старик. - Вижу, лежит мужик. Думаю: пьяный отрубился. А ноги-то на дороге, вот я и остановился, чтобы оттащить, пока его не переехали. Тут и увидел, что одет прилично и весь в крови. И привез его сюда, а что с ним случилось - знать не знаю. Похоже, побили парня.
- При нем нет бумажника, - сообщил старику стажер. - Он должен вам деньги за доставку?
- Нет, ничего не надо, - ответил старик.
- Он наверняка захочет расплатиться.
- Не надо ничего, - повторил лысый таксист. - Поехал я.
- Сообщите дежурной сестре ваше имя, - попросил стажер, но старик уже был таков.
Меня вкатили в палату с голубыми кафельными стенами. Зажглась лампа, и надо мной нависли чьи-то лица, полускрытые марлевыми масками. Послышался скрип натягиваемых резиновых перчаток.
- Сначала остановим кровотечение, - сказал стажер. - Потом сделаем рентген. - Он взглянул на меня. - Вы в сознании, сэр?
Я кивнул и попытался заговорить.
- Не надо, молчите. Возможно, у вас сломана челюсть. Сейчас я только залатаю рану на лбу, а разбираться будем потом.
Медсестра омыла мне лицо теплой мыльной водой. Я заметил кровь на губке.
- Сейчас обработаем спиртом, - сказала сестра. - Немножко пощиплет.
Стажеры разглядывали мою рану и переговаривались.
- Запишите так: на правом виске поверхностная рана длиной шесть сантиметров.
Я едва почувствовал пощипывание. Спирт был прохладный и почти не раздражал. Стажер вставил в держатель изогнутую хирургическую иглу. Медсестра посторонилась, и он чуть повернул мою голову. Я боялся, что будет больно, но ощутил лишь легкое покалывание. Стажер сказал:
- Чертовски острое орудие. Можно подумать, что его полоснул хирург.
- Нож?
- Возможно, хотя сомневаюсь.
Медсестра перетянула мне руку жгутом и взяла кровь.
- Пожалуй, стоит ввести ему противостолбнячную сыворотку, - не прекращая штопать меня, рассудил стажер. - И пенициллин. - Обращаясь ко мне, он добавил: - Если «да», моргните один раз. «Нет» - два. У вас нет аллергии на пенициллин?
Я дважды моргнул.
- Вы уверены?
Я моргнул один раз.
- Хорошо, - сказал стажер и возобновил занятия рукоделием, вышивая у меня на лбу. Сестра сделала мне два укола. Еще один стажер молча осматривал меня.
Должно быть, я опять лишился чувств. А когда очнулся, то увидел возле своей головы громоздкий рентгеновский аппарат. И услышал чей-то раздраженный голос:
- Осторожнее, осторожнее.
Я снова потерял сознание и очухался уже в другой палате - на сей раз с салатовыми стенами. Стажеры просматривали на просвет ещё мокрые рентгеновские снимки и обменивались впечатлениями. Потом один из них подошел ко мне.
- Похоже, вы легко отделались, - сказал он. - Вероятно, у вас расшатались два-три зуба, но никаких трещин не видно.
В голове прояснилось. Настолько, что я, наконец, смог спросить их:
- Вы показывали снимки рентгенологу?
Стажеры замерли, мигом поняв, что я имею в виду. Читать снимки черепа чертовски трудно, тут нужен наметанный глаз. Впрочем, они явно не задумались о том, как я вообще догадался задать такой вопрос.
- Рентгенолога сейчас нет.
- Где он?
- Пошел в кафетерий.
- Приведите его, - велел я. Во рту было сухо, челюсть болела, и я еле шевелил языком. Подняв руку, я коснулся щеки и нащупал здоровенную опухоль, тоже очень болезненную. Неудивительно, что стажеры опасались трещин.
- Какое у меня число?
- Прошу прощения, сэр?
Я не мог внятно произносить слова, и стажеры плохо понимали меня.
- Я спрашиваю, какое у меня гематокритное число?
Они переглянулись.
- Сорок, сэр.
- Дайте воды.
Один из стажеров отправился за водой, второй как-то странно посмотрел на меня, словно впервые узнал о том, что я - человек.
- Вы врач, сэр?
- Нет, - ответил я. - Просто просвещенный пигмей.
Стажер смутился и достал записную книжку.
- Вы когда-нибудь лежали в нашей больнице, сэр?
- Нет, - ответил я. - И не намерен ложиться.
- Сэр, вы поступили к нам с глубокой раной…
- Черт с ней. Дайте зеркало.
- Зеркало?
Я вздохнул.
- Да, зеркало. Чтобы я мог посмотреть, хорошо ли меня заштопали.
- Сэр, если вы врач…
- Принесите зеркало.
И зеркало, и стакан воды прибыли на удивление быстро. Сначала я взял стакан и единым духом осушил его. Вода показалась мне чертовски вкусной.
- Вы бы помедленнее, сэр, - посоветовал стажер.
- Сорок - не такое уж плохое гаматокритное число, - ответил я ему, поднимая зеркало повыше и изучая порез на любу. Я злился на врачей, и это помогало забыть о боли. Разрез был ровный, плавно изогнутый и шел от брови к уху. Мне наложили примерно двадцать швов.
- Давно меня привезли? - спросил я.
- Час назад, сэр.
- Перестаньте величать меня сэром и возьмите новую пробу на гематокритное число, - велел я им. - Надо выяснить, нет ли у меня внутреннего кровоизлияния.
- Пульс у вас всего семьдесят пять, сэр, а цвет кожи…
- Действуйте!
Повинуясь моим указаниям, стажеры взяли ещё одну пробу, пять кубиков.
- Господи! - в сердцах воскликнул я. - Это же всего-навсего гематокрит!
Стажер виновато взглянул на меня и поспешно вышел. Видимо, работа в неотложке не идет на пользу. Ребята слишком расхлябанны. Чтобы установить гематокритное число, нужно не больше одного кубика крови. Достаточно проколоть палец.
- Меня зовут Джон Берри, - сообщил я другому стажеру. - Патологоанатом из Линкольновской.
- Да, сэр.
- Не надо записывать.
- Да, сэр, - он отложил блокнот.
- Я не ложусь в больницу, так что не нужно оформлять никаких бумаг.
- Сэр, на вас напали грабители…
- А вот и нет. Я споткнулся и упал. По собственной глупости.
- Сэр, характер увечий показывает…
- Мне плевать, если характер увечий отличается от описанного в учебниках. Я сообщил вам, что случилось, и дело с концом.
- Сэр…
- Не надо спорить, - отрезал я.
На белом халате стажера запеклись капельки крови. Надо полагать, моей.
- На лацкане нет таблички с именем, - заметил я.
- Так точно.
- Лучше бы нацепили. Мы, больные, не любим общаться незнамо, с кем.
Стажер глубоко вздохнул.
- Сэр, я - студент четвертого курса.
- О, боже.
- Сэр…
- Послушай, сынок, лучше тебе сразу кое-что уразуметь, - сказал я, радуясь тому, что впал в ярость: ведь она давала мне силы. - Может, тебе и интересно провести месяц стажировки в неотложке, но для меня все происходящее - далеко не забава. Позови доктора Хэммонда.
- Кого, сэр?
- Доктора Хэммонда, старшего ординатора.
- Хорошо, сэр.
Стажер пошел прочь, а я подумал, что, вероятно, был чересчур суров с ним. В конце концов, он только учился. И, похоже, был славным малым.
- Кстати, это вы накладывали швы? - спросил я.
- Да, - после долгого неловкого молчания ответил он.
- Хорошая работа.
Стажер улыбнулся.
- Спасибо, сэр.
- Перестаньте «сэрить». Вы осмотрели рану, прежде чем зашить ее?
- Да, с… Да.
- Какое у вас впечатление?
- Разрез удивительно ровный. Мне показалось, что он сделан бритвой.
Я усмехнулся.
- А может, скальпелем?
- Простите?
- По-моему, вам предстоит довольно интересная ночь, - ответил я. - Позовите Хэммонда.
Когда я остался один, боль снова взяла меня в оборот, вытеснив все мысли. Особенно сильно болел желудок, как будто я проглотил шар для игры в кегли. Я перевернулся на бок. Стало полегче. А вскоре появился Хэммонд в сопровождении вышеупомянутого студента четвертого курса.
- Привет, Джон, - сказал он.
- Привет, Нортон, как делишки?
- Я не видел, как тебя привезли, иначе…
- Неважно. Твои ребята прекрасно справились.
- Что с тобой стряслось?
- Несчастный случай.
- Тебе ещё повезло, - рассудил Нортон, осмотрев рану. - Порез неглубокий. Кровь хлестала струей, хотя по гематокритному числу этого не скажешь.
- У меня большая селезенка.
- Возможно. Как ты себя чувствуешь?
- Погано.
- Голова болит?
- Уже не так сильно.
- Тошнота? Сонливость?
- Да брось ты, Нортон.
- Лежи спокойно. - Он достал маленький фонарик и осмотрел мои зрачки, потом взял офтальмоскоп и проверил глазное дно, после чего занялся руками и ногами, дабы убедиться, что они не утратили чувствительность.
- Видишь, - сказал я. - Все в порядке.
- Возможно, у тебя гематома.
- Черта с два.
- Я хочу, чтобы ты остался на сутки. Понаблюдаем.
- Не получится. - Я сел на постели и поморщился от боли в желудке. - Помоги мне встать.
- Боюсь, что твоя одежда…
- Искромсана в клочья? Я знаю. Раздобудь мне белый халат.
- Белый халат? Это ещё зачем?
- Я хочу быть на ногах, когда привезут остальных.
- Каких ещё остальных?
- Потерпи немного, - ответил я.
Студент спросил, какой у меня размер, и отправился за халатом, но Хэммонд удержал его.
- Минутку. - Он повернулся ко мне. - Халат ты получишь, но при одном условии.
- Господи, Нортон, нет у меня никакой гематомы, разве что субдуральная, а она может проявиться и через несколько недель или месяцев.
- А может, эпидуральная.
- На снимках черепа не видно ни одной трещины.
Эпидуральная гематома образуется внутри черепной коробки при разрыве артерии вследствие пролома кости. Такое кровоизлияние увеличивает давление на мозг и может привести к смерти.
- Ты сам сказал, что рентгенолог ещё не видел их.
- Боже мой, Нортон, я же не восьмидесятилетняя старуха…
- Я дам тебе белый халат, если ты пообещаешь остаться тут до утра.
- Но не оформляй госпитализацию.
- Ладно, проведешь ночь в неотложке.
Я нахмурился. Похоже, выхода не было.
- Хорошо, я остаюсь.
Студент пошел за халатом. Хэммонд покачал головой.
- Кто это тебя отделал?
- Потерпи, скоро увидишь.
- А ты изрядно настращал стажеров.
- Я не хотел, но они малость расслабились.
- В рентгеновском сегодня дежурит Харрисон, - сказал Хэммонд. - Тот ещё коновал.
- Думаешь, меня это волнует?
Студент принес халат, и я оделся. Это было странное чувство: я уже много лет не облачался в белое. А ведь когда-то я даже гордился своей униформой. Теперь же ткань показалась мне жесткой, и я чувствовал себя неловко.
Кто-то разыскал мои мокрые окровавленные башмаки. Протерев их, я обулся. Я устал и совсем ослаб, но не мог позволить себе отдохнуть. Надо было покончить с этим делом уже сегодня ночью. Да, непременно.
Я выпил кофе и съел бутерброд, безвкусный, как бумага. Но подкрепиться было необходимо. Все это время Хэммонд оставался со мной.
- Кстати, я навел справки о Романе Джонсе, - сказал он.
- Да?
- Он обращался к урологу. Почечная колика. Взяли анализ мочи.
- И что же?
- Гематурия. Нуклеированные эритроциты.
- Понятно.
Классическая история. В клиники часто обращаются с жалобами на острую боль в нижней части живота и затрудненное мочеиспускание. Наиболее вероятный диагноз в таких случаях - камни в почках, один из пяти самых болезненных недугов, известных медицине. Почти сразу же после постановки диагноза пациенту дают морфий. Но, чтобы подтвердить необходимость инъекции, врач требует сначала взять анализ мочи на наличие крови. Камни в почках обычно вызывают раздражение и незначительные кровотечения в мочеиспускательном канале.
Наркоманы знают, что, пожаловавшись на камни в почках, довольно легко получить морфий, и нередко симулируют колику, причем некоторые - весьма искусно, со всеми симптомами. Когда их просят сдать мочу на анализ, они запираются в туалете, мочатся в баночку, прокалывают палец и роняют в склянку капельку крови.
Но у многих морфинистов кишка тонка пустить себе кровь, и они используют куриную. В эритроцитах курицы есть ядра, в человеческих - нет. На этом и попадаются. Нуклеированные эритроциты в крови пациента, жалующегося на почечную колику, почти всегда помогают разоблачить симулянта, а значит, заведомого наркомана.
- Его осматривали на предмет следов от уколов?
- Нет. Он покинул клинику, как только был изобличен, и больше не появлялся.
- Стало быть, он, скорее всего, наркоман.
- Вероятно, да.
Подкрепившись, я почувствовал себя лучше и поднялся на ноги, хотя боль по-прежнему мучила меня и сопровождалась полным упадком сил. Позвонив Джудит, я сообщил ей, где нахожусь, и сказал, что все в порядке и беспокоиться нет причин. О том, что меня поколотили и порезали, я упоминать не стал, чтобы не волновать жену раньше времени. Я прекрасно понимал, что, как только вернусь домой, у неё начнется истерика.
Стараясь не морщиться от боли, я зашагал по коридору. Хэммонд то и дело спрашивал, как я себя чувствую, и я едва успевал отвечать, что все хорошо. Разумеется, это была неправда. После еды меня опять начало мутить, а голова заболела ещё сильнее, как только я поднялся на ноги. Но страшнее всего был упадок сил. Я испытывал жуткую, просто ужасающую усталость.
Мы подошли к дверям отделения неотложной помощи. Собственно, это были не двери, а целый бокс, похожий на гараж с открытым торцом. Сюда задним ходом въезжали кареты «скорой помощи», чтобы освободиться от своего содержимого. Потом кто-нибудь нажимал пневматическую педаль в полу, открывались створки, и пациентов вносили в больницу. Мы вышли на улицу и вдохнули прохладный ночной воздух. Моросило, все вокруг было окутано туманом, но мне стало заметно легче.
- Ты бледен как мел, - заметил Хэммонд.
- Все в порядке.
- Мы даже не проверили, есть ли у тебя внутренние кровотечения.
- Все в порядке.
- Если станет хуже, скажи, - велел мне Хэммонд. - Не строй из себя героя.
- Я и не строю.
Иногда мимо проезжали машины, шелестя покрышками на мокрой мостовой, потом снова наступала тишина. Я молча ждал.
- Что должно произойти? - спросил Хэммонд.
- Точно не знаю, но думаю, что сюда привезут девушку и негра.
- Романа Джонса? Он что, имеет отношение к этой истории?
- Полагаю, что да.
На самом деле я был почти уверен, что меня ударил Роман Джонс. Я мало что помнил. Все события, предшествовавшие нападению на меня, были окутаны дымкой. Впрочем, этого и следовало ожидать. Не то чтобы я страдал ретроградной амнезией, нередко сопутствующей сотрясению мозга и начисто стирающей воспоминания обо всем, что произошло в последние пятнадцать минут перед травмой. Нет, ничего подобного не было. Просто я немного опешил.
Должно быть, меня ударил именно Роман. Кто еще? Он шел к Маячному холму. И только у него была причина нападать на меня.
Значит, надо просто подождать.
- Как ты себя чувствуешь?
- Я уже замучился отвечать, что все в порядке.
- У тебя усталый вид, - сказал Хэммонд.
- Это потому, что я устал. У меня выдалась утомительная неделя.
- Я хочу сказать, что ты засыпаешь на ходу.
- Да не дергайся ты, - ответил я и посмотрел на часы. После нападения на меня минуло почти два часа. Этого времени хватило бы с избытком.
Может быть, что-то сорвалось?
В этот миг из-за угла вырулила полицейская машина. Сирена ревела, покрышки визжали, синий огонек мерцал. Сразу же за ней появилась карета «скорой помощи», а затем - ещё один автомобиль. Из него выскочили двое парней в костюмах - репортеры. Я сразу узнал их по взволнованным, предвкушающим физиономиям. Один из них держал в руках фотоаппарат.
- Никаких снимков, - предупредил я его.
Распахнулись дверцы «скорой», появились носилки с распростертым на них телом. Сначала я увидел одежду - брюки с разрезанными штанинами, вспоротые рукава. Казалось, тело побывало в каком-то чудовищном токарном станке. Потом холодный свет ламп у входа залил лицо, и я узнал Романа Джонса. Над его правым ухом виднелась глубокая вмятина, будто на прохудившемся футбольном мяче, темные губы отливали синевой.
Полицейские выключили маячок, мигание прекратилось. Хэммонд приступил к работе прямо на улице. Он действовал быстро и сноровисто: левой рукой взял Джонса за запястье, прильнул ухом к его груди, а правой рукой ощупал артерии на шее негра. Мгновение спустя он выпрямился и, ни слова не говоря, начал массаж грудной клетки; одну ладонь он прижал к груди Джонса плашмя, другую - только подушечкой. Движения его были резкими, мощными и ритмичными.
- Вызовите анестезиолога и стажера из хирургии. Привезите реанимационную каталку. Введите арамин, одну десятую процента. Кислородную маску. Положительное давление. Так, за работу.
Мы вкатили Джонса в одну из небольших палат интенсивной терапии. Хэммонд ни на миг не прерывал массаж сердца и ни разу не сбился с ритма. В палате нас уже ждал стажер хирургического отделения.
- Остановка сердца? - спросил он.
- Да, - ответил Хэммонд. - И дыхания. Пульса нет.
Хирург схватил бумажный пакет и достал пару резиновых перчаток, не дожидаясь, пока это сделает медсестра, и не сводя глаз с неподвижного тела Романа Джонса.
- Сейчас вскроем, - сказал он, сжимая и разжимая пальцы.
Хэммонд кивнул, продолжая массировать сердце, хотя и без особого успеха; губы и язык Романа делались все чернее, кожа на щеках и ушах тоже темнела и покрывалась пятнами.
Ассистент укрепил кислородную маску.
- Сколько, сэр? - спросила медсестра.
- Семь литров, - ответил хирург.
Ему подали скальпель. Одновременно медсестра убрала с груди Романа ошметки одежды. Никто не потрудился снять с него штаны и все остальное. Хирург шагнул вперед; лицо его сохраняло невозмутимое выражение, правая рука крепко сжимала скальпель, указательный палец плотно лежал на лезвии.
- Ладно, - молвил хирург и сделал ровный надрез поверх ребер на левой стороне груди. Разрез был глубокий и шел наискосок; из него текла кровь, но хирург не обратил на это ни малейшего внимания. Обнажив блестящие белесые ребра, он взрезал межреберную мышцу и пустил в ход расширитель. Послышался громкий хруст, затем - хлопок. Ребра лопнули, будто проволока. Мы увидели спавшиеся морщинистые легкие и увеличенное синеватое сердце. Оно не билось, но и не было неподвижным. Больше всего оно напоминало мешок, в котором копошатся черви.
Хирург начал прямой массаж. Плавно и мягко, согнув сначала мизинец, потом - безымянный, средний и указательный пальцы, он «выжал» сердце, освободив его от крови, затем принялся резко сжимать и разжимать кулак, покряхтывая в такт движениям.
Кто-то принес аппарат для измерения давления, и Хэммонд взялся за «грушу». Несколько секунд он молча следил за стрелкой и, наконец, сказал:
- Ничего.
- Фибрилляция есть, - ответил хирург, продолжая массаж сердца. - Давайте подождем. Адреналина пока не надо.
Прошла минута. Еще одна. Кожа негра делалась все темнее.
- Слабеет. Пять кубиков адреналина, один к тысяче.
Медсестра приготовила шприц, и хирург ввел лекарство прямо в сердечную мышцу, после чего возобновил массаж.
Я наблюдал, как аппарат искусственного дыхания ритмично наполняет легкие воздухом. Но Роман явно умирал. Через несколько минут хирург сдался.
- Все, - сказал он, извлекая руки из грудной полости, снимая перчатки и бросая последний взгляд на Романа Джонса. Затем он осмотрел раны на груди и предплечьях покойного, вмятину на черепе, и добавил: - Вероятно, первичная остановка дыхания. Его сильно ударили по голове. - Хирург повернулся к Хэммонду. - Вы составите медицинское заключение?
- Да, конечно, - ответил Хэммонд.
В этот миг распахнулась дверь, и в палату вбежала медсестра.
- Доктор Хэммонд, вас зовет доктор Йоргенсен, - сообщила она. - Привезли девушку в гемморагическом шоке.


* * *

Первым, кого я увидел в коридоре, был Питерсон в цивильном костюме. Он был растерян и раздражен, даже не сразу узнал меня. А узнав, дернул за рукав.
- Э… послушайте, Берри…
- Не сейчас, - ответил я, шагая следом за Хэммондом и медсестрой в другую палату. Там лежала навзничь бледная как смерть девушка с обмотанными бинтами запястьями. Она была в сознании, но едва соображала; голова её металась по подушке, из горла вырывались тихие стоны.
Над девушкой склонился ординатор Йоргенсен. Увидев Хэммонда, он сказал:
- Покушение на самоубийство, вскрыла вены. Кровотечение остановили, сейчас введем цельную кровь.
Он искал вену, чтобы подключить капельницу.
- Перекрестную пробу взяли, запросили кровь из банка. Понадобится не меньше двух единиц. Гематокритное число в порядке, но это ещё ничего не значит.
- Почему в бедро? - спросил Хэммонд, кивая на капельницу.
- Руки пришлось перевязать. С верхними конечностями шутки плохи.
Я подошел поближе и сразу узнал Анджелу Хардинг. И куда только подевалась её красота? Лицо сделалось мертвенно-бледным, вокруг губ выступили синюшные пятна.
- Что скажете? - спросил Хэммонд Йоргенсена.
- Вытащим, - ответил тот. - Если не случится ничего экстраординарного.
Хэммонд осмотрел перевязанные руки Анджелы.
- Повреждения здесь?
- Да, с обеих сторон. Мы уже наложили швы.
Хэммонд взглянул на кисти девушки. На её пальцах виднелись темные бурые пятна.
- Ты эту девушку имел в виду? - спросил он меня.
- Да. Анджела Хардинг.
- Курит как паровоз, - заметил Хэммонд.
- Нет. Осмотри ещё раз.
Хэммонд поднес руку Анджелы к носу и понюхал пальцы.
- Это не никотин…
- Совершенно верно.
- Но тогда…
Я кивнул.
- Вот именно.
- Да она же медсестра!
- Правильно.
Пальцы девушки были вымазаны йодом. Это вещество применяется как для дезинфекции, так и для разметки надрезов в хирургии. При постановке капельницы без него тоже не обойтись.
- Ничего не понимаю, - сказал Хэммонд.
Я поднял руки Анджелы повыше. Большие пальцы и тыльные стороны ладоней были испещрены мелкими порезами, из которых сочилась кровь.
- Что это, по-твоему?
- Пробовала.
Когда люди пытаются покончить с собой, вскрыв вены, на их руках часто остаются маленькие порезы, словно самоубийца сначала проверяет, достаточно ли острое у него орудие и насколько сильна будет боль.
- Нет, - возразил я.
- Тогда что это такое?
- Ты когда-нибудь видел жертв поножовщины?
Хэммонд покачал головой. Впрочем, где он мог их видеть? Такие зрелища доступны только патологоанатомам. Мелкие царапины на руках - верный признак того, что на человека напали с ножом. Жертва отбивается, и царапины - обычное дело.
- Это - типичная картина?
- Да.
- Ты хочешь сказать, что к ней лезли с ножом?
- Вот именно.
- Но почему?
- Потом объясню, - ответил я и отправился обратно, к телу Романа Джонса. Оно по-прежнему лежало в палате. Рядом стоял Питерсон. Какой-то незнакомый мне человек в костюме осматривал глаза покойника.
- Берри, вы всегда появляетесь в самое неудачное время, - сказал мне Питерсон.
- Вы тоже.
- Верно, - согласился он. - Но у меня такая работа. - Капитан кивнул на человека в костюме. - Поскольку в прошлый раз вы так всполошились, я на всякий случай захватил с собой полицейского врача. Как вы понимаете, теперь нам не обойтись без судебного следователя.
- Да, понимаю.
- Парня зовут Роман Джонс. В бумажнике лежали документы.
- Где вы его нашли?
- Валялся на улице. На милой тихой улочке на Маячном холме. С проломленным черепом. Должно быть, упал и ударился головой. На втором этаже дома разбито окно. В квартире некой Анджелы Хардинг. Она тоже здесь.
- Я знаю.
- Что-то вы сегодня больно хорошо осведомлены, а?
Я не стал отвечать. Голова буквально раскалывалась, боль накатывала волнами, я чувствовал страшную усталость. Хотелось улечься прямо на пол, уснуть и не просыпаться как можно дольше. Желудок сводило судорогой.
Я склонился над телом Романа Джонса. Кто-то снял одежду с его торса, и я увидел маленькие глубокие порезы на туловище и предплечьях. На ногах ничего подобного не было. Что ж, весьма характерная картина.
Полицейский врач выпрямился и взглянул на Питерсона.
- Трудно сказать, от чего он умер. - Врач кивнул на разверстую грудную клетку. - Они тут изрядно напортачили. Полагаю, причиной смерти стала черепная травма. Вы, кажется, сказали, что он выпал из окна?
- Похоже, что так, - покосившись на меня, ответил Питерсон.
- Я подготовлю отчет, - сказал врач. - Дайте-ка мне его бумажник.
Получив то, что просил, врач отошел к стене и занялся писаниной. Я продолжал осмотр трупа. Меня особенно интересовала голова. Я ощупал вмятину.
- Что это вы делаете?
- Осматриваю покойного.
- Кто вам разрешил?
Я вздохнул.
- А что, требуется разрешение?
Питерсон заметно смутился, и я добавил:
- Прошу вас разрешить мне произвести предварительный осмотр трупа.
Произнося эти слова, я покосился на полицейского врача. Тот переписывал какие-то данные из документов Джонса, но я был уверен, что он прислушивается к разговору.
- Но ведь будет вскрытие, - сказал Питерсон.
- И все-таки разрешите.
- Не могу.
- Не валяй дурака, Джек, - вдруг подал голос врач.
Питерсон взглянул на него, потом опять на меня.
- Ну, ладно, Берри, - сказал он, наконец. - Осматривайте, только ничего не трогайте.
Я пристально всмотрелся в рану на голове. Это была вмятина чашеобразной формы, размером с кулак. Удар был нанесен набалдашником трости или куском трубы, причем довольно сильно, явно наотмашь. К кровавой корке прилипли крошечные бурые щепки. Я не стал их трогать.
- По-вашему, эта черепная травма получена при падении? - спросил я Питерсона.
- Да, а что?
- Просто любопытно.
- Что любопытно?
- Откуда взялись порезы на теле.
- Наверное, он получил их в квартире. По-видимому, подрался с этой девицей, Анджелой Хардинг. В квартире был окровавленный кухонный нож. Наверное, девица напала на Джонса. Так или иначе, он выпал из окна, или его вытолкали. Приложился головой и помер. - Питерсон умолк и посмотрел на меня.
- Продолжайте.
- Это все, - сказал он.
Я кивнул, вышел из палаты, разыскал шприц и вернулся. Склонившись над Джонсом, я вонзил иглу в шею, в надежде попасть в яремную вену. Искать вены на руках сейчас не имело смысла.
- Что вы делаете?
- Беру кровь, - ответил я, извлекая иголку. В шприце было несколько миллиграммов синеватой крови.
- Зачем?
- Хочу выяснить, не отравили ли его, - брякнул я первое, что пришло в голову.
- Отравили? С какой стати вы так думаете?
- Это просто догадка, - ответил я, кладя шприц в карман и поворачиваясь к двери.
- Эй, минутку, - окликнул меня Питерсон.
Я остановился.
- Хочу задать вам пару вопросов.
- Неужели?
- Насколько мы понимаем, этот парень и Анджела Хардинг подрались. Потом Джонс выпал из окна, а девица попыталась покончить с собой.
- Вы уже это говорили.
- Но тут есть одна неувязка, - продолжал капитан. - Джонс - парень нехилый, фунтов под двести. Как вы думаете, могла ли изящная девушка выбросить его из окна?
- Возможно, он выпал без посторонней помощи.
- А возможно, посторонней помощью воспользовалась Анджела.
- Возможно, - согласился я.
Он взглянул на повязку, прикрывавшую мою рану.
- С вами сегодня что-то случилось?
- Да, упал на скользкой мостовой.
- Значит, у вас ссадина?
- Нет, я приложился лбом к одному из наших замечательных счетчиков времени стоянки. У меня порез.
- Рваный?
- Нет, довольно ровный.
- Как у Романа Джонса?
- Не знаю.
- Вы когда-нибудь встречались с Джонсом?
- Да.
- Правда? Когда же?
- Часа три назад.
- Очень интересно, - проговорил Питерсон.
- Воспользуйтесь этими сведениями в меру вашего разумения, - ответил я. - Желаю успеха.
- Я мог бы задержать вас для допроса.
- Конечно. Только по какому обвинению?
Он пожал плечами.
- Да по любому. Хотя бы в соучастии.
- А я вчиню вам судебный иск. Вы и опомниться не успеете, как я стрясу с вас два миллиона долларов.
- За вызов на допрос?
- Совершенно верно. За то, что бросаете тень на доброе имя врача. Для людей моей профессии доброе имя жизненно важно, как вам известно. Даже малейшее подозрение может нанести значительный ущерб. И я без труда докажу в суде, что он нанесен.
- Арт Ли избрал другую линию поведения.
Я усмехнулся.
- Хотите побиться об заклад?
Я пошел к двери, и Питерсон бросил мне вслед:
- Сколько вы весите, доктор?
- Сто восемьдесят пять фунтов, - ответил я. - За восемь лет не прибавил ни грамма.
- За восемь лет?
- Да, - сказал я. - С тех пор, как служил в полиции.
Голову будто зажали в тиски. Боль билась, накатывала волнами, изнуряла. Бредя по коридору, я внезапно почувствовал острый приступ тошноты, зашел в туалет и расстался с только что проглоченными бутербродом и кофе. Я почувствовал слабость, тело покрылось холодным потом, но вскоре мне немного полегчало, и я отправился на поиски Хэммонда.
- Как ты себя чувствуешь? - спросил он.
- Ты начинаешь надоедать, - ответил я.
- Видок тот еще, - заметил Хэммонд. - Как бы тебя не вырвало.
- Не вырвет, - пообещал я, доставая из кармана шприц с кровью Джонса и кладя его на тумбочку. Потом я взял новый шприц и спросил: - Ты можешь достать мне мышь?
- Мышь?
- Да, мышь.
Хэммонд нахмурился.
- Вообще-то у Кохрана есть крысы. Возможно, лаборатория ещё открыта.
- Мне нужны мыши.
- Я попытаюсь, - сказал он.
Мы спустились в подвал, пролезая под трубами, преодолели лабиринт подземных переходов и в конце концов добрались до «зверинца». Как и в большинстве крупных базовых университетских больниц, в Мемориалке есть научно-исследовательское отделение, где ставятся опыты на самых разнообразных животных. Мы слышали тявканье собак, шелест птичьих крыльев. Наконец мы подошли к двери с табличкой: «Мелкие объекты», и Хэммонд толкнул створку.
Вдоль стен, от пола до потолка, стояли клетки с крысами и мышами. Воздух был напоен терпким амбре, которое ни с чем не спутаешь. Этот запашок до боли знаком любому молодому врачу. Впрочем, он хоть и мерзок, но весьма полезен в клинической практике: сразу можно распознать больного, страдающего печеночной недостаточностью. В палате, где дышит такой больной, воняет как в помещении, полном мышей. Этот весьма специфический запах даже получил латинское название fetor hepaticus.
Хэммонд выбрал мышку и, как водится, схватил её за хвост. Мышь задергалась, норовя вцепиться зубами в палец своего пленителя, но куда там. Хэммонд поместил зверька на стол и взял за загривок.
- Что теперь?
Я ввел мышке немного крови Романа Джонса, после чего Хэммонд бросил зверька в стеклянную банку. Мышь тотчас принялась носиться кругами, натыкаясь на стенки.
- Ну? - спросил Хэммонд.
- Ты не патологоанатом, - ответил я. - И поэтому едва ли когда-либо слыхал о «мышином тесте».
- Верно.
- Он очень старый. Прежде это был единственный способ определить наличие.
- Наличие чего?
- Морфия.
Спустя несколько минут бег мышки замедлился, мышцы напряглись, а хвостик задрался кверху.
- Результат положительный, - объявил я.
- На морфий?
- Да.
Сейчас, конечно, уже существуют гораздо более точные тесты, например, налорфиновый. Но для покойника сойдет и «мышиный».
- Он был наркоманом? - спросил Хэммонд.
- Вот именно.
- А девушка?
- Скоро узнаем.
Когда мы вернулись, Анджела уже пришла в сознание. Ей влили полтора литра крови. Девушка была очень утомлена и смотрела на нас с неимоверной тоской во взгляде. Впрочем, я устал не меньше. Я просто изнемогал, испытывал страшную слабость и очень хотел спать.
- Давление - сто на шестьдесят пять, - сообщила медсестра.
- Хорошо, - сказал я и, пересилив себя, похлопал Анджелу по руке.
- Как вы себя чувствуете, Анджела?
- Хуже некуда, - бесцветным голосом ответила девушка.
- Вы поправитесь.
- У меня ничего не вышло, - будто машина, проговорила она.
- То есть?
По её щеке покатилась слеза.
- Не вышло, и все. Я пыталась и не смогла.
- Теперь все хорошо.
- Да, - ответила Анджела. - Ничего не вышло.
- Мы хотели бы поговорить с вами.
Она отвернулась.
- Оставьте меня в покое.
- Это очень важно.
- Будьте вы прокляты, лекари поганые, - пробормотала Анджела. - Обязательно, что ли, приставать к человеку? Я хотела, чтобы меня оставили в покое. Вот зачем я это сделала. Чтобы от меня все отвалили.
- Вас нашли полицейские.
Девушка сдавленно хихикнула.
- Лекари и легавые.
- Анджела, нам нужна ваша помощь.
- Нет. - Она подняла руки и уставилась на свои забинтованные запястья. - Нет. Ни за что.
- Тогда извините, - я повернулся к Хэммонду. - Раздобудь мне налорфина.
Девушка не шелохнулась, но я был уверен, что она слышала меня.
- Сколько?
- Десять миллиграммов. Этого должно хватить.
Анджела вздрогнула, но ничего не сказала.
- Вы не возражаете, Анджела?
Девушка подняла глаза. Ее взгляд был полон ярости и… надежды? Она прекрасно понимала, что означает это мое «вы не возражаете?»
- Что вы сказали? - спросила Анджела.
- Я хочу знать, можно ли ввести вам десять миллиграммов налорфина.
- Конечно, - ответила она. - Все, что хотите. Мне плевать.
Налорфин - противоядие при отравлении морфием. Во всяком случае, отчасти. В малых дозах он действует как морфий, но если ввести наркоману сразу много, у него начнется «ломка». Если Анджела - наркоманка, налорфин подействует почти мгновенно. И, возможно, убьет её. Это зависит от дозы.
Вошла медсестра. Не узнав меня, она захлопала глазами, но быстро опомнилась.
- Доктор, приехала миссис Хардинг. Ей позвонили полицейские.
- Хорошо, я поговорю с ней.
Я вышел в коридор и увидел мужчину и женщину, нервно переминавшихся с ноги на ногу. Мужчина был высок ростом и одет очень небрежно. Видимо, спешил и даже натянул разные носки. Женщина была очень хороша собой и очень взволнована. Взглянув на её лицо, я испытал странное ощущение: оно показалось мне знакомым, хотя я точно знал, что прежде мы никогда не встречались. И все же её черты явно кого-то мне напомнили.
- Я доктор Берри.
- Том Хардинг, - мужчина быстро пожал мне руку, как будто дернул за рычаг. - И миссис Хардинг.
- Здравствуйте.
Двое милых пятидесятилетних людей, никак не ожидавших, что окажутся в приемном покое больницы в четыре часа утра, да ещё по милости собственной дочери, искромсавшей себе запястья.
Мистер Хардинг откашлялся и сказал:
- Э… медсестра сообщила нам, что случилось. С Анджелой.
- Она поправится, - заверил я его.
- Можно взглянуть на нее?
- Не сейчас. Мы берем анализы.
- Но…
- Обыкновенные анализы, как и положено.
Том Хардинг кивнул.
- Я так и сказал жене: все будет хорошо. Анджела работает здесь медсестрой, и я сказал, что о ней будут заботиться.
- Да, - ответил я. - Мы делаем все, что можем.
- Ей действительно ничто не угрожает? - спросила миссис Хардинг.
- Да, она поправится.
Миссис Хардинг повернулась к Тому.
- Позвони Лиланду, скажи, чтобы не приезжал.
- Вероятно, он уже в пути.
- Все равно позвони.
- На конторке в приемном покое есть телефон, - сообщил я ему.
Том Хардинг пошел звонить, а я спросил его жену:
- Вы звоните своему домашнему врачу?
- Нет, - ответила она. - Моему брату. Он врач и очень любит Анджелу. С самого её рождения он…
- Лиланд Уэстон, - догадался я, вглядевшись в её черты.
- Да, - подтвердила она. - Вы с ним знакомы?
- Он мой старый друг.
Прежде чем она успела ответить, вернулся Хэммонд с налорфином и шприцем.
- Ты думаешь, мы и впрямь должны…
- Доктор Хэммонд, это миссис Хардинг, - поспешно сказал я. - Доктор Хэммонд, старший ординатор терапевтического отделения.
Миссис Хардинг коротко кивнула, в глазах её мелькнула тревога, взгляд вдруг сделался настороженным.
- Ваша дочь поправится, - заверил её Хэммонд.
- Рада это слышать, - проговорила женщина, но в голосе её сквозил холодок.
Извинившись, мы вернулись в палату Анджелы.
- Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь, - сказал мне Хэммонд, когда мы шагали по коридору.
- Понимаю, - я задержался возле фонтанчика и набрал стакан воды, осушил его и снова наполнил до краев. Голова буквально разламывалась, меня охватила страшная сонливость. Хотелось лечь, забыть обо всем на свете и захрапеть.
Но я не стал делиться своими мечтами с Хэммондом: я предвидел, как он поступит, узнав, что со мной.
- Хотелось бы верить, - проговорил он. - Учти, если что-то случится, отвечать придется мне как старшему ординатору.
- Знаю, не волнуйся.
- Это может убить её. Дозы надо повышать постепенно. Сначала - два миллиграмма. Если не подействует, через двадцать минут введем пять, и так далее.
- Да, - ответил я. - Только в этом случае мы её не убьем, - ответил я.
Хэммонд испуганно посмотрел на меня и спросил:
- Джон, ты в своем уме?
- Да уж не в чужом, - заверил я его.
Мы вошли в палату. Анджела свернулась клубочком и лежала на боку, глядя в стену. Забрав у Хэммонда ампулу налорфина, я положил её на тумбочку, чтобы Анджела могла прочитать ярлычок, и обошел койку, оказавшись, таким образом, за спиной девушки. Протянув руку, я взял ампулу и шприц, а затем быстро набрал в шприц воды из чашки.
- Анджела, повернитесь, пожалуйста.
Она легла навзничь, обнажив предплечье. Хэммонд был настолько изумлен, что застыл, будто истукан. Я перетянул руку Анджелы жгутом и помассировал локтевой сгиб, после чего ввел содержимое шприца в вену. Девушка молча наблюдала за мной.
- Ну, вот, - сказал я, отступив на шаг.
Анджела переводила взгляд с меня на Хэммонда и обратно.
- Скоро подействует, - пообещал я.
- Сколько вы мне ввели?
- Достаточно.
- Десять?
Она явно заволновалась, и я похлопал девушку по плечу.
- Не беспокойтесь.
- Двадцать?
- Нет, всего два миллиграмма.
- Два?
- Это не смертельно, - невозмутимо заверил я её.
Анджела застонала и отвернулась.
- Вы разочарованы? - участливо спросил я.
- Что вы пытаетесь доказать?
- Вы и сами это знаете.
- Но два миллиграмма…
- Вполне достаточно для появления симптомов. Холодный пот, судороги, боль. Как на начальном этапе «ломки».
- Господи.
- Это не смертельно, - повторил я. - Вы и сами знаете.
- Подонки. Я не просила привозить меня сюда…
- Но вы здесь, и в ваших венах налорфин. Немного, но вполне достаточно.
Она начала потеть.
- Сделайте же что-нибудь.
- Можем ввести морфий.
- Что угодно, пожалуйста. Я не хочу.
- Расскажите о Карен, - попросил я.
- Сначала сделайте что-нибудь.
- Нет.
Хэммонду все это явно не нравилось. Он сделал шаг вперед, но я оттолкнул его прочь.
- Рассказывайте, Анджела.
- Я ничего не знаю.
- Тогда подождем. Скоро проявятся симптомы, и вам придется рассказывать, корчась от боли.
Подушка под головой девушки пропиталась потом.
- Не знаю. Ничего не знаю.
- Рассказывайте.
- Я ничего не знаю.
Анджела задрожала. Сперва мелко, потом все сильнее и сильнее. В конце концов девушку затрясло, как в лихорадке.
- Начинается, Анджела.
Она стиснула зубы.
- Ну и пусть.
- Скоро станет хуже.
- Нет…
Я вытащил из кармана ампулу с морфием и положил её на тумбочку.
- Рассказывайте.
Дрожь все усиливалась. Наконец судороги охватили все тело Анджелы, затряслась даже койка. Я едва не почувствовал раскаяние. Но вовремя напомнил себе, что не вводил девушке налорфин, и её реакция объясняется самовнушением.
- Анджела?
- Ну, ладно… - выдохнула она. - Это я… Моих рук дело. Мне пришлось.
- Почему?
- Я боялась… Клиника. Боялась я…
- Вы таскали зелье из хирургического отделения?
- Немножко… только-только, чтобы…
- Как долго?
- Три года. Может, четыре.
- Что произошло потом?
- Роман ограбил клинику. Роман Джонс.
- Когда?
- На той неделе.
- И?
- Они начали искать. Проверяли всех.
- И вы больше не могли воровать?
- Да.
- Что вы сделали?
- Попыталась купить у Романа.
- Так?
- Он заломил слишком высокую цену.
- Кто предложил сделать аборт?
- Роман.
- Чтобы раздобыть деньги на дурь?
- Да.
- Сколько он хотел? - спросил я, хотя уже знал ответ.
- Триста долларов.
- И вы выскоблили Карен?
- Да… да… да…
- Кто давал наркоз?
- Роман. Это не сложно. Тиопентал.
- И Карен умерла.
- Она ушла на своих двоих… Мы сделали все на моей кровати… Все было в порядке…
- Тем не менее, вскоре она умерла.
- Да… Господи, да вколите же мне хоть чуток…
- Вколем, вколем, - заверил я её.
Наполнив шприц водой, я выдавил воздух, пустил к потолку маленький фонтанчик и ввел содержимое в вену Анджелы. Девушка мгновенно успокоилась, дыхание её сделалось ровным и свободным.
- Вы сами делали аборт? - спросил я.
- Да.
- И он привел к гибели Карен?
- Да, - вполголоса ответила она.
- Ну, что ж, - я похлопал её по плечу. - Теперь просто расслабьтесь.
Хардинги ждали нас в коридоре. Том вышагивал взад и вперед, попыхивая сигаретой.
- Ну, как она, доктор? Что показали анализы?
- Все хорошо, - ответил я. - Непременно поправится.
- Какое облегчение, - молвил Том, и его плечи расслабились.
- И не говорите, - согласился я.
Нортон Хэммонд метнул на меня быстрый взгляд, но я отвернулся. Головная боль усилилась, временами у меня даже мутилось в глазах, причем правый видел гораздо хуже, чем левый.
Но кто-то должен был сообщить родителям дурную весть.
- Мистер Хардинг, боюсь, что ваша дочь имеет отношение к делу, которое будет расследовать полиция.
Он ошарашенно уставился на меня. Мгновение спустя черты его странным образом разгладились. Он понял. Как будто узнал то, что подозревал уже давно.
- Наркотики, - глухо проговорил он.
- Да, - ответил я, чувствуя, что мне становится все хуже и хуже.
- Мы ничего не знали, - поспешно сказал Хардинг. - Иначе мы бы…
- Но подозревали, - подала голос миссис Хардинг. - Мы не могли с ней совладать. Она слишком своенравная и независимая, самоуверенная и самостоятельная. С младых ногтей все решала сама.
Хэммонд вытер потное лицо рукавом и сказал:
- Ну, вот и все.
- Да, - ответил я.
Он стоял рядом, но голос его звучал глухо и будто издалека. Все окружающее вдруг показалось мне какой-то бессмыслицей, утратило всякое значение. Люди вдруг сделались маленькими и бледными. Боль накатывала резкими волнами. Один раз я даже был вынужден остановиться и отдохнуть.
- В чем дело? - спросил Хэммонд.
- Ничего, просто устал.
Он кивнул.
- Ну, вот, все позади. Ты должен быть доволен.
- А ты?
Мы вошли в «конференц-зал» - тесную каморку, где стояли стол и два стула, а на стенах висели памятки, что делать в экстренных случаях - при геморрагическом шоке, отеке легких, ожогах, переломах. Мы сели, и я закурил сигарету; моя левая рука совсем ослабла, я едва сумел чиркнуть зажигалкой.
Несколько минут Хэммонд разглядывал памятки. Наконец, после долгого молчания, он спросил:
- Выпить хочешь?
- Да.
Меня тошнило, я был зол и чувствовал омерзение. Вероятно, глоток спиртного поможет избавиться от этих ощущений. Или, наоборот, усугубит их.
Хэммонд открыл шкафчик и достал из его недр плоскую флягу.
- Водка, - сказал он. - Для экстренных медицинских надобностей. Никакого запаха.
Отвернув крышку, он припал к горлышку, затем протянул флягу мне.
- Господи, - сказал он, пока я пил. - Ширнулся, словил кейф, упал замертво. Вот и вся жизнь. Господи.
- Да, нечто в этом роде, - согласился я, возвращая ему флягу.
- И ведь славная девчонка.
- Да.
- И ещё это плацебо. Устроил ей «ломку» при помощи воды, водой же и снял.
- Ты знаешь, как это бывает.
- Да, она просто поверила тебе.
- Вот именно, - ответил я. - Поверила.
Я посмотрел на памятки, иллюстрирующие схему обработки порезов и диагностики внематочной беременности. Когда мой взгляд наткнулся на строки, повествующие о нарушениях менструального цикла и пульсирующей боли в правой нижней четверти живота, буквы начали расплываться.
- Джон.
Я не сразу сообразил, что Хэммонд обращается ко мне. Я даже услышал его не сразу. Хотелось спать. Я едва соображал и двигался, как муха в патоке.
- Джон!
- Что? - Мой голос звучал глухо, как в склепе. Я слышал эхо.
- Ты как?
- Нормально.
«Нормально… нормально… нормально…» - повторило эхо. Я был как во сне.
- У тебя ужасный вид.
- Все хорошо…
«Хорошо… хорошо… хорошо…»
- Джон, не сходи с ума.
- Я не схожу, - ответил я и смежил тяжелые веки; они тотчас слиплись. - Я радуюсь.
- Радуешься?
- Что?
- Ты радуешься?
- Нет, - ответил я. Хэммонд нес какую-то околесицу. Голос его звучал истошно и пискливо, как у младенца. - Нет, - повторил я. - Не схожу я с ума.
- Джон…
- Перестань называть меня Джоном.
- Но это - твое имя, - напомнил мне Нортон. Он встал. Наблюдая его замедленные, как у лунатика, движения, я почувствовал дикую усталость. Хэммонд сунул руку в карман, достал фонарик и осветил мое лицо. Я отвернулся. Яркий луч резанул глаза. Правый даже заболел.
- Посмотри на меня! - Голос прозвучал громко и властно. Так злобно и раздраженно обычно орут сержанты на плацу.
- Отстань, - сказал я.
Чьи-то сильные пальцы. Крепко держат голову. Свет бьет в глаза.
- Кончай, Нортон.
- Не шевелись, Джон.
- Кончай. - Я закрыл глаза. Ну и усталость. Какая же усталость. Вот бы уснуть и не просыпаться миллион лет. И видеть дивный сон про прибой и песчаный пляж, про медленные волны и их мягкий протяжный шелест. Как они накатывают, унося прочь всю грязь.
- Все в порядке, Нортон. Я просто…
- Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
Не шевелись, Джон.
- Ради бога, Нортон…
- Замолчи.
Замолчи.
Замолчи.
Замолчи.
Он достал свой резиновый молоточек и принялся постукивать меня по коленям. Мои ноги задергались, и я почувствовал раздражение, мне сделалось щекотно. Хотелось спать. Крепко-крепко спать.
- Нортон, сукин ты сын…
- Замолчи. Ты не лучше любого из них.
Любого из них.
Любого из них.
Любого из них.
Любого из кого? Интересный вопрос. Сон медленно наползал на сознание. Какие-то гибкие, будто резиновые пальцы коснулись век, заставили их сомкнуться…
- Я устал.
- Знаю. Вижу.
- Зато я… ничего не вижу.
Ничего.
Не вижу.
Я попытался открыть глаза.
- Кофе… надо выпить кофе.
- Нельзя, - ответил Хэммонд.
- Дай мне плод, - попросил я и тотчас удивился. С чего бы вдруг? Что за несусветная чушь? Или не чушь? Или чушь? Поди разбери. Ничего не поймешь. Правый глаз разболелся. И головная боль стекала туда, к этому чертову правому глазу. Как будто в череп забрался лиллипут и бил молоточком по глазному дну.
- Маленький человечек, - сказал я.
- Что?
- Ну, человечек. Маленький. - Объяснил я.
Неужто непонятно? Неужто Нортон - такой тупица? Все же ясно. Разумное высказывание разумного человека. И Нортон просто разыгрывает меня. Дурачком прикидывается.
- Джон, - сказал он, - ну-ка, сосчитай от ста до единицы. Можешь? А вычти из ста семь. Получается?
Я призадумался. Задачка была не из легких. Я представил себе лист бумаги, белый и глянцевый, и лежащий на нем карандаш. Сто минус семь. Так, теперь проведем черту, чтобы сподручнее было вычитать…
- Девяносто три.
- Молодец. Продолжай.
Это было ещё сложнее. Понадобился чистый лист, и исписанный пришлось вырвать. Так я и сделал. И тотчас забыл, что там написано. Уф, хитрая задачка. С подвохом.
- Давай, Джон. Девяносто три.
- Девяносто три минус семь… - Я помолчал. - Восемьдесят пять. Нет, восемьдесят шесть.
- Продолжай.
- Семьдесят девять.
- Правильно.
- Семьдесят три. Нет, семьдесят четыре… Нет-нет, погоди-ка.
Я отрывал листки и не мог остановиться. Ну и задание! Труднее не бывает. Я совсем растерялся. До чего же трудно сосредоточиться.
- Восемьдесят семь.
- Нет, неправильно.
- Восемьдесят пять.
- Джон, какой нынче день?
- День?
Что за глупый вопрос! Видать, Нортону пришла охота подурачиться. Какой нынче день?
- Нынче у нас - сегодня, - ответил я.
- Число?
- Число?
- Да, число.
- Май, - сообщил я ему. - Вот какое теперь число.
- Джон, где ты находишься?
- В больнице, - ответил я, взглянув на свой белый халат. Я лишь чуть-чуть разомкнул веки, потому что они сделались очень тяжелыми. Голова шла кругом, и свет резал глаза. Хоть бы этот Нортон заткнулся и не мешал мне спать. Как я жаждал сна. Как нуждался в нем. Как я устал.
- В какой больнице?
- В больнице.
- В какой?
- Э… - я забыл, что хотел сказать. Боль пульсировала в правом глазу, захлестывала лоб, всю правую сторону головы. Жуткая, лютая боль. Бум-бум-бум.
- Подними левую руку, Джон.
- Что?
- Подними левую руку, Джон.
Я слышал его голос, понимал слова, но они казались мне сущим бредом, не стоящим внимания. Какой дурак станет слушать эту белиберду?
- Что?
А потом я почувствовал какую-то дрожь над правым ухом. Странную и смешную дрожь. Я открыл глаза и увидел девушку. Она была очень мила, вот только вытворяла со мной нечто непонятное. С моей головы падали какие-то бурые пушистые штуковины. Падали медленно и плавно. Нортон смотрел на них и что-то громко говорил, но я не разбирал слов. Я почти спал. Однако все это было так странно… Потом я почувствовал мыльную пену. Потом - бритву. Я посмотрел на нее, и меня вдруг начало мутить. Блевотина хлынула фонтаном прямо на белый халат, и я услышал, как Нортон говорит:
- Заканчивайте. Быстрее. Пора!
А потом они притащили какое-то сверло. Я видел его лишь мельком, потому что у меня слипались глаза, и снова хотелось блевать. Помню только, как успел произнести:
- Чур, никаких дырок в голове…
Я выговорил эти слова медленно, важно и очень отчетливо.
Или мне так показалось?


ПЯТНИЦА, СУББОТА И ВОСКРЕСЕНЬЕ. 14,15, 16 ОКТЯБРЯ

1

Я чувствовал себя так, словно кто-то хотел оттяпать мне голову, но не сумел довести дело до конца. Очнувшись, я тотчас вызвал медсестру и потребовал ещё морфия. Она улыбнулась мне как слишком привередливому пациенту и сказала, что больше нельзя. Тогда я предложил ей катиться к чертям собачьим. Это ей не очень понравилось. Впрочем, и я не был в восторге от нее.
Подняв руку, я нащупал повязку на голове и отпустил по этому поводу несколько замечаний, которые тоже не понравились медсестре, и она убралась восвояси. А вскоре пришел Нортон Хэммонд.
- Парикмахер ты никудышный, - заметил я, продолжая ощупывать голову.
- А по-моему, неплохая стрижка.
- Сколько дыр просверлили?
- Три. Все на темени, с правой стороны. Крови было прилично. Ты что-нибудь помнишь?
- Нет, - ответил я.
- Ты клевал носом, блевал; один зрачок расширился. Мы не стали дожидаться рентгена.
- Ладно. Когда я отсюда выберусь?
- Дня через три. Самое большее - четыре.
- Ты что, издеваешься?
- Гематома чревата, - напомнил он мне. - Ты должен отлежаться.
- У меня есть выбор?
- Господи, не зря же говорят: нет пациента хуже, чем врач.
- Дай ещё морфию, - попросил я.
- Нельзя.
- А дарвона можно?
- Нет.
- Аспирин?
- Ладно, - уступил Хэммонд. - Этой дряни не жалко.
- А ты не подсунешь мне прессованную сахарную пудру?
- Думай, что говоришь, не то позову консультанта из психиатрии.
- Не посмеешь.
Хэммонд только усмехнулся и был таков.
Я немного подремал, а потом пришла Джудит. Какое-то время она делала вид, будто сердится на меня, но надолго её не хватило. Я объяснил жене, что в случившемся нет моей вины, и она назвала меня чертовым дурнем, а потом поцеловала.
Чуть позже нагрянули легавые, и мне пришлось притвориться спящим. Вечером сиделка принесла газеты, и я стал искать заметку об Арте. Увы, таковой не нашлось. Только несколько бульварных статеек об Анджеле Хардинг и Романе Джонсе, и больше ничего. Потом снова пришла Джудит и сообщила, что у Бетти и детей все хорошо, а Арта освободят завтра.
Я сказал, что это очень добрая весть, и Джудит улыбнулась.
В больнице у человека исчезает чувство времени. Дни сливаются в один. Вам измеряют температуру, вас кормят, вас осматривает врач, потом снова появляется градусник… Вот, собственно, и все. Меня навестили Сандерсон, Фриц, ещё несколько человек. В том числе и полицейские. На сей раз мне не удалось прикинуться спящим, и я рассказал им все, что знал. Полицейские внимательно слушали и даже делали какие-то записи. К вечеру второго дня мне стало получше. В голове прояснилось, слабость начала проходить, я перестал клевать носом.
О чем и сообщил Хэммонду. Но он лишь хмыкнул и посоветовал мне полежать ещё сутки.
После обеда меня навестил Арт Ли. По своему обыкновению, он криво ухмылялся, но выглядел очень усталым. И постаревшим.
- Привет, - сказал я. - Ну, что, приятно снова почувствовать себя свободным человеком?
- Приятно, - согласился он, стоя в изножье кровати и покачивая головой. - Тебе очень больно?
- Теперь уже нет.
- Жаль, что так вышло.
- Все в порядке. Это даже было занятно. Первая эпидуральная гематома в моей жизни.
Я умолк. Мне хотелось задать ему один вопрос. Я успел многое обдумать, выругать себя за уйму дурацких ошибок, допущенных по ходу дела. Я знал, что самая большая моя оплошность - вызов репортера из «Глоб». Не стоило мне тащить его в дом Ли. Это была огромная глупость. Но не единственная. Вот почему меня так и подмывало задать Арту один вопрос.
Но я не стал этого делать. А лишь сказал:
- Надо полагать, полиция разложила все по полочкам.
Арт кивнул.
- Роман Джонс снабжал Анджелу и заставил её сделать аборт Карен. Когда ты заинтересовался им, он отправился домой к Анджеле, вероятно, чтобы убить её. Решив, что за ним следят, Джонс затаился и устроил тебе западню, после чего пошел к девушке и принялся гоняться за ней с бритвой. Бритвой же он и полоснул тебя по лбу.
- Очень мило.
- Анджела схватила кухонный нож и начала сопротивляться. Даже поцарапала Джонса. Представляю себе эту захватывающую сцену. Парень с бритвой и девка с тесаком. В конце концов Анджела изловчилась огреть его стулом и выпихнуть из окна.
- Это она так сказала?
- Похоже, что да.
Я кивнул. Мы молча переглянулись.
- Спасибо тебе за помощь, - сказал, наконец, Арт.
- Всегда к твоим услугам. Но уверен ли ты, что я и впрямь помог?
Арт улыбнулся.
- Я же на свободе.
- Я не то имел в виду.
Он передернул плечами и присел на край кровати.
- Огласка - не твоя вина. Кроме того, Бостон уже начал мне надоедать. Я созрел для переезда.
- Куда подашься?
- Я думаю, обратно в Калифорнию. Пришла охота пожить в Лос-Анджелесе. Может, приму роды у какой-нибудь кинозвезды.
- У кинозвезд не бывает детей, - сказал я. - У них все больше агенты.
Арт рассмеялся. Какое-то мгновение это был так хорошо знакомый мне смех человека, услышавшего забавную шутку и уже успевшего придумать достойный ответ, а оттого очень довольного собой. Но лишь мгновение. Арт хотел что-то сказать, но быстро закрыл рот и уставился в пол. Смех оборвался.
- Ты побывал на работе? - спросил я.
- Забежал, чтобы прикрыть лавочку. Я уже готовлюсь к переезду.
- Когда отбываете?
- На следующей неделе.
- Так скоро?
Арт передернул плечами.
- Не имею ни малейшего желания задерживаться здесь.
- Да, могу себе представить, - согласился я.
Полагаю, что все последующие события - результат охватившей меня злости. Дело было препоганое, смрадное и мерзкое, и мне следовало попросту отойти в сторону, оставить людей в покое и все забыть. Не было никакой нужды продолжать это бессмысленное расследование. Но, когда Джудит сказала, что хочет устроить Ли прощальную вечеринку, я ответил: нет, Арту это не понравится.
После чего моя злость сделалась ещё сильнее.
На третий день я принялся канючить, да так, что Хэммонд в конце концов согласился выписать меня. Подозреваю, что моему освобождению способствовали и жалобы медсестер. В общем, в три часа десять минут пополудни меня спровадили. Джудит привезла мне кое-какую одежду, и мы поехали домой. По пути я сказал жене:
- Сверни направо, когда доедешь до угла.
- Зачем?
- Я должен заглянуть в одно место.
- Джон…
- Не надо, Джудит. Всего на несколько минут.
Она нахмурилась, но свернула направо, как я и просил, а затем, руководствуясь моими указаниями, проехала через Маячный холм к улице, где жила Анджела Хардинг. Перед домом стояла патрульная машина, на втором этаже у двери квартиры топтался полицейский.
- Я доктор Берри из лаборатории Мэллори, - представился я. - Вы уже взяли образцы крови?
Полицейский растерялся.
- Какие образцы?
- Соскобы с кровавых пятен в комнате. Сухие образцы. Для анализа на двадцать шесть различных факторов.
Полицейский недоуменно покачал головой.
- Доктор Лазар просил меня проверить, - сказал я.
- Я об этом ничего не знаю, - ответил полицейский. - Вчера приходили какие-то медэксперты, может, они и проверили.
- Нет, - сказал я. - Вчера были дерматологи.
- А… ну что ж, тогда смотрите. - Он открыл дверь. - Только ничего не трогайте, они ещё не сняли отпечатки пальцев.
Я вошел в квартиру. Тут царил кавардак, мебель была перевернута, на кушетках и столах виднелись пятна крови. Трое криминалистов снимали отпечатки пальцев, нанося порошок на стекло и сдувая его, чтобы потом сфотографировать папиллярный узор. Один из них посмотрел на меня.
- Нужна помощь?
- Да, - ответил я. - Стул…
- Вон он, - криминалист указал большим пальцем на стул в углу. - Только не прикасайтесь.
Я подошел и осмотрел дешевый деревянный кухонный стул непонятного цвета. Он был не очень тяжелый, но довольно прочный. На одной из ножек запеклась кровь.
Я взглянул на криминалистов.
- Вы его уже проверили?
- Да. Странное дело: в этой комнате сотни отпечатков. Тут побывали десятки людей. Нам и за год не разобраться, где чьи пальчики. Но на этом стуле и на ручке двери снаружи не было ни одного отпечатка.
- Как это?
Криминалист пожал плечами.
- Все стерто.
- Стерто?
- Да. Кто-то прошелся тряпкой по стулу и наружной ручке. Все остальное не протерто. Даже нож, которым она пилила запястья.
Я кивнул.
- Кровь уже брали?
- Да, приехали и уехали.
- Хорошо, - сказал я. - Можно позвонить? Надо связаться с лабораторией.
Он снова пожал плечами.
- Звоните.
Я снял трубку и набрал номер метеостанции. Услышав голос, я сказал:
- Доктора Лазара, пожалуйста.
- … прохладно и солнечно, пятьдесят пять градусов, к вечеру возможна переменная облачность…
- Фред? Это Джон Берри, я звоню из её квартиры.
- … вероятность ливневых дождей - пятьдесят процентов…
- Да, говорят, образцы взяли. Ты уверен, что их ещё не привезли?
- … завтра - ясно, понижение температуры до сорока…
- Ага, понятно. Хорошо, хорошо. Ладно. До встречи.
- … ветер восточный, пятнадцать миль в час…
Я положил трубку и повернулся к криминалистам.
- Спасибо.
- Не за что.
Никто из них даже не заметил, как я ушел. Впрочем, им было все равно. Они просто исполняли свои служебные обязанности. Не исключено, что уже в сотый раз. Обычная работа.


ЭПИЛОГ


ПОНЕДЕЛЬНИК, 17 ОКТЯБРЯ

В понедельник я пребывал в дурном расположении духа и почти все утро дул кофе, курил сигареты и морщился от мерзкой горечи во рту, непрерывно повторяя себе, что можно все бросить, забыть, и никому от этого не будет ни холодно, ни жарко. Дело закрыто. Я не мог помочь Арту, не мог ничего исправить. Единственное, что я мог, так это нагадить ещё больше.
Кроме того, Уэстон ни в чем не виноват. Ну, скажем, почти не виноват. Во всяком случае, он - последний человек, на которого я мог пенять. К тому же, Уэстон уже старик.
И нечего зря тратить время. Попивая кофе, я все время повторял про себя эту фразу: нечего зря тратить время.
И все-таки ничего не мог с собой поделать. Незадолго до полудня я подкатил к корпусу Мэллори и отправился в кабинет Уэстона. Он рассматривал в микроскоп какие-то образцы и сообщал о своих находках маленькому диктофону, стоявшему на столе. Когда я вошел в кабинет, Уэстон умолк.
- Привет, Джон. Зачем пожаловали?
- Как самочувствие? - спросил я.
- Мое? - Он усмехнулся. - Прекрасно. А вы как? - Уэстон взглянул на мою перебинтованную голову. - Наслышан о ваших похождениях.
- Я здоров, - ответил я.
Входя в кабинет, я заметил, как Уэстон поспешно спрятал руки под стол. Теперь я не мог видеть их.
- Болят? - спросил я.
- Что?
- Руки болят?
Он недоуменно уставился на меня. Во всяком случае, попытался, но ничего не вышло. Я кивнул, и Уэстон положил руки на столешницу. Два пальца на левой кисти были перевязаны.
- Порезались?
- Да. Совсем неуклюжий стал. Шинковал луковицу… помогал на кухне… Царапина. Но все равно неприятно. И неловко. При моем стаже я просто обязан уметь пользоваться ножом.
- Повязку сами накладывали?
- Да. Порез-то пустячный.
Я устроился в кресле напротив и закурил, чувствуя кожей пытливый взгляд Уэстона. Затянулся, выдул струю дыма в потолок. Уэстон оставался невозмутимым, и это усложняло мою задачу. Впрочем, он действовал сообразно обстоятельствам. Вероятно, на его месте я поступил бы так же.
- У вас ко мне какое-то дело? - осведомился Уэстон.
- Да.
Мы немного посидели, разглядывая друг дружку. Наконец Уэстон отодвинул микроскоп и выключил диктофон.
- Это как-то связано с диагнозом Карен Рэндэлл? - спросил он. - Я слышал, вы интересовались.
- Да, - ответил я.
- Вы успокоитесь, если образцы посмотрит ещё кто-нибудь? Скажем, Сандерсон?
- Сейчас это не имеет большого значения, - ответил я. - Во всяком случае, с точки зрения закона.
- Наверное, вы правы, - согласился Уэстон.
Снова воцарилось молчание. Мы долго разглядывали друг друга. Я никак не мог придумать, с чего начать разговор. Но безмолвие было невыносимо.
- Стул вытерли, - сказал я. - Вы знали об этом?
Уэстон на миг свел брови, и я испугался, что он прикинется дурачком. Но нет. Мой старый друг кивнул.
- Да. Она обещала вытереть его.
- И дверную ручку тоже.
- Да. И дверную ручку.
- Когда вы пришли к ней?
Уэстон вздохнул.
- Было уже поздно. Я засиделся в лаборатории и возвращался домой. По дороге решил проведать Анджелу. Я делал это довольно часто. Заезжал на несколько минут, чтобы посмотреть, как она там.
- Вы лечили её от наркомании?
- То есть, поставлял ли я ей зелье?
- То есть, лечили вы её или нет?
- Нет. Я знал, что не справлюсь. Конечно, я подумывал об этом, но в конце концов решил, что только испорчу дело. Я уговаривал Анджелу полечиться, но… - Он пожал плечами.
- Итак, вы навещали её, когда была возможность.
- В самые трудные времена. Это все, что я мог сделать.
- А что было в четверг вечером?
- Когда я пришел, он уже был там. Я слышал возню и крики, поэтому открыл дверь. И увидел, как он гоняется за Анджелой с бритвой в руке. Она отбивалась длинным ножом для резки хлеба. Джонс хотел убрать Анджелу, потому что она была свидетелем. Он все время повторял вполголоса: «Ты свидетель, крошка». Я точно не помню, что произошло потом. Я любил Анджелу. Он что-то сказал мне и полез на меня с бритвой. У него был ужасный вид, потому что Анджела уже успела порезать его. Во всяком случае, одежду.
- И вы схватили стул.
- Нет, я отступил. Тогда он снова бросился на Анджелу, повернувшись ко мне спиной. В этот миг я и схватил стул.
Я указал на его руку.
- А порезы?
- Не помню. Наверное, он меня достал. Когда я вернулся домой, то увидел маленькую прореху на рукаве пальто. Но не помню, как она появилась.
- После удара стулом…
- Он рухнул. Потерял сознание.
- И что вы сделали?
- Анджела испугалась за меня, велела уходить и обещала обо всем позаботиться. Она очень боялась, что я окажусь замешанным. И я…
- И вы ушли, - закончил я за него.
- Да, - ответил Уэстон, глядя на свои руки.
- Роман был мертв?
- Я толком не понял. Он упал возле окна. Наверное, Анджела просто вытолкала его, а потом стерла отпечатки. Но точно не знаю.
Я смотрел на его морщинистое лицо, белые седые волосы и вспоминал, как он учил меня, как немилосердно гонял на занятиях, как нахваливал. Как я уважал его. Как по четвергам он водил стажеров в бар возле больницы, угощал выпивкой и увлекательной беседой, как в свой день рождения непременно приносил в больницу большущий торт и оделял всех, кто работал на нашем этаже. Я вспоминал его шутки, радости и горести, пережитые вместе, вопросы и ответы, долгие часы в анатомичке, открытия и сомнения…
- Ну, вот, собственно, и все, - с грустной улыбкой сказал Уэстон.
Я закурил новую сигарету. При этом я сложил ладони лодочкой и низко склонил голову, хотя воздух в комнате был совершенно неподвижен. Духота стояла, как в оранжерее, где растут особенно нежные цветы.
Уэстон не стал ни о чем спрашивать. В этом не было нужды.
- Вы могли бы заявить, что защищались, - сказал я.
- Да, - медленно и очень тихо ответил он. - Мог бы.
Осеннее солнышко озаряло голые ветви деревьев на Массачусетс-авеню. Когда я спускался по ступеням крыльца, мимо проехала карета «скорой помощи». Я успел заметить, что на носилках лежит человек, и санитар прижимает к его лицу кислородную маску. Черт я не разглядел, даже не понял, мужчина это или женщина.
Несколько прохожих остановились и посмотрели вслед машине. На их лицах читалась тревога, смешанная с любопытством и состраданием. Постояв несколько секунд в глубоком раздумье, люди шли дальше своей дорогой.
Наверняка они гадали, кого привезли в отделение неотложной помощи, чем болен этот человек, выйдет ли из больницы на своих двоих. Разумеется, они не знали ответов на эти вопросы. Зато я знал.
На крыше «скорой помощи» мерцал маячок, но сирена молчала. Машина ехала медленно, почти лениво. Значит, состояние пациента, которого она везла, не вызывало опасений.
Или он уже мертв.
На какое-то мгновение меня охватило странное любопытство. Я почувствовал себя едва ли не обязанным тотчас отправиться в приемный покой и выяснить, кого туда привезли и каковы виды на будущее этого человека.
Но я не пошел туда. Я сел в машину и поехал домой; мне очень хотелось изгнать из памяти эту картину - медленно ползущую по улице карету «скорой помощи». Ведь таких машин миллионы. И пациентов тоже миллионы. И больниц на свете черт-те сколько.
В конце концов образ потускнел и исчез. И мне сразу стало легче.