вы их прекрасно знаете, никогда не называла фамилий. И бесполезно было говорить ей, что вы сроду не слыхали ни о каких Херби, Сюсю и Элли. - Уильям усмехнулся. - Помню, однажды Карен передразнивала девчонку, которая пускала мыльные пузыри.
Я поднялся.
- Ну что ж… Надо полагать, вы очень устали. Чем вы сейчас занимаетесь?
- Хирургией. Только что прошли акушерство и гинекологию.
- Нравится?
- Нормально, - добродушно ответил он.
Уже с порога я спросил:
- Где вы проходили акушерскую практику?
- В бостонском роддоме. - Он посмотрел на меня и нахмурился. - И, предвосхищая ваш следующий вопрос, скажу честно: да, я ассистировал при ПВ и знаю, как сделать аборт. Но в воскресенье я был на ночном дежурстве в больнице. Вот так-то.
- Спасибо, что приняли меня, - сказал я.
- Всегда к вашим услугам.
Выходя из общежития, я увидел рослого худощавого седовласого мужа, шагавшего мне навстречу. Разумеется, я сразу узнал его. Джей Ди Рэндэлла ни с кем не спутаешь.

12

Солнце уже садилось, и квадратный двор общежития был залит золотистым светом. Я закурил сигарету и двинулся навстречу Рэндэллу. Когда он заметил меня, его глаза едва заметно округлились, мгновение спустя на губах Джей Ди заиграла улыбка.
- Доктор Берри! - вполне дружеским тоном произнес он и протянул мне руку - чистую руку хирурга, надраенную до самого локтя, даже выше.
- Здравствуйте, доктор Рэндэлл.
- Вы хотели меня видеть? - спросил он.
Я недоуменно вскинул брови.
- Секретарша сказала, что вы заходили за историей болезни, - пояснил Джей Ди.
- Ах, да! - спохватился я. - Насчет карточки.
Рэндэлл снисходительно улыбнулся. Он был на полголовы выше меня.
- Полагаю, нам не мешало бы кое-что выяснить.
- Хорошо, давайте.
- Идемте.
Он вовсе не собирался говорить со мной приказным тоном. Это получилось как бы само собой. Еще одно напоминание о том, что хирурги - последние самодуры рода людского. Последняя каста, которой дана полная и неограниченная власть над жизнью. Ведь хирург отвечает и за больного, и за действия своих помощников. Короче, за все.
Мы побрели в сторону автостоянки. Меня не оставляло ощущение, что Джей Ди специально искал встречи со мной. Я понятия не имел, как он догадался, где меня искать, но нутром чуял, что Рэндэлл явился сюда по мою душу. Его руки болтались как плети, и я по какой-то неведомой причине уставился на них. Возможно, потому что вспомнил наблюдение невропатологов: они подметили, что человек, переживший паралич, при ходьбе размахивает поврежденной рукой гораздо менее энергично, чем здоровой. У Рэндэлла были непропорционально крупные кисти, сильные, волосатые и темно-багровые. Ногти не длиннее миллиметра, как того требует памятка хирурга, волосы короткие, глаза серые, холодные, сосредоточенные.
- Последнее время ваше имя на слуху, - заметил Джей Ди.
- Правда?
Мы подошли к серебристому «порше» Рэндэлла. Джей Ди вальяжно привалился к сияющему крылу. Что-то в его позе говорило мне: не следуй моему примеру. Несколько секунд он молча изучал мою физиономию, потом сказал:
- О вас хорошо отзываются.
- Рад это слышать.
- Как о человеке разумном и рассудительном.
Я пожал плечами. Джей Ди снова одарил меня улыбкой.
- Что, трудный день?
- Бывают и поспокойнее.
- Вы, кажется, работаете в Линкольновской?
- Совершенно верно.
- И на хорошем счету.
- Стараюсь.
- Я слышал, что вы - превосходный специалист.
- Благодарю вас.
Джей Ди сумел-таки сбить меня с толку. Я не понимал, куда он клонит. Впрочем, это выяснилось довольно скоро.
- Вы когда-нибудь подумывали о переходе в другую больницу?
- То есть?
- Ну, существуют разные возможности. Более многообещающие пути.
- Правда?
- Конечно.
- Вообще-то я вполне доволен своей нынешней работой.
- Пока довольны, - уточнил он.
- Да, пока, - согласился я.
- Вы знакомы с Уильямом Сьюэллом?
Уильям Сьюэлл был главным патологоанатомом Мемориалки. Ему стукнуло шестьдесят один, и он собирался на пенсию. Я вдруг почувствовал разочарование. Никак не ожидал, что Джей Ди Рэндэлл будет действовать так топорно.
- Да, знаком, - ответил я. - Но шапочно.
- Он вот-вот уйдет на покой…
- Его заместитель, Тимоти Стоун, замечательный работник.
- Полагаю, что так, - согласился Рэдэлл и возвел очи горе. - Но многим из нас нелегко поладить с ним.
- Впервые слышу.
Он тускло улыбнулся.
- Мы этого не афишируем.
- И многим из вас было бы легче поладить со мной?
- Многие из нас, - тщательно подбирая слова, ответил Рэндэлл, - хотели бы подыскать нового человека где-то на стороне. Со свежим взглядом. Способного кое-что подправить, встряхнуть наше сонное царство.
- Ага!
- Такие у нас умонастроения, - заключил Рэндэлл.
- Тимоти Стоун - мой близкий друг, - сообщил я ему.
- Не понимаю, какая тут связь.
- Я не намерен подсиживать его - вот какая тут связь.
- Я никогда не стал бы предлагать вам…
- Ой ли?
- Уж будьте уверены.
- Тогда я, по-видимому, просто чего-то не понимаю.
Рэндэлл одарил меня слащавой улыбочкой.
- По-видимому.
- Так, может, растолкуете?
Сам того не заметив, Рэндэлл вскинул руку и поскреб в затылке. Похоже, он собирался сменить тактику и подобраться ко мне с другого фланга. Джей Ди нахмурился.
- Сам я не патологоанатом, доктор Берри, - сказал он, наконец, - но у меня есть друзья, которые занимаются тем же, чем и вы.
- Готов биться об заклад, что Тим Стоун не входит в их число.
- Иногда мне кажется, что поприще патологоанатома труднее, чем работа хирурга или любого другого врача. Как я понимаю, вы заняты полный рабочий день?
- Когда как, - ответил я.
- Удивляюсь, откуда у вас столько свободного времени.
- Всякое бывает, - я начинал сердиться. Сначала пряник, теперь - кнут. Подкупи или настращай. Но к моей злости примешивалась изрядная толика любопытства. Рэндэлл не дурак и не стал бы заводить со мной этот разговор, если бы и сам не боялся чего-то. На миг у меня мелькнула мысль: а не сделал ли он этот пресловутый аборт своими руками?
- У вас есть семья? - спросил он вдруг.
- Да.
- Давно живете в Бостоне?
- Я всегда могу перебраться на новое место, - ответил я. - Если здешние патологоанатомические объекты покажутся мне слишком неприглядными.
Рэндэлл прекрасно умел держать удар. Он не шелохнулся, не отпрянул от своей машины, как ужаленный. Он просто взглянул на меня холодными серыми глазами и сказал:
- Понимаю.
- Может, перестанете темнить и выложите, что у вас на уме?
- Все очень просто, - ответил Рэндэлл. - Меня интересуют ваши побуждения. Я знаю, что такое узы дружбы, и понимаю, что личные чувства порой могут ослепить. Ваша преданность доктору Ли восхищает меня, хотя, конечно, я восхищался бы куда больше, будь эта преданность направлена на менее одиозную фигуру. Но объяснить вашу бурную деятельность одной лишь преданностью я не могу. Что же движет вами на самом деле, доктор Берри?
- Любопытство, доктор Рэндэлл. Ничего, кроме любопытства. Уж очень хочется узнать, почему все вокруг из кожи вон лезут, чтобы упечь за решетку ни в чем не повинного человека. Почему люди, избравшие своим уделом беспристрастный анализ фактов, решили зашорить глаза и сделать вид, будто их ничто не волнует.
Рэндэлл извлек из кармана портсигар, раскрыл, достал тонкую сигару и, обрезав кончик, раскурил её.
- Давайте убедимся, что мы ведем речь об одном и том же, - предложил он. - Доктор Ли делает подпольные аборты, верно?
- Вы говорите, я слушаю, - ответил я.
- Аборты запрещены законом. Кроме того, как и любые хирургические вмешательства, они чреваты некоторой опасностью для пациентов. Даже когда их делает знающий специалист, а не полупьяный…
- Чужеземец, - подсказал я.
Рэндэлл усмехнулся.
- Доктор Ли делает подпольные аборты, - повторил он. - И ведет весьма сомнительный образ жизни. С врачебной этикой он тоже не в ладах. Как гражданин, Ли совершает подсудные действия. Вот что у меня на уме, доктор Берри. Я хочу знать, что вы вынюхиваете и почему докучаете членам моей семьи…
- Едва ли это самое подходящее слово.
- … и надоедаете людям, как будто вам больше нечего делать. Линкольновская больница платит вам жалование. Как и у любого врача, у вас есть служебные обязанности, и вы несете ответственность за их исполнение. Но вы пренебрегаете этими обязанностями. Вместо того, чтобы работать, вы лезете в чужие семейные дела, мутите воду и стараетесь покрыть человека, совершающего предосудительные поступки, нарушающего все врачебные кодексы, преступающего закон, потешающегося над общественными устоями…
- Доктор, - прервал я его. - Давайте посмотрим на это как на чисто семейное дело. Как вы поступите, если ваша дочь скажет вам, что она беременна? Если она посоветуется с вами, прежде чем отправиться на поиски подпольного акушера? Как вы поведете себя в таком случае?
- Не вижу смысла вести этот беспредметный разговор.
- Но у вас наверняка есть какой-то ответ.
Лицо Рэндэлла сделалось пунцовым, на стянутой крахмальным воротничком шее набухли вены. Он задумчиво поджал губы и сказал:
- Так вот, значит, что вы задумали. Хотите оклеветать мою семью в безумной надежде выгородить вашего так называемого друга?
Я передернул плечами.
- По-моему, я задал вам вполне правомерный вопрос. Существует несколько возможностей, - я принялся загибать пальцы. - Токио. Швейцария. Лос-Анджелес. Сан-Хуан. А может, у вас есть дружок в Нью-Йорке или Вашингтоне? Это и удобнее, и гораздо дешевле.
Рэндэлл резко повернулся и принялся отпирать дверцу своего «порше».
- Подумайте, - посоветовал я ему. - Поломайте голову и решите, как далеко вы готовы зайти ради сохранения доброго имени своей семьи.
Джей Ди запустил мотор и окинул меня испепеляющим взглядом.
- Поразмыслите на досуге, почему Карен не пришла за помощью к вам.
- Моя дочь… - ответил он дрожащим от гнева голосом. - Моя дочь - замечательная девушка. Добрая и милая. У неё нет грязных мыслей, и она никому не желает зла. Как смеете вы марать её своими…
- Если она так чиста и прекрасна, как же её угораздило забеременеть?
Рэндэлл захлопнул дверцу, врубил передачу и с ревом рванул с места в сердитом сизом облаке выхлопных газов.

13

Мой дом был пуст и погружен во мрак. На кухне я нашел записку, сообщавшую, что Джудит с детьми уехала к Ли. Я послонялся по кухне и заглянул в холодильник. Меня мучил голод, но я был слишком взволнован, чтобы сесть за стол и соорудить бутерброд. В конце концов я удовольствовался стаканом молока и остатками капустного салата.. Тишина угнетала, и я решил тоже отправиться к Ли, благо, они жили в следующем квартале, в старом массивном кирпичном доме - истинно новоанглийском особняке, ничем не отличавшемся от любого другого дома на нашей улице. Мне всегда казалось странным, что Арт поселился в таком жилище: слишком уж безликое было строение.
В доме царила атмосфера, вполне сообразная его внешнему облику. Бетти сидела на кухне и с застывшей улыбкой кормила годовалого малыша. Она выглядела измученной и растрепанной, хотя обычно бывала неутомима и безукоризненно опрятна. Джудит сидела рядом с ней. Джейн, наша младшая, держалась за юбку матери. Эта привычка появилась у неё всего несколько недель назад.
В гостиной мальчишки играли в полицейских и воров и палили из пистонных пистолетов. При каждом выстреле Бетти испуганно вздрагивала.
- Жаль, что у меня не хватает духу прекратить это побоище, - проговорила она.
Я отправился в гостиную. Вся мебель была перевернута и валялась вверх тормашками. Наш четырехлетний сынишка Джонни вел огонь из-за кресла; увидев меня, он помахал рукой и пальнул ещё раз. В другом конце комнаты за кушеткой прятались двое сыновей Ли. Воздух был полон едкого сизого дыма, на полу валялись использованные пистонные ленты. Джонни снова выстрелил и закричал:
- Попал! Попал!
- А вот и нет! - завопил шестилетний Энди Ли.
- Попал! Ты убит!
- Ничего я не убит! - крикнул Энди, потрясая пистолетом, который только тихо щелкал: кончились пистоны. Нырнув за спинку дивана, Энди велел своему брату Генри: - Прикрой меня! Я перезаряжу.
- Заметано, напарник.
Энди принялся вставлять новую ленту, но пальчики плохо слушались его, и мальчуган сердился. Наконец он вскинул пистолет, прицелился, гаркнул: «Бах! Бах!» и вновь занялся лентой.
- Так нечестно! - заканючил за креслом Джонни. - Ты убит!
- Ты тоже! - объявил Генри. - Я в тебя попал!
- Я только ранен! - заорал Джонни и пальнул три раза подряд.
- Да? - отозвался Генри. - Тогда получай!
Перестрелка возобновилась. Я вернулся на кухню к Бетти и Джудит.
- Как они там? - спросила Бетти.
Я усмехнулся.
- Спорят, кто кого угрохал.
- Ты что-нибудь выяснил?
- Все будет хорошо, не волнуйся.
Бетти одарила меня кривой ухмылкой, которую переняла у Арта.
- Слушаюсь, доктор.
- Я серьезно.
- Надеюсь, ты прав, - сказала она, запихивая в ротик сынишки яблочное пюре, которое тотчас потекло по подбородку. Бетти сгребла его ложкой и предприняла ещё одну бесплодную попытку.
- А у нас плохие новости, - объявила Джудит.
- Правда?
- Звонил Брэдфорд, поверенный Арта. Он отказался вести дело.
- Брэдфорд?
- Да, - ответила Бетти. - Он позвонил полчаса назад, сказал, что слишком занят.
Я закурил и попытался успокоиться.
- Пожалуй, позвоню ему.
Джудит взглянула на часы.
- Половина шестого. Скорее всего, его уже…
- Попробую найти, - ответил я и отправился в кабинет Арта. Джудит пошла со мной. Я прикрыл дверь, чтобы не слышать пальбы.
- Что происходит? - спросила Джудит.
Я покачал головой.
- Дела плохи?
- Пока рано говорить, - я сел за стол Арта и принялся набирать номер.
- Ты голоден?
- Нет, - соврал я. - Заехал перекусить.
- У тебя усталый вид.
- Все в порядке, - ответил я. Джудит склонилась над столом, и я поцеловал её в щеку.
- Тебе звонил Фриц Вернер.
Этого можно было ожидать. Фриц знает все обо всем. Такого сплетника ещё поискать. Впрочем, он мог располагать какими-то важными и полезными сведениями.
- Я позвоню ему.
- Да, пока не забыла, - добавила Джудит. - Завтра вечеринка.
- Я не хочу идти туда.
- Ничего не поделаешь. Джордж Моррис.
Я совсем запамятовал о нем.
- Ладно. Во сколько?
- В шесть. Мы можем уйти пораньше.
- Хорошо, - сказал я.
Джудит вернулась на кухню, и вскоре я услышал в трубке голос секретарши:
- «Брэдфорд, Уилсон и Стэрджесс».
- Мистера Брэдфорда, пожалуйста.
- Сожалею, но мистера Брэдфорда сегодня не будет.
- Как я могу найти его?
- Мистер Брэдфорд приходит к девяти часам утра.
- Я не могу ждать так долго.
- Очень сожалею, сэр.
- Не стоит. Лучше попытайтесь найти его, - попросил я. - Скажите, что звонил доктор Берри.
Я не знал, знакомо ли ей мое имя, но чем черт не шутит.
Голос секретарши мгновенно изменился.
- Пожалуйста, не кладите трубку, доктор.
Несколько секунд я слышал только ровный гул: секретарша нажала кнопку «ожидание». Арт говорил, что в эпоху высоких технологий эта кнопка играет роль своего рода чистилища. Арт ненавидит телефон и пользуется им лишь в случае крайней необходимости.
- Мистер Брэдфорд уже уходит, - сообщила мне секретарша. - Но я вас соединю.
- Спасибо.
В трубке щелкнуло.
- Джордж Брэдфорд слушает.
- Мистер Брэдфорд, это Джон Берри.
- Здравствуйте, доктор Берри. Чем могу служить?
- Я хотел поговорить об Арте Ли.
- Доктор Берри, я уже убегаю…
- Я знаю об этом от вашей секретарши. Может быть, встретимся где-нибудь?
Брэдфорд замялся. Я услышал его вздох, похожий на шипение рассерженной змеи.
- Это бессмысленно. Боюсь, что я уже не изменю свое решение. Дело не по моей части и…
- Я не отниму у вас много времени.
Он помолчал.
- Ну, ладно. Через двадцать минут в моем клубе. «Трафальгар». До встречи.
Я положил трубку. Подонок. Этот клуб был расположен в центре города, и мне придется нестись как угорелому, чтобы поспеть вовремя. На ходу поправляя галстук, я спешно покинул дом Ли и бросился к своей машине.
Клуб «Трафальгар» ютился в крошечном ветхом домике на Маячной улице, у самого подножия Холма. В отличие от клубов «по интересам» в других больших городах, «Трафальгар» - настоящий тихоня, и мало кто из бостонцев знает о его существовании.
Я никогда не был там, но вполне мог представить себе интерьер этого заведения. Стены отделаны красным деревом, высокие потолки посерели от пыли, громоздкие мягкие кресла обтянуты морщинистой замшей и очень удобны, восточные ковры истерты до дыр. Короче, обстановка здесь вполне под стать завсегдатаям - людям пожилым, строгим и чопорным. Сдавая пальто в гардероб, я увидел табличку с четко выведенной надписью: «Дамам вход разрешен только по четвергам с 16.00 до 17.30».
Брэдфорд ждал меня в вестибюле. Это был плотный коротышка в безукоризненно сшитом черном костюме в тонкую белую полоску. Даже сейчас, после долгого рабочего дня, на костюме этом не было ни единой складочки. Туфли Брэдфорда сияли, манжеты сорочки выдавались из рукавов пиджака ровно настолько, насколько того требовал этикет. Брэдфорд носил карманные часы на серебряной цепочке, а его ключик - знак принадлежности к обществу интеллектуалов Фи Бета Каппа - красиво контрастировал с черной тканью жилетки. Не надо было заглядывать в справочник «Кто есть кто», чтобы убедиться, что Брэдфорд проживал в Беверли-Фармз или другом столь же престижном районе, что окончил Гарвард и школу правоведения при нем, что его супруга училась в Вассаре и до сих пор носила плиссированные юбки, кашмировые свитера и жемчуг, и что его дети были студентами Гротона или Конкорда. Обо всем этом недвусмысленно свидетельствовала спокойная и уверенная повадка Брэдфорда.
- Я уже созрел для стаканчика, - заявил он, пожимая мне руку. - А вы?
- Тоже не прочь.
Бар размещался на втором этаже. Это был просторный зал с высокими окнами, выходившими на Маячную улицу и Общественный парк. Здесь было тихо, в воздухе чувствовался тонкий аромат сигарного дыма. Посетители стояли и сидели небольшими группами и переговаривались вполголоса. Бармен знал, кто что пьет, и не нуждался в указаниях. Но мне, разумеется, пришлось сделать заказ. Мы с Брэдфордом уселись в удобные кресла у окна, и я сказал, что предпочитаю «гибсон». Брэдфорд молча кивнул бармену и повернулся ко мне.
- Вас наверняка огорчило принятое мною решение, но, честно говоря…
- Я вовсе не огорчен, - перебил я его. - Ведь судят не меня.
Брэдфорд достал часы, посмотрел на них и сунул обратно в карман.
- Пока никого не судят, - отчеканил он.
- Позвольте не согласиться. По-моему, судят очень многих.
Брэдфорд раздраженно забарабанил пальцами по столу и бросил недовольный взгляд в сторону бармена. Психиатры определяют такое поведение как «сдвиг».
- Хотелось бы знать, что вы имеете в виду.
- Весь город шарахается прочь от Арта Ли, как будто у него бубонная чума.
- Вы что, подозреваете какой-то таинственный заговор?
- Нет, просто удивляюсь, - ответил я.
- Один мой приятель утверждает, что все врачи чертовски простодушны. Но вы мне таким не показались.
- Это похвала?
- Скорее просто наблюдение.
- Что ж, я стараюсь.
- На самом деле никаких тайн и заговоров нет, - заверил меня Брэдфорд. - А что до мистера Ли, то он всего лишь один из моих многочисленных клиентов.
- Доктор Ли, - уточнил я.
- Совершенно верно - доктор Ли. Один из моих клиентов. А у меня есть обязательства перед всеми, и я стараюсь по мере сил исполнять их. Сегодня днем я звонил в окружную прокуратуру, чтобы узнать, когда назначены слушания по делу доктора Ли. Похоже, одновременно с другим делом, за которое я уже взялся. Я не могу быть в двух залах суда сразу и уже объяснил это доктору Ли.
Бармен принес напитки, и Брэдфорд поднял бокал.
- Ваше здоровье.
- Взаимно, - ответил я.
Он отпил глоток и уставился в свой стакан.
- Доктор Ли принял мои объяснения. Я сообщил ему, что моя фирма сделает все возможное, чтобы обеспечить его превосходным советником. У нас четверо старших партнеров, и вполне возможно, что один из них…
- Но только «возможно»?
Брэдфорд передернул плечами.
- Как и все в этом мире.
Я отпил глоток. Коктейль был премерзкий - почти один вермут и капелька водки.
- Вы на короткой ноге с Рэндэллами? - спросил я.
- Я их знаю.
- Это обстоятельство как-то повлияло на ваше решение?
- Разумеется, нет! - Он встрепенулся. - Юрист должен уметь провести грань между службой и дружбой. Это - азы его профессии, и такое умение довольно часто помогает в жизни.
- Особенно, когда живешь в маленьком городе.
Брэдфорд усмехнулся.
- Протестую, ваша честь. - Он отпил ещё глоток. - Скажу вам доверительно, доктор Берри. Я очень сочувствую Ли. Как и он, я понимаю, что от абортов никуда не деться. Их делают сплошь и рядом. Последние статистические данные по Америке говорят, что каждый год на аборт приходит до миллиона женщин. Выражаясь житейским языком, аборт - штука полезная. А наши законы об абортах туманны, невнятно сформулированы и несуразно строги. Но позвольте напомнить вам, что суждения врачей страшнее любых законов. Больничные комиссии по абортам состоят из одних перестраховщиков, которые запрещают операции даже в тех случаях, когда закон разрешает их. По-моему, уложение об абортах можно изменить, лишь поборов настроения, бытующие в медицинской среде.
Я не ответил. Передача денег из рук в руки - это церемониал, освященный веками и требующий тишины. Брэдфорд взглянул на меня и спросил:
- Вы со мной согласны?
- Конечно, согласен, хотя такая линия защиты представляется мне несколько причудливой.
- Я не предлагаю вам линию защиты.
- Значит, я неверно вас понял.
- Это меня не удивляет, - сухо заметил Брэдфорд.
- Меня тоже, - ответил я. - Потому что в вашей речи не ахти как много смысла. Я всегда думал, что правоведы сразу берут быка за рога, а не ходят вокруг да около.
- Я лишь пытаюсь прояснить свою точку зрения.
- Она и так достаточно ясна, и это внушает мне тревогу за судьбу доктора Ли.
- Очень хорошо, давайте поговорим о докторе Ли. Его задержали по закону, принятому в штате Массачусетс семьдесят лет назад и гласящему, что аборт - это преступление, караемое штрафом и тюремным заключением на срок до пяти лет. Если в результате аборта пациентка умирает, назначается наказание сроком от семи до двадцати лет.
- Это убийство второй степени? Или непредумышленное?
- Строго говоря, ни то, ни другое. Выражаясь языком…
- Значит, его могут выпустить под залог?
- Вообще-то да, но сейчас - не тот случай, потому что прокурор попытается предъявить обвинение в убийстве. По общему уложению, любая смерть, наступившая в результате преступных действий, считается убийством.
- Понятно.
- По ходу дела обвинение представит улики, и наверняка неопровержимые, и докажет, что доктор Ли делал подпольные аборты. Оно докажет, что Карен Рэндэлл была у доктора Ли, и он по каким-то необъяснимым причинам не сделал ни единой записи о её визите. Оно докажет, что у Ли нет алиби на вечер воскресенья, когда был сделал аборт. И, разумеется, оно вызовет в суд миссис Рэндэлл, которая заявит, что, по словам девушки, аборт сделал именно доктор Ли.
В конце концов все сведется к взаимоопровергающим показаниям. Ли, известный тем, что делает подпольные аборты, заявит о своей невиновности. Миссис Рэндэл скажет, что он виновен. Будь вы в жюри присяжных, кому вы поверили бы?
- Нет никаких доказательств тому, что аборт Карен сделал доктор Ли. Все улики косвенные.
- Суд будет в Бостоне.
- Так проведите его где-нибудь еще.
- На каком основании? Неблагоприятное общественное мнение?
- Вы говорите о технической стороне дела, а я - о спасении человека.
- Сила закона и заключается в технической стороне дела.
- Как и его слабость.
Брэдфорд задумчиво посмотрел на меня.
- Спасти доктора Ли, как вы изволили выразиться, можно только одним способом - доказав, что аборт делал не он. Значит, надо найти истинного виновника. По-моему, шансов на это почти нет.
- Почему?
- Потому что сегодня я говорил с Ли, и у меня сложилось впечатление, что он лжет. По-моему, это он делал аборт, Берри. Я думаю, что девушку убил именно он.

14

Вернувшись домой, я обнаружил, что Джудит с детьми все ещё у Бетти. Я смешал себе ещё один коктейль, на этот раз покрепче, и уселся в гостиной. Я устал как собака, но расслабиться не удавалось.
У меня ужасный характер. Я это знаю и пытаюсь держать себя в руках, но все равно бываю резок и неловок, общаясь с ближними. Наверное, я просто не очень люблю людей. Вот почему я стал патологоанатомом. Вспоминая прожитый день, я понял, что слишком часто выходил из себя. И это было глупо: я ничего не добился, а вот потерять мог очень многое.
Зазвонил телефон. Это был Сандерсон, начальник патологоанатомического отделения Линкольновской больницы.
- Я звоню с работы, - сразу же заявил он.
- Понятно.
Там по меньшей мере шесть параллельных аппаратов, и вечером любой желающий может подслушать ваш разговор.
- Как провели день? - спросил Сандерсон.
- Довольно интересно. А вы?
- Так-сяк.
Да уж, представляю себе. Если кто-то решил устранить меня, логичнее всего надавить на Сандерсона, а это можно сделать довольно тонко и даже под видом шутки. «Я слышал, у вас нехватка рабочих рук» - например. Или более серьезно. «Я слышал, Берри захворал. Это правда? Нет? А говорят, болен… Но ведь его нет на рабочем месте, правильно?» Или при помощи пары ласковых. «Сандерсон, как, по-вашему, я смогу поддерживать трудовую дисциплину, если ваш Берри целыми днями где-то пропадает, а вы ему потворствуете?» Или, наконец, через начальство. «У нас образцовая больница, и каждый выполняет свою работу. Нам тут не нужны лодыри».
В любом случае итог будет один: на Сандерсона окажут давление, чтобы он либо вернул меня на рабочее место, либо нашел нового сотрудника на замену мне.
- Скажите им, что у меня третичный сифилис, - сказал я. - Тогда они не станут рыпаться.
Сандерсон рассмеялся.
- Успокойтесь, все хорошо, - сообщил он мне. - Пока. У меня шея хоть и старая, но крепкая, и я могу ещё какое-то время прикрывать вас. - Помолчав, он спросил: - Как, по-вашему, сколько ещё это продлится?
- Не знаю, - ответил я. - Дело непростое.
- Загляните ко мне завтра, обсудим.
- Хорошо. Возможно, я буду знать больше. Пока мне кажется, что эта история похлеще перуанской.
- Понятно, - ответил Сандерсон. - До завтра.
Я положил трубку. Сандерсон наверняка понял, что я имел в виду. А я имел в виду вот что: в деле Карен Рэндэлл была какая-то неувязка. Месяца три назад нам пришлось столкнуться с чем-то подобным. Редкий случай агранулоцитоза. В крови совершенно не было белых телец. Это очень опасно, потому что организм, в крови которого нет белых шариков, не может сопротивляться инфекции. Во рту и на коже большинства людей есть болезнетворные микробы. Стафилококк, стрептококк, иногда - пневомококк или дифтерия. Это нормально. Но если оборонительные сооружения организма разрушены, человек заболевает.
Короче, у нас был пациент - американский врач, работавший в Перу, в министерстве народного здравоохранения. Он страдал астмой и принимал какой-то перуанский препарат. В один прекрасный день он вдруг занемог. Заболело горло, поднялась температура, человека начало ломать. Он отправился к врачу в Лиме и сдал кровь на анализ. У него было шестьсот белых телец на кубический сантиметр крови при норме от четырех до девяти тысяч. А во время болезни это число возрастает ещё вдвое или втрое. На другой день число эритроцитов упало до ста единиц, а ещё через день - до нуля. Пациент сел на самолет, прибыл в Бостон и залег в нашу больницу. Из его грудины взяли пункцию костного мозга, и я изучил её под микроскопом. Увиденное озадачило меня. В костном мозге было много несозревших клеток белых телец, и, хотя это считается отклонением от нормы, никаких бед такое положение дел пациенту не сулит. Тогда-то я и подумал: «Тут что-то не так, черт возьми», - и отправился к лечащему врачу этого парня.
Врач решил изучить перуанское лекарство, которое принимал пациент, и выяснилось, что в нем содержится вещество, запрещенное в США ещё в 1942 году, потому что оно мешало образованию белых кровяных телец. Врач решил, что обнаружил причину недуга: у пациента перестали вырабатываться эритроциты, и он чем-то заразился. Лечение оказалось несложным - перестать принимать перуанский препарат и ждать выздоровления костного мозга.
Я сообщил врачу, что под микроскопом костный мозг пациента выглядел почти нормально. Мы вместе осмотрели больного и обнаружили, что недомогание не проходит. На слизистой полости рта появилось изъязвление, на ногах и спине были явные признаки стафилококковой инфекции. Пациента сильно лихорадило, он чувствовал сонливость и туго соображал.
Мы никак не могли понять, почему костный мозг почти в норме, а пациенту так худо. Целый день ломали мы голову над этой загадкой, и наконец, часа в четыре, я догадался спросить лечащего врача, не было ли в области пункции каких-либо болезнетворных микробов. Врач ответил, что не обратил на это внимания. Тогда мы снова отправились к пациенту и осмотрели его грудь. К нашему удивлению, мы не нашли следа от укола трепанационной иглой. Значит, образец костного мозга был взят у какого-то другого пациента. Оказалось, что медсестра или стажер перепутали ярлычки и взяли пункцию у больного с подозрением на лейкемию. Мы срочно взяли костный мозг у нашего пациента и обнаружили, что он действительно почти не функционирует.
Этот человек в конце концов выздоровел, но я никогда не забуду, как мы с врачом ломали голову над результатами лабораторных анализов.
И вот теперь я испытывал точно такое же чувство: что-то было не так, что-то не стыковалось. Я ещё не знал, что именно, но подозревал, что все люди, с которыми я беседовал, хотели совсем не того, чего желал я. Мы словно говорили на разных языках. Моя собственная точка зрения была ясна и однозначна: Арт невиновен, пока не доказано обратное. А обратное пока не доказано.
Но никого другого, похоже, не волновало, виновен Арт или нет. То, что я считал самым важным, для других не имело никакого значения.
Интересно, почему?


ВТОРНИК 11 ОКТЯБРЯ

1

Когда я проснулся, новый день показался мне самым что ни на есть заурядным. Я встал таким же измученным, каким лег накануне; на улице было серо, промозгло и холодно, и меня вовсе не тянуло туда. Сняв пижаму, я принял горячий душ. Когда я брился, в ванную вошла Джудит и, наспех поцеловав меня, отправилась на кухню собирать завтрак. Я улыбнулся своему отражению и вдруг поймал себя на том, что гадаю, какой график операций составлен в больнице на сегодня.
А потом вспомнил, что не поеду в больницу. И вспомнил, почему. Потому что день был вовсе не заурядный.
Я подошел к окну и уставился на бежавшие по стеклу струйки. В этот миг я впервые подумал, что, может быть, разумнее всего было бы выкинуть Арта из головы и вернуться к повседневной работе. Приехать в лабораторию, поставить машину, снять пальто, повязать фартук, натянуть перчатки, словом, исполнить привычный ритуал… Мысль об этом была так приятна, так соблазнительна. В конце концов, это моя работа, и она мне по душе. Никакой тебе нервотрепки, никаких потрясений. Работа, которой меня обучали. И нечего мне играть в сыщиков-любителей. Холодным серым утром мое шерлокхолмство показалось мне просто нелепым.
Но потом перед глазами встали виденные накануне лица. Арт, Джей Ди Рэндэлл, самодовольный Брэдфорд. И я понял, что никто, кроме меня, не поможет Арту выпутаться.
А поняв, почувствовал жгучий страх, почти панический ужас.
Мы с Джудит завтракали вдвоем, дети ещё спали.
- Что ты намерен делать сегодня? - спросила она.
- Еще не знаю.
Я и сам задавался этим вопросом. Надо было разузнать побольше и о Карен, и, в особенности, о миссис Рэндэлл. По сути дела, мне мало что было известно о них.
- Начну с девушки, - решил я.
- Почему?
- По отзывам, она была сущим ангелом, добрым и светлым небесным созданием, прелестной девочкой и всеобщей любимицей.
- Возможно, это правда.
- Да, - согласился я. - Только неплохо бы выслушать и мнения других людей, а не только её отца и брата.
- Где же ты их выслушаешь?
- Начну с колледжа Смита, - решил я.
Колледж Смита, Нортгемптон, Массачусетс. Две тысячи двести девушек живут в здешней глухомани и получают прекрасное образование. Два часа по шоссе до поворота на Холлок, потом - ещё полчаса по узким дорогам. Наконец я проскочил под железнодорожным мостом и въехал в городок. Нортгемптон мне никогда не нравился. Тут царит какая-то странная атмосфера, слишком гнетущая для университетского городка. Веет всеобщим раздражением и какой-то безысходностью, отчаянием двух тысяч двухсот девушек, заточенных в глуши на четыре года, и злостью местных жителей, вынужденных терпеть их здесь.
Студенческий городок очень красив, особенно по осени, когда начинает желтеть листва. Даже дождь не в силах смыть эту красоту. Я отправился прямиком в справочное бюро и заглянул в журнал регистрации студенток и преподавателей. Получив в бюро план городка, я пустился на поиски Хенли-холла - общежития, в котором прежде обреталась Карен Рэндэлл.
Это был белый деревянный домик на Уилбер-стрит, дававший приют четырем десяткам девушек. На первом этаже размещалась общая гостиная, отделанная яркой узорчатой тканью, призванной подчеркнуть, что здесь живут девушки, и выглядевшей совершенно несуразно. По гостиной слонялись обитательницы дома, облаченные в комбинезоны, с распрямленными при помощи утюга волосами. У двери стоял столик дежурной. Я подошел к сидевшей за ним девушке и сказал:
- Мне нужна Карен Рэндэлл.
Девица вздрогнула и посмотрела на меня как на престарелого насильника.
- Она моя племянница, - пояснил я. - Меня зовут доктор Берри.
- Меня не было тут в выходные, - ответила девушка, - и я ещё не видела Карен. Кажется, она ездила в Бостон.
Мне повезло: эта девица, похоже, ещё не знала о случившемся. А остальные? Вероятно, наставница уже в курсе. Или ей вот-вот сообщат. Мне вовсе не хотелось встречаться с наставницей.
- О, - воскликнула девушка за столом. - Кстати, вот идет Джинни, её соседка по комнате.
Джинни была темноволосой девочкой в плотном комбинезоне и драном свитере вобтяжку. Несмотря на такой наряд, она как-то ухитрялась выглядеть холодной и чопорной. Вероятно, благодаря выражению лица.
Дежурная поманила её и сказала:
- Это доктор Берри. Он приехал повидать Карен.
Джинни метнула на меня испуганный взгляд. Она знала. Я быстро схватил её за локоть, отвел в сторону и усадил на стул.
- Но ведь Карен… - начала она.
- Я знаю. Мне надо поговорить с вами.
- Я должна спросить мисс Питерс, - Джинни хотела встать, но я мягко удержал её.
- Прежде чем вы это сделаете, позвольте сообщить вам, что вчера я присутствовал на вскрытии Карен.
Джинни вздрогнула и прижала пальцы к губам.
- Извините за прямоту, но у меня есть один вопрос, ответить на который не сможет никто, кроме вас. А что скажет мисс Питерс, мы с вами и так знаем.
- Она запретит мне говорить с вами, - Джинни смерила меня подозрительным взглядом, но я уже возбудил её любопытство.
- Пойдемте туда, где нам никто не помешает, - предложил я.
- Не знаю, следует ли мне…
- Я отниму у вас всего несколько минут.
Она встала и кивнула в сторону коридора.
- Обычно мужчин не допускают в наши комнаты, но вы ведь родственник, правильно?
- Правильно.
Джинни и Карен жили на первом этаже, окно их комнаты выходило на задний двор. Комнатка была тесная и неряшливая, повсюду валялись фотографии мальчиков, письма, поздравительные открытки, программы футбольных матчей между университетами Лиги Плюща, ленты, расписания занятий, флакончики с духами, плюшевые мишки и щенки. Джинни уселась на кровать и указала мне на стул у письменного стола.
- Вчера мисс Питерс сказала мне, что с Карен случилось несчастье и она погибла, - начала девушка. - Она просила меня никому ничего не говорить до поры до времени. Странно. Никто из моих знакомых ещё не умирал. Я имею в виду ровесников, понимаете? Странно, право. Я ведь ничего не почувствовала, не могла даже заставить себя огорчиться. Наверное, до меня просто ещё не дошло.
- Вы знали Карен до того, как стали жить вместе?
- Нет, нас просто поселили в одну комнату.
- Вы ладили?
Джинни передернула плечами. Она уже освоила язык телодвижений, но пока не умела добиться полной естественности. Создавалось впечатление, что она подолгу отрабатывала каждый жест перед зеркалом.
- Вроде, да. Карен не была типичным новичком, не робела. И все время уезжала то на день, то на два. На занятия почти не ходила и часто повторяла, что ненавидит колледж. Впрочем, так все говорят, но Карен действительно не врала. Она и впрямь ненавидела учебу. По-моему, так оно и было.
- Почему вы так думаете?
- Потому что она не ходила на уроки и часто отлучалась из городка. Говорила, что едет к родителям, но на самом деле моталась куда-то еще. Карен ненавидела своих родителей. Она сама мне так сказала.
Джинни встала и открыла дверцу шкафа. На внутренней стороне створки висела большая глянцевая фотография Джей Ди Рэндэлла, сплошь испещренная крошечными дырочками.
- Она любила бросать в снимок дротики, - пояснила Джинни. - Это её отец. Кажется, он хирург. Она метала дротики в его физиономию каждый вечер, перед тем как лечь спать.
Девушка закрыла шкаф.
- А как она относилась к матери?
- Мать она любила. Я имею в виду родную мать, ту, которая умерла. Мачеха-то ей не особенно нравилась.
- Что ещё вам рассказывала Карен?
- Про мальчиков рассказывала, - Джинни снова уселась на кровать. - Тут только о них и говорят. Карен наведывалась в какую-то местную частную школу и тусовалась с парнями. Да и к ней то и дело приезжали из Йеля.
- Она встречалась с кем-нибудь?
- Не думаю. Со всеми понемножку. Парни за ней табунами ходили.
- Она была так популярна?
- А может, и по какой другой причине, - Джинни наморщила носик. - Слушайте, неприлично говорить про неё такое теперь, когда… Да и нет причин верить во все это. Может, это вообще треп.
- А что такое?
- Ну, когда сюда приезжает новенькая, про которую никто ничего не слышал, можно болтать все, что угодно. Я, помнится, раньше врала, что была капитаном команды болельщиков. Просто забавы ради. На самом-то деле я училась в обычной средней школе, а о капитанстве и мечтать не могла.
- Понятно. Ну, а что за байки травила Карен?
- Да всякие. И не то чтобы байки. Скорее уж притчи. Все как-то обиняками да намеками. Карен нравилось, когда люди считали её эдакой оторвой. И дружки были ей под стать. Она очень любила это слово - «оторва». И умела пустить пыль в глаза. Никогда не выкладывала все напрямую, никаких тебе обстоятельных историй. Обронит слово тут, слово там, и все. Про свои аборты, например, и всякое такое.
- Про аборты?
- Она сказала, что ещё до колледжа дважды ходила на аборт. По-моему, это чепуха, правда? Два аборта! В конце концов, ей было всего семнадцать! Я говорила ей, что не верю, и тогда она пускалась в объяснения - как это делается. Все по порядку, что за чем идет. Вот тогда я начинала думать, что, возможно, это все-таки правда.
Девушке, росшей в семье врача, ничего не стоило вызубрить процедуру ПВ, и осведомленность Карен вовсе не доказывала, что ей самой делали аборты.
- Она не вдавалась в подробности? - спросил я. - Не говорила, где её выскабливали?
- Нет. Карен любила шокировать меня, хотя временами бывала по-настоящему груба. Помню наши первые… нет, вторые выходные, которые мы провели здесь. В субботу вечером Карен куда-то ушла и вернулась очень поздно. Вся растрепанная. Забралась в постель, погасила свет и говорит: «Господи, до чего же я люблю черное мясо». Прямо так и сказала. Я не нашлась с ответом. Я ведь тогда почти не знала Карен, вот и смолчала. Подумала, что она просто хочет меня поразить.
- Что ещё она говорила?
Джинни пожала плечами.
- Не помню. Всякие пустяки. Однажды вечером, перед тем, как уехать на выходные, Карен долго вертелась перед зеркалом. Сначала что-то насвистывала, а потом и говорит мне: «Ну, на сей раз я уж точно оттянусь». Или что-то в этом роде. Точно уж и не помню.
- И что вы ей ответили?
- Пожелала приятного отдыха. Что ещё ответить на такую речь, особенно когда только что вышла из душа.
- Вы верили её россказням?
- Сначала - нет, но через пару месяцев начала верить.
- Вам никогда не казалось, что она беременна?
- Нет, никогда.
- Вы уверены?
- Она ничего такого не говорила. И, к тому же, принимала пилюли.
- Это точно?
- Ну, наверное. Во всяком случае, у неё был такой ежеутренний обряд. Эти пилюли где-то здесь. Вон они, на её столе, в маленьком пузырьке.
Я взял пластиковый флакончик. На ярлычке значилось «Аптека на Маячной улице», но никаких указаний по приему лекарства не было. Я вытащил книжечку и записал номер рецепта и имя врача, потом открыл пузырек и вытряхнул пилюли на ладонь. Их было всего четыре.
- Она принимала их ежедневно? - спросил я.
- Да.
Я не гинеколог и не аптекарь, но кое-какие познания все же имею. Во-первых, мне известно, что почти все противозачаточные пилюли сейчас выпускаются в пузырьках со специальными крышечками, снабженными отверстиями. Это облегчает подсчет и помогает женщине определить, сколько таблеток она приняла. Во-вторых, дозы гормональных препаратов снижены с двадцати до двух миллиграммов в день. А значит, пилюли должны быть совсем крошечные.
Но таблетки Карен были довольно большими, безо всяких меток, белые как мел и хрупкие. Я сунул одну из них в карман, а остальные возвратил в пузырек. Я уже догадывался, что это за зелье. Химического анализа не требовалось.
- Вы встречали кого-нибудь из дружков Карен? - спросил я.
Джинни покачала головой.
- Нет, никогда никого не видела. Карен много распиналась о том, как они хороши в постели, но это была просто болтовня. Она все время норовила пустить пыль в глаза, вот и горланила, как на площади. Подождите минутку.
Она подошла к туалетному столику Карен. Под рамку зеркала были вставлены несколько фотографий молодых людей. Взяв две, Джинни вручила их мне.
- Вот об этом парне она говорила, но, по-моему, они давно перестали встречаться. Кажется, с лета. Он учится в Гарварде.
На снимке был запечатлен старательно, но шаблонно позирующий мальчишка в футбольной экипировке, с номером 71 на груди. Он стоял, согнувшись, касаясь одной рукой земли и злобно ощерив зубы.
- Как его зовут?
- Не знаю.
Я взял программку матча Гарвард против Колумбийского. Под номером 71 числился правый защитник Алан Зеннер. Занеся это имя в записную книжку, я вернул Джинни снимок.
- А этот, второй, - продолжала она, вручая мне ещё одну фотографию, - посвежее будет. Кажется, Карен ещё не рассталась с ним. Иногда по вечерам, прежде чем лечь спать, она целовала его фотографию. Его зовут то ли Ральф, то ли Роджер.
На фотографии был изображен молодой негр в плотном лоснящемся костюме, с электрогитарой в руке и натянутой улыбкой на губах.
- Думаете, они встречались?
- Да. Он из какого-то бостонского оркестра.
- Ральф, говорите?
- Что-то в этом роде.
- Как называется оркестр?
Джинни сосредоточенно нахмурилась.
- Карен однажды говорила. Или не однажды. Но я не помню. Она любила напускать туману. Не то что другие девчонки, которые выложат вам всю подноготную своих парней. Карен была не такая. Обронит словечко, а потом жди следующего.
- И вы думаете, что по выходным она уезжала к этому парню?
Джинни кивнула.
- А куда? В Бостон?
- Наверное. Или в Бостон, или в Нью-Хейвен.
Я перевернул фотографию. На тыльной стороне было написано: «Фотоателье Кэрзина, Вашингтон-стрит».
- Могу я взять себе этот снимок?
- Конечно, - ответила Джинни. - Мне он без надобности.
Я сунул картонку в карман и снова сел.
- Вы когда-нибудь видели кого-то из этих людей?
- Нет, не встречала я её дружков. Погодите-ка, однажды видела подругу.
- Подругу?
- Ну да. Однажды Карен сказала мне, что к ней приезжает близкая подруга, настоящая «оторва», дикий зверь. Ну, всякое такое. Короче, я ожидала увидеть занятное зрелище, но, когда она приехала…
- Что же вы увидели?
- Нечто весьма странное. Рослая длинноногая девица. Карен все время повторяла, что хотела бы иметь такие же длинные ноги, а та девица просто сидела и молчала. Надо полагать, она была хорошенькая, но уж больно чудная. Как будто спала. Может, наширялась. Наконец, где-то через час, она заговорила и начала плести всю эту белиберду.
- Какую белиберду?
- Ну, не знаю. Странные вещи. Вроде как «дожди в Испании подмыли здания». И сочиняла стихи про то, как люди резвятся в макаронных полях. Белиберда, понимаете? Я бы это стихами не назвала.
- Как звали эту девушку?
- Не помню. Кажется, Энджи.
- Она студентка?
- Нет. Она молодая, но нигде не учится. Работает. Кажется, Карен говорила, что она медсестра.
- Постарайтесь вспомнить её имя, - попросил я.
Джинни сосредоточенно уставилась в пол, потом покачала головой.
- Нет, не могу. Я не обратила на неё особого внимания.
Мне не хотелось менять тему, но надо было торопиться.
- Что ещё вы могли бы рассказать мне о Карен? - спросил я. - Она нервничала?
- Нет, была само спокойствие. Все наши с ума сходили от волнения, особенно перед экзаменами, а ей, похоже, было на все наплевать.
- Она была энергичной девушкой? Подвижной? Словоохотливой?
- Карен? Не смешите меня. Сонная она была и полумертвая, только в дни свиданий и оживала. А так все время сетовала на усталость и переутомление.
- Она много спала?
- Да, продрыхла почти все занятия.
- Какой у неё был аппетит?
- Да обыкновенный. Завтрак и обед она обычно тоже просыпала.
- В таком случае Карен, наверное, теряла в весе?
- Как раз наоборот, - ответила Джинни. - Прибавила. Не так чтобы много, но прилично. За каких-нибудь полтора месяца. Не могла влезть ни в одно платье, и ей пришлось покупать новые.
- Вы заметили какие-нибудь другие изменения?
- Вообще-то да, но я не знаю, важно ли это. То есть, для Карен это было важно, но все остальные ничего не замечали.
- Чего не замечали?
- Видите ли, Карен вбила себе в голову, будто бы её тело обрастает волосами. Руки, ноги, понимаете? И над губой тоже. Она жаловалась, что замучилась брить ноги.
Взглянув на часы, я увидел, что уже почти полдень.
- Что ж, не хочу отрывать вас от занятий…
- Ерунда, - перебила меня Джинни. - С вами интереснее.
- Неужели?
- Ну, смотреть, как вы работаете, и все такое.
- Но ведь я - обычный врач, и вы уже наверняка беседовали с людьми моей профессии.
Джинни вздохнула.
- Должно быть, вы принимаете меня за дурочку, - с легкой обидой сказала она. - Я же не вчера родилась.
- Напротив, - заспорил я. - По-моему, вы очень умны.
- Вы вызовете меня в суд?
- В суд?
- Ну, чтобы дать показания.
Я посмотрел на нее, и мне опять подумалось, что она репетирует перед зеркалом. На лице Джинни появилась загадочно-глубокомысленная мина, столь присущая героиням многих фильмов.
- Не уверен, что понимаю вас.
- Ладно уж, признайтесь, что вы законник, я никому не скажу.
- О!
- Я поняла это спустя десять минут после вашего прихода. Знаете, как я догадалась?
- Как же?
- Когда вы осматривали пилюли, то держали пузырек очень осторожно, совсем не как врач. Честно говоря, я думаю, что врач из вас вышел бы никудышный. Сущий коновал.
- Возможно, вы правы, - согласился я.
- Желаю удачи, - сказала Джинни на прощание.
- Спасибо.
Она лукаво подмигнула мне, и я зашагал прочь.

2

Рентгеновский кабинет на втором этаже Мемориалки незнамо почему называли кабинетом радиологической диагностики. Впрочем, как бы его ни величали, это был самый обыкновенный рентгеновский кабинет, такой же, как в любой другой больнице: стены из матового стекла, зажимы для снимков. Помещение довольно просторное, тут могут одновременно работать пятеро рентгенологов.
Я попал к Хьюзу, моему старому знакомому. Иногда чета Хьюзов играла с нами в бридж, причем весьма искусно. Они бились до последнего и жаждали крови. Но я и сам иногда этим грешу.
Я не стал звонить Льюису Карру, поскольку он все равно не помог бы мне. А Хьюз стоял на нижней ступени священной врачебной иерархии, и ему было безразлично, чьи снимки я хочу посмотреть - Карен Рэндэлл или Ага-Хана, которому тут несколько лет назад делали операцию на почке. Поэтому Хьюз сразу же отвел меня в хранилище снимков.
По пути я спросил его:
- Ну, как твоя интимная жизнь?
Это была избитая шутка. Известно, что рентгенологи живут гораздо меньше, чем врачи любой другой специальности. Почему это так, никто не знает, но, скорее всего, на них действует рентгеновское излучение. Во всяком случае, среди медиков бытует такое убеждение. В прошлом во время просвечивания рентгенолог стоял в кабинке вместе с пациентом и за несколько лет буквально пропитывался гамма-частицами. Да и пленка тогда была гораздо менее чувствительной, так что врач успевал схватить чудовищную дозу, пока делал снимок.
Но даже теперь, при новых технологиях и обширных познаниях, эта мерзкая шуточка по-прежнему в ходу, и рентгенологи вынуждены стоически терпеть подначки всякого, кто пожелает высмеять их освинцованные суспензории и усохшие половые железы. Приколы - такой же фактор профессионального риска, как рентгеновское излучение, и Хьюз не обижается на них.
- Моя половая жизнь, - ответил он, - куда интереснее какого-то там бриджа.
Когда мы вошли в кабинет, там работали трое или четверо рентгенологов. Перед каждым лежал толстый конверт, набитый снимками, и стоял магнитофон. Врач брал снимок, произносил вслух фамилию пациента и номер отделения, сообщал, с какого ракурса сделан снимок, и, приложив его к матовому стеклу, ставил диагноз.
Одна из стен была отведена под рентгенограммы пациентов отделения интенсивной терапии. Это были тяжело больные люди, и их снимки хранились не в конвертах, как все остальные, а на вращающихся штативах. Нажав кнопку, можно было привести штатив в движение и, не сходя с места, посмотреть нужный снимок. Это позволяло быстро определить, чем страдает тот или иной больной, пребывающий в критическом состоянии.
Хранилище снимков примыкало к рабочему залу. Хьюз юркнул туда и через минуту появился снова. Мы уселись перед стеклянной панелью, и Хьюз вставил в зажим первую рентгенограмму Карен Рэндэлл.
- Черепная коробка в боковой проекции, - сказал он, вглядевшись в снимок. - Ты знаешь, почему Карен направили на рентген?
- Нет, - ответил я и тоже посмотрел на снимок, но почти ничего не разобрал. Прочитать рентгенограмму головы очень трудно. В черепе много костей, и снимки представляют собой мешанину светлых и темных пятен. Хьюз довольно долго изучал этот причудливый узор, время от времени проводя по какой-нибудь линии колпачком своей авторучки. Наконец он сказал:
- Похоже, все нормально. Никаких трещин или наростов, ни гематом, ни воздушных пузырей не видно. Конечно, неплохо бы иметь артериограмму или пневмоэнцефаллограмму… Давай посмотрим остальные.
Хьюз снял первый снимок и повесил на его место вид черепа анфас.
- Тоже все нормально, - сообщил он мне. - Не понимаю, зачем ей вообще просвечивали голову. Она что, попала в автомобильную аварию?
- Да вроде нет.
Хьюз покопался в стопке снимков.
- Нет, - пробормотал он. - Ни одного снимка лица, только черепная коробка.
Он снова принялся разглядывать снимок черепа во фронтальной проекции, затем снял его и повесил на панель предыдущий. Но и теперь не нашел никаких отклонений от нормы.
- Будь я проклят, если что-нибудь понимаю, - сказал Хьюз, барабаня пальцами по стеклу. - Ничего. Ни малейшей патологии. Готов поставить все свои денежки.
- Ну что ж, - молвил я, вставая. - Спасибо за помощь.
Я не знал, что и думать. Похоже, эти снимки ещё больше все запутали. И уж, во всяком случае, не внесли никакой ясности.

3

Я вошел в телефонную будку возле дверей больницы, вытащил записную книжку и отыскал в ней номера аптеки и рецепта. Достав пилюлю, прихваченную из комнаты Карен, я отломил кусочек и растер его на ладони. Он сразу превратился в мелкую пудру. Я знал, что это такое, но для пущей уверенности все же лизнул порошок кончиком языка.
Омерзительный вкус порошка аспирина ни с чем не спутаешь.
Я набрал номер аптеки и сказал:
- Говорит доктор Берри из Линкольновской. Хотел бы узнать о лекарстве…
- Минутку, я возьму карандаш… Так, говорите, доктор Берри.
- Пациентку зовут Карен Рэндэлл. Номер 1476673, выписал доктор Питер Рэндэлл.
- Я посмотрю.
Трубку положили на стол. Я слышал, как кто-то насвистывает и шелестит страницами.
- Да, есть такое. Двадцать капсул дарвона по семьдесят пять миллиграммов. Указания к применению - раз в четыре часа или при обострениях болей. Рецепт дважды обновлялся. Вам нужны даты?
- Нет, - ответил я. - Спасибо, вы мне очень помогли.
Я медленно повесил трубку. Дело запутывалось все больше и больше. Какая девчонка станет пить под видом противозачаточных пилюль аспирин и хранить его в пузырьке из-под лекарства от менструальных болей?

4

Смерть в результате аборта - событие относительно редкое. Этот основополагающий факт как-то затушевывается, теряется в груде статистических данных, заглушается воплями и пустыми причитаниями. Но статистика неточна, а вопли порождаются скорее чувствами, чем разумом. Конечно, разнобой в данных огромен, но большинство знатоков вопроса сходится во мнении, что в Америке каждый год делается миллион подпольных абортов, после которых умирает примерно пять тысяч женщин. Значит, «процент убоя» равен 500/100 000.
Это очень большая цифра, особенно если сравнить её с данными о смертности в результате абортов, сделанных в больницах. Тут картина совсем другая: 0-18/100 000. И, значит, законный аборт не опаснее, чем удаление миндалин, при котором гибнет семнадцать человек из каждых ста тысяч.
Итак, подпольный аборт в двадцать пять раз опаснее законного. Услышав об этом, большинство людей приходит в ужас. Но только не Арт. Тщательно обмозговав все эти впечатляющие статистические данные, он как-то высказал очень занятную мысль. Одна из причин, по которым аборт до сих пор запрещен законом, - его безопасность.
- Попытайся оценить масштаб, - заметил он однажды. - Миллион женщин - совершенно бессмысленная величина. Но она означает, что в стране каждые тридцать секунд делается подпольный аборт. День за днем, год за годом. Значит, операция самая заурядная и безопасная, хорошо это или плохо.
С присущим ему цинизмом рассуждал Арт о «пороге смертности» - выведенной им самим формуле, по которой энное число людей ежегодно умирает безо всяких на то причин, просто по воле случая. «Порог смертности» отражает состояние дел, при котором это явление начинает вызывать тревогу в обществе. На языке чисел «порог смертности» равен примерно тридцати тысячам - именно столько американцев гибнет каждый год в автомобильных катастрофах.
- Посмотри на дороги, - вещал Арт. - Там погибают восемьдесят человек в день, и все считают это обычным делом. Так неужто кто-то будет поднимать шум из-за того, что четырнадцать женщин в день умирают после абортов?
Арт утверждал, что врачи и законники начнут шевелиться лишь в том случае, если каждый год от абортов будет умирать более пятидесяти тысяч женщин. Иными словами, если при нынешнем уровне смертности число абортов возрастет до десяти миллионов.
- Поэтому, - говорил мне Арт, - в каком-то смысле я оказываю обществу медвежью услугу. Ведь я ещё не угробил ни одну пациентку и, стало быть, помогаю поддерживать низкий уровень смертности. Для моей клиентуры это хорошо, для общества в целом - плохо, ибо побудить общество к действию можно, лишь застращав его или внушив ему чувство вины. Общество привыкло реагировать на большие числа, малая статистика для него - пустой звук. Кабы Гитлер убил только десять тысяч евреев, никто и не почесался бы.
А ещё Арт сказал, что, делая безопасные аборты, он способствует сохранению статус-кво, снимает с законодателей бремя необходимости что-то менять.
Ну, а потом он сказал кое-что еще.
- Беда нашей страны в том, что американки - трусихи. Они пойдут на чреватый опасностью подпольный аборт, лишь бы не бороться за реформу законодательства. Ну, а в законодателях у нас одни мужчины, которые, как известно, не беременеют и могут позволить себе морализировать. Как попы. Будь среди священнослужителей женщины, религия в два счета претерпела бы разительные перемены. Но в политике и церкви царят мужчины, а женщинам лень слишком уж наседать на них. И это плохо, потому что аборт - чисто женское дело. Аборт затрагивает их детей, их организм. Рискуют тоже они. Если бы каждый год конгрессмены получали по миллиону писем от своих избирательниц, то, глядишь, дело бы и сдвинулось с мертвой точки. Конечно, вовсе не обязательно, но вполне возможно. Только женщины почему-то не хотят возиться.
По-моему, это обстоятельство и угнетало Арта больше всего. Размышляя о нем, я ехал на встречу с женщиной, которая, по многочисленным отзывам о ней, уж никак не была трусихой. Миссис Рэндэлл.
Севернее Когассета, в получасе езды от центра Бостона, раскинулся роскошный жилой район, возведенный над обрывом вдоль скалистых прибрежных утесов. С виду он очень смахивает на Ньюпорт - такие же старые деревянные дома с окнами на море, разделенные красивыми ухоженными лужайками.
Дом Рэндэллов был настоящим исполином. Четырехэтажный деревянный белый особняк под готику, с резными балконами и башенками. Лужайка шла под уклон и обрывалась у самой воды. Площадь участка составляла, наверное, не менее пяти акров. Я подъехал к дому по длинной гаревой дорожке и остановил машину у парадного входа рядом с двумя «порше», черным и канареечно-желтым. Похоже, это была любимая марка Рэндэллов. Слева от дома стоял гараж, а в нем - серый «мерседес». Вероятно, им пользовалась прислуга.
Я вылез из машины, размышляя, как бы мне проскочить мимо дворецкого. В этот миг двери распахнулись, и из дома вышла женщина, натягивая на ходу перчатки. Судя по всему, она очень торопилась куда-то, но остановилась, завидев меня.
- Миссис Рэндэлл?
- Да, - ответила она.
Я уж и не знаю, что именно ожидал увидеть. Во всяком случае, ничего похожего на стоявшее передо мной рослое создание в бежевом костюме от «шанели». У женщины были иссиня-черные блестящие волосы, длинные ноги и огромные темные глаза. Едва ли ей перевалило за тридцать. Казалось, на её щеках можно колоть лед. Они были словно высечены из камня.
Несколько секунд я тупо созерцал её, сознавая свое бессилие и чувствуя себя круглым дураком. Наконец миссис Рэндэлл сердито свела брови и спросила:
- Что вам угодно? Я тороплюсь.
Ее голос звучал с легкой хрипотцой, губы были пухлые и чувственные. Она говорила с каким-то изысканным акцентом, похожим на британский, без ярко выраженных интонаций.
- Ну же, отвечайте!
- Я хотел побеседовать с вами о вашей дочери, - поспешно сказал я.
- Точнее, о моей падчерице, - ещё быстрее поправила она меня и зашагала к черному «порше».
- Да, падчерице…
- Я рассказала все полиции, - ответила она. - И, к тому же, опаздываю на встречу, так что, надеюсь, вы извините меня… - Открыв замок, она распахнула дверцу машины.
- Меня зовут… - начал я.
- Мне известно, кто вы такой. Джошуа вчера говорил о вас и предупреждал о вашем возможном приходе.
- И?
- И посоветовал мне предложить вам отправиться ко всем чертям, доктор Берри.
Она сердилась изо всех сил, но без особого успеха. Ее лицо выражало какие-то другие чувства, возможно, любопытство или даже страх. И это показалось мне странным.
Миссис Рэндэлл запустила мотор.
- Желаю удачного дня, доктор.
Я наклонился к окошку.
- Исполняете указания своего супруга?
- Как обычно.
- Но не как всегда, - предположил я.
Она уже взялась было за рычаг переключения передач, но вдруг её рука замерла.
- Прошу прощения?
- Я хотел сказать, что ваш супруг не полностью отдает себе отчет в происходящем.
- А по-моему, полностью.
- Увы, нет. Уверяю вас.
Она заглушила мотор и взглянула на меня.
- Даю вам тридцать секунд, чтобы убраться отсюда. Потом позвоню в полицию.
Но голос миссис Рэндэлл дрожал, а лицо было белее мела.
- Позвоните в полицию? Едва ли это мудрое решение.
Она начала ломаться. И куда подевалась былая самоуверенность?
- Зачем вы пришли?
- Чтобы услышать от вас рассказ о той ночи, когда вы отвезли Карен в больницу. Это было в воскресенье.
- Если хотите узнать что-либо о той ночи, идите и загляните в машину, - она указала на желтый «порше».
Я так и сделал. Открывшееся моему взору зрелище напоминало кошмарный сон.
Чехлы на сиденьях из рыжевато-желтых сделались красными. Впрочем, и весь остальной салон тоже. Кресло водителя стало пурпурным, пассажирское - темно-багровым. Кнопки на приборном щитке тоже покраснели, на руле виднелись алые мазки. Красный коврик на полу казался жестким. Наверняка Карен потеряла несколько кварт крови, пока ехала в больницу в этой машине.
- Откройте дверцу и потрогайте сиденье, - сказала миссис Рэндэлл.
Сиденье оказалось влажным.
- И это - спустя трое суток, - заметила она. - Видите, сколько крови потеряла Карен. Вот что он с ней сделал.
Я захлопнул дверцу.
- Это её машина?
- Нет. У Карен не было машины. Джошуа не хотел, чтобы она садилась за руль до совершеннолетия.
- А чья?
- Моя, - ответила миссис Рэндэлл.
Я кивнул на черный «порше».
- А эта?
- Эта новая, куплена только вчера.
- Что же теперь будет с желтой?
- Полиция посоветовала нам на время оставить её у себя. На тот случай, если она понадобится в качестве вещественного доказательства. Но при первой возможности мы…
- Расскажите, что произошло в ночь на понедельник.
- Я не обязана ничего вам рассказывать, - отрезала миссис Рэндэлл и плотно сжала губы.
- Разумеется, - с любезной улыбкой согласился я, зная, что уже взял верх.
Ее глаза смотрели все так же испуганно. Миссис Рэндэлл отвела взгляд и уставилась в лобовое стекло.
- Джошуа срочно вызвали в больницу, и я была в доме одна, - начала она. - Уильям уехал в свою медицинскую школу, а Карен отправилась на свидание. Было где-то полтретьего утра, когда я вдруг услышала звук клаксона. Он гудел настырно и непрерывно. В конце концов я встала, накинула халат и спустилась вниз. Перед домом стояла моя машина. Мотор работал, фары сияли, клаксон ревел. Я выбежала на улицу и увидела Карен. Она лежала на руле, без сознания, а все вокруг было залито кровью. - Миссис Рэндэлл перевела дух, порылась в сумочке и, достав пачку французских сигарет, прикурила от моей зажигалки.
- Продолжайте, - попросил я.
- Это почти все. Я перетащила Карен на соседнее сиденье и повезла её в больницу, - миссис Рэндэлл нервно попыхала сигаретой. - По пути попыталась выяснить, что случилось. Я прекрасно понимала, откуда хлещет кровь. Юбка Карен была насквозь мокрой, но остальная одежда совсем не запачкалась. И тогда Карен сказала: «Это сделал Ли». Три раза кряду. До конца дней не забуду её тихий, жалобный голосок…
- Она была в сознании и могла говорить?
- Да. Но снова лишилась чувств, когда мы подъехали к больнице.
- Как вы догадались, что ей сделали аборт? Ведь это мог быть и выкидыш.
- Я заглянула в сумочку Карен и увидела чековую книжку. Последний чек, который она выписала, был на триста долларов и подлежал обналичиванию. Датирован воскресным днем. Вот как я догадалась, что ей сделали аборт.
- Вы не спрашивали, был ли этот чек предъявлен к оплате?
- Разумеется, не был. Ведь владелец чека сидит в тюрьме.
- Понятно, - задумчиво проговорил я.
- Отрадно слышать, - похвалила она меня. - А теперь извините… - С этими словами миссис Рэндэлл выскочила из машины и торопливо поднялась на крыльцо.
- А я-то думал, вы опаздываете на встречу, - бросил я ей вслед.
Она остановилась и оглянулась.
- Идите вы к черту!
Дверь дома с грохотом захлопнулась за ней.
Я зашагал к машине, размышляя о только что увиденном весьма убедительном представлении. Я заметил лишь два огреха. Во-первых, количество крови в желтой машине. На пассажирском сиденье её было больше, чем на водительском, и это обстоятельство насторожило меня.
Во-вторых, миссис Рэндэлл, вероятно, не знала, что Арт брал за аборт не более двадцати пяти долларов - только-только чтобы покрыть расходы на лабораторные анализы. Он считал, что таким образом остается в ладу со своей совестью.

5

Вывеска на фотоателье Кэрзина была совсем обшарпанная. Понизу мелкими желтыми печатными буквами шла надпись: «Любые фотографии. Паспорта. Знаменитости. Друзья. Заказы выполняются за час».
Ателье стояло на углу в северном конце Вашингтон-стрит, далеко от залитых светом кинотеатров и больших универмагов. Я вошел и увидел плюгавого старичка в обществе сухонькой старушенции.
- Да? - вежливо, почти робко вымолвил старичок.
- У меня несколько необычное дело, - сообщил я ему.
- Фото на паспорт? Это запросто. Через час будет готово. А если вы торопитесь, то даже быстрее. У нас огромный опыт.
- Это правда, - с чопорным кивком подтвердила старушка. - Мы сделали уже несколько тысяч таких портретов.
- Мне нужно нечто иное, - ответил я. - Видите ли, у моей дочери вечеринка по случаю шестнадцатилетия…
- Мы не снимаем помолвки, - оборвал меня старичок. - Весьма сожалею.
- Да, это так, - добавила старушка.
- У неё не помолвка, а шестнадцатилетие, - сказал я.
- Мы их не снимаем, - твердил свое старик. - Это исключено.
- Раньше, в былые времена, мы делали и это, - подхватила старушенция. - Но выходило просто ужасно.
Я вздохнул.
- Слушайте, мне нужны кое-какие сведения. Моя дочь сходит с ума по одной рок-н-ролльной команде, которую вы фотографировали. Я хочу сделать ей сюрприз и думал, что…
- Так вашей дочери шестнадцать лет? - подозрительно спросил старикан.
- Совершенно верно. Исполнится на следующей неделе.
- И мы фотографировали оркестр?
- Да, - ответил я, протягивая ему снимок.
Старик долго изучал его.
- Это не оркестр, это человек, - объявил он, наконец.
- Я знаю. Но он играет в оркестре.
- Тут всего один человек.
- Эту фотографию делали вы, и я подумал…
Пока я говорил, старик перевернул фотографию.
- Это наша работа, - возвестил он. - Видите, вот фирменный знак: «Фотоателье Кэрзина». Это мы и есть. Открылись ещё в тридцать первом году. Сначала тут заправлял мой отец, упокой, господи, его душу.
- Воистину так, - ввернула старушка.
- Так вы говорите, это оркестр? - Старик помахал фотографией у меня перед носом.
- Один из оркестрантов.
- Что ж, возможно, - он протянул снимок старухе. - Ты снимала какие-нибудь оркестры?
- Может быть. Я их не запоминаю.
- По-моему, это была рекламная фотография, - подсказал я.
- Как называется этот оркестр?
- Не знаю. Потому и пришел к вам. На снимке ваш фирменный знак…
- Я не слепой, - сердито перебил меня старик. Согнувшись пополам, он заглянул под прилавок. - Надо посмотреть записи. Мы тут ведем строгий учет.
Он принялся выкладывать на прилавок стопки фотографий. Я был удивлен: старик действительно снимал ансамбли, не меньше десяти разных команд.
Старик проворно перебирал снимки, по ходу дела давая пояснения:
- Жена их не запоминает, зато я помню. Стоит посмотреть, и сразу вспоминаю. Понятно? Вот, к примеру, «Джимми и двоечники». А вот «Певчие птички», «Гробы», «Кликуши», «Вонючки». Такие названия западают в память. Даже странно, почему. Вот «Вши», «Выкидные ножи», «Вилли и вилы», «Ягуары».
Я старался разглядеть лица на фотографиях, но у старика оказались слишком проворные пальцы.
- Погодите-ка! - Я указал на один из снимков. - Кажется, вот они.
Старик вгляделся в фотографию.
- «Зефиры», - укоризненно проговорил он. - Да, они самые. «Зефиры».
Я присмотрелся. Пятеро чернокожих парней в блестящих костюмах, таких же, как на портрете, который я прихватил в общежитии. Все пятеро натянуто улыбались. Похоже, им вовсе не хотелось фотографироваться.
- Вы знаете их имена? - спросил я.
Старик перевернул снимок.
- Зик, Зак, Роман, Джордж и Счастливчик.
- Спасибо. - Я вытащил записную книжку и занес в неё все пять прозвищ. - А как я могу их разыскать?
- Слушайте, а вы правда хотите позвать их на день рождения своей дочери?
- А почему бы и нет?
Старик передернул плечами.
- Да грубияны они.
- Ничего, один вечер можно и потерпеть.
Старик поднял руку и указал большим пальцем куда-то в дальний конец улицы.
- По ночам они играют в «Электрическом винограде». Там всегда полно черномазых.
- Спасибо, - сказал я и зашагал к двери.
- Вы уж поосторожнее с ними, - предупредила меня старушка.
- Хорошо.
- Желаю приятной вечеринки, - бросил мне вслед старик.
Я кивнул и вышел на улицу.


* * *

Если у гор бывают дети - отроки или подростки, - то вы поймете, на что был похож Алан Зеннер. Конечно, в Большую десятку его бы не приняли, но парень и впрямь был не хилый. По моим прикидкам, он имел рост шесть футов и один дюйм, а весил больше центнера.
Я разыскал Алана, когда он покидал крытую футбольную площадку «Диллон-филд». День клонился к вечеру, и тренировка уже кончилась. Солнце садилось, заливая позолотой стадион и расположенные поблизости здания - дворец спорта «Диллон», хоккейную площадку и крытые теннисные корты. На небольшом поле поодаль все ещё тренировались при тусклом свете угасающего дня новички, поднявшие огромное облако желто-бурой пыли.
Зеннер только что вышел из душа, его короткие черные волосы ещё не высохли, и он старательно тер их полотенцем, словно вспомнив наказ тренера не выходить на улицу с мокрой головой.
Алан сообщил мне, что торопится на обед и занятия, поэтому мы беседовали по пути, шагая через мост Андерсона к гарвардскому университетскому городку. Поначалу я болтал обо всяких пустяках. Зеннер был старшекурсником Леверетт-хаус в Тауэрс и специализировался на истории. Ему не очень нравилась тема дипломной работы, и он боялся, что не сможет поступить в школу правоведения: там не давали поблажек спортсменам. Юристов интересовала только успеваемость. Так что, возможно, он пойдет на юридический в Йеле, там веселее.
Мы прошли через Уинтроп-хаус и направились в сторону университетского клуба. Алан сообщил мне, что в футбольный сезон обедает и ужинает только там. Еда неплохая. Во всяком случае, качество выше среднего.
Наконец я завел разговор о Карен.
- Что? И вы туда же?
- Простите?
- Вы уже второй за сегодня. До вас приходил Мытарь.
- Мытарь?
- Ее папаша. Она его так прозвала.
- Почему?
- Понятия не имею. Прозвала, и все. Она придумала ему целую уйму кличек.
- И вы говорили с ним?
- Он приезжал, - неохотно ответил Зеннер. - Но я велел ему убираться.
- Что же вы так?
Мы вышли на Массачусетс-авеню, запруженную машинами.
- Да не хотелось связываться, вот и все, - объяснил он.
- Вы уже замешаны в деле.
- Черта с два, - Алан начал переходить улицу, ловко лавируя между автомобилями.
- Вам известно, что случилось с Карен? - спросил я.
- Слушайте, я знаю об этом больше всех. Даже больше, чем её предки.
- Но не хотите ввязываться.
- Вы уловили суть.
- Дело очень серьезное, - сказал я. - Одного человека обвинили в её убийстве. Вам придется рассказать все, что вы знаете.
- Слушайте, она была славная