Крайтон
Вынужденная мера



Майкл Крайтон
Вынужденная мера

Понедельник, 10 октября

1

Все кардиохирурги - подонки, и Конвей не исключение. В половине девятого утра он вломился в патолабораторию в зеленом халате, зеленой шапочке и багровом мареве бешенства. Когда Конвей в ярости, он имеет обыкновение говорить совершенно невыразительным тоном, цедя слова сквозь стиснутые зубы; физиономия его делается пурпурной, а на висках выступают лиловые пятна.
- Придурки! - прошипел Конвей. - Чертовы придурки!
Он ударил кулаком по стене, да так, что в шкафах зазвенели склянки.
Мы сразу поняли, в чем дело. Конвей ежедневно проводит по две операции на открытом сердце, и первая начинается в половине седьмого утра. Если два часа спустя он врывается в патолабораторию, причина тому может быть только одна.
- Безмозглая неуклюжая скотина! - взревел Конвей и пинком опрокинул корзинку для бумаг. Та с грохотом покатилась по полу. - Я вобью его пустую голову в плечи! Как пить дать вобью!
Он поморщился и возвел очи горе, словно взывал ко Всевышнему. И Всевышний, и все мы уже неоднократно слышали эту злобную ругань, сопровождаемую зубовным скрежетом. Конвей выдерживал репертуар так же неукоснительно, как кинотеатр повторного фильма.
Иногда объектом его праведного гнева становился ассистент, вскрывавший грудную клетку. Иногда - медсестры, а порой - оператор аппарата искусственного дыхания. Но, как ни странно, Конвей никогда не злился на самого Конвея.
- Даже если я доживу до ста лет, - прошипел он, - все равно не видать мне толкового анестезиолога. Никогда. Их просто не существует. Все анестезиологи - тупые безмозглые засранцы!
Мы переглянулись. На этот раз «плохим мальчиком» оказался Херби. Раза четыре в год нести тяжкий груз вины выпадало ему. Все остальное время Херби и Конвей были добрыми друзьями. Конвей превозносил его до небес, величая лучшим анестезиологом в стране и утверждая, что ни Сондрик из Бригхэмской больницы, ни Льюис из Майо, ни кто угодно другой в подметки не годится нашему Херби.
Но четыре раза в год Херби оказывался повинным в СНС, что на жаргоне резаков означало «смерть на столе». В сердечно-сосудистой хирургии СНС - явление весьма распространенное. Большинство хирургов убивает процентов пятнадцать своих пациентов. Конвей гробит восемь человек из ста.
Фрэнк Конвей великолепен. Да ещё и удачлив. У него легкая рука, он наделен особым чутьем и теряет всего восемь процентов больных - вот почему мы терпим его жуткий норов и эти вспышки всесокрушающей ярости. Однажды Конвей лягнул наш лабораторный микроскоп и причинил больнице ущерб на сумму сто долларов. Но никто и бровью не повел, потому что Конвей гробит только восемь человек из каждой сотни.
Разумеется, по Бостону ползали разные слушки о нем. Злые языки утверждали, что у Конвея есть свои, особые способы понижения «процента убоя». Поговаривали, будто бы он избегает случаев, чреватых осложнениями, не режет престарелых больных, не признает новаций и не применяет рискованных необкатанных методик. Разумеется, все эти утверждения - не более чем наветы. На самом деле Конвей сохранял столь низкий «процент убоя» по одной-единственной причине: он был великим кардиохирургом. Все очень просто.
А такой мелкий недостаток, как мерзейший характер, был, по всеобщему мнению, лишь продолжением его достоинств.
- Подонок, недоумок вонючий, - изрек Конвей и обвел лабораторию испепеляющим взглядом. - Кто нынче за главного?
- Я, - ответил ваш покорный слуга. Я занимал должность старшего патологоанатома, и сегодня мне выпало быть начальником смены, а значит, отдавать распоряжения и визировать всю писанину. - Вам понадобится стол?
- Да. Черт побери!
- Когда?
- Ближе к вечеру.
Конвей имел обыкновение вскрывать своих покойников по вечерам и зачастую возился с ними до глубокой ночи. Казалось, таким образом он карает себя за потерю больного. На эти вскрытия не допускались даже его стажеры. Кое-кто говорил, будто Конвей рыдает над вскрытыми трупами. Другие, наоборот, утверждали, что он посмеивается, орудуя ножом. Но что происходило в анатомичке на самом деле, знал один Конвей.
- Я скажу дежурному, - пообещал я. - Вам зарезервируют бокс.
- Да. Черт побери! - Он хлопнул ладонью по столу. - Мать четверых детей!
- Я поручу дежурному все подготовить.
- Сердце остановилось раньше, чем мы добрались до желудочка. Мы массировали тридцать пять минут, а оно даже не трепыхнулось!
- Как её звали? В регистратуре спросят имя.
- Макферсон, - ответил Конвей. - Миссис Макферсон.
Он повернулся и пошел прочь, но остановился в дверях. Плечи его поникли. Конвей покачнулся и едва не упал.
- Господи… - вымолвил он. - Мать четверых детей… Что я скажу её мужу?
Он поднял руки, как это делают все хирурги - ладонями к себе - и укоризненно уставился на свои пальцы, словно они предали его. Что ж, в известном смысле так оно и было.
- Боже мой, - сказал Конвей. - Надо было учиться на кожника. Ни один кожник ещё никого не угробил.
Выдав эту тираду, он пинком распахнул дверь лаборатории и был таков.
Когда Конвей ушел, бледный как смерть стажер-первогодок повернулся ко мне и спросил:
- Он всегда такой?
- Да, - ответил я. - Всегда.
За окном медленно ползли по дороге машины, окутанные мелкой октябрьской изморосью. Я смотрел на них и думал, насколько легче мне было бы посочувствовать Конвею, не знай я, что своей выходкой он преследовал лишь одну цель - выпустить пар. Это был своего рода обряд успокоения, смирения ярости, обряд, который Конвей отправлял всякий раз, когда терял пациента. Полагаю, иначе он просто не мог. И все же большинство наших работников предпочло бы, чтобы Конвей брал пример с Делонга из Далласа, который после каждой неудачи разгадывал французские кроссворды, или с Арчера из Чикаго, имевшего обыкновение отмечать очередную СНС походом к парикмахеру.
Добро бы Конвей только расстраивал нас своими набегами на лабораторию. Но нет, он ещё срывал нам график. По утрам у лаборантов всегда запарка: надо исследовать срезы тканей, и обычно мы не укладываемся в сроки.
Я отвернулся от окна и взял следующий препарат. Лаборатория работает по поточному методу; патологоанатомы стоят вдоль высоких столов и разглядывают биопсии. Перед каждым висит микрофон, который включается нажатием на утопленную в пол педаль. Таким образом, руки остаются свободными. Получив результат, лаборант давит на педаль и начинает вещать в микрофон, а все его слова записываются на пленку. Потом секретарши перепечатывают эти отчеты и подшивают к историям болезни.
Всю последнюю неделю я старался бросить курить, поэтому очередной образец пришелся как нельзя кстати: это был белый сгусток на срезе легочной ткани. На розовом ярлычке значилось имя пациента, который лежал сейчас на операционном столе с разверстой грудной клеткой. Стоявшие вокруг него хирурги ждали патодиагноз, чтобы продолжить операцию. Если опухоль доброкачественная, они проведут лобэктомию и удалят часть легкого, а если злокачественная - вырежут все легкое целиком и уберут лимфатические узлы.
Я надавил на педаль.
- Пациент АО-четыре-пять-два-три-три-шесть. Джозеф Магнусон. Образец - фрагмент верхней доли правого легкого. Размер… - я отпустил педаль и измерил длину и ширину образца, - пять на семь с половиной сантиметров. Легочная ткань бледно-розовая, крепитантная (это значит, что она насыщена воздухом и похрустывает. Такое состояние считается нормальным). Плевра гладкая, блестящая, никаких признаков волокон или спаек. Небольшое кровоизлияние. В паренхиме - белый сгусток неправильной формы, размером… - я измерил сгусток, - около двух сантиметров в поперечнике. На срезе белесый и, кажется, твердый. Видимой фибральной капсулы нет, заметны небольшие нарушения структуры прилегающих тканей… Предварительный диагноз - рак легкого, предположительно злокачественного развития, метастатический. Точка. Подпись: Джон Берри.
Я сделал срез с белого сгустка и быстро заморозил его. Единственный надежный способ определения характера опухоли - микроскопическое исследование. Мгновенная заморозка позволяет оперативно подготовить срез. В обычных условиях, прежде чем положить исследуемый препарат на предметный столик, его вымачивают в шести или семи лотках. На это уходит как минимум шесть часов, иногда - несколько суток. Но хирург не может ждать.
Как только ткань замерзла, я выдвинул микротом, окрасил препарат и положил его на предметный столик. Даже под маломощным объективом мне была прекрасно видна кружевная легочная ткань с хрупкими альвеолярными мешочками, благодаря которым осуществляется газообмен между кровью и вдыхаемым воздухом. Белая масса была здесь совсем не к месту.
Я снова надавил на педаль.
- Микроскопическое исследование замороженного среза. Очевидно, белесое вещество состоит из недифференцированных клеток паренхимы, вторгнувшихся в окружающие здоровые ткани. В клетках много гиперхроматических ядер неправильной формы, регистрируется большое число клеточных делений. Замечены многоядровые гигантские клетки. Четко очерченной капсулы нет. Первое впечатление - злокачественное новообразование на ранней стадии. Обратите внимание на уровень антракоза в прилегающих тканях.
Антракоз - это отложение микрочастиц каменного угля в легких. Вдохнув углерод, содержащийся в сигаретном дыме или городском смоге, организм уже никогда не избавится от него. Так эта гадость в легких и останется.
Зазвонил телефон. Наверняка Скэнлон из операционной. Мы не уложились в отпущенные тридцать секунд, вот он и мочится в штаны кипятком. Скэнлон - типичный хирург: он способен радоваться жизни, только пока режет кого-нибудь. Скэнлон терпеть не может праздного созерцания здоровенной дыры, которую проделал в груди пациента собственными руками, а ждать отчета из лаборатории для него - нож острый. Он не в силах уразуметь, что после того, как хирург берет биопсию и кидает её в стальной лоток, санитару приходится на своих двоих добираться от отделения до патолаборатории, чтобы передать срез нам. А ещё Скэнлон никак не допетрит, что в больнице ещё одиннадцать операционных, и с семи до девяти утра в них сущий ад. В этот отрезок времени в лаборатории вкалывают четверо стажеров и патологоанатомов, но даже они не справляются с потоком биопсий. Поэтому мы не укладываемся в график. Конечно, можно и успевать, но тогда рискуешь поставить неверный диагноз, а хирургам это ни к чему. Вот они и ноют, как Конвей. Убивают время. Да и вообще все хирурги страдают манией преследования, спросите любого психиатра, он вам скажет.
Я подошел к телефону и стянул резиновую перчатку. Ладонь была мокрой от пота, я вытер её о штаны и снял трубку. Мы стараемся обращаться с телефоном бережно, но все равно в конце смены его приходится протирать сперва спиртом, а потом формалином.
- Берри слушает.
- Берри, ну что вы там возитесь?
После визита Конвея меня так и подмывало облаять Скэнлона, но я обуздал это желание и спокойно ответил:
- У вас злокачественная.
- Так я и думал, - буркнул Скэнлон таким тоном, словно вся работа патолаборатории - пустая трата времени.
- Угу, - хмыкнул я и повесил трубку.
Страшно хотелось курить. После завтрака я обошелся только одной сигаретой, хотя обычно высаживал две подряд. На столе меня уже ждали образцы тканей почки, желчного пузыря и аппендикса. Я принялся натягивать перчатку, и в этот миг послышался щелчок селектора.
- Доктор Берри?
- Я слушаю.
Селектор у нас очень чувствительный. Можно говорить из любого угла лаборатории, не повышая голоса, секретарша все равно услышит. Микрофон висит высоко под потолком, потому что раньше новые стажеры по неведению своему подбегали к нему и орали во всю глотку, отвечая на вызов. А у девушки в приемной лопались барабанные перепонки.
- Доктор Берри, звонит ваша супруга.
Я помолчал несколько секунд. У нас с Джудит заведено негласное правило: никаких звонков по утрам. С семи до одиннадцати мне вздохнуть некогда, а работаю я шесть дней в неделю. Иногда - и все семь, если кому-нибудь из наших случится прихворнуть. Обычно Джудит свято чтит заведенный порядок. Она не позвонила мне, даже когда Джонни врезался на своем трехколесном велосипеде в кузов пикапа и разбил лоб так, что пришлось наложить пятнадцать швов.
- Хорошо, соедините, - сказал я и посмотрел на руку. Я успел натянуть перчатку только на пальцы. Снова сняв её, я зашагал обратно к телефону.
- Алло?
- Джон? - Голос Джудит дрожал. Такого не бывало уже много лет, с того дня, когда умер её отец.
- Что такое?
- Джон, мне только что позвонил Артур Ли.
С акушером-гинекологом Артуром Ли мы дружили уже много лет. Он был шафером на нашей свадьбе.
- Что у него стряслось?
- Он попал в передрягу и хотел поговорить с тобой.
- Какая ещё передряга? - спросил я и махнул рукой одному из стажеров, чтобы он занял мое место за столом. Мы не могли прекратить обработку биопсий.
- Не знаю, - ответила Джудит. - Но он в тюрьме.
Сначала я подумал, что произошло недоразумение.
- Ты уверена?
- Да. Он только что звонил. Джон, это как-то связано с…
- Понятия не имею. Я знаю не больше твоего, - я прижал трубку плечом и, сняв другую перчатку, бросил обе в пластмассовую корзину для мусора. - Сейчас съезжу к нему, а ты сиди дома и не волнуйся. Вероятно, какой-нибудь пустяк. Может, Арт опять наклюкался.
- Хорошо, - тихо ответила Джудит.
- Не волнуйся, - повторил я.
- Ладно, не буду.
- Я скоро позвоню.
Положив трубку, я снял фартук, повесил его на крючок за дверью и отправился в кабинет Сандерсона. Сандерсон заведовал патологоанатомическим отделением и держался с большим достоинством. Ему исполнилось сорок восемь, и седина уже тронула виски. У Сандерсона было умное лицо с тяжелым подбородком. И ровно столько же причин для страхов, сколько у меня.
- Арт в кутузке, - сообщил я ему.
Сандерсон закрыл папку с отчетом о вскрытии.
- С какой стати?
- Понятия не имею. Хочу повидать его.
- Мне поехать с вами?
- Не надо, лучше уж я один.
- Позвоните мне, как только что-то узнаете, - попросил Сандерсон, глядя на меня поверх очков в тонкой оправе.
- Непременно.
Он кивнул. Когда я выходил, Сандерсон уже снова раскрыл папку и углубился в чтение. Если принесенная мною весть расстроила его, внешне он никак этого не выказал. Такой уж он человек, наш Сандерсон.
В фойе больницы я сунул руку в карман и нащупал ключи от машины, но тут вспомнил, что не знаю, где держат Арта, и подошел к справочной, чтобы позвонить Джудит. За конторкой сидела Салли Планка, добродушная белокурая девица, чье имя служило нашим стажерам неиссякаемым источником всевозможных шуточек. Дозвонившись, я спросил Джудит, в какой кутузке сидит Арт, но моя жена этого не знала: не догадалась поинтересоваться. Пришлось звонить супруге Арта, Бетти, красавице и умнице, обладательнице степени доктора биохимии, полученной в Стэнфорде. До недавнего времени Бетти вела исследовательскую работу в Гарварде, но потом родила третьего ребенка и забросила науку. Вообще-то она была спокойной женщиной и на моей памяти вышла из себя лишь однажды, когда Джордж Ковач надрался встельку и залил мочой весь двор домика Ли.
Бетти пребывала в состоянии тихого шока. Будто автомат, она сообщила мне, что Артур сидит на Чарльз-стрит в центре города. Его взяли утром, на пороге дома, когда он собирался отправиться на работу. Дети очень переживают, и Бетти не пустила их в школу. Но как быть дальше? Что им сказать? Господи!
Я посоветовал ей сказать им, что произошла ошибка, и повесил трубку.
Миновав вереницу сверкающих «кадиллаков», я вывел свой «фольксваген» со стоянки для персонала. Все эти здоровенные машины принадлежали практикующим врачам; патологоанатомы получают жалование из больничной кассы и не могут позволить себе завести такую холеную лошадку с лоснящимися боками.
Было без четверти девять, самый час «пик». Всяк, кто ездит по Бостону на машине, играет со смертью, потому что наш город занимает первое место в Америке по числу дорожных происшествий, опережая даже Лос-Анджелес. Это вам скажет любой фельдшер «скорой помощи» или патологоанатом. Нам то и дело приходится вскрывать трупы жертв автомобильных катастроф. Здешние водители носятся как угорелые, и, когда дежуришь в приемном покое неотложки, создается впечатление, что в городе развернулись военные действия: мертвые тела поступают почти непрерывно. Джудит винит в этом депрессию. Арт же твердит, что дело в вероисповедании. Садясь за руль, бостонские католики уповают на покровительство Всевышнего и бездумно прут через двойную разметку на встречную полосу. Но Арт - циник. Однажды на вечеринке в больнице какой-то хирург рассказывал о том, сколько глазных травм наносят фигурки, которыми водители украшают приборные щитки. Машины сталкиваются, пассажиров швыряет вперед, и какая-нибудь пятнадцатисантиметровая мадонна выбивает им глаза. Арт послушал-послушал, да и говорит: «Это - самая забавная корка, какую я когда-либо слышал!» Он хохотал буквально до слез, до колик, хватался за живот, сгибался пополам и все повторял: «Ослепленные верой! Ослепленные верой!» Рассказчик был хирургом-косметологом и не понял юмора. Полагаю, потому, что залатал на своем веку слишком много пустых глазниц. А вот Арт ржал до судорог.
Большинство гостей на той вечеринке сочло его смех дурным тоном. Полагаю, я был единственным, кто сумел понять, почему Арт посчитал свою шутку такой удачной. И, пожалуй, никто, кроме меня, не знал, какая нервная у Арта работа.
Мы с Артом подружились ещё в бытность студентами медицинского факультета. Арт - большая умница и очень искусный лекарь, да ещё считает врачевание своим призванием. Парень он своевольный и, подобно большинству практикующих врачей, немного самодур. Арт мнит себя корифеем, но ведь и на старуху бывает проруха. Возможно, он и впрямь слишком важничает, но я его не виню: он выполняет очень важную работу. В конце концов, кто-то же должен делать аборты.
Не знаю, когда именно он начал заниматься этим. Наверное, сразу же после стажировки. Аборт - не ахти какая сложная операция. Набив руку, её без труда сможет сварганить и сиделка. Дело нехитрое. Но в этом нехитром деле есть одна маленькая закавыка: аборты запрещены законом.
Я очень хорошо помню тот день, когда мне стало известно о проделках Арта. Кто-то из наших стажеров все удивлялся тому, что слишком много образцов, поступающих в лабораторию после профилактических выскабливаний, дают положительный результат. Профилактические выскабливания, ПВ, назначаются при самых разных недомоганиях - нарушениях менструального цикла, болях, межменструальных кровотечениях. Но уж очень часто анализы показывали наличие беременности. Я струхнул. Стажеры были молоды и болтливы, и я тотчас заявил им, что не считаю происходящее темой для шуточек, и их зубоскальство может серьезно подорвать репутацию хорошего врача. Парни мигом протрезвели, а я отправился на поиски Артура. Он сидел в больничном кафетерии и безмятежно уписывал пончики, запивая их кофе. Я подошел к нему и сказал безо всяких предисловий:
- Арт, меня кое-что беспокоит.
- Надеюсь, не по гинекологической части? - спросил он и весело рассмеялся.
- Да как сказать. Я тут ненароком подслушал разговор нескольких наших стажеров. Вроде бы, в прошлом месяце пять или шесть твоих соскобов показали наличие беременности. Тебе об этом сообщили?
Безмятежного веселья как не бывало.
- Да, сообщили, - настороженно ответил Арт.
- Я просто хочу, чтобы ты был в курсе. У тебя могут возникнуть трения с патологоанатомической комиссией. Если это всплывет…
Арт покачал головой.
- Никаких трений не будет.
- Ты и сам прекрасно понимаешь, как это выглядит со стороны.
- Да, - ответил он. - Это выглядит так, будто я делаю аборты.
Арт говорил едва слышно, вперив в меня тяжелый взгляд. Я почувствовал холодок под ложечкой.
- Пожалуй, нам надо обсудить это за выпивкой, - предложил он. - Ты сможешь освободиться часам к шести?
- Надеюсь.
- Тогда встретимся на стоянке. А если выкроишь время, посмотри, пожалуйста, историю болезни одной из моих пациенток.
- Хорошо, - ответил я и задумчиво насупил брови.
- Сюзэнн Блэк. Номер АО 221365.
Я записал эти сведения на салфетке, теряясь в догадках, с чего бы вдруг Арту запоминать номер. Память врача хранит множество сведений о пациентах, но только не номера их карточек.
- Изучи этот случай повнимательнее, - посоветовал мне Арт. - И - никому ни слова, пока не поговоришь со мной.
Недоумевая, я вернулся в лабораторию и снова взялся за работу. В тот день мне предстояло делать вскрытие, и я освободился только в четыре пополудни. В регистратуре я без труда нашел историю болезни Сюзэнн Блэк и просмотрел её, не сходя с места - благо, тетрадочка была не очень толстая. Сюзэнн Блэк, двадцатилетняя первокурсница одного из бостонских колледжей, обратилась к доктору Ли с жалобой на нарушения менструального цикла. Незадолго до прихода к Арту она перенесла коревую краснуху, после чего у неё развилась хроническая усталость. В конце концов факультетский врач заподозрил мононуклеоз и осмотрел Сюзэнн. Примерно раз в 7-10 дней у неё случались небольшие кровотечения, нормального цикла не наблюдалось. Это продолжалось два месяца и сопровождалось упадком сил.
Общее физическое состояние было более-менее в норме, если не считать легкого озноба. Анализы крови хорошие, разве что уровень гемоглобина низковат.
Чтобы упорядочить цикл, доктор Ли назначил ей ПВ. Это было в 1956 году, до внедрения гормональной терапии. ПВ прошло нормально, никаких признаков опухоли или беременности выявлено не было. Сюзэнн наблюдали ещё три месяца. Цикл полностью восстановился.
Заурядный случай. Болезнь или нервное напряжение могут расстроить биологические часы женского организма и нарушить менструальный цикл. ПВ - это своего рода подводка часов. Я никак не мог уразуметь, почему Арт решил обратить мое внимание на эту больную. Просмотрев отчет патологоанатомов об анализах тканей, я увидел, что он подписан доктором Сандерсоном. Всего несколько строк: общий вид - норма, вид под микроскопом - норма.
Я водворил историю болезни на место и вернулся в лабораторию, по-прежнему не понимая, в чем тут фокус. Малость послонялся по комнате, сделал несколько мелких работ и, наконец, засел за отчет о вскрытии.
Ума не приложу, почему я вдруг вспомнил о предметном стекле.
В Линкольновской больнице, как и в большинстве других, предметные стекла с мазками приобщают к историям болезни и хранят вечно. И если вдруг вас заинтересует образец, взятый двадцать или тридцать лет назад, вы всегда можете сходить и посмотреть его. Предметные стекла стоят в длинных ящиках навроде картотечных, под которые в нашей больнице отведено специальное помещение.
Я нашел нужный ящик, а в нем - микроскопический препарат номер 1365. На ярлычке значился номер истории болезни, стояли инициалы доктора Сандерсона и ещё две буквы - ПВ.
Я взял предметное стекло с собой в лабораторию. Один из десяти микроскопов на длинном столе оказался свободным. Устроив препарат на предметном столике, я приник к окуляру.
Мне хватило одного взгляда. Препарат представлял собой соскоб с внутренней стенки матки. Вполне нормальная ткань в профилеративной фазе. Но меня удивила тонировка. Препарат был окрашен зенкен-формалином, который дает ярко-синий или зеленый цвета. Такой краситель применялся нечасто, только если возникали какие-то затруднения с диагностикой. Обычно мы пользуемся гематоксилин-эозином, придающим препаратам розовый или лиловый оттенки. А если употреблен другой краситель, причины такого решения непременно излагаются в отчете патологоанатома.
Однако доктор Сандерсон даже не упомянул о том, что препарат был окрашен зенкен-формалином.
Напрашивался очевидный вывод: предметное стекло подменили. Я посмотрел на ярлычок. Почерк, несомненно, принадлежал Сандерсону. Что же случилось?
Ответы на этот вопрос не заставили себя ждать. Сандерсон мог забыть вписать в отчет сведения о необычном красителе. Мог заказать два среза, один - с з-ф, другой - с г-э, но сохранился только первый. Наконец, кто-то мог просто напутать.
Но ни один из этих ответов не показался мне убедительным. Силясь разгадать головоломку и сгорая от нетерпения, я ждал, когда часы пробьют шесть. Наконец мы встретились с Артом на стоянке, и я сел в его машину. Арт предложил уехать куда-нибудь подальше от больницы, чтобы спокойно поговорить, и мы покатили.
- Ну, читал историю болезни? - спросил Арт.
- Да, - ответил я. - Весьма занятная писанина.
- Срез смотрел?
- Конечно. Это оригинал?
- Ты хочешь знать, был ли он взят у Сюзэнн Блэк? Разумеется, нет.
- Надо было действовать осторожнее. Ты прокололся с красителем и теперь можешь попасть в передрягу. Откуда этот препарат?
Арт усмехнулся.
- Из хранилища биологических образцов. Соскоб со здоровой матки.
- Кто осуществил подмену?
- Сандерсон. Мы тогда были новичками в этой игре. Сандерсону пришло в голову сунуть в ящик подложный препарат и описать его как подлинный. Теперь-то мы, конечно, действуем гораздо тоньше. Всякий раз, когда к Сандерсону попадает здоровый соскоб, он делает несколько лишних препаратов и хранит их про запас.
- Ничего не понимаю, - признался я. - Ты хочешь сказать, что Сандерсон - твой пособник?
- Ну да. Уже несколько лет.
Сандерсон был умным, добрым и безукоризненно порядочным человеком. Я вконец растерялся.
- Пойми, - продолжал Арт. - Эта история болезни - туфта от начала до конца. Да, верно, девчонке было двадцать лет, и она переболела краснухой. Цикл и правда нарушился, но причиной тому - беременность. Залетела от футболиста, которого якобы любила и собиралась окрутить. Но ей хотелось сперва получить диплом, а ребенок стал бы обузой. Более того, во время первой трети беременности она умудрилась подхватить краснуху. Девица не блистала умом, однако ей достало смекалки сообразить, чем это чревато. Когда пришла ко мне, на ней лица не было. Как водится, малость потемнила, но потом выложила все как на духу и попросила прервать беременность.
Я тогда только-только закончил стажировку и все ещё смотрел на мир сквозь розовые очки, поэтому пришел в ужас. Но девица и впрямь попала в беду, не знала, как ей быть, и думала, что настал конец света. Полагаю, в каком-то смысле так оно и было: она уже видела себя недоучившейся матерью-одиночкой с уродцем на руках. Девчушка была славная, и мне стало жаль её, но я все равно отказал. Сочувствие - сочувствием, а руки-то у меня связаны. Так я ей и сказал.
Тогда она спросила, опасная ли это штука - аборт. Поначалу я подумал, что девчонка замыслила сделать его подпольно, и ответил: да, опасная. А она сказала, что знает парня в Северном районе, который все уладит за две сотни долларов. Он, мол, санитар в госпитале морской пехоты или что-то в этом роде. И, если парень согласится, она пойдет к нему. С тем и была такова. - Арт вздохнул и покачал головой. - В тот вечер я вернулся домой в препоганейшем настроении. Я возненавидел эту девицу. Своим приходом ко мне она поставила под угрозу и мою практику, и всю расписанную по пунктам будущую жизнь. Да ещё пыталась надавить на меня. Я не спал всю ночь. Лежал и думал. Представлял себе, как эта девица входит в вонючую каморку, где её ждет вороватый сопляк, который наверняка способен покалечить, а то и убить. Я думал о своей жене и нашем годовалом малыше, о том, что есть способ уладить дело ко всеобщему удовлетворению. Вспоминал девчонок, которых видел, когда был интерном. Как они приползали в больницу в три часа утра, истекая кровью и слизью после таких вот любительских абортов. И, не буду врать, вспоминал, как тяжко мне приходилось в студенчестве. Однажды мы с Бетти шесть недель ждали её менструации. Вот уж пришлось попотеть. Я-то знал, что залететь можно и дуриком. Так почему аборт должен считаться преступлением?
Я молча курил, слушая его.
- Короче, встал я среди ночи и принялся дуть кофе, глядя в стену. Выпил шесть чашек и решил, что закон несправедлив. Врач может корчить из себя господа-бога просто по глупости. Мало ли таких? Но в данном случае речь шла о благом деле. Я встретил попавшего в беду пациента и отказался помочь, хотя имел такую возможность. Вот что меня волновало: я не стал лечить человека. Это все равно что отказать страждущему в уколе пенициллина. Так же жестоко и так же глупо. Наутро я отправился к Сандерсону, зная, что он придерживается весьма либеральной точки зрения на множество вещей и явлений. Объяснил ему, что к чему, и сказал, что хочу назначить ПВ. Сандерсон обещал лично провести патоисследование и сдержал слово. Так все и началось.
- И с тех пор ты делаешь аборты?
- Да. Когда считаю, что это оправданно, - ответил Арт.
Мы поехали в бар в Северном районе. Это было недорогое заведение, битком набитое итальянскими и немецкими работягами. Арту хотелось выговориться. На него вроде как нашел исповедальный стих.
- Я часто думаю, - рассуждал он, - что стало бы с медициной, если бы в Америке возобладала идеология приверженцев христианской науки. В прошлом это не имело бы большого значения, коль скоро врачевание тогда было примитивным и мало кому помогало. Но давай представим себе, что христианская наука стала влиятельной силой в эпоху пенициллина и антибиотиков. Допустим, появились общественные объединения, всячески препятствующие применению этих лекарств. Допустим, в таком обществе живут больные люди, которые знают, что их недуг не смертелен, и существует нехитрое снадобье, способное принести исцеление. Значит, возникнет огромный черный рынок таких снадобий, верно? Значит, люди будут колоться в домашних условиях и умирать от передозировок или недоброкачественных контрабандных лекарств, так? Значит, воцарится ад кромешный.
- Я улавливаю аналогию, - ответил я. - Но она меня не убеждает.
- Послушай! - пылко продолжал мой друг. - Нравственность должна поспевать за технологией. Когда человеку предлагается выбор: сохранить нравственность и лишиться жизни, или наоборот, он наверняка предпочтет остаться на этом свете. Наши современники знают, что аборт уже давно превратился в простую и безопасную операцию, которая, к тому же, избавляет от многих бед и возвращает радость жизни. Это им и нужно. Этого они и требуют. И получают желаемое. Не мытьем, так катаньем. Богатые отправляются в Японию или Пуэрто-Рико, бедные идут к санитару из госпиталя морской пехоты. Так или иначе, но они своего добиваются.
- Арт, - с нажимом произнес я, - аборты запрещены законом.
Он улыбнулся.
- А мне и невдомек, что ты так чтишь закон.
Ага. Он решил напомнить мне о зигзаге моей карьеры. После колледжа я поступил в школу правоведения и полтора года валял там дурака, пока не понял, что это - не лучшее из поприщ. Тогда-то мне и захотелось попытать счастья в медицине. А в промежутке я успел немного послужить в армии.
- Дело не в этом, - ответил я. - Если тебя поймают, то лишат диплома и упрячут в тюрьму. Сам знаешь.
- Я делаю то, что должен делать.
- Не будь ослом.
- Я убежден, что поступаю правильно.
Я взглянул на Арта и понял, что он говорит на полном серьезе. А со временем и сам убедился, что в некоторых случаях аборт - самый гуманный выход из положения. И пошло-поехало. Арт оперировал, а мы с доктором Сандерсоном прикрывали его по линии патологоанатомического отделения. Мы действовали так ловко, что обвели вокруг пальца даже членов комиссии. Иначе было нельзя: в нашей больнице в комиссию входили все заведующие отделениями и ещё шестеро врачей, которые избирались на определенный срок. Средний возраст комиссии составлял 61 год, и не менее трети её членов были католиками.
Разумеется, сохранить полную тайну не удалось. Многие молодые врачи знали, чем занимается Арт, и большинство одобряло его действия. Он всесторонне обдумывал каждый случай и никогда не принимал опрометчивых решений. Кроме того, почти все эти врачи и сами хотели бы делать аборты, но им не хватало смелости.
Только несколько человек искренне осуждали Арта и, вероятно, испытывали соблазн настучать на него. Засранцы вроде Уиппла и Глюка, чьи «религиозные убеждения» начисто исключали сострадание и здравый смысл. Но у них кишка была тонка.
Все эти уипплы и глюки довольно долго внушали мне опасения, но потом я перестал обращать на них внимание и больше не замечал неприязненных взглядов, поджатых губ и суровых мин. Возможно, это было ошибкой.
Потому что Артур в беде и, если покатится его голова, то и Сандерсону головы не сносить. А значит, и мне тоже.
Возле полицейского участка не нашлось ни одного свободного пятачка, чтобы приткнуть машину. После долгих поисков я, наконец, заметил какую-то стоянку и, бросив на ней свой «фольксваген», торопливо прошагал четыре квартала до кутузки. Мне не терпелось выяснить, как и почему Артур Ли угодил туда.

2

Несколько лет назад, в бытность свою человеком армейским, я служил в военной полиции в Токио и многому там научился. В те времена в Токио мало кто благоволил к военным полицейским - шли последние дни оккупации, и наши мундиры и белые шлемы олицетворяли для японцев занудное крючкотворство комендатуры, а для американцев на Гинзе, нагрузившихся саке (или виски, если они могли себе это позволить), мы были живым воплощением сводящих с ума ограничений и тягот армейской житухи. Поэтому нас задирал каждый встречный-поперечный, и мои товарищи не раз попадали в передряги. Одному высадили ножом глаз, другого и вовсе убили.
Разумеется, мы были вооружены. Помню, как нам впервые выдали пистолеты, и капитан со здоровенным носом сказал: «Ну вот, вооружились, а теперь примите мой совет. Никогда не пускайте оружие в ход. Застрелите какого-нибудь пьяного дебошира, пусть даже в целях самообороны, а потом окажется, что его дядюшка - конгрессмен или генерал. Держите пушки на виду, но не доставайте их из кобуры. Все, точка».
А ещё нас призывали быть понаглее. И мы, как все легавые, быстро освоили науку добиваться своего при помощи блефа.
Эта наука очень пригодилась мне сейчас, когда я стоял лицом к лицу с угрюмым сержантом, дежурным по участку на Чарльз-стрит. Сержант смотрел на меня так, словно с удовольствием проломил бы мне череп.
- Ну, в чем дело?
- Я пришел повидать доктора Ли, - сказал я.
Сержант ухмыльнулся.
- Что, влип ваш косоглазый хмырь? Какая жалость.
- Я пришел повидать доктора Ли, - повторил я.
- Нельзя. - Он снова уставился на стол и принялся сердито ворошить бумаги.
- Не соблаговолите ли объяснить, почему?
- Нет, - отрезал сержант, - не соблаговолю.
Я достал записную книжку и ручку.
- Будьте любезны сообщить мне номер вашего жетона.
- Что, больно умный? Бросьте. Никаких свиданий.
- Закон обязывает вас назвать номер жетона по первому требованию.
- Хороший закон.
Я посмотрел на грудь сержанта и сделал вид, будто строчу в блокноте. Потом повернулся и зашагал к выходу.
- Прогуляться решили? - небрежно поинтересовался сержант.
- Да. Возле крыльца есть телефонная будка.
- Ну, и что?
- Просто жалко потраченных усилий. Готов спорить, что ваша жена провозилась не один час, пришивая эти лычки. А снять их можно за десять секунд. Спорол бритвой, и все дела. И мундир останется целехонек.
Сержант тяжело поднялся со стула.
- По какому делу вы пришли?
- Повидать доктора Ли.
Он смерил меня долгим взглядом. Сержант не знал, смогу ли я насолить ему, но понимал, что его положение не так уж и незыблемо.
- Вы его поверенный?
- Правильно мыслите.
- Господи, так бы сразу и сказали, - сержант извлек из ящика стола связку ключей. - Пошли. - Он улыбнулся, но глаза его смотрели все так же злобно.
Я последовал за дежурным. Пока мы шли по коридору, он молчал, разве что хмыкнул пару раз, потом бросил через плечо:
- Вы не можете пенять мне за бдительность. В конце концов, убийство есть убийство.
- Полностью с вами согласен, - ответил я.
Арт сидел в довольно сносной камере, чистой и не очень вонючей. Бостонские застенки - едва ли не лучшие в Америке. Иначе и быть не может, ведь в них сидело немало видных людей - мэры, чиновники, другие важные деятели. Если хотите, чтобы человек честно вел свою повторную избирательную кампанию, не сажайте его в убогую камеру. Вас просто не поймут, верно я говорю?
Арт восседал на койке и разглядывал зажатую в пальцах сигарету. Пол был усеян окурками и засыпан пеплом. Заслышав наши шаги в коридоре, Арт поднял голову.
- Джон!
- У вас десять минут, - предупредил сержант.
Я вошел в камеру. Дежурный запер дверь и привалился к решетке.
- Спасибо, - сказал я. - Вы можете идти.
Он злобно зыркнул на меня и вразвалочку побрел прочь, позвякивая ключами.
- Как ты? - спросил я Арта, когда мы остались одни.
- Да, вроде, ничего.
Артур Ли невысок, щупл, опрятен и щеголеват. Родился он в Сан-Франциско, в большой семье, состоявшей едва ли не из одних врачей и правоведов. Предполагаю, что мать Арта - американка: он не очень похож на китайца. Кожа у него, скорее, оливковая, чем желтая, глазницы лишены вертикальных кожных складок, а волосы - светло-каштановые. Он очень непоседлив и непрерывно сучит руками, что придает ему сходство с латиноамериканцем.
Сейчас Арт был бледен и напряжен. Вскочив, он принялся мерить шагами камеру. Движения его были резки и порывисты.
- Спасибо, что пришел, - сказал он.
- Если спросят, я - представитель твоего поверенного. Под этой личиной я и проник сюда. - Я извлек из кармана записную книжку. - Ты звонил адвокату?
- Нет еще.
- Почему?
- Не знаю, - он потер лоб и принялся массировать веки. - В голове все смешалось. Это какая-то бессмыслица.
- Как зовут твоего поверенного?
Арт назвал имя, и я занес его в книжку. Адвокат был хороший. Вероятно, Арт понимал, что рано или поздно ему понадобится защита.
- Хорошо, я ему позвоню. А теперь рассказывай.
- Меня арестовали по обвинению в убийстве.
- Это я уже понял. Почему ты позвонил мне?
- Потому что ты все об этом знаешь.
- Об убийстве? Ничего я не знаю.
- Ты учился на законника.
- Всего год, и это было десять лет назад. Я еле-еле сдал экзамены за семестр и уже ничего не помню.
- Джон, - сказал Арт, - в этом деле медицины не меньше, чем юриспруденции. Мне необходима твоя помощь.
- Тогда рассказывай все по порядку.
- Я этого не делал, Джон. Клянусь, я эту девицу и пальцем не тронул.
Он вышагивал все быстрее и быстрее. Я схватил его за локоть и остановил.
- Сядь и расскажи все с толком. Очень медленно.
Арт тряхнул головой, загасил сигарету и тут же закурил новую.
- Меня взяли нынче утром прямо из дома, - начал он. - Часов в семь. Привезли сюда и принялись допрашивать. Сперва сказали, что для проформы. Не знаю уж, что сие означает. А потом начали наседать.
- Сколько их было?
- Двое. Иногда приходил третий.
- Тебе грубили? Слепили лампой? Шлепали по щекам?
- Нет, ничего такого.
- Они сказали, что ты можешь позвонить адвокату?
- Да, но не сразу, а только после того, как зачитали мои конституционные права. - Он улыбнулся своей горькой насмешливой улыбкой. - Поначалу допрос был формальный, и мне не пришло в голову кому-то звонить - ведь я не сделал ничего плохого. Они впервые упомянули о девушке только через час после начала разговора.
- Что за девушка?
- Карен Рэндэлл.
- Ты не… Что? Та самая Карен?
Арт кивнул.
- Да, она. Дочь Джей Ди Рэндэлла.
- Господи.
- Сперва они спросили, что я о ней знаю, и приходила ли она ко мне на прием. Я ответил, что неделю назад она обратилась за консультацией. Жаловалась на отсутствие месячных.
- В течение какого времени?
- Четыре месяца.
- Ты сообщил им эти сведения?
- Нет, они не спрашивали.
- Хорошо.
- Они подробно расспросили меня о том, как прошел осмотр. Интересовались, были ли у неё другие жалобы, как она вела себя… Я ничего не сказал, сославшись на доверительные отношения врача и больного. Тогда они зашли с другого боку и спросили, где я был вчера вечером. Я ответил, что делал обход в больнице, а потом побродил по парку. Им хотелось знать, возвращался ли я к себе в кабинет. Я сказал, что нет. Тогда они спросили, встретил ли я кого-нибудь в парке. Я ответил: не помню. Знакомых уж точно не встретил.
Арт глубоко затянулся сигаретой. У него дрожали руки.
- И тогда они принялись мурыжить меня. Уверен ли я, что не возвращался в кабинет? Чем я занимался после обхода? Действительно ли не видел Карен с прошлой недели? Я все никак не мог взять в толк, к чему эти вопросы.
- Ну, и к чему же?
- В четыре часа утра мать Карен Рэндэлл привезла её в отделение неотложной помощи Мемориальной больницы. Карен истекала кровью и была в геморрагическом шоке. Не знаю, какие меры приняли врачи, только она умерла. И полиция думает, что вчера вечером я сделал ей аборт.
Я нахмурился. Все это не имело ни малейшего смысла.
- Почему они так уверены в этом?
- Не знаю. Я спрашивал, но они не говорят. Может, девчонка была в бреду и произнесла мое имя.
Я покачал головой.
- Нет, Арт. Полицейские боятся неоправданного ареста как чумы. Если они не смогут доказать обвинение, черт-те сколько людей останутся без работы. Ты - уважаемый профессионал, а не какой-нибудь забулдыга без друзей и без цента за душой. Ты можешь позволить себе нанять хорошего защитника, и они это знают. И, если у легавых хватило духу арестовать тебя, значит, они думают, что дело - верняк.
Арт сердито взмахнул рукой.
- А может, они просто дураки.
- Дураки-то дураки, но не до такой степени, - возразил я.
- Как бы там ни было, я понятия не имею, что за улики они собрали.
- Ты должен это знать.
- Но не знаю. - Арт снова принялся вышагивать по камере. - Ума не приложу.
Я смотрел на него и гадал, когда лучше задать главный вопрос. Рано или поздно придется. Арт перехватил мой взгляд.
- Нет, - сказал он.
- Что - нет?
- Я этого не делал, и хватит на меня таращиться. - Арт уселся и забарабанил пальцами по койке. - Господи, как же хочется выпить.
- Забудь об этом.
- Ой, ради бога…
- Ты пьешь только по праздникам и очень умеренно, - напомнил я ему.
- Меня будут судить за характер и привычки или…
- Тебя вообще не будут судить, если ты сам этого не пожелаешь.
Арт фыркнул.
- Расскажи мне о Карен, - попросил я.
- Рассказывать почти нечего. Она пришла и попросила сделать аборт, но я отказался, потому что было поздно - четыре месяца. Я объяснил, почему не могу ей помочь: слишком большой срок, и прервать беременность можно только чревосечением.
- И она смирилась.
- Вроде, да.
- Что ты написал в истории болезни?
- Ничего. Я не завел карточку.
Я вздохнул.
- Это может выйти тебе боком. Почему ты так поступил?
- Потому что она не была моей пациенткой и не нуждалась в лечении. Я знал, что больше никогда не увижу её, вот и не стал разводить писанину.
- И как ты собираешься объяснить это полицейским?
- Слушай, - вспылил Арт, - кабы я знал, что по милости этой бабы попаду за решетку, то и вел бы себя иначе.
Я закурил сигарету и откинулся назад, почувствовав затылком холод каменной стены. Мне уже стало ясно, что Арт попал в очень незавидное положение, и даже мелочи, которые при других обстоятельствах показались бы сущим пустяком, сейчас приобретали огромное значение.
- Кто направил её к тебе?
- Карен? Наверное, Питер.
- Питер Рэндэлл?
- Ну да. Он был её лечащим врачом.
- Так ты даже не спросил?
Это было совсем не в духе Арта.
- Нет. Она пришла под конец рабочего дня, и я был уставший. К тому же, она сразу взяла быка за рога. Чертовски прямолинейная девица, никаких тебе хождений вокруг да около. Выслушав Карен, я подумал, что её прислал Питер, в надежде, что я все растолкую. Ведь делать аборт, вне всякого сомнения, было уже поздно.
- Почему ты так подумал?
Арт передернул плечами.
- Подумал, и все.
Галиматья какая-то. Арт наверняка темнил.
- А других дам из семейства Рэндэллов к тебе не направляли?
- Ты о чем это?
- Отвечай.
- По-моему, это не имеет отношения к делу, - отрезал он.
- Как знать.
- Уверяю тебя.
Я вздохнул и запыхтел сигаретой. При желании Арт мог быть чертовски упрям.
- Ладно, - сказал я, наконец. - Тогда расскажи мне о девушке.
- Что ты хочешь знать?
- Ты был с ней знаком?
- Нет.
- Случалось ли тебе помогать её подружкам?
- Нет.
- Ты уверен?
- О, черт! Как я могу быть уверен? Но вряд ли: ей было всего восемнадцать лет.
- Понятно.
Вероятно, Арт был прав. Я знал, что он оперировал только замужних женщин лет тридцати и не связывался с молоденькими, разве что в исключительных случаях. Иметь дело со зрелыми матронами было гораздо безопаснее. Они мыслили более трезво и лучше умели держать язык за зубами. Но я знал и другое: последнее время он стал делать больше абортов совсем юным пациенткам. Арт называл эти операции «выскабливанием соплей» и говорил, что помогать только замужним нельзя. Это, мол, дискриминация подростков. Разумеется, он шутил, но в каждой шутке…
- Как она выглядела, когда пришла к тебе? - спросил я. - Ты можешь описать ее?
- Славная была девушка. Хорошенькая, не дура, не плакса. Очень честная. Пришла, села, сложила руки на коленях и рассказала все как есть. Сыпала медицинскими терминами. «Аменорея» и прочее. Наверное, нахваталась от своей семейки.
- Она нервничала?
- Да, но ведь они все нервничают. Поэтому чертовски трудно проводить дифференциальную диагностику.
Действительно, при отсутствии менструаций, особенно у молодых девушек, надо делать существенную поправку на состояние их нервной системы. Задержки и другие нарушения цикла часто возникают по причинам психологического свойства.
- Это на пятом-то месяце?
- Впридачу, она прибавила в весе. Пятнадцать фунтов.
- Маловато для точного диагноза.
- Но достаточно для подозрения.
- Ты её осматривал?
- Нет. Я предложил, она отказалась. Девица пришла делать аборт. Я сказал: нет, и она откланялась.
- Карен говорила о своих планах?
- Да, - ответил Арт. - Пожала плечами и сказала: ну, что ж, придется сообщить предкам и обзавестись потомком.
- И ты решил, что она не станет обращаться к кому-нибудь другому?
- Вот именно. Девушка казалась такой умной и смышленой. И, похоже, поняла, в каком она положении. В таких случаях я всегда стараюсь объяснить женщине, что безопасный аборт невозможен, и ей придется свыкнуться с мыслью о грядущем материнстве.
- По-видимому, Карен передумала. Интересно, почему?
Арт усмехнулся.
- Ты когда-нибудь видел её родителей?
- Нет, - ответил я и тотчас юркнул в приоткрывшуюся лазейку. - А ты?
Но Арта так просто не проведешь. Он одарил меня вялой улыбкой умного и проницательного человека, отдающего дань чужой сообразительности, и сказал:
- Нет, никогда. Но наслышан о них.
- И чего же ты наслышан?
В этот миг вернулся сержант и с лязгом вставил ключ в замок.
- Время, - объявил он.
- Еще пять минут, - попросил я.
- Время!
- Ты говорил с Бетти? - спросил Арт.
- Да. Все хорошо. Я позвоню ей и скажу, что ты жив-здоров.
- Она волнуется.
- Джудит побудет с ней. Все утрясется.
Арт грустно улыбнулся.
- Извини за причиненное беспокойство.
- Никакого беспокойства, - я взглянул на стоявшего в дверях сержанта. - У них нет оснований задерживать тебя. К полудню ты выйдешь отсюда.
Сержант сплюнул на пол. Я пожал Арту руку и спросил:
- Кстати, где тело?
- Наверное, в Мемориалке. Или его уже увезли в городскую.
- Я выясню. Не волнуйся ни о чем.
Я вышел из камеры, и сержант запер дверь. В коридоре он не проронил ни слова, но, когда мы вошли в дежурку, сказал:
- Вас хочет видеть капитан.
- Хорошо.
- Ему не терпится малость поточить лясы.
- Что ж, ведите меня к нему, - ответил я.

3

Табличка на двери сообщала: «Отдел по расследованию убийств», а под ней на картонке печатными буквами было выведено: «Капитан Питерсон». Капитан оказался крепким коренастым коротышкой с седыми волосами, подстриженными под «ежика», движения его были проворными и точными. Когда он обошел вокруг стола, чтобы приветствовать меня, я заметил, что капитан Питерсон хромает на правую ногу. Он даже не пытался скрыть этот изъян, а, напротив, подчеркивал его, громко шаркая носком по полу. Солдаты и легавые обычно гордятся своими увечьями. Нетрудно было догадаться, что Питерсон пострадал при исполнении служебного долга. Я попробовал угадать, что с ним стряслось. Скорее всего, нарвался на пулю: ножевое ранение в голень - большая редкость.
Хозяин кабинета протянул мне руку и сказал:
- Я капитан Питерсон.
- Джон Берри.
Рукопожатие было радушным, но глаза капитана смотрели холодно и пытливо. Он указал мне на кресло.
- Сержант говорит, что прежде не видел вас здесь, вот я и решил познакомиться. Мы знаем почти всех бостонских защитников по уголовным делам.
- Вы хотите сказать - судебных защитников?
- Разумеется, - покладисто ответил Питерсон. - Конечно, судебных.
Он выжидательно уставился на меня. Я молчал. Наконец капитан спросил.
- Из какой вы фирмы?
- Не понимаю, почему вы приняли меня за юриста, - ответил я. - Сроду им не был.
Капитан прикинулся удивленным.
- Но у сержанта сложилось иное впечатление. Вы представились ему как адвокат.
- Да неужели?
- Вот именно, - Питерсон уперся ладонями в стол.
- Кто вам это сказал?
- Сержант.
- Значит, он что-то напутал.
Капитан откинулся в кресле и одарил меня любезной улыбкой, словно говоря: «Ладно, ладно, не будем суетиться по пустякам».
- Знай мы, что вы не адвокат, нипочем не разрешили бы вам свидание с Ли.
- Вероятно. Только никто не поинтересовался моим именем и родом занятий, никто не просил меня расписаться в книге посетителей.
- Полагаю, сержант был сбит с толку.
- Вполне оправданное предположение, если вспомнить, какой умница ваш сержант.
На лице капитана заиграла дурацкая улыбочка. Мне был знаком этот тип людей. Удачливый легавый, знавший, когда надо возмутиться, а когда разумнее проглотить обиду. Искусный дипломат, вежливый блюститель закона. Но лишь до тех пор, пока не почувствует, что противник ломается.
- Ну? - буркнул он после долгого молчания.
- Я работаю вместе с доктором Ли, - сообщил я ему.
Если он и удивился, то виду не подал.
- Тоже врач?
- Совершенно верно.
- У вас, лекарей, определенно существует круговая порука, - не переставая улыбаться, изрек капитан. Вероятно, за последние две минуты он улыбался больше, чем за два предшествующих года.
- Не сказал бы, - возразил я.
Улыбка начала таять. Наверное, с непривычки у капитана устали лицевые мышцы.
- Если вы и впрямь врач, - проговорил Питерсон, - мой вам совет: держитесь подальше от этого Ли. Шумиха угробит вашу практику.
- Какая шумиха?
- Суд и прочее.
- А что, будет суд?
- Разумеется, - ответил Питерсон. - И громкий, так что вашей практике, вероятно, не поздоровится.
- У меня нет практики, - сообщил я ему.
- Наукой занимаетесь?
- Нет, - ответил я. - Трупы вскрываю.
Наконец-то его проняло. Питерсон привстал со стула, но тотчас опомнился и снова сел.
- Трупы, - эхом повторил он.
- Совершенно верно. Работаю в больницах, делаю всякие анализы.
Капитан надолго умолк, нахмурился, почесал тыльную сторону ладони и оглядел свой стол. Наконец он сказал:
- Не знаю, что вы пытаетесь доказать, доктор, но, как бы там ни было, мы вполне можем обойтись без вашей помощи. А Ли влип слишком серьезно, чтобы…
- Это ещё надо посмотреть.
Питерсон покачал головой.
- Вы и сами знаете, что не правы.
- Не уверен.
- Известно ли вам, на какую сумму может подать иск врач за необоснованный арест?
- На миллион долларов, - ответил я.
- Полмиллиона. Но это не так уж важно: итог один.
- Полагаете, у вас есть верное дело?
- Есть, - Питерсон снова осклабился. - Конечно, доктор Ли может позвать вас в свидетели, это ясно. И вы можете наговорить сколько угодно громких слов, чтобы обдурить присяжных и произвести на них впечатление своими высоконаучными выкладками. Но вам никуда не деться от главного факта.
- Что же это за факт?
- Нынче утром в бостонской Мемориальной больнице истекла кровью и умерла девушка. И причиной тому - подпольный аборт. Вот такой факт - простой и очевидный.
- И вы думаете, что аборт сделал доктор Ли?
- У нас имеются кое-какие улики, - вкрадчиво проговорил Питерсон.
- Надеюсь, они достаточно убедительны, - сказал я. - Доктор Ли - известный и уважаемый…
- Послушайте, - оборвал меня капитан, впервые выказав раздражение. - По-вашему, эта девушка была десятидолларовой шлюхой? Нет, она была хорошей дочерью почтенных родителей. Чертовски порядочной, из замечательной семьи. Молодая, красивая, добрая. И её зарезали. Причем не какая-нибудь повитуха из Роксбери или шарлатан из Северного района. У неё достало ума не обращаться к ним. Да и денег было достаточно.
- Почему вы считаете, что аборт сделал доктор Ли?
- Не вашего ума дело.
Я передернул плечами.
- Поверенный доктора Ли задаст вам тот же вопрос. Это будет его ума дело. И, если вы не сможете ответить…
- Сможем.
Я молчал. Мне стало любопытно, захотелось узнать, действительно ли Питерсон - такой уж хороший дипломат. Он не должен говорить мне больше ни слова. Он не был обязан сообщать мне даже то, что уже сообщил. Если он снова откроет рот, это будет ошибкой.
Питерсон открыл рот.
- У нас есть свидетель, который слышал, как девушка обвиняла доктора Ли.
- Девушку привезли в больницу в состоянии шока, она бредила и теряла сознание. Что бы она там ни бормотала, это - слабая улика.
- Она ещё не была в шоке, когда сказала это.
- Кому сказала?
- Своей матери, - с довольной улыбкой ответил Питерсон. - По дороге в больницу. И мать готова присягнуть в этом.

4

Я попытался последовать примеру Питерсона и сохранить невозмутимое выражение лица. К счастью, врачи понаторели в этом искусстве. Ни в коем случае нельзя выказывать изумление, если пациент сообщает вам, что совокупляется с женой десять раз за ночь или видит кошмары, в которых режет ножом собственных детей. Или ежедневно выпивает галлон водки. Врач должен казаться больному загадочной личностью, а для этого ему необходимо уметь ничему не удивляться.
- Ага, понятно, - равнодушно бросил я.
Питерсон кивнул.
- Как видите, свидетель вполне надежный. Взрослая уравновешенная женщина, рассудительная и очень миловидная. Она произведет прекрасное впечатление на присяжных.
- Возможно.
- Ну, а теперь - откровенность за откровенность, - предложил Питерсон. - Может, расскажете, почему вас так интересует доктор Ли?
- Никаких особых причин. Он - мой друг, вот и все.
- Он позвонил вам раньше, чем своему поверенному.
- Задержанный имеет право на два телефонных звонка.
- Да, - согласился Питерсон. - Но большинство задержанных предпочитает звонить адвокатам и женам.
- Доктор Ли хотел поговорить со мной.
- Но почему именно с вами?
- Я когда-то учился на юриста, - объяснил я. - И, к тому же, имею медицинское образование.
- У вас есть степень бакалавра права?
- Нет.
Питерсон провел пальцами по кромке стола.
- Кажется, я ничего не понимаю.
- По-моему, это не имеет значения.
- А может, вы тоже причастны к этому делу?
- Чем черт не шутит.
- Это значит - да?
- Это значит - чем черт не шутит.
Несколько секунд он молча разглядывал меня.
- Вы очень несговорчивы, доктор Берри.
- Скорее, недоверчив.
- Если так, почему же вы убеждены в невиновности доктора Ли?
- Я не судебный защитник.
- Знаете, что, - сказал мне Питерсон. - Любой может дать маху, даже врач.
Выйдя на улицу и нырнув в октябрьскую изморось, я решил, что сейчас не время бросать курить. Разговор с Питерсоном доконал меня, и я выкурил две сигареты, пока шагал в аптеку за новой пачкой. Я думал, что этот легавый окажется очередным безмозглым грубияном, но не тут-то было. Если он сказал мне правду, значит, полиции действительно удастся состряпать дело. Оно, конечно, может развалиться, но в отставку капитана уж точно не отправят. Сейчас он был в незавидном положении. Арестовав доктора Ли, капитан рисковал своим креслом. С другой стороны, воздержаться от ареста, имея столь веские улики, тоже опасно. Питерсон принял решение, потому что был вынужден сделать это. И теперь будет стоять на своем, пока не исчерпает все возможности. К тому же, капитан уже заготовил себе пути отхода и в случае чего сможет свалить вину на миссис Рэндэлл. Прибегнуть к излюбленной тактике хирургов и терапевтов, получившей в их среде кодовое наименование ЭМР - «это моя работа». Если, к примеру, у больного лихорадка и лейкоцитоз, да ещё боли в правой нижней части живота, то самый вероятный диагноз - аппендицит. Хирург вскрывает брюшную полость и видит, что аппендикс в порядке. Тем не менее, если его решение не было скоропалительным, операция считается оправданной, поскольку все симптомы указывали на аппендицит, а промедление могло привести к смерти пациента. Так же и Питерсон: он может действовать на основании собранных улик, и неважно, прав он или нет. С этой точки зрения позиции капитана неуязвимы. Если Арта осудят, Питерсон не получит медали. А если оправдают, капитана защитит удобная формула: это моя работа.
Я вошел в аптеку, купил две пачки сигарет и позвонил в пару мест из автомата. Первым делом я связался с лабораторией и сказал, что сегодня уже не вернусь на работу. Потом позвонил Джудит и попросил её посидеть с Бетти. Она спросила, виделся ли я с Артом и все ли в порядке. Я ответил, что да, виделся, и его выпустят через час или около того.
Обычно я ничего не скрываю от жены. Ну, разве что какие-нибудь мелочи. Например, чем занимался Камерон Джексон на съезде американского хирургического общества несколько лет назад. Это могло расстроить Джудит, она наверняка стала бы переживать за жену Камерона. Прошлой весной Джексоны все-таки развелись, и Джудит была сама не своя. Такие разводы у нас называют «разводами по-эскулапски», и обычно они не отягощены условностями. Камерон - прекрасный ортопед с обширной практикой - начал пропускать домашние трапезы и безвылазно сидел в больнице. Вскоре его жене это надоело. Сначала она возненавидела ортопедию как отрасль медицины, а потом - и самого Камерона. Ей достались оба ребенка и алименты, триста долларов в неделю. Но блаженства она не обрела. Потому что ей был нужен Камерон, только без медицины.
Камерон тоже не лучится счастьем. На прошлой неделе я виделся с ним, и он туманно намекнул, что хочет жениться на медсестре, с которой недавно познакомился. Он знал, что не сможет избежать пересудов, но думал: «По крайней мере, уж эта, новая, меня поймет». Это было начертано у него на лице.
Я часто вспоминаю Камерона Джексона и ещё десяток знакомых мне врачей, так же беззаветно преданных делу. Обычно я думаю о них поздними вечерами, когда задерживаюсь в лаборатории, и работы столько, что я даже не могу позвонить домой и предупредить об опоздании.
Мы с Артом однажды обсуждали эту тему, и последнее слово осталось за моим другом, который с присущим ему цинизмом заявил: «Теперь я начинаю понимать священников с их безбрачием».
Брак самого Арта был почти удушающе прочен. Полагаю, потому что Арт - китаец, хотя, конечно, дело не только в этом. Супруги Ли - люди просвещенные, не очень чтут традиции, но и не полностью свободны от них. Таково, во всяком случае, мое мнение. Арт постоянно испытывает чувство вины оттого, что проводит слишком мало времени в кругу семьи, и буквально заваливает своих потомков дарами. Они ужасно избалованы, но Арт обожает их и, когда начинает рассказывать о своих чадах, остановить его бывает трудно.
Его отношение к жене несколько сложнее и менее однозначно. Иногда Арту хочется, чтобы она увивалась вокруг него, как верная собачонка. Порой и она хочет того же. Но не всегда. Зачастую Бетти ведет себя очень независимо.
Бетти Ли - одна из красивейших женщин, которых я знаю. Она стройна, грациозна и мила в обращении. Рядом с ней Джудит кажется грузной, крикливой и едва ли не мужеподобной.
Джудит и я женаты уже восемь лет. Мы познакомились, когда я учился в медицинской школе, а Джудит была на последнем курсе колледжа Смита. Она выросла на ферме в Вермонте и, подобно многим красивым женщинам, немного тугодумка.
Позвонив ей, я сказал:
- Присмотри за Бетти.
- Хорошо.
- Успокой её.
- Хорошо.
- И не подпускай к ней газетчиков.
- А они придут?
- Не знаю. Но если нагрянут, гони их прочь.
Джудит сказала, что так и сделает, и положила трубку.
Я тотчас позвонил Джорджу Брэдфорду, поверенному Арта. Джордж был толковым правоведом и знал нужных людей. Он возглавлял юридическую фирму «Брэдфорд, Стоун и Уитлоу». Его не оказалось в конторе, и мне пришлось оставить сообщение.
Наконец я позвонил Льюису Карру, профессору клинической медицины из бостонской Мемориальной больницы. В регистратуре не сразу нашли его, а когда отыскали, Льюис, по своему обыкновению, резко буркнул в трубку:
- Карр у телефона.
- Лью, это Джон Берри.
- Привет, Джон, что у тебя на уме?
В этом был весь Карр. Большинство врачей соблюдает некий ритуал телефонного общения: сначала - вопрос о самочувствии, потом - о работе и, наконец, о семье. Но Льюис не придерживался заведенного порядка. И не только в телефонных разговорах.
- Я звоню насчет Карен Рэндэлл.
- А что такое? - Его голос зазвучал настороженно. Похоже, в Мемориалке не было охотников обсуждать эту тему.
- Расскажи все, что знаешь о ней. Может, слышал что-нибудь?
- Понимаешь, Джон, её папаша - большая шишка. Поэтому я знаю все и не знаю ничего. Кто интересуется ею?
- Я.
- Лично ты?
- Вот именно.
- С какой стати?
- Я дружен с Артом Ли.
- Так его замели? Я слышал об этом, но не поверил. Мне всегда казалось, что Ли слишком умен, чтобы…
- Лью, что произошло вчера вечером?
Карр вздохнул.
- Господи, тут такое творится. Поганые дела. Амбулаторное отделение гудит как улей.
- Что ты имеешь в виду?
- Сейчас я не могу говорить об этом, - сказал Карр. - Лучше приезжай ко мне.
- Хорошо, - ответил я. - Где тело? У вас?
- Нет, в Городской.
- Вскрытие уже было?
- Понятия не имею.
- Ладно, я загляну к тебе через несколько часов. Можно раздобыть её историю болезни?
- Сомневаюсь. Сейчас она у старика.
- Хорошо, до встречи.
Я повесил трубку, опустил в щель телефона ещё один десятицентовик и позвонил в морг Городской больницы. Секретарша подтвердила, что тело у них. Секретаршу звали Элис, и она страдала гипотиреозом, поэтому голос её звучал так, словно она проглотила контрабас.
- Вскрытие уже было? - спросил я.
- Вот-вот начнется.
- Не могли бы они немного подождать? Я хотел бы присутствовать.
- Едва ли это возможно, - протрубила Элис. - Тут какой-то непоседа из Мемориалки. Ему не терпится взяться за нож, так что поторопитесь.
Я сказал, что уже выезжаю, и повесил трубку.

5

Многие бостонцы свято верят, что в их городе можно получить лучшее в мире медицинское обслуживание. Эта точка зрения укоренилась в умах горожан так прочно, что почти никто не берется оспаривать её.
Зато вопрос о том, какая же из городских больниц лучше других, служит предметом нескончаемых и жарких дебатов. Главных претендентов на первое место в Бостоне три: Общая, Бригхэмская и Мемориальная больницы. Патриоты Мемориалки скажут вам, что Общая слишком большая, а Бригхэмская - слишком маленькая; Общая - чисто клиническая, и это плохо, а Бригхэмская - строго научная, и это тоже плохо; в Общей пренебрегают хирургией и предпочитают лекарства, а в Бригхэмской - наоборот. И, наконец, вам торжественно заявят, что персонал Общей и Бригхэмской в подметки не годится врачам и медсестрам Мемориалки, в которой работают высокоученые и умные люди.
Но любой, кто от нечего делать расставляет бостонские больницы по ступенькам пьедестала, наверняка поместит Городскую где-то возле самого подножия. Я подъехал к ней, миновав здание торгового центра - самого внушительного строения в районе, который политиканы величают Новым Бостоном и который представляет собой лес небоскребов, приютивших гостиницы и магазины и разделенных небольшими площадями с фонтанами и обширными пустырями без фонтанов, придающими этим местам «современный облик».
Городская больница стоит на расстоянии короткого, но волнующего пешего перехода от района красных фонарей, далеко не нового и не современного на вид, но весьма оживленного и исполняющего свое предназначение так же исправно, как, скажем, стоматологическая поликлиника.
Район красных фонарей расположен на краю негритянских трущоб Роксбери и соседствует с бостонским Сити. Пробираясь по нему и лавируя между притонами, я раздумывал о том, как же бесконечно далеко отсюда до вотчины Рэндэллов.
Рэндэллы, разумеется, практикуют в Мемориалке. В Бостоне хорошо знают этот старинный род, в котором почти наверняка был хотя бы один скрюченный морской болезнью пилигрим, приплывший на «Мейфлауэре» и внесший свой вклад в генофонд семейства. Доподлинно известно, что Уилсон Рэндэлл пал в бою на Маячном холме в 1776 году.
Лекарская династия Рэндэллов существует уже несколько столетий. В отрезок времени, именуемый новейшей историей, это семейство облагодетельствовало общество целым сонмищем знаменитых врачей. В начале века виднейшим нейрохирургом страны считался Джошуа Рэндэлл, который сыграл в развитии этой области медицины не менее важную роль, чем сам великий Кашинг. Джошуа был строгим догматиком. Во всяком случае, так гласило бытующее в среде врачей совершенно недостоверное предание о нем.
Подобно большинству хирургов того времени, Джошуа Рэндэлл заставлял своих стажеров давать обет безбрачия. Один из его ассистентов надул старика и женился. Через несколько месяцев Джошуа узнал об этом и созвал всех своих стажеров. Выстроив их в шеренгу, он сказал: «Доктор Джонс, будьте любезны сделать шаг вперед».
Проштрафившийся врач, дрожа, вышел из строя, и Рэндэлл заявил ему: «Насколько я понимаю, вы завели жену?» Причем произнес он это таким тоном, будто ставил диагноз.
«Да, сэр», - ответил напуганный стажер.
«Можете ли вы сказать что-нибудь в свое оправдание, прежде чем я уволю вас?»
Молодой врач подумал с минуту и ответил:
«Да, сэр. Я могу клятвенно обещать вам, что этого больше не повторится».
Если верить преданию, этот ответ так развеселил Рэндэлла, что в конце концов он сменил гнев на милость и оставил стажера в своей команде.
Следующим знаменитым Рэндэллом стал Уинтроп, специалист по операциям на грудной клетке. Джей Ди Рэндэлл, отец Карен, был кардиохирургом, большим мастером вживлять искусственные сердечные клапаны. Мы с ним не знакомы, но пару раз я видел его воочию. Он был суровым мужем патриархального обличья, с жесткими седыми волосами и начальственной повадкой. Стажеры, которые обучались у Рэндэлла, боялись и ненавидели его.
Брат Джей Ди, Питер, был терапевтом и практиковал неподалеку от Общественного парка. Модный врач, весьма изысканный джентльмен и, вероятно, неплохой знаток своего дела. Впрочем, это лишь мое предположение.
У Джей Ди был сын, брат Карен, который учился в медицинской школе Гарварда. Год назад ходили слухи, что парня вот-вот отчислят, но потом все наладилось.
В каком-нибудь другом городе и в другие времена такая приверженность юноши семейным традициям могла бы показаться странной, но только не в Бостоне. В семьях здешних состоятельных старожилов уже давно бытует убеждение, что на свете есть лишь два достойных внимания поприща - медицина и право. Ну, разве что ещё преподавательская деятельность. Тоже весьма почетное занятие, если, конечно, вы - профессор Гарварда.
Но Рэндэллов не интересовали ни преподавание, ни правоведение. Они были врачами, и каждый Рэндэлл считал своим долгом получить медицинский диплом и поступить стажером в Мемориалку. И в медицинской школе, и в больнице Рэндэллам прежде делали поблажки, и начальство смотрело на их низкие оценки сквозь пальцы. Но с годами семейство полностью отработало этот аванс доверия. Попасть на лечение к одному из Рэндэллов считалось большой удачей.
Вот, собственно, и все, что я знал об их клане. Они были богаты, принадлежали епископальной церкви, славились своим рьяным местечковым патриотизмом и пользовались всеобщим уважением и огромным влиянием.
Что ж, теперь мне предстоит узнать о них побольше.
За три квартала от больницы я проехал через поле брани на углу Массачусетс - и Коламбус-авеню. По вечерам эти места кишат шлюхами, сводниками, наркоманами и торговцами зельем. А полем брани этот квартал назвали, потому что отсюда в Городскую привозят огромное количество людей с ножевыми и огнестрельными ранениями, вот и создается впечатление, что здесь идет междоусобная война.
Бостонская Городская больница - это исполинское нагромождение корпусов, которое занимает целых три квартала. В ней 1350 коек, занятых, главным образом, алкоголиками и иными отбросами общества. Почтенные врачи называют эту больницу бостонской клоакой, но на самом деле здесь очень хорошо учат и стажируют интернов. В Городской лежат такие пациенты, каких не найдешь ни в одной дорогой больнице. Взять, к примеру, цингу. В современной Америке этот недуг - большая редкость. Чтобы цинга развилась, надо пять месяцев питаться как попало и не есть фруктов. Но такого почти не бывает, и в большинстве наших больниц случаи цинги встречаются не чаще чем раз в три года. А вот в бостонской Городской - шесть раз в год, преимущественно весной, в так называемый «цинготный сезон».
Так же обстоят дела с чахоткой, третичным сифилисом, огнестрельными и ножевыми ранениями, увечьями, членовредительством и истощением. Со всеми этими напастями врачи Городской сталкиваются гораздо чаще, чем персонал любой другой бостонской больницы. И, как правило, недуг бывает более запущенным.
Планировка Городской больницы напоминает лабиринт, сооруженный безумцем. Десять её корпусов соединены бесчисленными наземными и подземными переходами, на всех углах висят громадные зеленые указатели, но проку от них мало, и заблудиться тут - пара пустяков.
Торопливо шагая по коридору от здания к зданию, я вспоминал, как блукал тут в бытность мою стажером. В памяти оживали давно забытые мелочи - запахи дешевого стирального порошка, которым пользовались только здесь; бумажные мешки возле каждого рукомойника, один - для салфеток, другой - для резиновых перчаток, которые надевали перед обследованием прямой кишки. В целях экономии использованные перчатки тут не выбрасывали, а тщательно мыли и опять пускали в дело. Маленькие пластмассовые ярлычки с именами и черной, синей или красной каймой, в зависимости от должности владельца. Я проработал здесь всего год, но за это время провел несколько вскрытий по просьбе судебных медиков.
По закону, судебный следователь может потребовать провести вскрытие в четырех случаях, перечень которых любой стажер патологоанатомического отделения знает наизусть.
Случай первый - насильственная смерть или кончина при странных обстоятельствах.
Случай второй - смерть по пути в больницу.
Случай третий - смерть в течение суток после прибытия в больницу.
И, наконец, смерть больного, не имевшего постоянного лечащего врача.
Во всех этих случаях вскрытие проводится в Городской больнице. Во многих городах США, включая Бостон, нет особого морга, подведомственного полиции. Наше управление