сейчас, получается, она стала частью чего-то единого, и это было приятно. Своими мыслями она поделилась со Змеем, и его ответ озадачил ее еще больше.
– Конечно, твое место здесь, среди нас. Ты такая же чудная, как и все, кто выжил в Сан-Франциско. Немножко поработать над собой придется, но…
– Это ты о чем? – перебила Джекс немного сердито.
Змей остановился, развернул ее лицом к себе и придирчиво оглядел.
– В принципе круто выглядишь. Не хватает мелких штрихов. Пойдем-ка.
Змей схватил ее за руку и потащил вниз по улице, к аптеке. Стеклянную дверь разбили много лет назад, и они без помех проникли внутрь. Он уверенно пробрался через груды битого стекла к маленькому прилавку, на котором было выставлено множество солнцезащитных очков разнообразнейших фасонов. Схватив несколько в охапку, он пробормотал:
– Этого должно хватить, – и вновь вытащил ее на улицу.
Развернув Джекс лицом к зеркальной витрине, Змей нацепил ей на нос приглянувшиеся ему очки.
– Ну как?
Мир через темное стекло казался мутным и холодным, но собственное отражение в витрине скорее понравилось. Она стала какой-то таинственной, немного грозной, но привлекательной. Джекс подумала, что если бы встретила такую женщину на улице – ни за что бы не стала ей доверять. Змей авторитетно посоветовал:
– Только сначала непривычно. Походи в них немного и уже не снимешь.
Вечером, когда Дэнни вернулся в отель, он с удивлением увидел на Джекс темные очки и новую кожаную куртку, но вопросов задавать не стал.

ГЛАВА 13

Робот проснулся среди ночи, услышав скрежет металлических когтей по стеклу. Он немедленно схватил со стола керосиновую лампу и прильнул лицом к окну. То, что он увидел сквозь мутное стекло, напугало бы кого угодно – чудище с серповидными челюстями и огромными сетчатыми глазами стояло металлическими тонкими лапами на подоконнике. Огромное округлое туловище пропадало во тьме. Голова его моталась из стороны в сторону, челюсти клацали по стеклу. Но Робот не испугался.
Ей нужно солнце. Ее батареи перерабатывают солнечную энергию в электричество, а в темноте она теряет силы. Бедняжка тянется к слабому свету керосинки, но разве это может ей помочь!
– Потерпи немного, будь хорошей девочкой. Скоро будет солнце, а пока спи, – пробормотал Робот.
Челюсти клацали о подоконник, отхватывая солидные куски дерева, и Робот затушил лампу, от греха подальше. Вновь укладываясь на узкую раскладушку, он улыбался – с улицы доносился скрежет металлических ног, и он представлял, как его создание тянет жуткую морду к лунному свету. Все еще улыбаясь, Робот заснул.
Комната Робота когда-то была офисом менеджера небольшой автомастерской на Коул-стрит. Здесь механик собирал причудливые создания и выпускал их бродить пo пустынным улицам Города. Некоторые, как ночной гость, работали на солнечной энергии, которую аккумулировали в батареях, укрепленных в брюшной полости. Медлительные и неповоротливые, они часами грелись на солнце, подобно рептилиям. Других роботов мастер снабжал ветряными установками, вырабатывающими энергию. Самыми недолговечными были создания, питавшиеся от обычных батареек. Обежав на значительной скорости Город, они тихо погибали. Случались у Робота и неудачные эксперименты. Например, порода, которая по его замыслу перерабатывала органические вещества и вырабатывала метан, оказалась ненадежной, и после нескольких взрывов он отказался от ее производства.
Он называл их детьми солнца. Конструируя их тела, Робот чувствовал, что дети уже существовали – в другое время, в другом месте, – и теперь надо создать лишь оболочку, в которой их душам было бы комфортно здесь и сейчас.
Мастер рыскал по Городу в поисках металлического лома, способного превратиться в тела, клешни, головы и ноги. Опытный глаз мгновенно распознавал в куче всякой всячины части, принадлежавшие детям. Он прикасался к груде зажимов и понимал, что перед ним – когти будущего создания; гладил поверхность осветительной аппаратуры и видел перед собой голову с огромными светочувствительными глазами, всегда устремленными к солнцу. Он собирал тела и освобождал души своих детей.
Часто ему снился мир, в котором должны были бы родиться его дети, – огромная пустыня под палящим солнцем. Там наверняка должны быть каньоны и скалистые утесы, по которым его создания ползали бы, как огромные многоножки. Создания с огромными осиными крыльями наполняют воздух громким жужжанием и приземляются на каменистую почву, царапая ее острыми когтями. Солнце греет его кожу, и Робот чувствует, как в нем копится жизненная энергия, он раскидывает руки, отрывается от земли и парит вместе с детьми.

Утро. Двери гаража распахнуты, и солнце образует на цементном полу светлый параллелограмм. На лужайке растянулась механическая сороконожка, заряжая батарейки.
Робот рассматривал свой летательный аппарат. Крошечная кабина, не больше салона картинга, на огромных колесах. Лопасти верхнего пропеллера обвисли, и вертолетик выглядел очень грустным, как будто обиженным на создателя за долгое пренебрежение. И в самом деле, механик давно не летал, но сон о полете пробудил в нем тоску по небу.
Вообще это был не совсем вертолет, скорее автожир. Задний пропеллер, вращаясь, поднимал кабину вверх. Поступательное движение заставляло вращаться верхние лопасти. Машинка была очень маневренной, хотя и летала низковато.
Идея аппарата пришла в голову находчивому испанцу Хуану де ла Сьерва еще в 1923 году. Механику оставалось лишь насобирать в заброшенных городских автосервисах необходимых запчастей – кожаных сидений от спортивных машин, двигателей с «фольксвагена» и прочей дребедени. Аппарат виделся ему прообразом, пробой пера перед созданием летающего существа, но работа застопорилась. Пока механизмы, способные поддерживать жизнь в населяющих воздух детях, были ему не по силам.
Робот скользнул в тесную кабину, пристегнулся и направил машину вниз по Коул-стрит, ровный асфальт которой служил отличной взлетной полосой. Поворачивая ключ зажигания, он с удовольствием прислушался к равномерному урчанию мотора и нажал на сцепление. Лопасти верхнего винта встрепенулись и завращались, ускоряя обороты под действием центробежной силы. Робот наблюдал за приборами на панели, сосредоточенно хмурясь. Наконец, достигнув необходимого ускорения, аппарат поднялся в воздух, и пилот расслабился. Не раздумывая, он направил машину вдоль Хаит, через парк к Заливу.
Обогнув Алькатрас, облетел мост. Далеко-далеко внизу Робот заметил крошечную фигурку Дэнни. Друг, задрав голову, отчаянно размахивал руками, и механик помахал в ответ. Покружив еще немного над Золотыми Воротами, он решил, что пора возвращаться в мастерскую.
Совершая утренний полет, он не преследовал никакой цели и стыдился этого. Робот осознавал, что поддался искушению, томительному желанию ощутить ветер на своем лице. Ему часто случалось уступать иррациональному порыву, что заканчивалось одинаково – механик горько корил и упрекал себя за недостаток контроля над глупыми эмоциями, находя оправдание лишь в том, что родителям не хватило профессионализма создать более совершенную машину. Будь оно по-другому, бессмысленная мечта о небе не лишила бы его сна.
Погруженный в мрачные мысли, мастер приземлил машину на Фелл-стрит и подъехал к мастерской. Заглушив мотор, он на мгновение оглох от внезапной тишины. Снимая шлем уже в гараже, Робот услышал резкий окрик. Обернувшись, он не смог скрыть удивления. Перед ним стояла Джекс.
Несколько минут он молча разглядывал девушку, мучительно раздумывая, что сказать и как повести себя. Надо же, такая маленькая, но держится независимо и в то же время грациозно, как будто земля под ее ногами и небо над ее головой принадлежат ей и никому больше. Глаза спрятаны за зеркальными стеклами очков, так что понять, что она там себе думает, и совсем невозможно.
– Привет! А я как раз жду тут тебя, хочу показать кое-что! Там, в аллее… Короче, какая-то штука запуталась…
– Штука? – переспросил Робот.
– Что-то вроде этого. – Джекс кивнула в сторону гигантской сороконожки, все еще гревшейся в солнечных лучах. – Пойдем, сам посмотришь.
Робот вздохнул и неохотно поплелся за гостьей.
Еще издали они услышали ритмичный скрежет металла по асфальту. Почувствовав глухую тревогу, он подбежал к аллее и увидел своего ребенка, одного из самых любимых, попавшего в ловушку. Создание туловищем напоминало осу, а крыльями – летучую мышь и по размерам превосходило взрослого мужчину.
Сейчас громадина лежала посреди улицы, беспомощно перебирая лапами. Одно крыло каким-то образом попало в зазор между водопроводной трубой и стеной дома, где и застряло, видно, намертво. Солнечные лучи манили ребенка вперед, заставляя шевелиться лапки, оставлявшие на асфальте длинные белые царапины, но окончательно покореженное крыло не пускало.
У Робота защемило сердце. Он бросился к своему ребенку, на ходу стягивая с себя футболку, чтобы ею закрыть светочувствительные рецепторы. Ослепшее существо слабо замотало башкой, скрипя и щелкая шарнирами, в тщетных попытках вновь увидеть солнце. Механик тем временем нащупал у основания шеи рычажок и отсоединил аккумуляторы. Существо словно окаменело с одной лапой, поднятой в воздух. Мастер вздохнул, размотал майку и отступил в сторону, чтобы оценить причиненный ребенку ущерб.
Крыло было полностью искорежено, металлические перепонки погнулись, рецепторы пришли в негодность. Механик взялся за крыло, чтобы высвободить его из ловушки. Услышав женский голос, он вздрогнул – от расстройства изобретатель начисто забыл о присутствии Джекс.
– Давай помогу. Вместе мы сможем вытянуть его быстрее.
Он кивнул. Взявшись за холодный металл, он почувствовал тепло ее рук, обхвативших крыло рядом. Прутья жалобно заскрипели, но через мгновение ребенок был свободен. Робот сразу же отскочил от Джекс. Ее теплое присутствие нервировало его.
– Оно умерло? – робко спросила девушка.
– Он, – поправил изобретатель.
– Так он умер? Робот покачал головой.
– Я починю его в мастерской.
Механик подошел к туловищу существа, разжал зажимы, крепившие две части, и вытащил все шесть аккумуляторов. За ними можно вернуться и попозже, и так дотащить ребенка – задача не из легких. Джекс молча наблюдала, но, когда механик принялся поднимать корпус с земли, вызвалась помочь. Робот взял тяжеленную голову, а Джекс взвалила на плечи нижнюю часть туловища.
Возле мастерской механик отрывисто поблагодарил девушку, недвусмысленно выпроваживая, но она осталась. Ей явно хотелось помочь, и Роботу пришлось позволить держать крыло, пока он рылся в инструментах и готовился к работе.
Механик сосредоточенно разбирал перепонки, стараясь не отвлекаться. Копаясь в искореженных деталях в поисках уцелевших частей, он затылком чувствовал ее любопытный взгляд. Затем Джекс вышла из гаража, и Робот было вздохнул с облегчением, но через некоторое время девушка вернулась, неся в руках один из аккумуляторов. Еще пять походов, и все шесть батарей стояли на полу гаража. Но и после этого она не ушла. Девушка примостилась на капоте старого автомобиля и тихонько сидела, наблюдая, как он собирает крыло из новых частей.
– Не очень-то ты разговорчивый, – нарушила она наконец молчание.
Робот ничего не ответил, и она быстро добавила:
– Да нет, ты не думай, я это в хорошем смысле. А то большинство здесь рта вообще не закрывают.
Он работал. Она не уходила.
– Почему тебя зовут Роботом?
– Потому что я робот.
– Да? А на вид – человек как человек.
– Но я не человек.
– Робот – это вообще как? Что-то типа часов?
– Гораздо сложнее часов. Меня создали еще до Чумы. Тогда люди куда лучше разбирались в технологиях. Поэтому я и выжил.
Джекс нахмурилась.
– По-твоему получается, что все, кто выжил, – машины?
– Конечно, нет, – нетерпеливо перебил Робот. – Некоторые люди тоже смогли выжить. А некоторые просто не знают, что они машины.
– Вот оно что… А вот ты как думаешь, Дэнни может быть роботом?
– Нет, он слишком безалаберный и неорганизованный. Зато я бы не удивился, если бы узнал, что Звездун – робот.
Девушка энергично замотала головой.
– Да ты что! Слышал бы ты, как он матерится! Самый обычный человек!
– Ну, какая разница! – Робот посмотрел на нее и, увидев растерянное лицо, продолжил уже мягче: – Я тоже иногда ругаюсь, но тем не менее я Робот. Генерал – всего лишь маленький винтик в огромной военной машине, запущенной еще до Чумы. Его не остановить.
– Тут ты прав.
Девушка замолчала. Робот с удивлением осознал, что потихоньку привыкает к ее ненавязчивому присутствию.
Когда он прервал работу, она все еще сидела на капоте. Вместе они вышли на улицу и устроились в тени.
– Ну как, сможешь ее починить? – поинтересовалась девушка.
Он кивнул.
– Я рада.
Молчание. На сороконожку, нежившуюся на лужайке, упала тень от фонарного столба. Недовольно вращая головой, ребенок лениво приподнялся и переместился так, что все тело вновь оказалось залито живительным светом. Затем существо вновь замерло. Робот, наблюдая за ним, в который раз подумал, какое все-таки счастье, что с ним его дети. Они определенным образом реагируют на определенные импульсы, с ними спокойно и надежно. Не то что эти Люди.
– Зачем пришла? – задал он вопрос. Прозвучало это грубо, почти враждебно.
– Пришла навестить тебя.
– Никто никогда меня не навещает.
– Значит, буду первой.
– И зачем?
Она не отвечала, и Робот взглянул на нее. Девушка сжимала руки, и, казалось, стала меньше и слабее. Ему стало немного стыдно, но ответа он решил дождаться. Наконец она пожала плечами:
– Хотела спросить у тебя кое-что…
Робот ничего не отвечал, и Джекс, притянув колени ближе к себе, словно пытаясь защититься, нерешительно продолжила:
– Понимаешь, когда я только пришла в Город, я встретила Ангела. Половина его лица была сделана из металла. А руки… – девушка вытянула к солнцу свою тонкую руку, – руки были тоже металлические, с шарнирами, как вон у той штуки. – Джекс показала на сороконожку. – Поэтому я и хотела узнать, это ты сделал Ангела?
Робот отрицательно покачал головой, сразу вспомнив сон, приснившийся ему несколько месяцев назад.
– Нет, ничего похожего я не делал. Я, собственно, ничего не придумываю, только воплощаю мечты и мысли Города. То, что ты видела, наверное, и было мечтой.
– Мне показалось, что тот же Ангел забрал мою маму. Робот вновь взглянул в ее лицо. Самоуверенность ушла, осталась маленькая растерянная девочка. Одна в чужом городе.
– Наверное, твоя мама принадлежит Городу. А Город всегда берет то, что ему принадлежит, – неловко попробовал он утешить ее.
– Но где же она сейчас? Я не могу найти ее… Джекс с надеждой смотрела на Робота. Он опустил глаза.
– Не знаю.
– Иногда мне кажется, вот-вот – и я найду ее. Сверну за угол, и она ждет меня там. Я сворачиваю и снова вижу пустую улицу, и иду дальше, еще один поворот, и еще. Но никого нет. Ты понимаешь?
– Да, понимаю.
Робот с удивлением услышал облаченные в слова собственные искания и непонятную тоску, которая постоянно тянула его в бесконечные скитания по Городу.
Ее тепло перестало казаться враждебным. Роботу вспомнилось, как однажды на улице он подобрал крошечного котенка. Малыш ничего не ел у него, и механик отнес его к Дэнни-бою. Дэнни умудрился накормить его молоком из бутылочки, но через несколько дней котенок все равно умер. Его Дети куда лучше. Если они ломаются, их всегда можно починить. Роботу стало тоскливо. Все равно лучше бы она ушла, но не выгонять же ее теперь.
– Майлз скоро будет в Городе. Он мечтает разрушить его. – Девушка уронила голову на колени. – Иногда мне хочется бежать отсюда, куда глаза глядят, но я не могу. Я ведь обещала маме, что помогу. И Дэнни-бой…
Неоконченная фраза повисла в воздухе, и Робот так и не узнал, что же там Дэнни-бой. Джекс совсем сникла, и механик напрягался изо всех сил, пытаясь сообразить, что бы такое сделать, чтобы приободрить незваную гостью.
– О! А! Хочешь пить? – брякнул он первое, пришедшее на ум.
Увидев ее слабую улыбку, осмелел:
– У меня есть холодная кола. Там, в холодильнике. Сейчас принесу.
Джекс взяла из его рук банку холодной кока-колы, а он уже говорил, сам не понимая, откуда берутся слова. Наверное, из прошлой жизни до Чумы. Когда он еще не был Роботом.
– Не переживай, все наладится. Можешь на меня рассчитывать, я помогу тебе.
Она так доверчиво смотрела на него, что Робот тут же пожалел о своих словах. Но сказанного, как ни крути, не воротишь.
После того как Джекс ушла, воздух в гараже еще долго пах ею. Робот пытался сосредоточиться на солнечной батарее для нового ребенка, но крошечные детали то и дело валились из его рук. Потеряв терпение, он взялся за ветряной механизм, но и тут работа не пошла. Испортив моток проволоки, он плюнул и вышел на улицу.
Даже вымыв руки холодной водой, он ощущал ее теплое рукопожатие. Стоя на пороге гаража, Робот задумчиво изучал пустую улицу. Солнце уже садилось, и фонарные столбы отбрасывали длинные тени.
Когда на землю спустились сумерки, он внезапно отчетливо ощутил, что что-то произойдет. Прохладный синий вечерний воздух был пропитан напряжением. Улицы ждали тайного сигнала, и он ждал с ними. Но ничего не произошло. Просто село солнце.

ГЛАВА 14

Ученый был удивлен и обрадован, когда Джекс зашла навестить его. Сразу засуетившись, он выставил на стол перед ней мятный чай и печенье в круглой жестяной коробке.
– Ну, конечно, печенье немного… м-м-м… жестковатое, но ничего, вполне сносно. Нашел больше дюжины упаковок в «Мэйсис». Ешь, не стесняйся.
Примостившись на краешке деревянного стула, Джекс взяла предложенное угощение и отгрызла кусочек.
– Я уж думал, ты и не зайдешь, – вздохнул Ученый.
– Город сам привел меня к вам, – ответила Джекс. – Я шла, шла и внезапно оказалась здесь. Решила, надо зайти.
– И правильно решила, очень рад тебя видеть! Итак, нравится тебе у нас?
Джекс неопределенно пожала плечами.
– Ну… много новых знакомых.
– Разве это плохо?
– Нет, наверное. Все хотят поговорить, о чем-то расспросить.
– Думаю, ты скоро поймешь, что большинство людей здесь очень дружелюбны, – мягко сказал Ученый.
Девушка задумчиво грызла печенье.
– Я не очень-то в этом разбираюсь. У меня никогда не было друзей. Мы всегда были вдвоем… я и мама.
Ученому неприятно резануло ухо отсутствие грусти в ее голосе. Она лишь констатировала факт. Похоже, девушка смирилась с одиночеством.
– Наверное, мама была тебе другом? Джекс покачала головой.
– Ну… не знаю. Она заботилась обо мне, но мы никогда не разговаривали ни о чем. Мне сложно привыкнуть ко всему этому вашему… дружелюбию.
– Уверен, пройдет немного времени, и ты привыкнешь. Ученый разглядывал девушку, вспоминая слова мисс Мигсдэйл. Да, его подруга в чем-то, безусловно, права. Есть в этом ребенке что-то от дикой природы. Немного застенчивая, немного опасная.
– В конце концов, не так это и сложно – быть друзьями. Друзья делают то же, что и мы сейчас, – встречаются, болтают о всякой всячине, пьют чай.
– Да? – Джекс удивленно подняла голову. – То есть, что же получается – мы друзья?
Ученый задумчиво погладил бороду и медленно ответил, тщательно подбирая слова.
– Думаю, ничто не мешает нам стать друзьями. Во всяком случае, ты уже не хватаешься за нож, так что мы на верном пути.
Девушка посмотрела на свой нож, затем снова на Ученого. Она выглядела немного смущенной. Сделав маленький глоток чая, нерешительно кивнула.
– Ну, наверное… Может, ты тогда расскажешь мне немного о Городе? Дэнни говорил, ты знаешь больше всех.
– Скажу без ложной скромности, так оно и есть. Сейчас я работаю над историей Города после Чумы, так что информации у меня скопилось предостаточно. Что именно тебя интересует?
Джекс не отрываясь смотрела в окно, на лице – выражение смутной тревоги. На улице визгливо перекрикивались две мартышки. Ученый почти угадал ее вопрос.
– Интересно, почему они повсюду ходят за мной? Иногда мне кажется, что они хотят мне что-то сказать, но я их не понимаю. Расскажи мне об этих обезьянах.
– О них я знаю много… чересчур много. Обезьяны – одни из главных действующих лиц истории Сан-Франциско после Чумы. Видишь ли, именно они принесли сюда эпидемию.
Девушка изумленно уставилась на него.
– Пожалуйста, расскажи поподробнее!
Лицо Ученого стало задумчивым, немного даже мечтательным. Раз в неделю он проводил занятия с детьми, перемежая скучные уроки чтения и арифметики увлекательными историями. Поэтому начало его рассказа Джекс было похоже на сказку.
– С незапамятных времен, задолго до Чумы, обезьяны жили в далекой стране Непал. Чтобы попасть туда, нам пришлось бы переплыть океан и пройти полконтинента. Высоко в горах Непала стоит монастырь. Многие считали его обитателей святыми. Первый монах появился на горе сотни лет назад. С тех пор место стало домом для них и обезьян.
Ученый прервался, чтобы отхлебнуть чаю. Джекс слушала, подавшись вперед, не сводя глаз с его лица.
– Даже когда остальной мир сотрясали жестокие войны, в монастыре царил мир. Легенда гласила, что хранителями его были именно обезьяны. Непальцы верили, что, когда обезьяны покинут монастырь, мир воцарится на всей земле. А ты знаешь, что до Чумы люди воевали друг с другом?
Он вновь замолчал, раздумывая, стоит ли попробовать объяснить Джекс, что такое «холодная война». Противостояние наций, гонка вооружений, угрозы и контругрозы, саммиты – все это казалось таким далеким и утратившим смысл даже ему, что же говорить об этой девочке, рожденной уже «После»? Он еще хранил смутную память об опасности, о страхе смерти, как хранил память о книгах, прочитанных в детстве, но вряд ли Джекс пойдет… Поэтому он решил не вдаваться в подробности.
– Понимаешь, мы все боялись погибнуть в войне. Люди поняли, что еще одна война станет последней и победителя в ней не будет, поэтому начали объединяться в разного рода партии, борющиеся за мир. Интернациональное пацифистское движение набирало силу, десятки мелких групп из множества стран объединяли свои усилия. Символом новой веры стала обезьяна. Никто не помнит, как это произошло, кто первый это предложил, но так случилось. Борцы за мир хотели привезти «хранителей» из Непала, зоопарки всех стран мечтали заполучить пару обезьян, дети отдавали карманные деньги на строительство вольеров, музыканты устраивали благотворительные концерты… Казалось, люди готовы жить в мире.
Обезьян привезли в Сан-Франциско, Вашингтон, Москву, Токио, Париж, Лондон… Везде их чествовали как вестников новой жизни, жизни без вражды и ненависти. В нашем городе люди выстраивались в длиннющие очереди, чтобы увидеть животных, мэр объявил день официальным праздником.
Ученый замолчал, воскрешая в памяти надежду и радость, которые витали тогда в воздухе. В тот день он взял отгул на работе и присоединился к толпе. Он, конечно, не верил во все эти легенды, но как же ему хотелось поверить!
– Что было дальше?
Вопрос Джекс вернул его в настоящее.
– Обезьяны и в самом деле принесли мир. Но не так, как мы все ожидали. Началась эпидемия. Люди умирали сотнями, тысячами. Болезнь распространялась…
Он заметил, что сжимает кулаки, и попробовал расслабиться. Воспоминания о том времени всегда будут причинять ему боль. Сначала умерших хоронили по всем правилам. Через несколько дней измученные представители властей приняли решение сжигать трупы. Дым крематориев смешивался с туманом и гулял по опустевшим улицам.
– Мы очень быстро поняли, что Чума попала к нам с обезьянами. Переносили ее блохи. Но все равно было поздно. Людям зараза передавалась воздушно-капельным путем, как обычная простуда. Болезнь не поддавалась лечению. А когда она закончилась, наступил мир. Как же иначе? Воевать стало некому.
Джекс не отрываясь смотрела в окно, за которым две мартышки копошились друг у друга в шерстке.
– Почему же они до сих пор в Городе? Ученый пожал плечами.
– Наверное, кто-то выпустил их из вольеров. В конце концов, они ни в чем не виноваты. Они принесли мир, легенда не обманула. Просто мы ожидали другого, за это и расплачиваемся по сей день.
Девушка кивнула, по-прежнему не отрывая глаз от шустрых животных.
– И все-таки почему они везде ходят за мной?
– Очень любопытные, знаешь ли. Наверное, им интересно, кто ты и что затеваешь.
– Может быть. Может быть, ты прав.

Поговорив с Ученым, Джекс вернулась домой. Сидя в кресле рядом с дверью, она терпеливо дожидалась прихода Дэнни-боя. Солнце уже садилось, и на улицы опустились сумерки. На востоке небо было прозрачно-синим, на нем уже появился туманно-белый серп молодой луны. Воздух наполняло предвкушение наступающей ночи.
Неподалеку, в старой машине, затеяли веселую возню две обезьяны. Стекла были выбиты уже давно, и шустрые зверьки гонялись друг за другом, то выскакивая на улицу, то скрываясь в салоне. Затем та, что покрупнее, принялась лупить невесть откуда взявшейся палкой по капоту машины, а вторая с упоением взялась корчить рожи в боковое зеркало. Джекс лениво усмехнулась. Объяснения Ученого все равно не помогли ей понять этих животных. Они явно наблюдали за ней. Казалось, они знают то, что ей неведомо. Может быть, хотят рассказать, но не могут, а может, хранят тайну и просто дразнятся.
В руках Джекс привычно сжимала стеклянный шар. Время от времени встряхивая его, девушка любовалась золотым дождем над Городом.
Возвращаясь из библиотеки, она навестила Тигра. Он наконец-то снял ее повязку и торжественно объявил, что рука как новенькая. С одной стороны, девушка с радостью освободилась от повязки, стесняющей движения, с другой – со смутной тревогой осознала, что провела здесь уже очень много времени. Может, слишком много?
Джекс вновь вгляделась в миниатюрную копию Города в шаре. Она привела ее сюда, но вряд ли смогла бы удержать. Задача по плечу только оригиналу, самому Городу, чьи улицы она исследовала столько недель. Она не могла уйти. Девушка с удивлением осознавала, что принадлежит Сан-Франциско.
Заслышав звоночек велосипеда Дэнни, девушка поставила шар на обочину и выскочила на тротуар, чтобы встретить друга. Увидев ее, он радостно помахал рукой.
Джекс отвлек громкий и как будто встревоженный визг мартышек. Обернувшись, она успела заметить, как одна из них метнулась к креслу и схватила с земли шар.
– Эй! А ну, поставь на место!
Девушка кинулась к ней, но проворная обезьяна юркнула к стене отеля, по дороге уронив шар. Хрупкое стекло, ударившись об асфальт, рассыпалось на множество осколков. Вредная мартышка, усевшись на карнизе, разразилась крикливой бранью.
Джекс растерянно смотрела на золотую россыпь, покрывающую асфальт под ее ногами. Сев на корточки, она подняла крошечную модель Города. Дома оказались всего лишь крашеными кусками пластика. В крошечных щелках все еще виднелась золотая пыль. Город был намного меньше, чем казалось сквозь выпуклое стекло. Она ожидала другого. Совсем другого.

ГЛАВА 15

На следующий день начался цветочный дождь. Маленькие бесстебельные золотые цветочки, размером с ноготь мизинца, покрывали улицы, кружились в воздухе. Утром Джекс разбудило их легкое постукивание в окна.
Девушка распахнула окно, высунулась по пояс наружу и, почти выворачивая шею, задрала голову вверх. Золотой цветочный дождь шел из серенького неба, скучного и невыразительного.
Внизу на улице, по колено в цветах, стоял Дэнни. Чуть дальше Томми с одной из сестер затеял ожесточенное цветочное сражение, швыряя в нее полные пригоршни ароматных бутонов. Джекс окликнула Дэнни, и он широко улыбнулся ей:
– Спускайся скорее!
Девушка смахнула с подоконника слой желтых цветов, и они, кружась, опустились ему на голову.
– Я пойду на крышу! – крикнула она и побежала к лестнице.
Цветочное одеяло укутало Сан-Франциско. Первые робкие лучи солнца начали пробиваться сквозь серые облака, но дождь не прекращался. Джекс свесилась за край крыши. Золотые бутоны были повсюду – между бобовых грядок, на машинах, на фонарных столбах.
Девушка легла на цветочное покрывало. Цветы падали на ее лицо, тело, и она наслаждалась сладким свежим ароматом свежесрезанной травы. Услышав шаги Дэнни на лестнице, она окликнула его и, когда он приблизился, нетерпеливо указала в небо:
– Смотри скорее, как свет отражается в них! Он лег рядом и тоже уставился вверх.
– Как ты думаешь, если долго так лежать, нас засыплет полностью?
Дэнни не отвечал. Они лежали рядышком, чувствуя тепло солнечных лучей на лице и тепло друг друга. Молодой человек нашел среди цветов ее руку. Она не сопротивлялась. Цветы почти невесомо касались ее лица, как поцелуи, оставляя после себя нежную пыльцу и запах весны. Тепло пальцев Дэнни, когда он аккуратно смахивал бутоны, оставалось на щеках, лбу, подбородке. Нежные руки убирали лепестки с ее тела. Он провел пальцем по ее шее вниз, очертил ключицы.
Джекс не двигалась. «Наверное, цветы падают с солнца», – думала она. Солнечный свет, волшебный дождь и руки Дэнни стали для нее частями необыкновенного момента. Она отвечала солнечным лучам, нежным лепесткам и Дэнни. Ушло тревожное напряжение, заставлявшее ее отдергивать руку, когда он пытался коснуться ее.
Дэнни расстегнул пуговицы на ее фланелевой рубашке. Джекс, полуприкрыв глаза, удивлялась, откуда это тепло в ее груди – от солнца, от его нежных рук или исходит изнутри? Она толком не помнила, как они избавились от одежды, таким естественным казалось прикосновение мягких листьев к их обнаженным телам. Гладкая кожа Дэнни пахла пыльцой, ее пальцы, гладящие его волосы, чувствовали золотые лепестки.
Он замер, долго-долго глядя в ее лицо.
– Я не хочу, чтобы тебе было больно.
Девушка даже удивилась, но отвечать не стала, только притянула его голову к себе, чтобы поцеловать. Его губы были везде, на ее лице, на ее груди, на ее животе, пока наконец нежное тепло не сменилось жаром. Дэнни прижался к ней. Джекс остро, почти до боли, чувствовала каждое его движение, теплую крышу под своей спиной, цветы на своем теле. Когда он вошел в нее, девушка только тихонько застонала. Ее окружало тепло.
Потом они лежали рядом, засыпанные цветами, и Джекс прислушивалась к биению его сердца. Ей казалось, что в ее теле отдается мощными толчками пульс Города. Сан-Франциско обнимал ее, грел в мощных объятиях. Ветер, гоняющий золотые бутоны по улицам и обдувающий ее горящие щеки, был его дыханием. Нервы Города пронзали ее тело, уходили в крышу, в дома, в бесконечное полотно улиц. Никогда ей не было так хорошо и покойно.
Сквозь дрему девушка услышала странный звук, похожий на шум воды в реке. Внезапно испугавшись, она поняла, что слышит хлопанье крыльев. Ангел был рядом. Джекс хотела бежать, но не могла. Паутина улиц опутала ее ноги, громадины домов пригвоздили к крыше – Город не разрешал уйти. Было трудно дышать. Разозлясь на собственную панику, она распахнула глаза, чтобы увидеть Ангела, увидеть свой страх.
Дождь прекратился. Над ними раскинулось чистое голубое безучастное небо. Дэнни спал, подложив одну руку себе под голову, другой крепко прижимая девушку к себе. Золотые цветы начинали вянуть.
Джекс осторожно высвободилась из его объятий и встала. Некоторое время она смотрела на его лицо – во сне он улыбался.
Она хотела лечь рядом с ним, погладить его руку, разбудить и попросить обнять покрепче. Девушка знала, что если ляжет сейчас – останется с ним, пока он не проснется. Она также знала, что, если, проснувшись, он попросит ее остаться, она останется. Джекс это пугало. Пугало и то, что Город отдалился от нее, разжал объятия.
Девушка собрала разбросанную Одежду и быстро оделась. Последний раз оглянувшись, скользнула к лестнице. Несколько ступенек – и она на улице. Девушка понятия не имела, куда собирается идти, но знала, что идти надо. Взяв велосипед, она направилась к Сивик Сентер Плаза.
Ученый сидел на ступеньках библиотеки, внимательно изучая полузавядший золотой цветок через лупу. Увидев ее, он радостно замахал рукой, и Джекс остановилась. На коленях у него была разложена толстенная книга, еще штук семь-восемь валялись на ступеньках.
– Не могу найти ничего подобного ни в одной из книг! – чуть ли не с восторгом закричал он ей еще издали. – Эти цветы, очевидно, какой-то новый вид, но вот откуда они взялись? Хочешь, посмотри сама.
Джекс прислонила велосипед к фонарю и села рядом с Ученым. Через увеличительное стекло цветок казался огромным. Она рассматривала темные прожилки на лепестках, пыльцу размером с булыжник и собственные пальцы, похожие на гигантские розовые горы с черными трещинами.
– Куда едешь? – спросил Ученый.
Она пожала плечами. Лучше бы он этого не спрашивал. Понимая, что Ученый ждет более определенного ответа, девушка избегала смотреть на него, притворяясь полностью захваченной изучением бутона. Почему, интересно, нельзя просто оставить ее в покое? Зачем задавать всю эту кучу вопросов, ответа на которых она, даже при всем желании, все равно не может им дать? Джекс смяла бутон и кинула его на ступеньки.
– Тебя что-то расстроило? В чем дело?
Она снова уныло пожала плечами, понимая, что отделаться от Ученого будет непросто.
– Дэнни-бой боится, что ты исчезнешь, с самого твоего первого дня в Городе. А ты все здесь. И я очень рад. Оставайся. Здесь твое место.
Девушка устало вздохнула.
– Город дал мне имя. До прихода сюда я так и жила… безымянная.
Он кивнул, но казалось, ждет чего-то большего. Джекс резко встала и протянула ему лупу.
– Ладно, мне пора.
Она не оглянулась. Велосипед ехал по Фелл-стрит к океану, сминая шинами золотые цветы. Джекс заметила, что на окраине дождь был намного слабее, всего несколько бутонов тут и там.
Девушка долго сидела на волнорезе, наблюдая, как волны яростно разбиваются о берег, отступают, но только чтобы вернуться с новой силой. Сняв туфли, она бродила по песку, а вода в своей вечной нерешительности лизала ее ступни и снова убегала.
Океан успокаивал ее. Бесконечная линия горизонта, крики чаек, запах водорослей мирили ее с жизнью.
Опустившись на мокрый песок, Джекс начала создавать свой Город. Длинная диагональ образовала Маркет-стрит. При помощи прибитых волнами щепок над ней поднялись небоскребы центральной части Города. Она терпеливо прорисовывала лабиринты улиц районов Мишн, Вестерн, Ричмонд, Хаит, Сансет. Из влажного песка Джекс вылепила Ноб-Хилл и Сутро. Обгоревшие палочки, найденные на месте старого костра, служили материалом для районов, пострадавших от пожара. Кусочки битого стекла символизировали Оазис Света.
Солнце стояло в зените, но девушка не замечала. Когда Песок высох, она начала носить к своему произведению воду в ржавой консервной банке, валявшейся рядом. Водоросли стали зеленью парка Золотые Ворота. Сразу за районом Сансет она вырыла небольшую канавку, обозначающую край Города. Наконец Джекс изобразила пляж, на котором находилась.
Противный липкий страх, охвативший ее на крыше геля, отступил. Не то чтобы он совсем пропал – слишком четко Джекс помнила панику, перехватившую ее горло, – но по крайней мере казался сейчас незначительным и легко преодолимым. Она распрямила спину и потянулась. Тело затекло от долгого сидения на корточках, живот свело. Джекс вспомнила, что ничего не ела с утра, и почувствовала зверский голод.
Вставая, она услышала вновь шум крыльев, но лишь улыбнулась. Над крошечным Городом, ее Городом, пролетала чайка. Страх ушел.
– Привет, Джекс!
Оглянувшись, девушка увидела мисс Мигсдэйл, спешащую к ней через пляж.
– Дорогая, как я рада тебя видеть! Только что была в библиотеке, Ученый говорит, что Дэнни-бой повсюду тебя ищет.
Девушка снова потянулась и ничего не ответила. Журналистка тем временем внимательно изучала песочный город.
– Какая красота! Наверное, не один час потратила не работу?
Джекс посмотрела на солнце, клонящееся к горизонту.
– Да, думаю, много часов.
Мисс Мигсдэйл внимательно смотрела на нее, как будто не решаясь спросить.
– Что же повергло тебя реализовать столь солидный… м-м-м… проект?
Девушка счастливо улыбнулась, раскинув руки.
– Ваш Город слишком велик для меня. Хотелось сделать что-то моего размера.
Собеседница приняла объяснение крайне серьезно Кивая, она заметила:
– Создавая что-то, ты получаешь над ним контроль Магия, но разумная.
Джекс бросила последний взгляд на свой Город. Если мисс Мигсдэйл нужно объяснить все на свете, что ж, она не против. Главное, что Город больше не давит на нее. Улыбнувшись, она подумала о Дэнни.
– Я пойду, пожалуй.
Попрощавшись с немного озадаченной журналисткой, девушка зашагала к велосипеду, чувствуя необычную, но такую приятную легкость.

Той ночью Дэнни-бой, вернувшись, увидел Джекс, спящую на большой кровати. Он лег рядом, обнял ее и осторожно поцеловал. Она ответила.
Они снова занимались любовью, возвращая себе волшебство цветочного дождя теплым летним днем. Тогда же Джекс поняла, что магия не осталась в том удивительном дне, а поселилась в ней. Достаточно единственного прикосновения Дэнни, и она вновь почувствует себя покрытой нежными цветочными лепестками.
Девушка лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к тихому дыханию мужчины. Он спал на спине, подложив одну руку под ее голову. Ей никак не удавалось понять, как он может спать вот так спокойно, будучи полностью беззащитным? Когда она ворочалась, он даже не просыпался. Джекс же, напротив, просыпалась от малейшего шороха, малейшего движения. Она гладила его руки, плечи и наконец решила, что все к лучшему. Коль скоро они спят вместе, она защитит его в случае опасности. В ту ночь ей снилось что-то теплое и очень счастливое.

Первые лучи рассвета разбудили Дэнни. Джекс спала рядом, свернувшись в комочек, прикрыв руками голову. Интересно, подумал он, разглядывая ее скрюченную позу, как она вообще умудряется заснуть и расслабляется ли она когда-нибудь полностью?
«Да, я ей нужен», – решил он, глядя на серьезное личико. Он может доказать ей, что жизнь – не только борьба за выживание, что можно позволить себе радоваться и наслаждаться.
«Я всегда буду тебя защищать, – думал он, обнимая худенькое тело. – Здесь ты в безопасности».

ГЛАВА 16

Яркое утреннее солнце пробивалось сквозь пыльные окна библиотеки. Потянувшись на узкой раскладушке, Ученый зевнул и потер глаза. Тело ломило. Вчера он засиделся допоздна, штудируя древнекитайские записи. На протяжении последних нескольких лет он серьезно изучал письменность Древнего Китая, в частности, наречие, на которое в семнадцатом веке с санскрита было переведено множество работ.
Текст, который прошлой ночью захватил его по-настоящему, назывался «Средоточие совершенной мудрости». Сравнив китайский перевод с оригиналом на санскрите, Ученый пришел к выводу, что переводчик ошибся всего в двух иероглифах, которые тем не менее полностью искажали первоначальный смысл произведения. Обнаружив ошибку, исследователь, удовлетворенный, смог наконец заснуть.
Свесив ноги с кровати, он поморгал на свету и неторопливо побрел в читальный зал. На письменный стол падал луч солнца. Ученый неодобрительно осмотрел ворох древних текстов среди наваленных горой словарей и внезапно насторожился. На фоне рабочего беспорядка выделялась аккуратная стопка книг. Прошлой ночью ее на столе не было. Верхняя книжка, тоненькая брошюрка, была открыта на середине.
Ученый растерянно оглянулся. Все остальные вещи в комнате были на своих местах. На ящиках с карточками каталога мирно дрыхли пожилые кошки.
Пожилой мужчина приблизился к столу и наклонился к верхней книге из таинственной стопки. Это был сборник эссе, переведенных с китайского. Брошюрка была открыта на тексте «Искусство войны» Сунь-Цзы. Ученый осмотрел все книги: «Избранное» Мао Цзэдуна, «Настольная книга по ведению партизанской войны в городских условиях», «История партизанских войн», «Рецепт анархии» и, наконец, «Методы ведения партизанской войны» самого Че.
В комнате пахло кошками и было тепло, скорее даже душно, но у Ученого по коже пополз неприятный липкий холодок. Выходит, все решено, выбора не оставлено? Вся беда в том, что он совсем не военный человек. Конечно, в юности ему приходилось драться по пьяной лавочке, с кем не случается, но, повзрослев, он взял за правило избегать насилия. И потом, он уже почти старик, ему не по силам встать во главе войска. Единственное, на что он годен, – стать советником молодого, полного сил лидера.
Вздохнув, Ученый отвернулся от стола, повесил на шею полотенце, нагнулся за эмалированным ведром и зашаркал вниз, на улицу. Рядом с библиотекой протекал ручей, в котором Ученый обычно умывался. Вот и сейчас он присел на корточки, распугав маленьких изумрудных лягушат и серебристых мальков, и принялся обливаться ледяной прозрачной водой, ухая и отфыркиваясь. Вытершись насухо полотенцем, тщательно расчесал свои длинные седые волосы, жмурясь на ярком солнце. Здесь было так тихо, так покойно бормотал что-то ручеек, что Ученый почти забыл об утреннем происшествии.
Дел, однако, было много. Наполнив ведро свежей водой, он неохотно поплелся назад, в читальный зал. Поставив чайник на керосиновую плитку, Ученый надолго задумался. Мирный и домашний звук – свист закипающей воды – вывел его из оцепенения. Напившись мятного чаю и позавтракав бутербродами с сыром, он снова впал в задумчивость. Да, кажется, больше оттягивать некуда, придется приступить к штудированию книг. Надо признать, после того, как мисс Мигсдэйл нашла то послание в бутылке, он ждал этого.
Налив вторую чашку чая, старик вернулся к письменному столу и сел за книги.


В основе всех методов ведения партизанской войны лежит обман.
Поэтому, если ты силен, притворись слабым; если ты готов к действию, изобрази бессилие.
Приблизившись к противнику, заставь его думать, что, ты далеко; если ты далеко, пусть он думает, что ты дышишь ему в спину.
Замани врага в свою ловушку; разыграй панику и беспорядок, пусть враг будет беззащитен, когда ты нанесешь удар
Нападай, когда враг не оправился после последнего боя и только собирается с силами; когда он во всеоружии – прячься.
Дразни командующего, выведи его из себя, и он начнет ошибаться.
Тебе выгодно, чтобы враг поверил в собственную неуязвимость и возгордился; притворяйся растяпой и дилетантом, усыпи его бдительность.
Не давай ему расслабиться ни на секунду, вымотай его.
Если войска едины, посей раздор.
Всегда наступай внезапно.
Следуй этой стратегии, и ты непобедим.


Неплохие советы, подумал Ученый. Книга, похоже, заинтересует его. Он продолжал читать, прихлебывая чай. Пожилая кошка лениво прыгнула к нему на колени и замурчала. Надо признать, в тексте была какая-то жестокая грация, изощренная логика, поднимающая партизанскую войну от уровня простого истребления людей людьми до философии, почти поэзии. Наверное, ничего странного в этом нет. Китайские генералы были поэтами в не меньшей степени, чем воинами.
Ученый закончил с эссе и взял в руки «Избранное» великого Мао. Что ж, придется посидеть. Кто знает, может, ему и вправду удастся подготовиться к войне.

Джекс медленно наносила нежно-голубую краску на перила. В начале недели Дэнни-бой и Робот соскребли с частей моста остатки облупившейся эмали и ржавчины, но все равно поверхность металла осталась неровной, краска никак не хотела ложиться ровно, забиваясь в мелкие трещинки и образуя комки.
Погода стояла ясная и теплая, идеальная для работы. Принять участие в проекте согласились тридцать пять человек, Джекс была знакома со всеми. Легкий ветер доносил до девушки обрывки их разговоров и смех от Северной башни. Помощники отлично ладили между собой, перекидывались шутками-прибаутками во время работы делились едой и вином во время перерывов и разговаривали, разговаривали обо всем – о прошлом, будущем, о своих планах, об общих знакомых. Гамбит, раскрашивающий верхнюю часть основной перекладины, явно испытывал наверху недостаток общения и, свешиваясь вниз, то и дело орал что-то о музыке, которую ветер играл в верхних перекладинах моста:
– Эй, вы слышите? Нет, что, серьезно не слышите? Это ж чистая квинта!
Внизу мисс Мигсдэйл, которая раскрашивала нижнюю часть моста, отмахивалась от него, во весь голос декламируя стихи. На дальней башне звонкая Мерседес перешучивалась по-испански со своими помощниками. У Джекс, привыкшей к тишине и уединению, раскалывалась голова. Поэтому, промучившись полдня, она решила выбрать для себя отрезок моста как можно дальше от не в меру шумных художников. Это оказалось место, равноудаленное от обеих башен, где главная перекладина сначала ныряла к дороге, а затем вновь грациозно взмывала вверх. Рядом с девушкой примостилась мартышка что-то беспрерывно бубнившая целый день. Зверек преследовал девушку с утра, вместе с ней шел из Города до моста и теперь внимательно наблюдал за ее работой. По крайней мере, думала Джекс, гвалта от нее меньше, чем от остальных обитателей Сан-Франциско.
На южной башне бригада Мерседес создавала замысловатый узор из пересекающихся треугольников темно-синего, бирюзового и ярко-голубого оттенков. На одной стороне Северной башни раскачивался на альпинистском канате Змей. Разрозненные поначалу линии уже начинали складываться в изогнутую спину огромного дракона; огромный чешуйчатый хвост обвивал башню. Сейчас артист прорисовывал бледно-синей краской узкую голову, вися в двадцати футах над землей, где стоял Дэнни, и, сложив ладони рупором, выкрикивал инструкции и советы.
Джекс пробовала сначала разбирать слова, но ветер доносил до нее отрывки, столь же бессмысленные, как крики чаек или тявканье морских львов. Основание той же башни досталось Лили, которая распыляла ярко-бирюзовую эмаль из промышленной малярной машины. Разглядеть узор пока не получалось.
Обезьянка опять закричала что-то. Джекс так привыкла к шуму, что даже не обратила на нее внимания. Кроме того, она не требовала ответа, не вглядывалась пристально в ее лицо, не расспрашивала, как делали все обитатели Города. Пусть себе верещит.
– Знаешь, мне уже немного надоело красить, – доверительно пожаловалась она мартышке.
Та склонила голову набок и снова что-то залопотала.
– Извини, ничего не понимаю! – сообщила Джекс и обмакнула кисточку в краску.
Подняв голову, она увидела, что ее подруга карабкается вверх по перекладине всеми четырьмя лапами, задрав хвост. Преодолев около 15 футов, мартышка замерла и поглядела на девушку, как будто подбадривая.
Джекс бросила взгляд на Дэнни и остальных артистов. Все занимались своим делом, никто не смотрел в ее сторону. Положив кисточку на край банки с краской, девушка забралась на перекладину и начала подниматься вслед за обезьяной. Два тонких проволочных каната, натянутых вдоль перекладины, служили ей ненадежной опорой. Мартышка стремительно поднималась. Ее, как и Джекс, видно, манило прозрачное и кажущееся таким близким небо.
Путь к небу занял много времени. Ветер раскачивал канаты и раздувал куртку Джекс, как будто хотел схватить ее и унести вдаль, как маленькое облачко. Под ней волновался океан, поднимая белые гребни волн, как будто желая схватить ее, удержать. Мартышка то и дело оглядывалась, проверяя, не отстала ли спутница.
На полпути вверх Джекс остановилась. Странно, она не испытывала страха, хотя не собиралась забираться так высоко. Снизу художники махали ей. Она помахала в ответ и поняла, что не хочет возвращаться. Не сейчас. Пока хотелось насладиться ветром на лице.
На подходе к башне подъем стал круче. Под ногами хрустела облупившаяся краска, как осенние листья в парке Золотые Ворота. Один раз девушка оступилась, нога заскользила, в воздухе закружились оранжевые кусочки эмали. Мартышка молниеносно обернулась и замерла. Джекс изо всех сил схватилась за канат и восстановила равновесие. Руки замерзли и не чувствовали проволоки. Пролетающая мимо чайка что-то прокричала. Разобрать слова было невозможно, но сомнений не было – это предупреждение.
Верхушка башни сверкала, до блеска отполированная ветром. Перекладина проходила, касаясь вершины башни, чем-то похожей на гнездо. Джекс забралась вовнутрь и села, подтянув колени к груди, чтобы согреться. Сбоку к ней прижалась теплым тельцем обезьяна.
– Да, высоко мы забрались, – сказала девушка, но зверек не ответил.
Слева начинался океан, мощный и вечный. Справа лежал Сан-Франциско, казавшийся таким же маленьким, как город в стеклянном шаре. Если захотеть, можно взять его в руки и согреть в ладонях.
Она была одна. Стихли голоса артистов, крики чаек и лай морских котиков. Тишина, только шумит в ушах ветер. Рассматривая Город внизу, Джекс ощутила пустоту. Вернее сказать, ощутила вновь – первый раз странное чувство посетило ее, когда она слушала разговоры артистов между собой.
«Я здесь уже пару месяцев, но так и не нашла маму. Город водит меня, водит, да все не туда, куда мне действительно надо», – горько думала девушка.
Она легла на вершине башни. Небо над ней было в точности того же цвета, что и шелковая ленточка, которой она заплела волосы мамы, прежде чем опустить в могилу. В глазах защипало. Мама умерла. Джекс давно это поняла, но заперла это знание где-то глубоко в своем сердце. Пора наконец посмотреть правде в лицо. Ангел может привести ее в лучшем случае к призраку матери, не больше.
Порывы ветра сдували слезы с глаз девушки. Но прозрачные капли в воздухе превращались в маленьких синих бабочек, которые изо всех сил трепетали крыльями, чтобы вернуться к Джекс, спрятаться в складках ее одежды. Бабочки садились на руки, лицо, щекоча холодную кожу крошечными лапками. Вокруг мест, где лапка касалась ее, начинало расходиться живое тепло.
Девушка не могла остановить слез. Она толком не понимала, почему плачет. Из-за мамы? Из-за Города? Слезы текли, она хотела вытереть их рукой, но почувствовала, как из-под пальцев разлетаются бабочки-малышки. Джекс привстала и увидела, что окружена уже облаком крошечных созданий, которые задевают крыльями ее лицо, кружатся в воздухе и опускаются на мост, скрывая пушистыми синими телами облупившуюся оранжевую краску. Вскоре бабочки сидели так плотно, что их радужные крылья перекрывали друг друга, слегка трепеща от ветра.
Слезы иссякли. Глаза болели, как всегда бывает, если плакать долго.
– Джекс! – Встревоженный голос Дэнни-боя эхом разнесся где-то внутри башни.
Послышался скрип, и позади нее открылся люк. Не говоря ни слова, Дэнни подошел к ней и обнял. Она не отстранилась. Его тело, разгоряченное подъемом и пахнущее краской, согревало и успокаивало. Только обезьянка визгливо раскричалась, очевидно, рассерженная вторжением. На волосы Дэнни опустилась последняя синяя бабочка.
– Ты в порядке?
– Да, все хорошо.
Джекс опустила глаза и посмотрела на мост. Он весь переливался оттенками синего, цветом шелковой маминой ленты, вечернего неба и… крыльев синих бабочек.

Фермер из Марина, направляющийся к Даффу, чтобы обменять урожай своего огорода на инструменты, остановил свою повозку возле первой башни Золотых Ворот. Задрав голову, он ошарашенно разглядывал гигантского синего дракона, обвивающего башню.
– Вот черт! Нет, ну ты глянь! Раскрасили весь мост! Синим, подумать только!
Его десятилетний сынишка уже спрыгнул с козел и бегал вокруг башни, разглядывая узоры.
– Папа, это бабочки! – закричал он.
– Что еще за бабочки? – заворчал фермер, слезая с повозки и подходя вплотную к башне.
Вблизи было видно, что на поверхности как будто нарисованы тысячи бабочек. В местах, где крылышки чуть расходились, проглядывала оранжевая краска; где два крыла перекрывали друг друга, синий цвет был насыщеннее. На свету цвет переливался и как будто трепетал.
Заскорузлым от работы пальцем фермер поскреб поверхность. Краска не отколупывалась.
– Папа, смотри! – закричал мальчик, указывая на живую бабочку, греющуюся на солнышке.
Сложив ладони лодочкой, он накрыл насекомое.
– Чушь какая, – пробормотал отец, – давай пошли отсюда.
Ребенок неохотно разжал ладошки, выпустил бабочку и поплелся за отцом к повозке. Бабочка затрепетала крыльями и, выискав на башне место, где все еще виднелась оранжевая краска, опустилась на него и замерла.
Повозка тронулась в путь. Фермер долго еще не мог успокоиться, бормоча:
– Те, кто тут живет, законченные психи. Хотя чему удивляться, так было всегда.
Ребенок не слушал. Он думал о бабочках и улыбался. Хотя не скроем, фермер, по самому себе неясным причинам, вдруг подумал, что жизнь, как ни крути, хороша.

ГЛАВА 17

Роуз Малони выросла в Ричмонде, всего в нескольких кварталах от церкви святой Моники. Каждое воскресенье мама водила ее к мессе. Отец работал в строительной конторе и слишком много пил. Попойки неизменно сопровождались жгучим раскаянием. В раскаянии он был отчаянно щедр – его компания отремонтировала крышу церкви, починила течи в водопроводе и электропроводку.
Детские воспоминания Роуз неразрывно связывались с полированными скамьями, святой водой, разноцветными витражами, в которых каждый кусочек мозаики сверкал и переливался, как драгоценный камень. Когда девочка подросла, ее отдали в церковную школу, где она проводила дни под бдительным оком тихих, одетых в неизменное черное монашек. На переменках школьники играли в классики, догонялки и вышибалы во внутреннем дворике, под сенью собора.
Когда началась Чума, Роуз было тридцать девять. Она все еще жила в доме родителей, так и не выйдя замуж. Это была худая женщина с квадратным лицом и волосами неопределенного цвета, который парикмахер ее матери называл мышиным. Тот же парикмахер, кстати, стриг и саму Роуз. Он делал ей прическу, которая очень шла… правда, не ей. Ее матери. Работала Роуз секретарем в страховой компании – заполнение бланков, ведение папок, бумажки, бумажки. По субботам она преподавала катехизис в церковной школе. Иногда играла на органе на свадьбах.
Первым Чума унесла отца. На похоронах собралась половина прихода. Две недели спустя, когда хоронили мать, смерть стала делом обычным, народу на церемонии не было, ведь в каждой семье имелись свои покойники. Бледный священник изо всех сил старался утешить Роуз, бормоча что-то о Божьей воле, но, похоже, не мог успокоить даже самого себя.
Из всего прихода выжила она одна. Роуз по-прежнему ходила в церковь каждый день. Женщина садилась на скамью, смотрела на безмятежное лицо Христа в разноцветном свете витражей и вспоминала. Ей так не хватало болтовни с друзьями после богослужения, пикников по воскресеньям. Одно осталось по-прежнему: в церкви она находила покой. Здесь был ее дом.
Роуз заботилась о церкви. Каждое утро подметала мраморные полы собора, наполняла купели водой – не святой, конечно, но тут уж ничего не попишешь, – поливала цветы, росшие в ящиках у входа в собор. Последняя работа была самой любимой – ей всегда нравилось возиться с растениями.
Однажды в воскресенье, три недели спустя после Исхода, Роуз сидела в пустой церкви и смотрела на алтарь. Он казался таким пустым. Интересно, Господь стал бы возражать, если бы она украсила алтарь цветами и растениями? Она уже и сама склонялась к мысли, что не стал бы, как вдруг в собор впорхнул певчий дрозд, уселся на алтарь, склонил головку чуть набок и выдал трель такой невероятной красоты и чистоты, что у женщины перехватило дыхание. Это знак, решила она и приступила к выполнению задуманного.
Впрочем, начала она с малого. Под распятием появилось несколько горшков герани. Затем по бокам Роуз поставила плетеные корзины с английским плющом. Растения она взяла в больнице, почувствовав при этом легкий укол совести. Колебалась она недолго – идея была хорошая, а с совестью Роуз примирилась, оставив на столе в регистрации долговую расписку.
Окна в соборе теперь были широко распахнуты, пропуская под его своды свежий воздух, солнечный свет, а также воробьев и зябликов. Роуз кормила птиц, рассыпая на мраморном полу возле алтаря семена. Каждый день в церкви появлялось что-то новое: растение с мягкими листьями, которое их соседка называла Ползучим Чарли, в большом горшке; пластиковая реплика греческой урны с оливковым деревом и даже пальма, найденная в чьей-то гостиной.
Спустя год Роуз переехала в домик приходского священника, чтобы быть ближе к своему саду. Вокруг собора стояли бочки, где копилась дождевая вода – она необходима для поливки в сухие летние месяцы. У основания собора вился плющ. Когда небольшое землетрясение разбило пару окон, женщина вытащила все витражи – так было гораздо светлее. Цветы благоухали и разрастались, в ветвях щебетали птицы, которые вили гнезда на перекладинах распятия.

Дэнни-бой нетерпеливо ждал, пока Ученый рылся в справочниках по бабочкам.
– Может, такая? – спросил Ученый, протягивая книгу Джекс и тыкая пальцем в очередную фотографию голубой бабочки. – Размер вроде подходит, и цвет как ты рассказывала.
Девушка присмотрелась к картинке и в очередной раз отрицательно покачала головой.
– Цвет другой, посмотри на мост. Те гораздо темнее.
Ученый смиренно вздохнул и вновь погрузился в поиски. Последние несколько часов у него ушли на запись подробнейшего рассказа Джекс о произошедшем на мосту. Он справедливо рассудил, что подобное происшествие Достойно стать частью его «Истории». Но для научной Достоверности следовало определить, к какому виду относятся синие бабочки. Пока ничего не выходило, и даже сам Ученый потихоньку терял терпение.
– Ты точно уверена, что это была не моль? – спросил он.
– Ну… наверное, бабочки и моль не так уж различаются. Может быть, и моль.
Качая головой, исследователь взял с полки очередной том. Дэнни, не выдержав, оставил их одних изучать полный справочник по моли и вышел на улицу.
С самого утра моросил дождик. Небо по цвету напоминало мокрый асфальт. Молодой человек вдохнул полной грудью. С тех пор, как таинственные синие бабочки завершили их работу, он чувствовал легкое беспокойство. Нужен был новый проект.
От созерцания его отвлек звоночек велосипеда, и он увидел мисс Мигсдэйл, подъезжающую к нему со стороны Макалистер-стрит. Ее оранжевое пончо развевалось, придавая пожилой даме сходство с потревоженной тропической птицей, безуспешно пытающейся взлететь с бренной земли. Журналистка слезла с велосипеда на обочине, прислонила его к столбу и поднялась по ступенькам к библиотеке.
– Ох, привет! – произнесла она, слегка запыхавшись. – Хорошо, что ты здесь. Я приехала сообщить Ученому, что наш неугомонный друг Звездун прислал небольшой отряд на разведку к центру Даффа. Это серьезнее, чем шпионы, замаскированные под торговцев. Похоже, он не шутит.
Дэнни-бой ощутил волнение, почти похожее на радость. Впрочем, тут же взял себя в руки. Вроде как нехорошо радоваться тому, что призрачное вторжение начинает наконец-то приобретать осязаемые формы.
В фойе библиотеки мисс Мигсдэйл сняла пончо, забрызгав попутно каплями мраморный пол, и перекинула его через стойку охраны – сушиться. Вместе с Дэнни они поспешили наверх, где журналистка, задыхаясь, сообщила новость.
– Десять человек. Во главе – огромный темный парень, зовут Родригес. Похоже, они шли в обход и сделали приличный крюк – через Ричмондский мост к Золотым Воротам. Дафф говорит, что, по словам Родригеса, он вроде как не хотел стычек с Черными Драконами в Окленде, но вряд ли этому стоит верить. Даффу кажется, они просто не хотели идти напрямую через весь Город. Осторожные ребята, добавлю я.
Дэнни заметил, что Джекс хмурится. Он нежно обнял ее за плечи, но она даже не заметила этого.
– Дафф говорит, они расспрашивают о Городе. Родригес хочет встретиться с представителями местной власти.
Дэнни-бой и Джекс заговорили одновременно. Да и сказали одно и то же.
– Я пойду.
Журналистка вопросительно посмотрела на друга. Ученый поставил в разговоре точку.
– Пойдут все. Вместе мы представляем интересы большей части жителей Города, я не прав? Ну что, встали, пошли.

Как обычно, двор перед торговым центром Даффа был набит тьмой разношерстного люда – фермеры, торговцы, бродяги, просто подозрительные личности и жители
Города собрались для торговли. Шум, гам, ржание лошадей, разноцветные тенты и полная неразбериха.
Маленькая делегация пробиралась сквозь толпу, ведомая мисс Мигсдэйл. Журналистка останавливалась на каждом шагу, здороваясь с торговцами и вступая с ними в долгие беседы о семьях, последних новостях и всякой всячине. Увидев каменное выражение на лицах друзей, она резко обрывала разговор, поспешно прощалась, и они двигались дальше.
– Мисс Мигсдэйл знает здесь каждую собаку. Отсюда она получает все новости для своей газеты, – шепнул Дэнни Джекс.
Та мрачно кивнула, ничего не ответив. В правой руке девушка сжимала арбалет, левую положила на нож.
– С тобой все в порядке? – заботливо спросил у нее молодой человек.
– Я так надеялась, что они не придут… Жаль, но я была права.
– Тебе не обязательно идти. Хочешь вернуться в Город?
Она возмущенно взглянула на него.
– С ума сошел? Чтобы я сбежала? А что будет с вами? Эти ребята сожрут вас и не подавятся!
– Ну-у-у, ты нас недооцениваешь, – запротестовал молодой человек. – Я не удивлюсь, если…
– Ну да, конечно! – скептично протянула Джекс и свистом подозвала Изабель, которая аккуратно принюхивалась к корзине с вяленой рыбой. – Я иду с вами, и точка!
На крыльце одного из домов Даффа, куда их привела наконец мисс Мигсдэйл, босой солдат с упоением начищал черные ботинки.
– Извините, – вежливо произнесла журналистка. – Мы ищем человека по имени Родригес.
Солдат, мексиканец не старше Дэнни, бесцеремонно уставился на них. Эмоций темные глаза выражали не больше, чем черная блестящая поверхность его ботинка.
– Вы имеете в виду майора Родригеса? – лениво процедил он наконец.
– Ну… наверное.
– По какому вопросу?
Дэнни-бой физически ощутил, как напряглась Джекс, но промолчал. Мисс Мигсдэйл, очевидно, тоже решила игнорировать неприкрыто враждебный тон солдата.
– Насколько нам известно, он изъявил желание побеседовать с представителями Города.
– Вы, что ли, и есть представители? – Мальчишка снова оглядел группу, отметив оранжевое пончо пожилой женщины и заляпанный чем-то пиджак Ученого. – У вас тут так шутят? Да, дела у вас обстоят даже хуже, чем мы думали. А псина тоже представитель?
– Юноша, я не совсем понимаю, почему ваш тон… – начал Ученый, но его прервала Джекс.
Нацелив арбалет мальчишке в лоб, она жестко отчеканила:
– У нас нет времени на эти глупости.
Мексиканец дернулся – в тот же момент в деревянную стену чуть выше его головы с мерзким плотоядным треском вошла стрела. Солдат замер.
– Повторяю – у нас мало времени. Где Родригес?
Очень медленно Джекс вставила в арбалет новую стрелу, не сводя злых глаз с солдата. Дэнни заметил, что торговцы вокруг них притихли и внимательно наблюдают. Глаза мексиканца забегали, заметались по лицам и вновь остановились на Джекс. Уголки ее губ приподнялись в недоброй улыбке.
– Просто хотела привлечь твое внимание. Ну, так что?
– Сам виноват, нечего было хамить! – заметил один из фермеров.
– Да разве ж они по-другому разговаривают! – отозвался другой.
– Ну-ка, прекратите! – вмешалась мисс Мигсдэйл. – Просто передайте Родригесу… майору Родригесу, что мы здесь. Уверена, он с радостью нас примет.
Солдат, бросив начищенный ботинок, попятился к двери и исчез в доме. Дэнни положил Джекс руку на плечо и почувствовал ее дрожь.
– Спокойней, не нервничай. Все в порядке… пока по крайней мере.
На втором этаже на окне зашевелилась занавеска, как будто кто-то быстро выглянул на улицу. Через несколько минут вышел солдат – уже другой, обутый и с ружьем наперевес, – чтобы проводить их к майору, в небольшую гостиную.
Родригес оказался гладко выбритым мужчиной с короткой стрижкой. Пока Ученый представлял членов делегации, он улыбался, правда, улыбка не поднималась выше губ.
– Примите мои извинения за инцидент у входа. Признаться, я не ожидал представителей города.
Извинение прозвучало скорее раздраженно, нежели примирительно. Тем не менее Родригес обменялся рукопожатиями с Ученым, Дэнни и мисс Мигсдэйл. Джекс попятилась от него, сжимая в руках арбалет. Солдат, проводивший их в комнату, держал ружье наготове и не сводил с нее глаз. Майор жестом пригласил гостей присаживаться на диван.
– Пожалуйста, присаживайтесь, – обратился он