переработать в препараты для инъекций и для вдыхания.
Денди в восемнадцатом веке нюхали табак из табакерок. Буфотенин, извлеченный из ядовитых желез жабы, при вдыхании вызывает крапивницу, и слюна приобретает розоватый оттенок. Некоторые безумцы предпочитают принимать снадобье перанально. В этом случае они вступают в сношение с Духом Мамбы, лицо их принимает зеленоватый оттенок, и зеленые слюни свисают у них с подбородка до самой земли.

Неферти натыкается на нескольких старых знакомых по Городам Красной Ночи, и они отправляются в ближайший змеиный притон, просто чтобы немного развлечься – почему бы и нет? Два полубезумных молодых пидора с маленькими крылышками купидонов на спине вскакивают и обмениваются выстрелами дротиков, смоченных в змеином яде. Смерть или Наслаждение, вероятность пятьдесят на пятьдесят – что может быть приятнее? Бар обставлен со вкусом, в древнегреческом педерастическом стиле: мраморные статуи и стелы вдоль стен, колоннады, под которыми прохлаждаются обнаженные юноши.
Попадание! Ужаленный ноша падает на колени, на лице его написана идиотическая похоть, губы и язык опухают, кровь стучит у него в висках, нарисованное голубое небо темнеет, он умирает, извергая семя… остальные юноши берут его на руки, смотрят на него с улыбкой ужасной сопричастности на устах, с бесстыдным пониманием рассматривают своего любовника вплоть до последнего, ломающего кости спазма. Из фаллоса умирающе! о юноши вырывается фонтан крови, с губ слетай крик экстаза.
– В какие дурацкие игры играют здесь!
Кучка голых сколопендровых людей сидят с идиотскими ухмылками друг на друге, покрытые эрогенными язвами, проникающими до самой кости. Они медленно расчесывают радужные болячки, которые лопаются под их ласковыми пальцами, извергая по токи отвратительно пахнущего желтого гноя, смешанного с кровью, и содрогаются при этом в гальванических спазмах.
Но для нас это не более чем забавное зрелище. Мы не балуемся наркотиками, доставляющими эти животные радости. Многие пуристы предпочитают брать яд от живой змеи, как это делала Клеопатра, подвергавшая себя укусам аспида; по их уверениям, им удается достигнуть такой степени взаимопонимания со змеей и даже с пауком, что те впрыскивают именно ту дозу яда, которая необходима.
Два Дюки по очереди прикладывают к себе ядовитые зубы огромной урчащей габонской гадюки весом не менее тридцати фунтов. У них начинается приход.
кровь брызжет из их глаз, задниц и членов, сочится из каждой поры кожи; потом, по мере того как начинает действовать нейротоксин, потоки ее становится слабее. Вот они лежат в коме, покрытые кровью, и их личные врачи направляются к ним, чтобы вколоть противоядие и провести симптоматическое лечение, когда Дюки уже находятся на грани смерти. Змея испускает сонный стон и отправляется пожирать брошенную ей тушку кролика.
Ну, и разумеется, неизбежный педераст, одетый царицей Клеопатрой, дорогуша, в хороший день он выглядит на все девяносто, лет семьдесят назад он пользовался славой самого красивого мужчины на свете, вот он появляется, сжимая в руке аспида, театральным жестом прикладывает его к своей груди, в то время как медики вкалывают ему в ягодицу дозу противоядия.
– Клеопатра, годится ли с людьми так поступать?
– Годится. И особенно с царицей… ах, ах, солдат… Он делает вперед несколько вихляющих шагов, затем мешком валится на пол. Сердечный приступ. Или, может быть, противоядие подвело. Короче говоря, умер, как настоящая царица.
Сумасшедшие, которые хотят выглядеть особенно отвратительно, прогуливаются со скорпионами и сколопендрами, ползающими по всему их телу. «Ах, дорогуша, я в такой депрессии, только Пендра может поднять мне настроение!» И прямо посреди заведения стягивает штаны и прикладывает футовую сколопендру к своему набухшему члену. Обедающие надолго запомнят это зрелище.
– Посмотри, он у него полностью переродился в рубцовую ткань!
Голливудские магнаты, расслабляющиеся возле бассейна, атакованы полосатыми осьминогами. Пьяный сценарист внезапно вскакивает с места, его шатает.
– Что с тобой, Джо?
Все замолкают. Джо извлекает из своего портфеля нечто, похожее на крошечные голубые тарелки-фрисби, на руках у него резиновые перчатки.
– Вы думали, что можно купить талант, а затем, когда он иссякнет, выбросить его на помойку? Сейчас я вам покажу, что такое подлинный талант!
Он начинает разбрасывать голубые тарелочки… Плюх, на впалую грудь… Плюх, на жирную круглую морду.
Они плавают в бассейне, словно огромные дохлые карпы, белые животы уставились в небо, все еще по дернутое серой дымкой.

Звук способен оказывать болеутоляющее воздействие. К сожалению, в настоящее время мы еще не располагаем музыкой, обладающей боевой эффективностью.
Вспомните старый анекдот про английского джентльмена в Индии: как-то раз он столкнулся с невоспитанным местным юнцом, который не захотел уступить ему дорогу. Когда слуга англичанина направился к молодому человеку, чтобы столкнуть его с тропы, тот выхватил из-за пояса флейту, словно это было оружие. Затем он умчался прочь.
В правительственном рестхаузе, несмотря на шесть порций виски, англичанин так и не мог заснуть: его мучили кошмары.
«В три часа ночи я проснулся от самого отвратительного и мерзкого звука, который я когда-либо слышал. Словно покойник свистел мне на ухо – я не могу найти других слов, чтобы описать это. Я не стыжусь признаться в том, что, схватив мои брюки, я тут же обратился в паническое бегство. На следующий день я обнаружил, что моя собака и бой из туземцев не успели вовремя спастись бегством… глаза выкатились из орбит, на лицах застыла гримаса ужаса, столь чудовищная, что я не могу заставить себя рассмотреть ее подробнее. Я приказал немедленно поместить тела в гробы и заколотить крышки. В этой проклятой музыке была заключена какая-то столь отвратительная тайна, что ни один человек в здравом уме не мог выслушать ее и не умереть».
Собака, судя по всему, тоже была в здравом уме.
Все мечтают об абсолютном оружии… о каких-нибудь лучах, каком-нибудь приспособлении. Нет ничего более жуткого, чём стоять перед опасным и злобным врагом; не имея в своем распоряжении ничего, кроме психического оружия, которое может сработать, а может и не сработать. Но только в том случае, когда душа уходит от страха в пятки, можно наткнуться на идею подлинного стоппера.
Индуизм учит, что Небесный Мир представляет для души большую опасность, чем Мир Адский, потому что он более обманчив и может привести к фатальному заблуждению, заключающемуся в повышенное самомнении и ощущении собственной неуязвимости. Словно борец, душа должна постоянно тренироваться, иначе она может размякнуть на своем эфемерном троне. Так блеск дворца, постоянные парады, величественные корабли, золото и ляпис-лазурь, ко десницы и лучники могут постепенно заставить человека забыть о предельной реальности вселенского конфликта…
«Спокойствие – лишь маска перемен. /Мы улыбаемся, не чувствуя подвоха».
Словно семейный альбом Романовых. Церемонии с утра до вечера. Каждый обед – государственное со бытие. Как можно сохранить хотя бы толику разума и выдержки на бессмысленном и банальном маскараде? Они и не смогли сохранить. Стали такими же пустыми и банальными, как роль, которую они сыграли в распаде Российской империи… летние дворцы яхты, матросы и марширующие войска, государственные банкеты и охоты – сплошные развлечения и никакой пищи для души. Неудивительно, что они не замечали сгущавшихся туч, очевидных для бесстрастного объектива фотоаппарата.
Разумеется, блеск Древнего Египта был несравненно ярче. Повсюду золото и бриллианты, рабы и войны, все опьяняющие ловушки неограниченной власти. Отрезанные руки, истекающие кровью на столбах в саду. Он был Главным Псарем, но злоумышленники отравили пять отборных мастифов, привезенных с севера. Мало что представляет для души такую опасность, как абсолютная власть. Помните, она дается с определенной целью, ради выполнения четко определенных задач. Наша цель – КОСМОС.
В Вагдасе цели или заранее согласованы, или не признаются никем. Что же касается способа достижения цели, существует множество теоретических и практических расхождений, сильные разногласия. При условии соблюдения одного правила – единая авторитарная система будет гибельна для цели и приведет только к возвращению всех застарелых обманов, к возрождению старых иерархических структур.
Разумеется, подобной свободой могут воспользоваться и пользуются группировки, которые, не покладая рук, работают над тем, чтобы уничтожить свободу и установить Однопартийное Единобожие. Но они вымирают одна за другой. Мы присвоили многим из них категорию 00 – Общественной Опасности – и избавляемся от них, как избавляются от больных ящуром коров.

Фильм, который разворачивается кадр за кадром… а теперь представь себе, что ты умер и вся твоя жизнь предстает у тебя перед глазами в виде пространственной панорамы, огромного лабиринта комнат, улиц, ландшафтов, расположенных не во временной последовательности, а в ассоциативной, которая к тому же подвержена постоянным переменам. Комната на чердаке в Сент-Луисе перетекает в нью-йоркский лофт, из которого ты можешь выйти на танжерскую улицу. Все, с чем ты когда-либо был знаком, будет представлено там. Это, разумеется, случается в снах В этом случае, когда имеешь дело с противником стратегия заключается в том, чтобы заманить его или ее на свою территорию. Вместо того чтобы Пересекать реку, перемани людей с другого берега на свой берег, где тебе известна местность и где ты можешь призвать на помощь своих союзников.

Город, похожий на Танжер, расположенный на берегу реки с сильными приливами, которая протекает на том месте, где располагалась Авенида де Эспанья Я вместе с Уорингом и его слугой Таргуисти нахожусь в Пансионе на Набережной. Мы на балконе с видом на реку, сидим в плетеных креслах и наблюдаем в свете заката, как акульи плавники мелькают по переливчатой поверхности воды между плывущими по реке лодками. Пахнет водорослями и стоячей морс кой водой. Приятная, ленивая обстановка: мы потягиваем плантаторский пунш, или джин-слинг, или иногда ром с кокосовым молоком, но во всем этом имеется одна фальшивая нота.
В тот же самый пансион каждый вечер приходит питаться старый набожный козел, потому что его жена слишком религиозна, чтобы готовить еду, читает Библию до глубокой ночи, а еще в нем ошивается около трех десятков этих отвратительных типов, которые именуют себя свидетелями Иеговы. Мы вместе с Уорингом разрабатываем план, как избавиться от них раз и навсегда, пожаловавшись на них зятю Таргуисти, который служит в полиции в звании капитана. С такими уродами, как эти, любые средства хороши.
Как это часто случается, судьба подталкивает мою руку. Как-то под вечер я стою на задах пансиона, и тут ко мне бочком, словно злой старый краб, подкатывает этот богоизбранный козел и говорит: «Ты считаешь, что Миссури – это кусок дерьма? Так вот, я из Миссури», – а затем направляется в вестибюль, чтобы усесться там читать свою Библию. Я вижу, как его жена перед каркасным домом постройки 1910-х годов где-то футах в семидесяти от меня сплетничает еще с одним куском венерианского говна по имени Сестра Уиллоуби. Тогда я взлетаю в воздух футов на пятьдесят просто ради хохмы – собственно говоря, почему бы и нет? Она замечает меня и верещит: «Сатана! Сатана! Сатана!» – кидается в дом и выскакивает оттуда с ружьем в руках.
Моя Вселенная еще менее стабильна, чем Вселенная Дона-Хуана; временами я – безупречный воин, временами я веду себя как робкий житель пригородов из карикатуры в «Нью-Йоркере». Но в настоящий момент я как раз нахожусь в отличной боевой форме, поэтому я скатываюсь к ней с неба, словно на невидимых санях, выхватываю ружье из ее рук и загоняю ее, визжащую и брыкающуюся, на ближайший холм, где превращаю ее в кролика и застреливаю из ружья, а затем беру тушку и отношу ее в пансион на кухню, чтобы повар приготовил ее на ужин.
За ужином этот отъевший жопу библейский пердун со своим безобразно жирным сынком, который выглядит так, словно его вылепили из одного куска протухшего сала, все время постанывает: «Господи, о Господи, куда же подевалась моя спутница жизни?» И бросает на меня взгляды – не подозрительные взгляды, а такие, каких он удостаивает любого невоздержанного распутника, употребляющего пиво за ужином. Я совсем позабыл о том, что он – вегетарианец, так что мне не придется насладиться зрелищем того, как он пожирает свою вторую половину В любом случае, нельзя терять времени. Мы должны успеть в комиссариат, прежде чем он подаст туда за явление об исчезновении своей супруги и прежде чем Сестра Уиллоуби начнет пророчествовать языками.
– Извините, что беспокою вас делами соседей, но эта старуха Уиллоуби совсем спятила и обзывает американских школьных учительниц, полноправных владелиц карточек «Америкэн Экспресс» вавилонскими блудницами, а Пансион на Набережной вот-вот разорится, потому что преподобный Нортон читает проповеди о вреде пьянства прямо в баре… эти люди могут распугать туристов.
Взгляд капитана полиции серьезен, лицо его мрачнеет.
– Но пришли мы сюда в основном из-за того, что, Как вам известно, не так давно его жена пропала без вести. – У нас имеются сильные подозрения… все на это указывает… свидетели слышали выстрел…
– Его ружье, разумеется, зарегистрировано. (Доблестная марокканская полиция обо всем позаботилась.)
– Капитан, мы подозреваем, что он съел останки своей жены. У них существует такой ужасный обычай. А старуха Уиллоуби… она крайне опасна. Она же может взять и наброситься натуриста, спокойно идущего в банк. Марокканцы – народ образованный и цивилизованный. «Бенемакада» славится даже в Америке, с какой готовностью они берутся за лечение психически больных прежде, чем те успеют совершить что-нибудь ужасное.
(Чем быстрее Сестре Уиллоуби впрыснут успокаивающее, тем лучше – говорю я про себя.)
Затем мы все набиваемся в полицейскую машину, хватаем старуху Уиллоуби и отвозим ее в «Бенемакаду»… кратчайшим путем к жемчужным вратам. Из дверей к нам выходит молодой английский интерн, стягивая на ходу белый халат.
– Я дал ей такую дозу торазина, что хватило бы и бешеному коню. Прежде чем она отключилась, она порола какую-то чушь насчет того, что вы, словно дьявольский коршун, упали с небес, схватили ее сестру и превратили ее в кролика.
Он иронично приподнимает бровь.
– Неужели все это правда, старина? Поздравляю, отличная работа! Ага, похоже пора колоть ее снова – она поминает Божье имя всуе!
Затем настал черед достопочтенного Нортона.
– Но моя жена пропала всего лишь сегодня днем! Я зашел в дом и увидел, что ее там нет, как и Сестры Уиллоуби, с которой мы вместе молимся по вечерам.
– А ваши соседи рассказывают совсем другую историю. Они говорят, что миссис Нортон отсутствует уже почти две недели.
Капитан достает папку с бумагами.
– Мистер Нортон, у вас есть разрешение на ношение оружия. Где ваше ружье?
– Так сразу не могу сказать. Обычно оно висит у меня за дверью вот в этом углу. Может быть, его украли арабы?
Входит полицейский с ружьем.
– Оно было зарыто под домом, капитан.
– Мистер Нортон, я вынужден арестовать вас по подозрению в убийстве. Мы цивилизованные люди. В нашей стране нет смертной казни. Вы можете даже отделаться двадцатью годами в случае, если убийство было совершенно из ревности.
С гадкой ухмылкой он подталкивает Нортона локтем.
– Она еблась с каким-нибудь арабом. Вы обезумели. Убили ее, даже не отдавая себе отчета в том, что делаете. Должно быть, в тот момент вашей рукой водил сатана. Исповедуйтесь и облегчите душу.
– Я убил мою возлюбленную Мэри? Вы или сошли с ума, или вас подкупили коммунисты!
– Подобные заявления могут только ухудшить ваше положение.
Капитан подает знак другому полицейскому, и тот выходит вперед, держа в руках скелет.
– А это вы как объясните?
– В нашей секте существует такой обычай.
Я многозначительно смотрю на капитана; он кивает мне в ответ.
– Точно также, как некоторые хранят дома прах… – мы обычно сохраняем целиком скелет, ибо в Писании сказано «Предстань предо мной нагим до костей твоих». Недешевая работа, кстати, все кости тщательно просушены и абсолютно соответствуют санитарным нормам. Когда-то это была моя тетушка Клара.
– Это скелет вашей жены, мистер Нортон. Вы не только убили, но и съели ее!
Стоит ли говорить, что всех остальных тоже быстренько схватили и депортировали на судне, перевозившем скот, так что с гадючьим гнездом было покончено.

Немногие из паломников добираются до города Последнего Шанса. Праздность, потворство собственным страстям, алкоголь, наркотики, старость, глупость препятствуют им. Но единственное непреодолимое препятствие на пути туда – это отсутствие смелости особого рода, смелости взглянуть в глаза главному противнику, окончательному врагу. Если эта смелость у тебя отсутствует, то нечего и мечтать добраться до Последнего Шанса. Каждый паломник, который при жизни не стеснялся решать проблемы при помощи насилия, обязан пройти через Последний Шанс. А пройти через него нельзя, не вступив в Последнюю Схватку. Эта схватка может закончиться твоей второй и окончательной смертью. В Последнем Шансе на карту поставлено все.
Отдельные крутые парни прибывают туда, вооруженные атомными пулями. Одной такой пули достаточно, чтобы разнести на атомы не только противника, но и все, что его непосредственно окружает – например, салун или отель. Таких Атомных Парней все обходят стороной. Эта часть Западных Земель напоминает Дикий Запад: фальшивые фасады, ветер пахнет полынью, салуны, отели, китайские прачечные и опиумные притоны, бордели и игорные дома. Это для тех паломников, кто любит пострелять, для стрелков..
– Завязывай со своим Атомным Дерьмом и веди себя как мужчина. Какой из тебя, к черту, Барсук-Медоед, если ты силен выпендриваться только перед шлюхами, школьными учительницами и хорошенькими веснушчатыми мальчишками?
– Извини, но тебе МЕНЯ никогда не понять.

Существует также Закон о Дуэли, который продуман специально для того, чтобы испортить жизнь всем, кто нечист на руку, всем, от кого не было никому пользы со дня их рождения до дня их смерти, да наступит он сегодня.
В течение пяти Дуэльных Дней, соответствующих майянской неделе Уайеб, следует принимать все вызовы, не уклоняясь ни от одного. Разумные граждане укрываются в пулеметных вышках или подземных убежищах, вооруженные до зубов, но безумцы расхаживают повсюду, выкрикивая: «Я знаю, вы там прячетесь, богатеи беложопые… Выходите на бой!»
Щелчок выстрела с пулеметной вышки. Пуля калибра 45-70 затыкает крикуну рот, вышибая из затылка сгусток мозгов и раздробленных позвонков.
А еще есть Сезоны Охоты, внезапные, словно торнадо, когда на улице прохожие стреляют в прохожих. Дуэлянты в компании своих секундантов и хирургов расхаживают по улицам, вваливаются в бары.
– Ты что-то мне сказал?
– Нет, это был не я!
– А мне показалось, что ты мне что-то сказал…

Предупреждение всем жителям округа Дуглас… надвигается сезон охоты, всех жильцов просим немедленно вернуться в свои дома.

Закон о Дуэли считается важным инструментом, предотвращающим массовые беспорядки и политические революции. Идея заключается в том, чтобы все войны оставались маленькими и индивидуальными… Человек на человека, один на один. Любой, кто чувствует, что его достало, может отправиться в ближайшее Дуэльное Заведение и там решить свои проблемы. Люди перестают носить злобу в себе, статистика сердечных приступов идет на убыль, и – клянусь Пастером, Листером и Доком Хальстедом! – вместе с ней и статистика раковых заболеваний.
Выбор можно сделать здесь. Моментальные дуэли по всем правилам в присутствии хирургов…
– Черт побери, сэр, ну и рана! Да тут может проехать фургон, запряженный четверкой лошадей.
Денди восемнадцатого века:
– Ах, да!
Он смотрит на того, кто бросил ему вызов так, словно пытается рассмотреть его в телескоп.
– Как вызванный на дуэль я имею право!
Он отвешивает противнику пощечину и щелкает языком.
– Такое очаровательное лицо, мне не хотелось бы его портить сабельными шрамами. Рапира, конечно, оставляет всего лишь маленькое отверстие… но этого достаточно.
Он берет понюшку из табакерки.
– Давайте условимся на какое-нибудь пристойное время… скажем, в полдень? Я бы не хотел пропускать мой dejeuner.
Оба – фехтовальщики равного уровня. Секундант консультируется с солнечными часами.
– Похоже, я опоздаю на ленч с герцогиней! – вздыхает он.
Хирург уже пьян. Поспешное совещание. Противники удаляются в кабинки для переодевания и выходят оттуда с кинжалами в обеих руках, полумесяцы острой, как скальпель, стали выступают из носков их сапог, и маленькие стальные шипы, позволяющие наносить удары в пах, украшают подъем. Мелькают руки, ноги, во все стороны брызжет кровь. Один из противников, живот которого вспорот пинком в область пупка, изрыгая ненависть, словно умирающий хорек, швыряет кинжал и попадает другому между ребер, прямо в сердце.
Ничья. Придется проводить повторную схватку.

Очаровательный мексиканский мальчик смотрит на противника, который намного старше его. Обоюдоострые мачете, восемнадцатидюймовые лезвия, настолько острые, что ими можно брить волосы на руках или на груди. Но chico проворен. Он наносит противнику удар по тыльной части ладони, рассекая сухожилия и вены. Но противник бросает мачете, не дрогнув ни мышцей лица, ловит его босой ногой, •перекидывает в левую руку и раскалывает надвое череп мальчишки, словно кокос.

Юнкерская студенческая дуэль зашла слишком далеко. Все началось с того, что высокий саксонец украсил шрамом лицо наследника княжеского титула.
Секунданты с улыбками раскланялись…
– Achja, achja…
Но князю это не понравилась. Слегка припав на ногу, он размахивается от бедра и сносит саксонцу, голову. Голова катится по траве, изумленно рыча. Секунданты в ужасе.
– Unerhort! Unerhort!
Mein Gott, Er hat den Kopf ganz abgeschnitten!

Многие из этих стычек кончаются практически гарантированной смертью обоих драчунов, но любая дуэль, в которой оба обязаны погибнуть, исключается не столько потому, что на это существует какой-то запрет, сколько из чистого отвращения на биологическом уровне к подобному подходу. Рискнуть головой – это здорово. Но самоубийство столь же отвратительно, как самооскопление.
Два мальчика, раздетые по пояс, стоят напротив друг друга с плетками в руках, тонкие полосы перфорированной стали пропитаны ядом каменной рыбы. Один порез – и смерть наступает после длящейся несколько секунд кошмарной агонии. В глазах бойцов пылает ненависть. Они похожи, как два близнеца, и сходство их растет с каждым мгновением. Первый из мальчиков испускает пронзительный вопль и прыгает на противника – фшшш, мимо.
Атакующий отпрыгивает назад. Противники кружат, глаза от напряжения как узкие щелки. (Ручки плеток изготовлены из гибкой стали или пружин. Степень гибкости – главный секрет успешного боя на плетках.)
Ложный выпад в лицо, затем ударом из нижней позиции с разворотом на ноге… всего лишь царапина, но этого достаточно. Зрители пихают друг друга в бока.
Мальчик играет с болью. Земля волнами ходит под его ногами. Шмяк… мощный удар по предплечьям и грудной клетке. Вжик… Ответный удар по лицу и шее. Оба валятся замертво на землю, лица вздулись настолько, что в них не осталось ничего человеческого.

Плетка – оружие, словно самой природой созданное для того, чтобы пропитывать его ядами, так что – в отличие от дротика или стрелы – все, что вам остается, это решить, каким именно ядом воспользоваться.
Неферти выбирает плетку в лавке… плетки в виде самопишущей ручки и офицерского стека… маленькие искривленные лезвия, вделанные в эту модель, замаскированную под зонтик. Полые лезвия можно наполнить всякими деликатесами… десять сколопендр и чашка молотых пауков-отшельников… гангренозные язвы, которые за несколько мгновений проедают плоть до самой кости… встроенные полости для яда… или можно распылять его при помощи элегантного пульверизатора… кусочки зазубренных лезвий, вшитые в кожаные ремни. Или, если вы предпочитаете что-нибудь в фольклорном стиле, осколки обсидиана на полосках замши, выдержанные в маринаде из яда черной вдовы, дурмана, аконита и токсина голубого крайта… двуручные плетки с лезвиями скальпелей и свинцовыми грузиками, которыми можно с одного удара перебить противнику ноги… десятифутовые пастушьи кнуты со стальными шестидюймовыми наконечниками, заточенными с обеих сторон, и острыми, как иглы, концами.
Неферти выбирает трость с плеткой на конце из полосок бамбука, пропитанных кураре и ядом полосатого осьминога.

Последний Шанс – это город, в котором большое значение придается любезности. Поскольку выбор оружия всегда остается за тем, кого вызвали на поединок, пьяный задира в питейном заведении даже не представляет себе, на что он может нарваться., таранный бой на аэропланах времен Первой мировой, средневековый турнир или сражение на велосипедных цепях верхом на мотоциклах. Дуэлянт, не имеющий никаких специальных навыков, может на стоять на «фифти-фифти»: один пистолет заряжен, другой нет, выбор определяется жребием. Противники стреляют друг в друга одновременно с расстояния в пару шагов. Или две пилюли – одна содержит глюкозу, другая – цианистый калий. Противники глотают пилюли и ждут.
«Фифти-фифти» – самый страшный из всех видов дуэли, потому что здесь ничто не зависит от мастерства. Для того чтобы биться на пистолетах или шпагах, достаточно обыкновенной храбрости, «фифти-фифти» – это нечто совершенно иное.
Дуэлянты сидят за столом напротив друг друга. На столе – две чашки чая и две белые пилюли на серебряном подносе. Кто берет первый, определяется бросанием костей или чем-нибудь в этом роде. Тот, кому выпало выбирать, глотает пилюлю и запивает ее чаем.
Противник глотает другую таблетку. Затем они принимаются ждать… все дело здесь в ожидании. Как долго? Пилюли можно изготовить так, чтобы они растворялись за любое количество времени. От шестидесяти секунд до двенадцати часов.

Далее дуэль ведется на сигаретах. Время растворения равно времени, за которое можно успеть выкурить сигарету. Противники закуривают и смотрят друг на друга.
– Я намерен докурить мою до конца!
Другой смеется сухим, скрипучим смехом, словно скорпион, пожирающий своего товарища.
– Знаешь, как оно действует? Словно удар молнии… сразу со стула свалишься.
– Я свалюсь?
– А кто еще? Я-то везучий.
– Сказал он и умер.
Выживший обычно делает под себя от радости.

Большинство людей не рискуют соглашаться на «фифти-фифти». Весть о «фифти-фифти» способна очистить от людей любой бар во мгновение ока.
– Ты что-то сказал?
– Нет, мистер, это был не я. Я спешу домой к пожилой маме, несу ей свечи с опиумом.
В любом случае выбор того, будет ли это поединок или «фифти-фифти», зависит от того, кто вызывает на дуэль. А как происходит вызов?
– Эй, ты, бздо, кончай прятаться за своей цианидной пилюлей, выходи на бой как мужчина!
– Боишься довериться удаче, стрелок?
– Да пошел ты в жопу, камикадзе безбашенный!
Но время от времени любитель пострелять бросает вызов поклоннику «фифти-фифти» и наоборот. В этом случае всегда дается десять дней на подготовку. Впрочем, любому стрелку известно, что новичкам, которые в руках никогда до этого не держали оружия, иногда невероятно везет у барьера.
Да и от поклонника «фифти-фифти» удача рано или поздно отворачивается.

Атмосфера в городе Последний Шанс стоит обходительная, гибельная, сосредоточенная. Поскольку люди являются сюда, чтобы встретиться лицом к лицу со своим врагом; и если уж человек явился сюда, значит, у него имеется смертельный враг, которого он никогда не простит и который никогда не простит его. В Последнем Шансе ты рано или поздно встретишься со своими врагами. А пока – в твоем распоряжении отели и рестораны на любой вкус и карман.
Если в городе и возникают какие-нибудь правила, то возникают они только спорадически, да и то – лишь в определенных районах. Существуют трущобы, в которых живут те, кто согласен на все, и весь город кишит шайками убийц, потому что многие богачи не хотят вступать со своими противниками в честный поединок. Куда безопаснее нанять кого-нибудь, кто нападет на твоего противника из засады или выманит его в нужное место. Но эти профессиональные дуэлянты обычно живут недолго.
В настоящий момент Ким разыскивает помощника шерифа по имени Зед Барнс. Зед всегда стреляет в пах, за это его прозвали Барсуком-Медоедом, потому что, говорят, Барсук-Медоед в драке всегда целится в пах.
Однажды Ким вышел поссать солнечным ранним утром. Фффффт… пуля, выпущенная Зедом из винтовки калибра 30-06 с расстояния в триста ярдов, прошла в полудюйме от его члена.
– Я еще доберусь до тебя, Барсук! – поклялся Ким.
Он взял свой короткоствольный особый калибра .44 и двуствольный карабин-пистолет 20-го калибра, вскочил на чалую кобылу и принялся искать. А пах на всякий случай прикрыл стальным щитком.

Медоед свалил в Мексику с дюжиной засранцев вроде нею. Некоторые из них до этого работали в Бельгийском Конго, где пристрастились собирать отрезанные черные гениталии в качестве трофея, другие же набрались опыта в качестве охранников и надсмотрщиков на каучуковых плантациях в Путумайо. Он оккупировал маленький мексиканский городок Чиуауа, усилив свое воинство всем отребьем из близлежащих мест – парни, которые сжигают заживо кошек на костре… этот явно подойдет Медоеду в качестве бойца.
Он процветает, его осведомители просачиваются в каждую дыру. Тех, кого подозревают в измене, пытают до смерти на глазах у Медоеда и его лизоблюдов, которые в свою очередь, когда впадают в немилость, сами занимают место на дыбе.
Теперь, когда Зеду становится известно, что Ким пожаловал в Последний Шанс и разыскивает его, он не может упустить такой возможности избавиться от своего самого опасного врага. Зед знает, что в честном бою ему не устоять. Поэтому он планирует подстрелить Кима издалека при помощи своей снайперской винтовки 30-06 с телескопическим прицелом.
Медоед заявляется в город, переодетый зачуханым старым старателем, и вваливается в «Салун и Универсальный Магазин Скрэнтона».
– Яичницу с ветчиной!
Он съедает яичницу.
– Пинту виски.
Он выпивает пинту виски и заползает в свой грязный спальный мешок. Маскировка первый сорт.
Киму отлично известно, что Зед рискнет покинуть свое убежище и подставить голову, потому что Ким для Зеда – что-то вроде наваждения. Стоит только чему-нибудь стрястись с Зедом – ну, скажем, понос прошибет, – как он сразу подозревает, что Ким подкупил поваров, чтобы отравить его. Из-за этого он как-то раз сварил своего верного повара в кипящем жире. Из-за этого от него отшатываются даже самые преданные сообщники.
Он неизбежно попал в ту же самую ловушку, в которую попадали все противники Хассана-ибн-Саббаха. У султана не встает? Это работа Горного Старца! И султан приказывает бросить на съедение крокодилам всех своих красавиц-наложниц.
Зед сам явится к Киму. И Ким сразу же узнает, когда он появится, по тому, что у каждого человека так же индивидуально, как отпечатки пальцев, – по запаху.
Гончие псы могут выследить человека в городе среди миллионов других человеческих существ. Но у Кима имеется египетская гончая, которая берет след через столетия. Он дает ей понюхать грязное белье Зеда, которое он достал, подкупив мальчишку-слугу – единственного человека, которому Зед продолжал доверять.
Египетские гончие не лают и не скулят. Когда они нападают на след, у них краснеют уши и кончик морды. Чем ярче краснота, тем ближе источник запаха.

Ким заходит в заведение Скрэнтона вместе с египетской гончей на поводке, и надо же было так случиться, что Старый Старатель просыпается в то же мгновение, гончая принюхивается к нему, и ее уши вспыхивают ярко-красным светом, и кончик морды – тоже, и тогда Ким говорит:
– Выходи, Варне, кончай прикидываться Старым Старателем.
На лицо Зеда при этом стоит посмотреть: на нем читается малодушие и панический страх. Он оскаливает зубы, глаза выпучены, хватается как ужаленный за свой «сайдвиндер» с пулями 45-го калибра, отравленными ядом щитомордника в такой концентрации, что одной пули хватило бы на пятерых мужчин. Но он промазывает и попадает в проходящую мимо корову, которая, отчаянно промычав, валится на землю замертво. Ким разносит Зеда на клочки одним выстрелом, заодно уничтожив при этом одну из стен заведения.
Увидев, как у собаки покраснели уши, хозяин заведения, мистер Скрэнтон, тотчас же укрылся в погребе, вырытом для защиты от торнадо. Он требует от Кима заплатить за свое разгромленное заведение, за консервы на сумму примерно в двести долларов, испарившиеся прямо на полках, так что все вокруг пропахло фасолью в томате, и салун придется все равно сносить под основание, чтобы отстроить сначала из новых досок, – ну а хуже всего то, что все вокруг начало вонять испарившимся Зедом Барнсом, а худшей вони, пожалуй, на свете и быть не может.
Так вот все и вышло с Зедом Барнсом. Противник-то так себе, нестоящий, но эта пуля из ствола 30-06, просвистевшая прямо у кончика Кимова члена, – этого просто так оставить, не поквитавшись, никак было нельзя.
Говорят, что Адама сотворили из глины. Что ж, Зеда Барнса в таком случае сотворили из дерьма стервятника. Господь – не чистоплюй, он берется творить из любого материала, лишь бы только на свете жило больше созданий, которые кормятся Его дерьмом и производят новое. «Плодитесь и размножайтесь».
Им нужно все больше, больше и больше, чтобы заполнить фабрики и офисы, все больше, больше и больше, чтобы потреблять производимое ими дерьмо.
И тогда Бог начинает халтурить. Он начинает производить безымянные человеческие экземпляры. Дословно Безымянных Засранцев, БЗ. Имя им грязь. Имя им дерьмо. У них нет ни Ангела-Хранителя, ни Сердца, ни Двойника, ни Тени. У них нет ничего, кроме Праха, жизнь в котором поддерживается энергией, позаимствованной из Энергетического Банка… физические тела, живущие на просроченные векселя жизненной силы.
Убийство Зеда могло вызвать эпидемию паники, поскольку планка, которой должен соответствовать уровень человеческой скотины, постоянно снижается. Еще недавно она находилась на уровне гориллы. Вот она уже опустилась до уровня свиньи и продолжает все падать и падать.

7

Дорога в Западные Земли извилистая, непредсказуемая. То, что сегодня было легкой прогулкой, завтра может превратиться в смертельный маршрут. Очевидный путь – это приманка, на которую клюют дураки, а опаснее всего Серединные Пути, пути умеренности, здравого смысла и осторожного планирования.
Неферти склонен к острым переживаниям, поэтому его тянет к уголовному миру Квартала Парий, квартала отверженных, больных, сумасшедших, наркоманов, мастеров запретных ремесел, подпольных бальзамировщиков, абортмахеров, хирургов, производящих сомнительные операции по пересадке органов. Старые мозги, юное тело? И вот перед нами старый дурак, приобретший юное тело, но не юношеский пыл. Он продал свою душу за член торчком.
Можно сказать, что порочна любая методика бессмертия, которое основывается на продлении жизни физического тела, на его постоянной починке, когда производится замена то одной, то другой детали, словно тело – это старый автомобиль. Это то же самое, как если бы на бегах ставить постоянно на фаворита, а в случае проигрыша удваивать ставки. В этом случае вместо того, чтобы отделиться от тела, ты погружаешься в него, становишься все более и более от него зависимым с каждым вдохом пересаженных легких, с каждым семяизвержением молодого фаллоса, с каждым опорожнением юного кишечника. Но методика трансплантации привлекает тем не менее множество дураков, которым с удовольствием окажут помощь в Квартале Парий.
Лондон, Париж, Рим, Нью-Йорк… тебе известны все улицы, площади и мосты. Чтобы попасть в нужное место, стоит только посоветоваться с картой, и вот – цепочка огоньков покажет тебе, как добраться до нужного места на метро.
Но в Вагдасе кварталы, улицы, площади, рынки и мосты каждый день меняют форму и положение на карте, словно караваны кочевников. Комфортабельные, дорогие дома, окружающие чистенькую площадь (у каждого жильца – свой ключ от подъезда), могут превратиться прямо у тебя на глазах в опасное для жизни гетто. Нет, карты кончено же существуют. Но они устаревают в день своей публикации.
Для того чтобы найти Квартал Парий, Неферти использует следующий метод: надо представить себя на фоне какого-то пейзажа из твоего прошлого – желательно такого, которого больше не существует. Среди зданий, которые снесли, и улиц, которые перестроили. То, что некогда было пустырем, где змеи прятались под ржавыми листами железа, превратилось в автомобильную стоянку или жилой дом. Не всегда обязательно начинать с пейзажа, который больше не существует. Строгих правил в этом вопросе нет, одни рекомендации. Хочешь выбрать наугад любое место? По определенным признакам сразу можно определить, подходящее ли место выбрано. А теперь – в путь! Привычка и умение помогут тебе добраться до того места в Вагдасе, которое тебе нужно.

Неферти хочет попасть в самые отвратительные трущобы Квартала Парий. Он одет в не внушающую подозрений одежду вроде той, что носят небогатые странствующие купцы, которые могут позволить себе лишь одного телохранителя: Они медленно пробираются мимо бесконечных нищих. Неферти швыряет монетку безрукому прокаженному, который ловит ее гнойной ямой, расположенной на месте, где когда-то был нос, а затем вытряхивает ее в глиняный горшок вместе со сгустком гноя и крови. Нищие подступают к Неферти, выставляя напоказ свои язвы. Телохранитель размахивает в воздухе плеткой с медными наконечниками, и нищие пятятся назад, плюясь и изрытая ужасные проклятия. Один из них поворачивается к Неферти и телохранителю задом, поднимает край одежды и, гнусно ухмыляясь, извергает струю жидкого дерьма.
Они заходят в винную лавку, где проводится Хульное Игрище. Подобные развлечения запрещены Отделом здравоохранения, поскольку они приводят к загрязнению атмосферы. Но в этом квартале запреты действуют плохо. Хула – высокое искусство, наподобие фламенко.
Вот Дух Хулы овладевает одним созданием неопределенного пола, облаченным в женское платье. Оно вскакивает и, выбрав себе жертву, начинает передразнивать каждое ее движение и ужимку с отталкивающей злобой и подлинной страстью, кривляясь буквально в нескольких дюймах от лица несчастного.
Следом за ним истерия охватывает Английского Майора: его холодное, украшенное моноклем лицо искривляется, и поток омерзительной брани срывается с его уст – поток, каждое слово в котором разит, словно экскременты, перешедшие в газообразную форму. Он визжит и кидается на врага, но тут же захлебывается в приступе жуткого кашля.
Присутствующие обступают соперников полукругом. Неферти размахивает в воздухе отравленной плеткой. Лица и руки покрываются шрамами, чернеют, набухают и лопаются. Неферти вкладывает плетку в чехол. (Плетка убирается в чехол следующим образом: сначала рукоять продевают через чехол, а затем тянут за нее вверх, и тогда плетка прячет ремешки в чехол, словно осьминог, втягивающий щупальца.)
Неферти поправляет воображаемый монокль.
– Пойдем, прогуляемся, а эти уроды пусть варятся в собственном соку. Меня от них тошнит.
Он останавливается возле лавки благовоний, чтобы умастить лицо и руки, а затем посыпает одежду душистым порошком.

Они заходят на Повонялый Двор… стойка вдоль одной из стен, пара столов. За стойкой – обезьяночеловек, гибрид бабуина, щерящий длинные желтые клыки. Когда Обезьян наклоняется через стойку, осторожные посетители стараются прижаться к противоположной стенке. Вот его ненавидящие красные глазки останавливаются на Неферти. Во взгляде Обезьяна читается нечто вроде уважения. В голосе звучит подобострастность:
– Чем могу вам служить, благородный сэр?
Неферти заказывает абсент с опиумом. Телохранитель – двойное бренди с соком манго. Неферти делает глоток и оглядывается по сторонам: кучка молодых аристократов из дворцового квартала в поисках приключений, за одним из столов – компания отвратительных Дыхарей. Принимая определенные травы в смеси с экскрементами сколопендр, они добиваются у себя столь зловонного дыхания, что оно сбивает с ног человека с расстояния шести футов, а на меньшем расстоянии может просто убить.
У каждого Дыхаря имеется свой особенный рецепт. Одни используют помет летучих мышей, другие – блевотину стервятников, наевшихся гнилых земляных крабов, некоторые же – жидкость, извлеченную из тела плохо забальзамированной мумии. Существуют даже специальные лавки, в которых Дыхари приобретают соответствующие компоненты. – Они состязаются друг с другом в том, чье дыхание зловонней. Правда, употребляемые ими смеси постепенно разъедают десны, губы и нёбо.
Один из Дыхарей делает выдох в сторону стола, за которым сидят придворные, и мертвые мухи дождем валятся прямо в кружки с выпивкой. Дыхарь шепелявит волчьей пастью:
– Благородные господа, приношу вам мои извинения, я просто хотел, чтобы мухи не досаждали вашим сиятельным особам.
Неферти содрогается, вспомнив свою встречу со старым Дыхарем…
Вот он преграждает ему дорогу. Губы у него давно сгнили, а в уголках рта копошатся черви.
– Милостыня, благородный господин.
– Прочь с моего пути, падаль!
Но старый Дыхарь не сходит с места. Он улыбается и червь выпадает у него изо рта.
– Прошу вас, любезный господин.
Неферти стреляет ему в брюхо из своего особого 44-го калибра. Дыхарь складывается пополам и из его рта вылетает струя такой отвратительной вони, сопровождаемая дождем из гнилых зубов и червей, что Неферти теряет сознание.
Очнулся он в одной из палат Дворца в окружении придворных врачей. Очнувшись, он тут же вспомнил, что с ним случилось, и его рвало до тех пор, пока не пошла зеленая желчь. Хуже всего было известие о том, что при столкновении было осквернено его собственное Ка. За этим последовало три месяца тщательного очищения, во время которого Неферти ел одни лишь фрукты и пил чистейшую родниковую воду, пока здоровье не вернулось к нему.

Молодой привлекательный Дыхарь с гладкой лиловой кожей, напоминающей кожуру тропического плода, подплывает к Неферти.
– Высокочтимый господин, – мурлыкает он, – я могу выдыхать много разных запахов.
И с этими словами он окатывает Неферти волной тяжелого липкого мускусного запаха, от которого у того кровь приливает к чреслам.
– Я могу показать, как перебраться через Дуад.
Дуад – это река экскрементов, одно из самых опасных препятствий на пути в Западные Земли. Чтобы переступить границы жизни, ты должен переступить через все то, что с ней неразрывно связано – через дерьмо, кишечные газы, мочу, пот и сопли жизни. Холодное презрение здесь столь же опасно, как и зудящее любопытство – две стороны одной и той же фальшивой монеты. Необходимо добиться состояния полной и тихой отрешенности, и тогда Дуад расступается перед тобой, словно элегантная головоломка. Пересечение Дуада было для Неферти вдвойне сложным, поскольку при жизни он подвергался воздействию смертельной христианской отравы.
Поэтому он утвердительно кивает, и Дыхарь, Повелитель Сильных Запахов и Нечистых Ветров, ведет его по лабиринтам улочек, тропинок, лестниц, мостов, помостов, через постоялые дворы и площади, патио и дома, где люди едят, спят, испражняются, занимаются любовью. Это бедный квартал, где мало кто может позволить себе роскошь владеть отдельным домом, куда не могут проникнуть посторонние. Здесь существует много различных степеней приватности. В некоторых домах проход посторонним разрешается только через сад. Другие живут в клетушках без дверей посреди утоптанных улиц или в лабиринте тоннелей под городом, или на крышах, где соседи развешивают сушиться белье и держат своих овец, коз и кур. Некоторым разрешено взимать с прохожих дань. Отдельные маршруты являются исключительной прерогативой членов какого-нибудь клуба, секретного общества, секты, политической группировки или ремесленной гильдии. Стычки по поводу права на проход случаются часто и бывают обычно кровавыми. В этом квартале нет общественных служб – ни полиции, ни пожарных, ни канализации, ни водопровода, ни больниц. Отдельные семьи или сообщества предоставляют подобные услуги, да и то не всегда.

Неф отпускает далеко вперед своих зорких разведчиков. Некоторые называют их духовными помощниками или проводниками. В их задачи входит производить рекогносцировку, чтобы хозяин знал, что ожидать, и был предупрежден обо всех опасностях, возможностях, друзьях и недругах, которые могут повстречаться ему на пути. Но они возвращаются, принося лишь скудные и весьма поверхностные сведения о лежащей перед Неферти области… сведения сами по себе довольно занятные и ценные, но вряд ли пригодные в настоящее время.
Неферти находится в «Золотом Очке» – супернизкопробном гей-баре, расположенном в конце длинной петляющей улочки, протоптанной многими поколениями людей, пробиравшихся через кучи человеческих и звериных объедков, лежащих на вытертых камнях, пожелтевших от многолетнего контакта с экскрементами и мочой. Бар этот расположен на окраине Вагдаса, и шакалы здесь столь же обычны, как дикие кошки. Неферти отпивает глоток и оглядывается по сторонам: три старых пидовки у дальнего конца стойки, жалкие стервятники, жадно трясущиеся над мертвечиной, с типичной для них устрашающей развязностью.
– Отсоси у меня, Смерть!
Отвратительные куклы… Неф узнает в тощем рыжем мужчине за стойкой наемного убийцу, с которым он немного знаком. Опытный… выполняет заказы Ватикана.
Проходя мимо трех пидовок, он роняет на ходу почти непроизвольно:
– Отвести бы вас к ветеринару, уродов, чтоб он вас усыпил.

Фотография мочащегося бельгийского мальчика и розовая раковина из папье-маше, пожелтевшая от грязи лет. Когда Неф стоял и мочился, дверь кабинки распахнулась, и оттуда выскочил мужчина – тощий турок с козлиной бородкой. Из его ширинки колом торчало.
– Хочешь?
Вернувшись в «Золотое Очко», он подал знак Дыхарю: «Там есть черный ход».
Дверь ведет в коридор, похожий на музейный, заполненный промозглым холодным воздухом. Как только Неферти входит в коридор, дверь у него за спиной захлопывается. Неферти чувствует поток черной ненависти, в высшей степени отталкивающей и в то же время какой-то печальной и безнадежной.
Что ненавидит его с такой силой? Нечто, что не является им и никогда им не станет. Его ненавидят за то, что он такой, какой есть, потому что у тех, кто его ненавидит, выбор один – стать им или умереть. Человек определятся тем, чем он не является. Так пусть их ненависть станет тем самым зубилом, которое высечет изваяние потрясающей красоты. Каждое проклятие, каждый плевок, каждое ворчание вслед, каждое припадочное брызгание слюной, каждый злобный бабий вопль за спиной полируют его мрамор, удаляют с его поверхности все дефекты, разглаживают скривившиеся уголки рта и морщины тревоги на мраморном челе. Все визгливые нападки отражаются от этой сверкающей поверхности и сморщиваются на глазах, словно бациллы, попавшие в чашку с антибиотиком.
Профессиональная клеветница-лесбиянка подкрадывается, чтобы оросить мой безупречный мрамор своими едкими пищеварительными соками.
– Ах, мое потерянное ребрышко! – говорю я ей. – Прошу, поцелуй большой палец у меня на ноге… там есть небольшая неровность, нарост какой-то… вот-вот, сюда капни кислотой… Спасибо, свободна.
Мегера изрыгает зеленую желчь.
– Ах ты, онанистка поганая! Надеюсь, ты захлебнешься собственной рвотой!
Неф испытывает чувство холодного, как камень, облегчения. Отстали… правда, надолго ли?

Неферти вместе с привлекательным Дыхарем пробирается через цветочный рынок. Какая-то старая кошелка набрасывается на них с криком:
– Ты высосал весь запах из моих цветов! Voleur
– Только для того, чтобы вернуть его назад в десятикратном размере, – отвечает Дыхарь и выдыхает такой аромат цветов, что весь рынок окутывается облаком липкой медовой сладости.
Они проходят мимо ресторана «Нотр-Дам».
– Voleur! Моя еда вся стала на вкус как опилки! Ты высосал из нее весь запах!
Дыхарь оборачивается, делает выдох, и аппетитный чесночный дух окутывает весь квартал. Повсюду люди со слюной, текущей изо рта, мчатся в сторону «Нотр-Дам».
– Я прокладываю себе путь, словно осьминог. Понимаешь, я что-то вроде вампира наоборот. Беру немного, возвращаю сторицей. Возвращаю больше, чем им нужно, по правде говоря. «Ни минуты на месте» – вот мой девиз. Только так жить и стоит. Честно говоря, односторонний вампиризм – это самое печальное, что только может случиться с человеком. Я имею в виду тех, кто пытается сохранить свое тело в неизменном виде при помощи краденой энергии. Некоторые выпивают все, что находят вокруг, а потом воют в безлюдной пустыне. Другие немножко берут, потом немножко возвращают – но в результате берут они всегда больше, чем возвращают. Главная ошибка в том, что все они хотят сохранить себя в неизменном виде. На самом деле «неизменный вид» – это самая главная смертельная ошибка, или СО, которая не признает ничего, кроме очевидной перемены цвета кожи. Помните того белого типа в Йоханнесбурге, которого пчелы покусали так сильно, что он весь почернел? Его отвезли в госпиталь для черных, и когда он очнулся, то сразу принялся кричать: «Куда вы меня затащили, черные сволочи?»
– Ты в гостях у своих Па и Ма, ниггер!

Встречая здесь незнакомцев, Неферти обходится без своего Эго, без своего Я, без своей личины. Здесь защищаться не от чего. Он чувствует, как с него спадает старая броня, как она падает к его ногам, словно мешковина, обнажая его хрустальный скелет, как она сгорает, словно колпачок в коулменовской лампе… черный плащ, который разрывает в клочья ночной ветер.
В двадцатые годы у всех были сельские домики, в которых обычно проводили выходные. Я помню коулменовские лампы, которые горели со страшным шумом, запах химических туалетов… Кхаибит, моя тень, моя память – тебя разрывает в клочья ночной ветер.

МЕДОВАЯ ДВЕРЬ

Рабочие в каменоломне наткнулись на слой окаменевших пчелиных сот. Медовая сладость, скрытая под камнем долгие века, вырвалась наружу, и фараон, Нужник VIII, Великий и Ужасный, учуял ее за пятьдесят миль в своем дворце. О Нужнике VIII поговаривали, что он способен учуять, когда кто-нибудь из его подданных испражняется, и определить по запаху, кто это именно.
Он немедленно направил на место находки своих самых умелых резчиков по камню. Слой окаменевших сот вырезали из камня и доставили во дворец. Вырезанная глыба была неправильной формы, размером десять на восемь футов и местами до двух футов в толщину.
Нужник VIII был очень стар, поэтому он повелел забальзамировать себя. После предварительных процедур, во время которых из тела фараона извлекли внутренние органы и мозг, вычистили, высушили и натерли останки, мумию, вместо того чтобы, как обычно, обмотать льняными бинтами, поместили нагой в саркофаг, вырезанный из окаменелых сот и заполненный медом.
С давних времен известно, что сахар консервирует, и вскоре другие последовали сладкому примеру Нужника VIII, Великого и Ужасного, повелев поместить свои мумии в апельсиново-земляничное варенье, в смесь лотосового и розового сиропов, в глицерин, смешанный с осколками опала… саркофаг, покачивающийся на оси, чтобы осколки могли плавать в глицерине, и маленькое хрустальное окошечко, чтобы наблюдать через него покойника в его последнем пристанище.
Жрецы обеспокоены и бьют копытами, словно скот, почуявший опасность. Наплыв неортодоксальных методов бальзамирования может подорвать доверие к Нашей методике, стенают они. И страхи их не лишены основания.
Бальзамировщик Златокож открыл метод, при помощи которого на мумию можно наносить тонкий слой металла: для этого мумию сначала следует покрыть древесным углем, а затем погрузить в чан, содержащий смесь солей золота, меди и серебра, и подключить к устройству, действие которого мастер тщательно хранил в тайне. С Золотой Кожей уже не надо бояться насекомых, трупоедов, времени и воды. Однако при этом первичная мумификация должна производиться с особенным тщанием, иначе заключенная в металл плоть подвергнется отвратительному разложению с разжижением всех тканей и костей.
Златокож оставляет на оболочке мумии маленькое отверстие, герметично закупоренное и залитое сургучом. Каждый год в день, когда покойный был зачат, производится ритуал Обнюхивания: печать ломается и собравшиеся сановники, приблизившись к мумии, обнюхивают отверстие. Если есть хоть малейшие признаки тления, бальзамировщика разрубают на мелкие кусочки, которые сжигаются на жарком пламени, раздуваемом десятью нубийскими рабами до такого жара, что каждая клетка плоти виновного превращается в пар, пока от него ничего, совсем ничего не остается, и даже пепел развевают затем на полуденном ветре, дабы смешался он с пылью и песком. Это самое худшее, что может случиться с бальзамировщиком мумий, который уже считал, что ему зарезервирована и оплачена уютная квартирка в Западных Землях.
Иногда конкурент, уволенный работник или злой шутник могут пробраться в гробницу, проколупать отверстие в золотой коже и влить туда полную клизму жидкого дерьма, гнилой крови, трупных соков и тщательно подобранной культуры червей, извлеченной из мертвого стервятника. Затем злоумышленник запечатывает отверстие и полирует поверхность металла, чтобы его вмешательство осталось незамеченным.
Сегодня день Пятого Обнюхивания, и по этому поводу собралась представительная толпа. Во время предыдущих обнюхиваний из отверстия выходил сладкий, пряный запах, и гости одобрительно вздыхали. На этот раз, как только бальзамировщик взламывает печать, пробку выбивает и наружу вырывается струя вонючей мерзости, окатывая обступивших саркофаг сановников дерьмом и извивающимися червями.
Но Златокож избегает казни, поскольку фараон и верховный жрец усмотрели во всем этом проделки злого демона Фуку, известного также как Убийца Мумий, поскольку в качестве жертв он выбирает обычно беспомощные мумии.
Фуку – это бог нахальства. Он никого и ничего не уважает. Однажды он крикнул фараону Двоенужнику Великому IX: «Только попробуй дерзить мне, и я буду дрочить член твоей мумии, пока она не кончит!»
Творение Хаоса, Бог проказников и привидений, ненавистный для всех лицемеров, фанфаронов, мошенников и надутых ослов… дикий, отвязанный, он не подчиняется никому, кроме Пана, бога паники Вы встретите его везде, где Пан мчится сквозь визжащую толпу под пронзительные звуки флейт.

Недорогие бальзамировщики часто предлагаю! накопительную схему: ты платишь фиксированную сумму в месяц в фонд мумификации. Проживешь ли ты полвека или умрешь завтра – твое будущее в Западных Землях уже гарантировано. (Пара стариков, обняв друг друга за плечи, позируют на фоне своего скромного загородного домика.)
Западные Земли в настоящее время стали доступными для среднего класса – для купцов и ремесленников, спекулянтов и авантюристов, сутенеров, расхитителей гробниц и придворных. Жрецы заламывают руки и предрекают скорое перенаселение духовного мира. Но Египту также грозят вторжение извне и гражданские беспорядки. Поэтому фараон решает бросить средним классам кусок пожирнее, чтобы заручиться их поддержкой. Он дарит им Бессмертие.
– Если мы утратим доверие среднего класса, они поставят свои умения на службу партизанам и мятежникам.
– Ваши слова правдивы, о Нужник, Великий и Ужасный! Но мы привыкли жить по старинке.
– А я не привык? В то время туда пускали только избранную публику. Но если дело зайдет слишком далеко, мы всегда сможем уничтожить лишние мумии.
Союзы Бальзамировщиков всегда предлагают самые дешевые услуги, потому что дело в них поставлено на конвейер. Каждая бригада бальзамировщиков выполняет только одну операцию: одни удаляют мозги, другие – внутренние органы, третьи – обматывают мумию бинтами. В этом деле они достигли немалой сноровки и проворства. Работа, которая занимала месяц, теперь делается за один день.
– Хепера жалуется. Его раздражает скорость перемен, – брюзжит Верховный Жрец. (Хепера-Скарабей, бог становления, носится туда-сюда со все возрастающей скоростью. В отчаянии он опрокидывается на спину и болтает в воздухе лапками.)
Три часа двадцать три минуты от Смерти до Мумификации: час на то, чтобы хорошенько выпотрошить тело, час на просушку, час на обработку в известковом чане, внутренние органы перекладываются в изящные вазы, которые запечатываются и помещаются на хранение в общественное хранилище, которое постоянно патрулируется вооруженными охранниками и где за влажностью и температурой тщательно следят.
– Понимаете, о Нужник, Великий и Ужасный, ситуация выходит из-под контроля.
– Верно. Но рано или поздно это неизбежно случается.
Даже безродные феллахи несут забальзамированных родственников в свои амбары для вяленья рыбы и коптильни. Теперь в Западные Земли может попасть практически любой.
Молодое поколение ставит под сомнение саму идею мумификации:
– Вечно жить с одной и той же старой жопой? Под такие песни молодежь плясать не будет.
– Да от них разит, как от окаменелого говна!
– А у вас есть какие-нибудь лучшие предложения? – спрашивает серьезный молодой писец. – Нам известно, что мумификация обеспечивает относительное бессмертие. – Он обращается к Неферти. – А вы можете предложить что-то лучшее, чем этот сомнительный способ?
– Я предлагаю вообще отказаться от бессмертия на таких условиях. Я намерен искать другие пути спасения. Кто вообще выдумал всю эту фигню насчет мумий?
– Боги.
– А кто они такие, чтобы навязывать нам свои условия?
– Они те, кто в состоянии навязывать нам свои условия.
– Попасть в Западные Земли означает освободиться от страха. Сможете ли вы освободиться от страха, если будете пытаться сохранить навечно свое физическое тело? Тело – это лодка, которую бросают за ненадобностью, перебравшись на другой берег, или продают, если найдется дурак, который ее купит… она же дырявая, как решето… как решето.

Неферти и Дыхарь стоят перед дверью из окаменевших пчелиных сот.
– Это крышка его саркофага, – говорит Дыхарь.
– А что вы сделали с фараоном Нужником VIII, Великим и Ужасным?
– Мы его съели. Он оказался удивительно хорош на вкус.
Дыхарь дышит на дверь вязкой липкой сладостью. Неф поспешно отступает в сторону, чтобы не засахариться на месте, поскольку сладкое дыхание бывает порою таким же смертоносным, как и тошнотворное.
Дверь поворачивается на смазанных маслом шарнирах. Праздник Дыхарей уже в полном разгаре. Поющие Дыхари испускают соответствующие запахи, мексиканские музыканты отрыгивают жареной фасолью и соусом чили. Повсюду печи для выпечки хлеба и тортильи.
Покровитель Дыхарей – Хумбаба, Бог Отвращения, что едет верхом на шепчущем южном ветре, чье лицо – масса гниющих потрохов, чье дыхание – благоухание смерти. Ни одно благовоние, ни одни духи не могут справиться с вонью Хумбабы. Он – божество всего, что выделяется и гниет, и,, следовательно, – Повелитель Будущего. А еще – Пазузу, Бог Лихорадок и Чумы… в его дыхании больницы и гангрена, плоть прокаженных, гноящиеся железы, черная рвота, холерный понос, вонь горелой пластмассы и гнилых апельсинов.
Он обучит Нефа тому, как скакать верхом на запахах.
– Встань вон там.
Дыхарь становится на расстоянии шести футов от Нефа лицом к нему и делает Падальный Выдох. Неф, как ему и велели, впускает запах в себя. Ощущение такое, словно жуешь очень острый перец или нюхаешь нюхательную соль, голова сразу прочищается, легкость, возбуждение от того, что ты вдыхаешь смерть и, не дрогнув, вкушаешь ее запах, ее тление, ибо ты вдыхаешь собственную смерть.

Вдохни глубже, это смерть.
Смерть – это глубже. Вдохни.
Это глубже. Вдохни смерть.
Вдохни это. Глубже – смерть.

Ищущему бессмертия важно помнить, что ничего не стоит воспринимать слишком серьезно. Но при этом излишнее легкомыслие тоже может привести к фатальным последствиям… ну и что с того?
Мы покидаем «Золотое очко». Через черный ход… ступеньки уводят вниз… тысячи каменных ступенек, заваленных мусором, вниз, вниз, вниз и вдаль, словно пикирующий самолет. Поворот рычага – и ты скользишь по невидимой воздушной плоскости, теряя высоту. Именно так мы скользим вниз по лестнице. По обеим сторонам – колючий кустарник и кактусы… похоже на Гибралтар. Неужели мы – знаменитые гибралтарские мартышки, спускающиеся по склону скалы? Вниз, в бараки, где женщины стирают белье и сплетничают. Мальчишки на велосипедах. Британцами родились, британцами умрем – мертвые пальцы в дыму указывают на Гибралтар.
Лестница заканчивается маленькой бетонной площадкой на обочине автострады. По другую сторону автострады – другая точно такая же площадка, но добраться до нее невозможно. Больше вокруг ничего не видать. – Ощущение полной опустошенности… здесь нет ничего, совсем ничего.
Я сажусь на маленькую бетонную полочку, прислонившись спиной к поросшему травой склону холма. Я гляжу на травинки под моей щекой и протягиваю ноги на каменных ступеньках, ведущих к дороге. Передо мной автострада, но по ней никто никуда не «дет. Стоит ли двигаться дальше? Я оглядываюсь на вестницу. Небо темно от дождевых облаков. Похоже, что я жду здесь чего-то… застрял надолго.
Сел на поезд. Ночь, я вижу снаружи воду, мимо проплывают мерцающие огоньки, затем поросшие зеленью скалистые склоны, локомотив свистит покачивание потряхивание перестук тук-тук набираем скорость… Ратон-Пасс… обветшавший склад окна выбиты проносится мимо… раскачиваясь из стороны в сторону когда я иду по проходу в туалет… запахи застоялого табачного дыма, пара и железа и сажи и экскрементов, въевшихся в потрескавшиеся кожаные сиденья. Я не вижу моего отражения в зеркале на двери туалета… пустое зеркало… ту-тууууууууу… звук гудка тает вдали… Поезд мчится вдоль берега какой-то широкой реки или залива…

Посмотрите на эти их Западные Земли. На что они похожи? На дома и сады богачей. Неужели Бог не может предложить ничего другого? Что ж, говорю я, значит, настало время явиться новым Богам, которые не будут соблазнять нас столь жалкими подачками. О таких вещах даже думать опасно. И вообще жить опасно, дружок, большинство от этого просто умирает. Нет смысла пытаться выжить, постоянно избегая опасности, когда нам абсолютно нечего терять (ведь мы уже и так потеряли все), а в случае победы вся вселенная будет нашей. В свете всего, что нам известно, о прощении не может быть и речи. Не забывай, мы для них – хуже кошмара. Можно ли верить в договоры, пакты и соглашения, если твой противник ненавидит тебя лютой ненавистью? Разумеется, нельзя.
Мы можем создать свои собственные Западные Земли.
Нам известно, что существование Западных Земель обеспечивается кровью и энергией феллахов; вампирические мумии собирают их точно так же, как собирают воду в одно место, чтобы создать искусственный оазис. Подобный оазис существует до тех пор, пока есть вода и известна технология ее собирания. Однако существует и другой вид оазисов – самодостаточный, поддерживаемый усилиями самих его обитателей, не нуждающийся в постыдной вампирической подпитке.
Мы можем построить страну мечты.
– Но как сделать мечты осязаемыми?
– Никак. Именно в этом и заключается главная ошибка цивилизации мумий. Они пытались снабдить дух телом. Но дух, заключенный в тело, перестает быть духом. Наши мечты будут нематериальными.
Так что, разве не именно этим занимается искусство? Да и вообще все творческие профессии? Обретение бессмертия. Покуда существует расхлябанное, глупое так называемое «демократическое общество», призраки различных зануд, недостойных моего внимания, будут толпиться вокруг меня посреди учиненного ими безобразия.
Мы, поэты и писатели, мы – другие, мы – намного чище, мы живем в вечерних светлячках, в звуках паркового оркестра и в гудке далекого поезда, мы живем в служанке, чистящей вареное яйцо для выздоравливающего, который выздоровел давным-давно, мы живем в снеге на могиле Майкла, который падает с неба, мягкий и пушистый, словно ставя точку в судьбе всех живых и мертвых, мы живем в зеленом свете в конце тоннеля, в последнем и величайшем из всех снов человечества…
Мне наплевать на Христианского Бога. Когда Белый Бог пожаловал вместе с испанцами, индейцы принесли ему в дар фрукты, кукурузные лепешки и шоколад. Но Белый Христианский Бог взял и отрезал им руки. Может быть, он не несет ответственности за поступки христиан-конкистадоров? Нет, несет. Бог всегда несет ответственность за тех, кто ему поклоняется.

Что я делаю в Гибралтаре в компании моей мрачной Ба? Жду, разумеется. Что же еще можно делать в Гибралтаре? Ждать: парохода, банковского перевода, письма, когда сошьют костюм, когда починят машину, когда примет английский врач.

Первую ночь Холл проводит в отеле «Скала». Он выясняет, что не переносит английский колониальный туман, что комната маленькая и неуютная, что рабочие стучат по утрам, когда ему хочется спать. Он выписывается из отеля и находит на Мэйн-стрит комнату с окном, выходящим в вентиляционную шахту. Подниматься в комнату нужно по темной лестнице затем пройти мимо плохо освещенной конторки портье. Чем же таким странным воняет в этом месте? Это смесь запахов жареной картошки-фри и протухшей рыбы, матрасов, которых никогда не просушивали на солнце и постоянной тридцатиградусной жары. Он вспоминает, что тот же самый запах стоит в дешевых гостиницах Панама-Сити.
Он договорился, что почту для него будут оставлять в конторе банка «Ллойдз», где у него открыт счет.
– Извините, сэр. Для вас ничего нет.
Он обналичивает чек и прогуливается по Мэйн-стрит в тени Скалы. Это огромное нагромождение камней, кустов, крепостных укреплений и радиовышек видно из любой части города.
Британцами родились, британцами умрем.
Чайное заведение с кафельным полом и растениями в горшках, длинная комната, вытянувшаяся футов на пятьдесят вглубь от входа с улицы, зеркала на стенах отражают Галифакс, Мальту, военный и гражданский персонал, разговоры об уходе в отставку, жаловании и слугах. Он начинает задыхаться в этой атмосфере, расплачивается и выходит на улицу, сопровождаемый неодобрительными взглядами: «Этот явно не из колониальных служащих».
Лавки с отрезами ирландского твида, фотоаппаратами, биноклями, музыкальными шкатулками, индийские магазинчики, точно такие же, как индийские магазинчики в Панаме, на Мальте и на Мадагаскаре… шарики из слоновой кости, вставленные один в другой, гобелены с тиграми и бородатыми всадниками, сжимающими в руках ятаганы. Кто покупает всю эту дрянь? Он начинает подозревать, что все это – просто прикрытие для какого-то чудовищного заговора. Вполне возможно, ведь очень многие индусы занимаются обменом валюты.
Бар для солдат и матросов с вращающимися дверями, матросы из Танжера, выбравшиеся на день за покупками. Чай «Эрл Грей», джем от «Фортнум и Мейсон», коричневый сахар, специальное сливочное печенье. Костюм еще не пошит. Портной обещает закончить завтра. Стоит ли задерживаться долее на Скале?

Назад в гостиничный номер, тяжелый ключ оставлен на полочке. Кровать не заправлена… простыни грязные, и запах от них тяжелый, на цвет ни белые, ни серые – цвет сахара в сиротском приюте – и мокрые еще, липнут к коже, словно потный саван. В пять тридцать он встает и выпивает две порции неразбавленного виски у себя в номере, сидя на простом стуле из темного, покрытого пятнами дерева, портрет Эдуарда VII на стене – судя по всему, подарок от компании, которая устанавливала сантехнику – медные трубы и бачки под потолком, из которых постоянно капает.
В обеденном зале практически пусто… старомодный коммивояжер с грузом музыкальных шкатулок, дешевых транзисторных приемников и ручных фонариков из Гонконга. Официант нехорош собой, обрюзгший, курчавые черные волосы и золотые зубы, засаленный черный пиджак и белая рубашка с черным от грязи воротничком.
Он нехотя заказывает стейк, картофель-фри и полбутылки красного вина.
– Ах да, еще принесите мне сразу двойное виски.
– У нас нет разрешения на торговлю крепкими спиртными напитками.
– Да у вас вообще ничего нет!
Стейк тонкий, морщинистый и прожаренный до твердости подошвы. С картофеля-фри капает жир, а официант ставит на стол бутылку сладкого белого вина.
– Принеси мне красного вина, ты, мартышка гибралтарская, или я тебе горло перегрызу! – шепчет он одними губами на грани слышимости. Официант отшатывается, на его лице – недоумение и злоба. Холл тычет пальцем в меню.
– Унесите вот это… и принесите это.
Официант хватает со стола бутылку и удаляется, бормоча себе что-то под нос. Скатерти примерно такого же цвета, что и простыни, на них пятна от еды, вина и пива, сигаретный пепел. Невыносимая обстановочка. Он вспоминает, что по дороге из аэропорта возле Восточного пляжа он видел указатель: «Отель Панама».

Холл выписывается из гостиницы и находит такси на маленькой площади под деревьями, на которых чирикает целая стая воробьев.
– Это где-то в направлении Восточного пляжа…
«ГИННЕС» – САМОЕ ТО ДЛЯ ТЕБЯ.
Бетон и колючая проволока, затянутая сорняками и виноградом, радиовышки, бараки, возле которых испанки развешивают белье на просушку и сплетничают голосами, звучащими как трескотня попугаев… испанские мальчишки с велосипедами.
В «отеле „Панама“, в отличие от всех остальных гостиниц на Скале, персонал вежлив. Ему показывают комнату наверху с видом на бараки рабочих, радиовышки и Скалу. Чистенькая, с большой, комфортабельной кроватью, шкафом и письменным столом, ванная комната с большой розовой фаянсовой ванной и горячей водой в изобилии.
На следующий день он заглядывает в «Ллойдз».
– Извините, сэр, для вас ничего нет.
Черт побери, мой корабль отплывает через три дня. Если книги не прибудут к этому времени…
От гостиницы начинается дорога, которая идет вдоль пляжа до изгороди вокруг летного поля где-то в пятистах ярдах от входа в отель. В другом направлении дорога соединяется с главным шоссе, которое идет вокруг всей Скалы где-то на расстоянии сорока футов от берега моря. Около того места, где дорога с Восточного пляжа впадает в главное шоссе, находится муниципальная станция сжигания мусора, над которой постоянно клубится столб дыма, пятнающего небо черной жирной копотью.
Снова в «Ллойдзе».
– Все прибыло, сэр. Распишитесь вот здесь…
Давно бы так. Пароход отплывает завтра в 9 вечера.
Он покупает хозяйственную сумку-авоську, чтобы упаковать книги. Не будет распаковывать, пока не окажется в каюте. Еще покупает выпивку, печенье и немного сыра. Подчиняясь какому-то порыву, сворачивает в боковую улочку. ДОКТОР ХЕНЛИ, ТЕРАПЕВТ И ХИРУРГ. Хм, почему бы не попробовать затариться?
Убогий кабинет, такой же убогий, как и одежда доктора. Хенли немного за шестьдесят, он высокий и худощавый, с пронзительным взглядом голубых глаз, словно сорока, которая высматривает блестящую вещицу,