девчонка, но с закидонами. Поначалу все шло хорошо. Потом стало слишком трудно, и я с ней завязал. Это все. А теперь отвалите от меня.
Я пожал плечами.
- На суде вам придется давать свидетельские показания по требованию защиты. Вас приведут к присяге.
- Я не собираюсь идти в суд.
- У вас нет выбора, - заверил я его. - Разве что суда вообще не будет.
- То есть?
- То есть, нам лучше поговорить, как двум разумным людям.
В паре кварталов дальше, возле Центральной площади, была маленькая грязная забегаловка с цветным телевизором над стойкой. На экране все двоилось, но мало кто обращал на это внимание. Мы заказали две кружки пива и принялись ждать, слушая прогноз погоды, который читал бодренький толстенький коротышка, с улыбкой пообещавший, что завтра и послезавтра непременно будут дожди.
- А вы-то зачем сюда влезли? - спросил меня Зеннер.
- По-моему, Ли невиновен.
Он рассмеялся.
- Вы - единственный, кто так думает.
Принесли пиво. Я расплатился. Зеннер приложился к кружке и облизал губы.
- Ладно, - сказал он, усаживаясь в отдельной кабинке, - так и быть, поведаю вам эту историю. Мы с Карен познакомились где-то в апреле, на одной вечеринке, и сразу поладили. Это было классно. Тогда я ничего про неё не знал и относился к ней просто как к очередной смазливой девице. Мне, конечно, было известно, что она совсем молодая, но о том, сколько ей лет, я узнал лишь наутро и едва не окочурился. Подумать только: всего шестнадцать! Господи… Но Карен была славная, не дешевка какая-нибудь. - Алан одним глотком ополовинил свою кружку. - Потом мы начали встречаться, и я мало-помалу кое-что разузнал про нее. У Карен была манера выкладывать правду по крупицам. Слово тут, слово там. Конечно, это очень нервировало. Как старый многосерийный фильм. «Смотрите нас в следующую субботу». Она это умела.
- Когда вы перестали встречаться?
- В начале июня. Она заканчивала Конкорд, и я пообещал, что приеду на выпускной бал. Но Карен не понравилась эта идея. Я спросил, почему, и тогда она выдала мне всю эту бодягу про предков, и что я им не понравлюсь. Вы понимаете, раньше моя фамилия была Земник, и я рос в Бруклине. Вот так. Карен высказалась, и я подарил ей прощальный поцелуй. Мне уже тогда все обрыдло, а теперь и вовсе плевать на нее.
- И вы больше ни разу не виделись?
- Один раз. Где-то в конце июля. Я подрабатывал на мысу, шабашил на стройке. Работа была нетрудная, и многие мои друзья там халтурили. Тогда-то я и услышал о Карен то, чего не знал, пока мы встречались. Ну, как она коллекционировала парней. И о неладах с предками. И о том, что она ненавидела своего отца. И все то, что прежде казалось галиматьей, начало обретать смысл. А ещё я слышал, что она сделала аборт и говорила всем, будто это был мой ребенок.
Зеннер прикончил пиво и сделал знак бармену. Я тоже решил выпить ещё кружечку.
- Однажды я случайно встретил её возле Скассета. Она заправлялась на бензоколонке, когда я подъехал. Мы малость поболтали, я спросил про аборт, правда ли это, и она ответила, что да. Тогда я спросил, мой ли это был ребенок, и Карен сказала, что не знает, кто отец. Да ещё так невозмутимо! Короче, я послал её ко всем чертям и пошел прочь. Но Карен меня догнала, извинилась и предложила остаться друзьями, встречаться снова. А когда я отказался, она разревелась. Нет ничего хуже, чем девчонка, ревущая на бензоколонке. Короче, я пообещал вечером сводить её куда-нибудь.
- И сводили?
- Да. Это было ужасно. Алан, сделай то, Алан, сделай се. Быстрее, Алан. А теперь медленнее. Алан, ты так потеешь… Хоть бы на секунду заткнулась.
- Она что, прошлым летом жила на мысу?
- Карен так сказала. Работала в картинной галерее, кажется. Но я слышал, что она почти все время просидела на Маячном холме. У неё там были какие-то сумасшедшие дружки.
- Вы когда-нибудь с ними встречались?
- Только с одной девчонкой. Как-то на вечеринке меня познакомили с Анджелой то ли Харли, то ли Харди. Чертовски красивая девица, но с приветом.
- То есть?
- Ну, странная, не от мира сего. Плела какую-то чушь. «Нос божий красен кожей», и все такое. С ней и разговаривать было невозможно. А жаль: уж больно хороша собой.
- А родителей Карен вы видели?
- Да, один раз. Та ещё парочка. Старик с задранным носом, и с ним эта дамочка-губошлепка. Неудивительно, что Карен их ненавидела.
- Откуда вы это знаете?
- Да от нее! Карен только о предках и говорила. Часами болтала о них. Мытаря на дух не выносила. Иногда называла его БОГ. Это значит брехун, осел и говнюк. Мачеху тоже всячески обзывала, но я не стану повторять: вы скажете, что я клевещу. Но вот что удивительно: свою родную мать Карен очень любила. Та умерла, когда Карен было лет пятнадцать. Наверное, тогда все и началось.
- Что началось?
- Ну, закидоны эти. Наркотики и блуд. Карен хотела, чтобы её считали оторвой. Любила народ удивить. Словно что-то доказывала. Жрала зелье, причем всегда на людях. Кое-кто говорил, что она сидит на амфитаминах, но не знаю, правда ли это. Она многим насолила, и про неё каких только жутких историй не рассказывали. Говорили, что Карен Рэндэлл на все пойдет и под любого ляжет. - Алан болезненно поморщился.
- Но вы любили её, - вставил я.
- Да, пока это было возможно.
- А после того свидания на мысу вы больше не встречались?
- Нет.
Принесли пиво. Алан посмотрел на свою кружку и принялся вертеть её в руках.
- Хотя, впрочем, встречался, - вдруг добавил он.
- Когда?
Зеннер заколебался.
- В воскресенье, - сказал он, наконец. - В прошлое воскресенье.

6

- Было около часа дня, - продолжал Зеннер. - После игры мы устроили вечеринку, и я маялся похмельем. Да ещё как маялся! Боялся, что в понедельник на тренировке буду не в форме, потому что пропустил несколько игр в субботу. Никак не получалась последняя пробежка, не хватало скорости. Поэтому я волновался. В общем, я был у себя в комнате и пытался переодеться к обеду. Никак не мог повязать галстук. Все время выходило вкривь и вкось, три раза пробовал. Похмелье было и впрямь тяжкое. Голова раскалывалась. И тут входит Карен. Можно было подумать, что я назначил ей свидание.
- А вы не назначали?
- Никогда не испытывал такого отвращения при виде человеческого существа. Мне уже удалось забыть её, выкинуть из головы, понимаете? И вдруг она опять тут как тут, и выглядит как никогда отпадно. Малость полновата, но все равно хороша. Мои соседи по комнате ушли обедать, и я был один. Карен спросила, не свожу ли я её перекусить. Я ответил - нет.
- Почему?
- Потому что не хотел видеть её. Она была как зараза. Чума. И я хотел держаться от неё подальше, вот и сказал: Карен, уйди, пожалуйста. Только она не ушла, а села, закурила и говорит: я знаю, что между нами все кончено, но мне нужен человек, который выслушает. Мы это уже проходили, и я ей не поверил. Но Карен никак не хотела уходить. Уселась на кушетку, и не сдвинешь. Сказала, что я - единственный, с кем она может поговорить.
В конце концов я сдался, сел и сказал: ладно, валяй, говори. А сам подумал, что я дурак и ещё пожалею, что согласился, как пожалел после прошлого раза. Знаете, есть такие люди, которых просто невозможно терпеть рядом.
- О чем шел разговор?
- О ней. Карен только о себе и говорила, больше ни о чем. О себе, о предках, о брате…
- Она была дружна со своим братом?
- В некотором роде. Но он - парень простой, как Мытарь. Ничего знать не хочет, кроме своей медицины, поэтому Карен не очень откровенничала с ним. Про наркотики и свои похождения ничего не говорила.
- Продолжайте.
- Ну, в общем, я сидел и слушал её. Карен рассказала про школу, потом - про какую-то мистику. Мол, начала медитировать два раза на дню по полчаса. Это вроде как прополаскивать мозги. Или макать тряпку в чернила. Что-то такое. Она только-только начала этим заниматься и была в полном восторге.
- Как она держала себя?
- Нервничала. Выдула целую пачку сигарет и не знала, куда девать руки. У неё на пальце был перстень школы Конкорд, так она его и крутила, и снимала, и снова надевала. Все время, безостановочно.
- Она сказала, почему приехала на выходные?
- Я спрашивал, - ответил Зеннер. - Да, она говорила об этом.
- Ну, и?
- Она приехала на аборт.
Я откинулся в кресле и закурил.
- Как вы к этому отнеслись?
Зеннер покачал головой.
- Я не поверил. - Он метнул на меня быстрый взгляд и опять припал к кружке. - Я вообще перестал верить ей. В том-то и беда. Я словно отключился и не обращал на неё внимания. Не мог иначе, потому что она… Короче, я ещё был неравнодушен к ней…
- Она знала об этом?
- Она знала все, - ответил Зеннер. - От неё ничего нельзя было скрыть. Будто кошка, она полагалась на наитие, которое никогда не подводило. Карен могла войти в комнату, оглядеться и рассказать все про каждого, кто там сидит. Она безошибочно улавливала чужие чувства.
- Вы говорили с ней об аборте?
- Нет. Ведь я же не поверил ей, вот и не стал развивать тему. Но где-то через час Карен сама вернулась к этому. Сказала, что боится, что хочет быть со мной. Все время это повторяла.
- И вы поверили?
- Я уже не знаю, чему верить. Нет, пожалуй, не поверил. - Он залпом допил пиво и поставил кружку. - Послушайте, что, по-вашему, я должен был делать? Эта девчонка вконец сбрендила. Все знали, что она - того. Нелады с предками, да и вообще с белым светом. Вот и свихнулась.
- Как долго вы беседовали с ней?
- Часа полтора. Потом я сказал, что мне пора обедать и заниматься, и попросил её уйти. Она и ушла.
- Вы не знаете, куда она направилась?
- Нет. Я спросил, но Карен только рассмеялась в ответ и сказала, что всегда идет, куда глаза глядят.

7

Я расстался с Зеннером уже под вечер, но все-таки позвонил на работу Питеру Рэндэллу. Его не оказалось на месте, но я сказал, что дело срочное, и тогда медсестра посоветовала мне позвонить в лабораторию. По вторникам и четвергам Питер нередко задерживался там.
Звонить я не стал. Предпочел поехать.
Питер был единственным членом семейства Рэндэллов, с которым я встречался в прошлом. Раз или два мы виделись на вечеринках. Такого человека нельзя было не заметить. Во-первых, потому что он наделен незаурядной внешностью. Во-вторых, Питер обожает вечеринки и ходит на все, о которых ему доводится случайно услышать.
Он огромен, толст, жизнерадостен, весел и румян, а смех его чертовски заразителен. Питер не расставался с сигаретой, не знал меры в выпивке, был занятным собеседником и настоящим сокровищем для любой хозяйки дома, потому что именно он обеспечивал успех вечеринки и не давал веселью заглохнуть. Бетти Гейл, супруга заместителя главврача Линкольновской больницы по лечебной части, однажды сказала о Питере: «Ну разве он не дивный светский зверь?» Вообще она то и дело ляпала что-нибудь эдакое, но на сей раз попала в точку. Питер Рэндэлл был самым настоящим светским зверем - открытым, общительным, вальяжным, добродушно-игривым. И, благодаря юмору и манере держаться, на удивление свободным.
Питер мог выдать любую сальную шуточку, и вы бы рассмеялись. Подумав про себя: а шуточка-то грязная, вы, тем не менее, хохотали бы до упаду, а вместе с вами покатывались бы все гости. Питер мог заигрывать с вашей женой, расплескивать вино, говорить гадости хозяйке, сетовать на жизнь и вытворять все, что угодно, и вы не стали бы возмущаться и косо смотреть на него.
Интересно, что он расскажет мне о Карен?
Лаборатория Питера располагалась на пятом этаже биохимического факультета медицинской школы. Я прошел коридором, воздух в котором был напоен лабораторными ароматами. Благоухало ацетоном, бунзеновскими горелками, мылом для пипеток и химическими реактивами. Букет был резкий и терпкий.
Кабинет у Питера оказался совсем крошечный. Сидевшая за столом девушка в белом халате печатала какое-то письмо. Она была очень хороша собой. Про таких говорят: броская. Впрочем, едва ли Питер Рэндэлл нанял бы невзрачную секретаршу.
- Чем могу быть полезна? - с легким акцентом спросила она меня.
- Я ищу доктора Рэндэлла.
- Он вас ждет?
- Не знаю. Я звонил, но ему могли и не передать мое сообщение.
Окинув меня взглядом, девушка, вероятно, решила, что я - врач из клиники. В её взоре сквозило презрение истинного исследователя к жалкому лекарю. Считается, что клиницисты вообще не работают головой, а занимаются ерундой и возятся с грязными пациентами. Какая уж тут наука. А вот исследователь витает в высших сферах чистого разума и пребывает в состоянии интеллектуального блаженства.
- Идемте, - девица встала и зашагала по коридору. У неё на ногах были деревянные башмаки, увидев которые, я догадался, откуда в её речи этот причудливый акцент. Я шел за девушкой, разглядывал её попку и думал, что лучше бы на ней не было халата.
- Доктор вот-вот начнет новый цикл инкубации, - оглянувшись, сообщила мне секретарша. - И будет очень занят.
- Я могу подождать.
Мы вошли в лабораторию. Она располагалась в угловой комнате, окна выходили на автостоянку, где уже почти не осталось машин.
Рэндэлл стоял у стола, склонившись над белой крысой. При нашем появлении он поднял голову и сказал:
- А, Бриджит, вы как раз вовремя.
Потом Питер заметил меня.
- Так-так, и кто это к нам пожаловал?
- Меня зовут Берри, - начал я. - Мы…
- Да, да, конечно, я вас прекрасно помню, - бросив крысу на стол, Питер пожал мне руку. Крыса кинулась прочь, но остановилась на краю стола и принялась принюхиваться, глядя вниз.
- Джон, кажется, - продолжал Рэндэлл. - Да, мы встречались. - Он снова схватил крысу и усмехнулся. - Кстати, мне только что звонил брат, предупреждал, что вы можете нагрянуть. Похоже, вы его завели. Если мне не изменяет память, он назвал вас сопливым нюхачом.
Наверное, такое определение показалось Питеру очень забавным. Он снова расхохотался и добавил:
- Вот так-то. Не будете докучать его благоверной. Кажется, вы изрядно расстроили её.
- Очень сожалею.
- И зря, - весело сказал Питер и, повернувшись к Бриджит, попросил: - Пригласите, пожалуйста, остальных. Пора начинать.
Бриджит наморщила носик, и Питер подмигнул ей. Как только девушка вышла, он доверительно сообщил мне:
- Прелестное создание. И очень помогает мне сохранять форму.
- Вот как?
- Да, - он похлопал себя по толстому пузу. - Уж больно легкая нынче жизнь. Современные удобства - коварная западня. Из-за них слабеют глазные мышцы, и повинно в этом телевидение. Мы пялимся на экран, и глазным яблокам не хватает движения. В итоге падает зрение, а это уже трагедия. Но Бриджит - прекрасное средство профилактики такого рода недугов. - Питер блаженно вздохнул. - Однако чем могу служить? Ума не приложу, с какой стати вы решили навестить меня. Вот если бы вы пришли к Бриджит, тогда понятно. Но я-то вам зачем?
- Затем, что вы были лечащим врачом Карен, - ответил я.
- Совершенно верно, совершенно верно. - Питер схватил крысу и посадил её в крошечную клетку, после чего оглядел ряд клеток побольше в поисках другого подопытного животного. - Чертовы девицы. Сколько раз говорил им, что на краске для волос не разоришься, а они знай себе жадничают: положат мазочек, и все. Ага! - Его рука молниеносно метнулась вперед и ухватила крысу. - Мы берем только тех, у которых окрашены хвосты, - объяснил мне Питер, поднимая зверюшку повыше, чтобы я мог разглядеть лиловое пятнышко на хвосте. - Им вчера ввели гормон паращитовидной железы, и теперь, как сие ни печально, меченые крысы должны встретиться с Создателем. Вы умеете умерщвлять крыс?
- С горем пополам.
- Не согласитесь помочь? Уж больно я не люблю убивать животных.
- Нет, благодарю покорно.
Питер вздохнул.
- Так я и думал. Ну что ж, поговорим о Карен. Да, я был её лечащим врачом. Что вы хотите от меня услышать?
Похоже, он не собирался ничего скрывать и враждовать со мной.
- Не обращалась ли она к вам в середине лета в связи с каким-нибудь несчастным случаем?
- Несчастным случаем? Нет.
Открылась дверь, и вошли лаборантки во главе с Бриджит. Все были хороши, как на подбор. Не знаю уж, случайно так получилось или нет, но одна из них была блондинкой, другая брюнеткой, а третья - рыжей. Они выстроились перед Питером, и он по очереди оделил каждую отеческой улыбкой, как будто готовился к раздаче подарков.
- Сегодня у нас шесть штук, - объявил он. - Потом можете отправляться по домам. Инструменты для препарирования готовы?
- Да, - доложила Бриджит, указывая на длинный стол, возле которого стояли три кресла. Перед каждым лежали пробковая подушка с булавками, пинцет и скальпель, стоял лоток со льдом.
- Как там мешалка?
- Все готово, - ответила другая лаборантка.
- Хорошо, тогда приступим, - распорядился Питер.
Девушки расселись за столом, Рэндэлл повернулся ко мне.
- Наверное, придется самому, - объявил он. - Ненавижу это дело. Когда-нибудь я начну так жалеть зверюшек, что у меня задрожат руки, и я отхвачу себе пальцы, пытаясь обезглавить очередную крысу.
- Чем вы их приканчиваете?
- О, это долгая история, - Питер усмехнулся. - Перед вами - сердобольный крысоубийца, истинный знаток. Я уже все перепробовал - хлороформом усыплял, шеи сворачивал, душил. Применял даже ту маленькую гильотину, которая так нравится британцам. Приятель прислал из Лондона. Говорил, надежная, но оказалось, что механизм забивается шерстью. Поэтому я решил вернуться к древнему способу, - он взял крысу и принялся задумчиво разглядывать её. - Мясницкий резак.
- Вы шутите.
- Я понимаю, что это звучит мерзко. И выглядит не лучше. Но более надежного способа не существует. Дело в том, что их надо рассекать как можно быстрее. Это - одно из условий, обеспечивающих успех опыта.
Питер понес крысу к раковине, возле которой стояла здоровенная колода. Привязав к ней крысу, он положил в раковину парафиновую подушку, затем подошел к шкафу и достал тяжелый мясницкий секач с коротким лезвием и крепкой деревянной рукояткой.
- Эти штуковины продаются на складах химических реактивов, - сообщил мне Питер. - Но они то и дело тупятся: слишком мягкая сталь. Поэтому я купил старый нож у одного мясника, и он оказался превосходного качества.
Он проворно поправил лезвие на оселке и при помощи клочка бумаги проверил, достаточно ли оно остро. Нож легко рассек лист пополам.
В этот миг зазвонил телефон, и Бриджит со всех ног бросилась к нему. Остальные девушки расслабились, явно радуясь отсрочке процедуры. Да и самому Питеру, кажется, тоже полегчало.
- Это из бюро проката, - сообщила Бриджит. - Они готовы пригнать машину.
- Хорошо, - отозвался Питер. - Пусть оставят её на стоянке и сунут ключи за солнцезащитный козырек.
Пока Бриджит передавала эти указания, Питер сказал мне:
- Вот же досада. Мою машину угнали.
- Угнали?
- Да. Вчера. Ужасно неприятно.
- Что за машина? - спросил я.
- Маленький «мерседес», седан. Изрядно побитый, но я очень любил его. Будь моя воля, я бы наказывал угонщиков так же, как похитителей людей.
- Вы заявили в полицию?
- Да, - передернув плечами, ответил он. - Хотя что толку?
Бриджит положила трубку и снова уселась за стол. Питер со вздохом взялся за нож и сказал:
- Ну, ладно, пора за работу.
Он схватил крысу за хвост. Зверек распластался на колоде в тщетной попытке удрать, и Питер молниеносным движением отсек крысе голову. Послышалось громкое «хрясь!», и лезвие резака вошло в дерево. Девушки старательно отводили глаза. Я посмотрел на них, потом опять на Питера, и увидел, как в его руке судорожно бьется обезглавленная тушка. Он держал крысу над раковиной, выпуская кровь. Через несколько минут Питер повернулся и положил останки животного на пробковую подушку перед Бриджит.
- Первая, - коротко бросил он, после чего вернулся к колоде, сунул отсеченную голову в бумажный мешок и взялся за следующую крысу.
Я наблюдал за Бриджит. Быстрыми заученными движениями она пришпилила лежащую навзничь крысиную тушку к подкладке, после чего срезала шкуру и мышечную ткань с лапок. Затем она отделила лапки от туловища и бросила их в лоток со льдом.
- Мы тут одержали маленькую победу, - вещал тем временем Питер, возясь с очередной крысой. - Нам удалось впервые вывести живые костные культуры и добиться, чтобы костная ткань не отмирала трое суток. Труднее всего взять кость у животного и поместить в автоклав, прежде чем погибнут клетки. Но мы стали виртуозами в этом деле.
- На чем вы специализируетесь?
- Обмен кальция. В частности, его связь с гормоном паращитовидной железы и тайрокальцитонином. Я хочу узнать, каким образом эти гормоны выводят кальций из костей.
Гормон паращитовидной железы - малоизученное вещество, вырабатываемое четырьмя крошечными железками, соединенными со щитовидкой. Об этом гормоне известно лишь, что он, похоже, управляет уровнем содержания кальция в крови. А за этим уровнем организм следит гораздо строже, чем, скажем, за D-глюкозой или жирными кислотами. Кальций в крови обеспечивает проводимость нервной системы и нормальное сокращение мышц. И теоретики пришли к выводу, что он поглощается костной тканью и выделяется из не по мере надобности. Если в крови слишком много кальция, он откладывается в костях, как в хранилище. Если слишком мало, организм вытягивает его из костной ткани и восполняет недостаток. Но постичь механику этого процесса никому пока не удалось.
- Главное - это время, - продолжал Питер. - Однажды я поставил весьма занятный опыт. Взял собаку и посадил её на искусственное кровообращение. Скачал кровь, обработал химикалиями, чтобы убрать весь кальций, и опять запустил в сосуды. Я проделывал это часами, высасывал из твари чуть ли не килограммы кальция, но его уровень в крови оставался нормальным. Восстанавливался в мгновение ока. Собачий организм очень быстро перемещает кальций из костей в кровь.
Лезвие резака снова с глухим стуком упало на колоду. Крыса дернулась и застыла. Питер вручил её второй лаборантке.
- Все это не на шутку разочаровало меня, - продолжал Питер. - Сохранение и высвобождение кальция. Конечно, легко сказать, что организм складирует кальций в костях и извлекает его оттуда по мере необходимости. Но ведь костная ткань имеет кристаллическое строение, она очень тверда и прочна. И вот выясняется, что её можно создать и превратить в порошок за какую-то долю секунды. - Он запустил руку в клетку и вытащил ещё одну крысу с лиловой отметиной на хвосте. - Поэтому я решил соорудить систему in-vitro и с её помощью хорошенько изучить костную ткань. Никто не верил, что у меня получится. Костный метаболизм - слишком медленный процесс, его невозможно отследить, утверждали эти скептики. Но я сумел. Угробив несколько сотен крыс. - Питер вздохнул. - И если эти твари когда-нибудь завоюют земной шар, они будут судить меня как военного преступника.
С этими словами он положил на колоду очередную крысу.
- Знаете, я всегда мечтал найти девушку, которая убивала бы их для меня. Мне была нужна невозмутимая и хладнокровная немка с крепкими нервами. Или какая-нибудь садистка. Но поиски оказались тщетными. Все они, - он кивком указал на трех девиц за столом, - согласились работать со мной, только когда я поклялся, что им не придется убивать животных.
- И давно вы ведете эти исследования? - спросил я.
- Да уж восьмой год. Поначалу двигался черепашьими темпами, работал по полдня в неделю. Потом стал проводить здесь вторники. Довольно скоро прибавились и четверги. И выходные тоже. Пришлось ужать практику до минимума. Эти исследования для меня - что твой наркотик.
- Неужели так нравится?
- Это просто блаженство. Игра. Долгая и увлекательнейшая игра. Головоломка, которую ещё никто не решил. Но надо быть начеку, иначе превратишься в одержимого. На биохимическом факультете есть такие. Работают больше любого практикующего врача. На износ. Но со мной такого не случится.
- Откуда вы знаете?
- Дело в том, что, как только я замечаю первые симптомы одержимости - желание работать сутки напролет, сидеть в лаборатории до полуночи и возвращаться сюда в пять утра - я говорю себе: это всего лишь игра. Игра, игра, игра. И помогает, я успокаиваюсь.
Тяжелый тесак отправил на тот свет третью крысу.
- Ну, вот, - сказал Питер. - Полпути пройдено. - Он почесал свой дородный живот. - Но что это мы все обо мне да обо мне. Давайте поговорим о вас.
- Меня интересует Карен.
- Хмммм… И, кажется, какой-то несчастный случай? Не припоминаю ничего такого.
- Прошлым летом её направили на рентген головы. Зачем?
- Ах, это! - Питер любовно погладил очередную жертву и положил её на колоду. - Карен есть Карен. Вернее, была.
- То есть?
- Однажды она явилась ко мне в кабинет и сказала: я слепну. Помню, девочка была очень встревожена, аж задыхалась от волнения. Она это умела. Чего вы хотите от шестнадцатилетней девчонки? Сказала, что стала хуже видеть и, как следствие, хуже играть в теннис. Потребовала, чтобы я ей помог. Я взял кровь на анализ. Эта процедура всегда производит на них впечатление. Проверил давление, прослушал. Короче, сделал вид, что провожу тщательный осмотр.
- И направили её на рентген?
- Да. Это входило в курс лечения.
- Я вас не понимаю.
- Все её беды были чисто психосоматического свойства, - объяснил мне Питер. - Как и у девяноста процентов моих пациенток. Ну, случается какая-нибудь мелкая неприятность навроде проигрыша в теннис, и - бах! «Я больна!» Приходит такая «больная» к врачу. Врач не находит ни единого отклонения. Но пациентке этого мало, и она бежит к другому специалисту, а от него - к третьему, и так далее, пока какой-нибудь умный эскулап не похлопает её по руке и не скажет: да, вы действительно тяжело больны. - Он громко захохотал.
- Значит, все эти анализы и снимки были для отвода глаз?
- В основном - да, хотя и не совсем, - ответил Питер. - Я убежден, что лучше перестраховаться и осмотреть человека, жалующегося на ухудшение зрения. Исследовал глазное дно, оно оказалось в норме. Проверил поле зрения. Тоже норма. Но Карен сказала, что видит то лучше, то хуже. Тогда-то я и взял кровь на анализ. И направил Карен к эндокринологу, а потом - на анализ уровня гормонов. Все было в норме. Ну, и снимки черепа сделали. Тоже никаких отклонений. Впрочем, вы их, наверное, уже видели.
- Да, - подтвердил я и закурил сигарету, наблюдая, как гибнет очередная крыса.
- Ну, так сопоставьте все эти данные. Девушка хоть и юная, но всяко бывает. Ухудшение зрения, головные боли, небольшое увеличение веса, сонливость. Вполне вероятно, что у неё была ослаблена функция гипофиза, и это подействовало на зрительный нерв.
- Вы говорите об опухоли на гипофизе?
- Такое не исключено. Я рассчитывал, что анализы покажут, ослаблен гипофиз или нет. Если у неё и впрямь было что-то серьезное, рентгенограмма черепа могла помочь поставить диагноз. Но все пробы дали отрицательный результат. Недуги Карен существовали только в её воображении.
- Вы уверены?
- Да.
- В лаборатории могли напутать.
- Могли, но я это предвидел и намеревался направить её на повторные анализы.
- Почему же не направили?
- Потому что Карен больше не приходила, - ответил Питер. - В том-то и суть. Такой уж она была человек. То бьется в истерике и говорит, что слепнет, то не приходит на прием, хотя медсестра записала её на следующую неделю. Оказывается, Карен в тот день играла в теннис и предавалась всевозможным удовольствиям. Нет, все её болячки были чистой выдумкой.
- Какой у неё был цикл?
- Когда Карен пришла ко мне, нарушений не было. Но если она погибла на пятом месяце, значит, забеременела как раз в те дни, когда я осматривал её.
- И все-таки она не пришла на повторный осмотр?
- Нет. У неё же ветер был в голове.
Питер прикончил последнюю, шестую крысу. Лаборантки трудились, не покладая рук. Собрав тушки зверьков, Питер сложил их в бумажный пакет и выбросил его в корзину для мусора.
- Ну вот, наконец-то, - пробормотал он и принялся энергично мыть руки.
- Что ж, спасибо, - сказал я.
- Не за что, - он вытер руки бумажной салфеткой и вдруг застыл, будто истукан. - Полагаю, я должен сделать какое-то заявление, коль скоро она была моей племянницей и пациенткой?
Я не ответил.
- Если Джей Ди узнает о нашей беседе, то никогда в жизни не станет разговаривать со мной. Постарайтесь не забыть об этом, когда будете расспрашивать ещё кого-нибудь.
- Хорошо, постараюсь, - пообещал я.
- Я не знаю, что у вас на уме, да и знать не хочу, - продолжал Питер. - Вы всегда казались мне человеком разумным и толковым, а стало быть, вами движет не праздное любопытство.
Я не понимал, куда он клонит, и не нашелся с ответом. Питер пришел мне на выручку.
- Мой брат утратил ясность рассудка и способность мыслить трезво. Сейчас у него приступ паранойи, и лучше не приставать к нему с расспросами. Насколько я понял, вы были на вскрытии?
- Совершено верно.
- Какое они сделали заключение?
- На основании визуального осмотра трудно сказать наверняка, - ответил я. - Пока никакой ясности.
- А мазки?
- Я их ещё не видел.
- Какое у вас сложилось впечатление?
Я заколебался, но все-таки решил, что темнить не стоит: откровенность за откровенность.
- По-моему, Карен не была беременна.
- Хмммм… - Питер снова почесал живот, потом протянул мне руку. - Очень занятно, - сказал он.

8

У бордюра возле моего дома стояла здоровенная патрульная машина с включенной мигалкой. Коротко остриженный и все такой же крутой на вид капитан Питерсон, привалившись к крылу, наблюдал, как я подъезжаю и торможу на дорожке к гаражу.
Я вылез из машины и окинул взглядом соседние дома. Их обитатели сгрудились у окон, привлеченные мерцанием маячка.
- Надеюсь, вам не пришлось долго ждать, - сказал я Питерсону.
- Нет, - с ухмылочкой ответил он. - Я только что подъехал. Постучал в дверь, но ваша супруга сказала, что вы ещё не вернулись, вот я и решил подождать снаружи.
По его невозмутимой самодовольной физиономии пробегали красные блики от маячка. Я прекрасно понимал, что капитан не выключил его специально, чтобы досадить мне.
- Вы по делу?
Питерсон поерзал и опять привалился к машине.
- Вообще-то да. На вас поступила жалоба, доктор Берри.
- Правда? От кого же?
- От доктора Рэндэлла.
- Что ещё за жалоба? - с невинным видом осведомился я.
- Похоже, вы приставали к членам его семьи. К сыну. Жене. Даже к однокурсницам его дочери.
- Приставал?
- Так он мне сообщил, - тщательно подбирая слова, ответил Питерсон.
- И что вы ему сказали?
- Сказал, что разберусь.
- И вот вы здесь.
Он кивнул и тускло улыбнулся.
Мигалка начинала действовать на нервы. В конце квартала посреди улицы остановились двое мальчишек и принялись молча пялиться на нас.
- Я что, нарушил закон? - спросил я.
- Это ещё предстоит выяснить.
- Если я нарушил закон, доктор Рэндэлл может обратиться в суд. Он может пойти туда, если убежден, что в состоянии представить доказательства ущерба, понесенного им в результате якобы совершенных мною действий. Ему это известно, вам тоже. - Я улыбнулся Питерсону ещё более гаденько, чем он мне. - Как, впрочем, и вашему покорному слуге.
- Может быть, поедем в участок и обсудим это?
Я покачал головой.
- Мне недосуг.
- Я ведь могу задержать вас для допроса.
- Да, - ответил я. - Но это неразумно.
- А может, и вполне разумно.
- Сомневаюсь. Я - частное лицо и действую в рамках прав, предоставленных законом всем гражданам. Я никому не навязывался, никому не угрожал. Любой человек, который не хотел говорить со мной, мог этого не делать.
- Вы нарушили границы частных владений, вторглись в жилище Рэндэллов.
- Это произошло случайно. Я заблудился и решил спросить дорогу. Рядом был большой дом, настолько огромный, что я, разумеется, принял его за учреждение. Мне и в голову не пришло, что там живут люди.
- Учреждение, говорите?
- Да. К примеру, сиротский приют. Или дом престарелых. Вот я и подъехал, чтобы узнать, как мне попасть, куда нужно. Представьте себе мое изумление, когда я совершенно случайно…
- Случайно?
- А вы можете доказать обратное?
Питерсон добродушно хмыкнул. Получилось вполне достоверно.
- Хитрец. Большой хитрец.
- Едва ли, - ответил я. - Кстати, почему бы вам не погасить эту мигалку и не прекратить привлекать всеобщее внимание? Я ведь тоже могу подать жалобу и заявить, что полиция не дает мне проходу. Пошлю её начальнику полицейского управления, в окружную прокуратуру и мэрию.
Он лениво протянул руку к приборному щитку и выключил маячок. Противное мигание прекратилось.
- Когда-нибудь, - сказал Питерсон, - все это выйдет вам боком.
- Воистину, - согласился я. - Мне или кому-нибудь другому.
Капитан почесал тыльную сторону ладони, как тогда, в участке.
- Иногда я теряюсь и не знаю, кто вы такой - честный человек или круглый дурак.
- Может, и то, и другое.
Питерсон задумчиво кивнул.
- Возможно, - распахнув дверцу машины, он скользнул за руль, а я вошел в дом. Закрывая за собой дверь, я услышал, как патрульная машина тронулась с места.

9

Мне не очень хотелось тащиться на вечеринку с коктейлями, но Джудит настояла на своем. По пути в Кембридж она спросила:
- Чего он хотел?
- Кто?
- Этот полицейский.
- А… Попытался вывести меня из игры.
- С какой стати?
- Рэндэлл пожаловался на домогательства.
- Обоснованно?
- Думаю, да.
Я в двух словах рассказал ей о своих сегодняшних встречах. Выслушав меня, Джудит проговорила:
- Запутанное дело.
- По-моему, я только скребу по поверхности.
- Думаешь, миссис Рэндэлл сочинила про тот чек на три сотни?
- Возможно.
Вопрос Джудит ошеломил меня. Я вдруг понял, что не поспеваю за стремительным развитием событий. Я не обдумал то, что уже произошло, не рассортировал факты, не сложил их воедино. Я понимал, что в деле есть неясности и закавыки, причем немало, но пока не имел случая как следует поразмыслить о них.
- Как там Бетти?
- Неважно. В сегодняшней газете напечатали статью…
- Правда? Я не видел.
- Маленькая заметочка. Арест врача за незаконный аборт. Никаких подробностей, только имя. Бетти пару раз звонили какие-то психи.
- Что, плохо дело?
- Да ничего хорошего. Теперь трубку снимаю я.
- Молодчина.
- Бетти храбрится и пытается вести себя так, будто ничего не случилось. Не знаю, правильно ли она делает, только у неё ничего не получается. Обыденная жизнь разладилась бесповоротно.
- Ты пойдешь к ней завтра?
- Да.
Я остановил машину в тихом жилом квартале Кембриджа, недалеко от местной городской больницы. Это был красивый район, застроенный старыми деревянными особняками; вдоль булыжных тротуаров росли клены. Кембридж во всей красе. Когда я вылезал из машины, к нам подкатил Хэммонд на своем мотоцикле.
Нортон Фрэнсис Хэммонд III - надежда медицины. Правда, сам он этого не знает, и слава богу. Будь иначе, он превратился бы в совершенно несносную личность. Родился Хэммонд в Сан-Франциско, в семье, которую он называет «поставщиками первоклассного товара». Выглядит он как ходячая реклама калифорнийского образа жизни. Нортон высок ростом, белокур, загорел и очень хорош собой. К тому же, он - прекрасный врач и уже второй год проходит ординатуру в Мемориалке, где его ценят столь высоко, что не обращают внимания на такие мелочи, как длинные, до плеч, волосы и лихо закрученные пышные усищи.
Главное достоинство Хэммонда и немногочисленных молодых врачей, подобных ему, состоит в том, что они ведут борьбу с косностью, не восставая против старой профессиональной элиты. Хэммонд не стремится шокировать кого-либо своей шевелюрой, образом жизни или мотоциклом. Ему просто глубоко плевать, что подумают другие врачи. Благодаря такому отношению к жизни, его никто не осуждает. В конце концов, он знает свое дело. И, даже если другим врачам не нравится его внешний облик, никаких причин жаловаться на Хэммонда у них нет. Вот он и живет себе спокойно. Да ещё и занимается преподаванием, поскольку это входит в ординаторские обязанности. А значит, он оказывает влияние на молодежь. Вот почему Хэммонд - надежда медицины.
После второй мировой войны врачевание претерпело огромные изменения. Обновление шло как бы двумя волнами. Сначала, в первые послевоенные годы, бурно расцвели наука, технологии и методики. Врачи стали применять антибиотики, потом разобрались в электромагнитном балансе организма, изучили строение белка и работу генов. Достижения эти лежали, главным образом, в сфере науки и технологии, но они до неузнаваемости изменили облик практической, прикладной медицины. До 1965 года три из четырех наиболее распространенных групп лекарственных средств - антибиотики, гормоны и транквилизаторы - оставались главными новациями послевоенных лет. Четвертая группа, анальгетики, была представлена в основном старым добрым аспирином, синтезированным в 1853 году. Аспирин - одно из чудес фармацевтики. Он снимает боль, отеки, лихорадку и аллергию, и при этом никто не может объяснить механизм его действия.
Вторая волна перемен - явление относительно недавнее и, скорее, общественное, нежели технологическое. Оно связано с социальной медициной и государственным врачебным обслуживанием, которые превратились в серьезную помеху. С ними надо было бороться как с раком или сердечно-сосудистыми заболеваниями. Некоторые врачи считали, что государственная медицина хуже любого рака, и кое-кто из молодых коллег разделял это мнение. Но было совершенно ясно, что, нравится это врачам или нет, им придется оказывать более качественную медицинскую помощь гораздо большему числу людей, чем когда-либо прежде.
Казалось бы, новаций следовало ждать именно от молодежи. Но в медицине не все так просто. Молодые врачи постигают премудрости ремесла под руководством своих пожилых коллег, и зачастую ученик становится точной копией учителя. Кроме того, в лекарском деле идет война поколений, особенно в наши дни. Нынешние молодые врачи более образованны и лучше подготовлены, их научные познания обширнее, чем у старой гвардии. Они задаются гораздо более серьезными вопросами и не довольствуются простыми ответами. К тому же, они с присущей молодежи пронырливостью стремятся избавиться от пожилых коллег и занять их должности.
Вот почему Нортон Хэммонд слывет незаурядной личностью. Он вершит революцию, не прибегая к мятежу. Эдакий «безмятежный» переворот.
Хэммонд поставил свой мотоцикл, повесил на колесо замок, любовно похлопал ладонью по седлу, отряхнул пыль с одежды и мгновение спустя заметил нас с Джудит.
- О, привет, дети мои! - воскликнул он.
По-моему, он называл своими детьми всех без разбора. Во всяком случае, такое у меня сложилось впечатление.
- Как поживаешь, Нортон?
- Да все продираюсь сквозь тернии, - он усмехнулся и ткнул меня кулаком в плечо. - А ты, говорят, вышел на тропу войны. Это правда?
- Не совсем.
- Шрамов пока нет?
- Только пара синяков.
- Повезло, - рассудил Хэммонд. - Надо же, сцепился с самим СК.
- СК? - растерянно переспросила Джудит.
- Старый клистир. Так его прозвали на третьем этаже.
- Рэндэлла?
- Кого же еще? - Хэммонд улыбнулся моей жене. - Наша детка решила не мелочиться.
- Я знаю.
- Говорят, СК мечется по третьему этажу, словно стервятник с перебитым крылом. Все никак не может поверить, что кто-то пошел против его величества.
- Да, представляю себе эту картину, - сказал я.
- Он в жутком состоянии, - сообщил мне Хэммонд. - Даже напустился на Сэма Карлсона. Ты знаешь Сэма? Стажер, работает под началом СК, роется в отбросах «высокой хирургии». Старый клистир числит его в любимчиках, и никто не понимает, почему. Говорят, потому что он тупой, этот Сэм. Ослепительно, убийственно, пугающе, непроходимо тупой.
- Неужели? - спросил я.
- Эту тупость невозможно описать словами, - продолжал Хэммонд. - Но и Сэму вчера досталось. Он сидел в кафетерии, поедая бутерброд с цыпленком и салатом (несомненно, он долго выяснял у официанток, что такое цыпленок), и тут входит СК. Видит Сэма и спрашивает: «Чем это вы занимаетесь?» А Сэм и отвечает: «Ем бутерброд с салатом и цыпленком». «И за каким чертом?» - говорит СК.
- Ну, а Сэм что?
Хэммонд расплылся в улыбке.
- По сообщениям из надежного источника, Сэм ответил: «Не знаю, сэр», - после чего бросил свой бутерброд и вышел вон.
- Голодный?
Хэммонд расхохотался.
- Вероятно. - Он покачал головой. - Но не надо осуждать СК. Он прожил в Мемориалке лет сто, и за все это время у него ни разу не было никаких неприятностей. А теперь, когда идет охота за черепами, и его дочь…
- Охота за черепами? - переспросила Джудит.
- Да что же это такое? Или институт сплетни лежит в руинах? Обычно жены первыми узнают все новости. В Мемориалке ад кромешный. А все из-за больничной аптеки.
- Какая-то недостача? - предположил я.
- Вот именно.
- Что пропало?
- Чертова уйма ампул с морфием. Гидроморфин-гидрохлорид. Он в три-пять раз забористее, чем сульфат морфия.
- Когда это случилось?
- На прошлой неделе. Аптекаря чуть удар не хватил. Зелье увели в обеденный перерыв, пока он тискал какую-то медсестру.
- Чем кончились поиски? - спросил я.
- Ничем. Больницу перевернули вверх дном, но без толку.
- А прежде такое бывало?
- Кажется, да. Несколько лет назад. Но тогда сперли всего две ампулы, а на этот раз взяли по-крупному.
- Какой-нибудь фельдшер?
Хэммонд пожал плечами.
- Это мог быть кто угодно. Лично я думаю, что зелье взяли на продажу: слишком уж много унесли. И очень рисковали. Как ты думаешь, можно ли вот так запросто забрести в амбулаторное отделение Мемориалки и спокойно вынести подмышкой коробку, набитую склянками с морфием?
- Нет, думаю, что нельзя.
- Чертовски дерзкий малый.
- И куда ему столько?
- Вот именно. Поэтому я и думаю, что морфий взяли на продажу. Это было тщательно подготовленное похищение.
- Значит, кто-то со стороны?
- Ну, наконец-то! Это - самый интересный вопрос. В больнице считают, что дельце провернул один из работников.
- А улики?
- Ни единой.
Мы поднялись на крыльцо дома.
- Это очень, очень интересно, Нортон.
- Да уж надо думать.
- У вас там кто-нибудь сидит на игле?
- Из персонала? Нет. Говорят, одна девчонка из кардиологии ширялась амфитамином, но с год назад бросила. Тем не менее, её взяли в оборот. Раздели, искали следы уколов. Ничего не нашли.
- А как насчет…
- Врачей?
Я кивнул. Врачи и наркомания - запретная тема. Не секрет, что среди нашего брата есть любители зелья. Как не секрет и то, что врачи довольно часто кончают самоубийством. Психиатры, например. Самоубийц среди них в десять раз больше, чем среди людей, не связанных с медициной. В пропорции, разумеется. Гораздо менее известен классический синдром врача-отца, когда сын наркоман, а отец снабжает его зельем. И оба довольны. Но говорить о таких вещах не принято.
- Насколько мне известно, врачи ни при чем, - ответил Нортон.
- Никто не увольнялся? Может, медсестра или секретарша?
Хэммонд усмехнулся.
- Что-то ты больно суетишься.
Я пожал плечами.
- Думаешь, тут есть связь с гибелью девушки?
- Не знаю.
- Вряд ли это звенья одной цепи, - сказал Хэммонд. - Но мысль интересная.
- Да.
- Чисто теоретически.
- Разумеется.
- Я позвоню тебе, если что-нибудь выясню, - пообещал он.
- Да уж, будь добр, - пробормотал я.
Мы подошли к двери. Из дома доносились звуки, сопутствующие любой веселой вечеринке - звон бокалов, смех и гвалт.
- Желаю успеха в битве, - сказал Хэммонд. - Надеюсь, ты победишь.
- Я тоже надеюсь.
- Так и будет. Только не бери пленных.
Я улыбнулся.
- Это противоречит Женевской конвенции.
- Ничего. Война-то совсем крошечная.
Хозяином вечеринки был Джордж Моррис, старший стажер терапевтического отделения Линкольновской больницы. Он уже заканчивал стажировку и готовился открыть частную практику, так что сегодня Моррис, можно сказать, устраивал себе «отходную».
И устраивал очень славно. Он сумел создать ненавязчивый уют, который, надо полагать, едва ли был ему по карману. Мне вспомнились банкеты промышленников, запускавших в производство новые изделия. В каком-то смысле слова именно это и делал сейчас Моррис.
Двадцативосьмилетний Джордж был женат, растил двоих детей и сидел по уши в долгах. Впрочем, любой врач в его положении задолжал бы не меньше. Ему предстояло выбиваться в люди, а для этого нужны пациенты. Коллеги-поставщики. Консультации. Иными словами, он нуждался в добром отношении уважаемых местных врачей, вот почему созвал в гости две сотни эскулапов и начинил их лучшими бутербродами, какие только нашлись в ближайшем ресторане, да ещё нагрузил под завязку самой дорогой выпивкой.
Я был польщен приглашением на это сборище. Что проку Моррису в патологоанатоме? Мы возимся с трупами, а трупы не надо направлять к узким специалистам. Джордж позвал Джудит и меня, потому что считал нас своими друзьями. По-моему, на этой вечеринке мы были его единственными приятелями.
Я оглядел комнату. Здесь собрались заведующие отделениями почти всех крупных больниц Бостона. И стажеры с супругами. Женщины сбились в кучку в уголке и болтали о детях. Врачи тоже держались вместе, в зависимости от специальности и места работы. Забавно было наблюдать такое четкое профессиональное размежевание.
В одном углу Эмери доказывал преимущества малых доз йода-131 при гипертериозе; в другом Джонстон рассуждал о печеночном давлении при портокавальном анастомозе; в третьем Льюистон, по своему обыкновению, бормотал о бесчеловечности электрошоковой терапии при лечении депрессий. Из девичьего уголка то и дело долетали словечки типа «прививка» или «ветрянка».
Джудит стояла рядом со мной. В голубом платье с открытой спиной она выглядела совсем юной красавицей. Джудит сноровисто заправлялась шотландским виски (она любила пить залпом) и, кажется, готовилась примкнуть к компании докторш.
- Иногда мне хочется, чтобы они говорили о политике, - сказала она. - О чем угодно, только не о медицине.
Я улыбнулся, вспомнив изречение Арта о том, что врачи «безполитичны». Он имел в виду, что они политически безграмотны. Арт говорил, что врачи не только не имеют четких политических убеждений, но и не способны их иметь.
«У них, как у военных, - сказал он однажды. - Политические пристрастия - признак непрофессионализма». Арт, по своему обыкновению, преувеличивал, но доля истины в его словах была.
Я думаю, что Арт любит сгустить краски, ему нравится злить, шокировать, поддразнивать. Такой уж он человек. Но, по-моему, его как магнитом тянет к той тоненькой линии, которая отделяет истинное от ложного, правду от преувеличения. Поэтому он все время роняет какие-то замечания, а потом наблюдает, кто и как реагирует на них. Особенно если он в подпитии.
Арт - единственный знакомый мне врач, который напивается допьяна. Все остальные поглощают чудовищные количества спиртного, но оно не оказывает на них никакого видимого действия. На какое-то время они становятся не в меру болтливыми, потом начинают клевать носом, и все. Но Арт бывает по-настоящему пьян. И в этом состоянии ведет себя особенно задиристо и безобразно.
Я этого никогда не понимал. Одно время мне казалось, что Арт страдает патологической интоксикацией, но потом я понял: это просто распущенность, желание пойти вразнос и не следить за собой, как другие. Возможно, это ему необходимо, и он не в силах ничего с собой поделать. А может быть, Арту просто нужен какой-то предлог, чтобы выпустить пар.
Уверен, что Арт недолюбливает людей своей профессии. Этим отличаются многие врачи, хотя и по разным причинам. Джонс не любит своих, потому что одержим научными исследованиями и зарабатывает меньше, чем тратит; Эндрюс - потому что за страсть к урологии ему пришлось заплатить счастьем и радостями семейной жизни; Тезлер - потому что он дерматолог и считает своих пациентов мнительными, а вовсе не больными. Поговорив с любым из этих людей, вы рано или поздно почувствуете их неприязнь ко всем остальным медикам. Но Арт - случай особый. Он ненавидит медицину как таковую.
Наверное, люди, презирающие и себя, и своих коллег, найдутся в любой профессии. Но Арт - своего рода экстремист. Можно подумать, что он избрал поприще врача нарочно, чтобы досадить самому себе, превратить себя в унылого и озлобленного нытика.
Иногда мне кажется, что он делает аборты с единственной целью - разозлить своих коллег. Возможно, я несправедлив к нему, но как знать… В трезвом виде Арт рассуждает вполне разумно и приводит веские доводы в пользу легализации абортов. Но, когда он пьян, в нем говорят чувства. Главным образом, самодовольство.
Поэтому я думаю, что он напивается, чтобы выплеснуть свою желчь и дать волю злости. В случае чего у него всегда есть отговорка: я был пьян, уж не обессудьте. Нализавшись, он вступал в ожесточенные, почти злобные словесные перепалки с собратьями по поприщу. Однажды он заявил Дженису, что делал аборт его жене. Дженис этого не знал, и выходка Арта подействовала на него как удар в пах. Ведь он - католик, хотя его жена исповедует другую веру.
Дело было на вечеринке, и я помню, как Арт изгадил всем настроение. Потом я довольно долго сердился на него. Через несколько дней Арт извинился передо мной, а я посоветовал ему попросить прощения у Джениса. И он попросил. По какой-то неведомой причине вскоре Арт и Дженис стали закадычными приятелями, и теперь Дженис тоже ратует за аборты. Уж и не знаю, какие доводы пустил в ход Арт, чтобы убедить его, но в конце концов католик перековался.
Я знаю Арта лучше, чем другие, и понимаю, что очень многое в его характере объясняется национальностью. По-видимому, внешний облик оказал немалое влияние на формирование его души. Среди врачей довольно много китайцев и японцев, и про них ходит масса анекдотов, причем весьма злобных. Кое-кого раздражают энергия и сообразительность азиатов, их стремление к успеху. Такие же анекдоты рассказывают и про евреев. Полагаю, что Арту - американцу китайского происхождения, приходилось восставать и против этого фольклора, и против собственных воспитателей, приверженцев консервативных традиций. Вот почему он ударился в другую крайность и стал эдаким левацким элементом. Одно из проявлений этих умонастроений - безудержная тяга Арта ко всему новому. Ни у какого другого бостонского акушера нет настолько современного оборудования. Арт покупает все новинки, и на эту тему тоже ходит немало анекдотов. Его называют азиатской диковиной, зацикленной на новомодных штуковинах. Но Артом движут совсем другие побуждения. Он просто борется с традицией, рутиной, пытается выбраться из наезженной колеи.
Достаточно совсем недолго поговорить с ним, чтобы понять: Арта буквально распирает от идей. Он разработал новую методику взятия проб на наличие раковых клеток в матке. Он считает пальпацию тазовых органов пустой тратой времени. По его мнению, базальная температура - гораздо более точный показатель овуляции, нежели принято считать. Он убежден, что даже при самых тяжелых родах ни в коем случае нельзя пускать в ход щипцы, а общий наркоз следует запретить, заменив его большими дозами транквилизаторов.
Попервоначалу все это звучит весьма впечатляюще. И только спустя какое-то время вы осознаете, что Арт попросту оголтело атакует косность, рьяно выискивает, и находит, изъяны во всех областях традиционного акушерства.
Поэтому я думаю, что рано или поздно он должен был начать делать аборты. Конечно, мне следовало бы разобраться в его побуждениях, подвергнуть их сомнению. Но я редко задумываюсь об этом. Мне кажется, что цели и конечные результаты гораздо важнее мотивов. История знает немало примеров, когда люди творили зло из самых добрых побуждений и в итоге терпели неудачу. Но бывало и так, что человек делал добро во имя ложных идеалов. И становился героем.
На сегодняшней вечеринке был только один человек, на помощь которого я мог рассчитывать. Фриц Вернер. Я принялся искать его глазами, но тщетно. Зато увидел Блейка - старшего патологоанатома Общей больницы. Блейк приобрел широкую известность благодаря своей голове - огромной, круглой и совершенно лысой. У него мелкие, почти детские черты лица, крошечный подбородок и широко поставленные глазки. Короче, его наружность полностью соответствует расхожему представлению об облике человека будущего. Блейк обладает холодным умом, подчас сводящим с ума его собеседников, да простится мне этот умный каламбур. И обожает всякого рода головоломки. Вот уже много лет мы с ним играем в слова. Правда, лишь от случая к случаю.
Заметив меня, Блейк приветственно поднял бокал с мартини и привычно спросил:
- Вы готовы?
- Конечно.
- «Волосатость», - предложил он.
Словцо было не ахти какое длинное, но все же попробовать стоило. Достав записную книжку и карандаш, я принялся усердно составлять из его букв другие слова. В конце концов у меня получилось: «волос», «слово», «лось», «лосось», «соль» и «сало».
- Ну, сколько? - спросил Блейк через минуту.
- Шесть, - ответил я.
Он улыбнулся.
- Говорят, из него можно выжать двенадцать, но у меня получилось только десять. - Блейк взял мой блокнот и добавил к записанным мною словам ещё четыре: «соло», «тост», «ватт» и «волость».
Достав из кармана четвертак, я вручил его сопернику. Он победил меня третий раз кряду. За последние несколько лет Блейк брал верх так часто, что я утратил счет своим поражениям. Впрочем, ему вообще не было равных.
- Кстати, вы слышали о первой модели ДНК? - спросил он.
- Да.
- Жаль. - Блейк покачал головой. - Мне нравится огорошивать этим людей.
Я улыбнулся ему, не в силах скрыть удовольствие.
- А знаете ли вы последние новости об «Азиатской молодежи»? Эта их борьба за право больного отказаться от лечения. Прямо подарок для всякого, кто ратует за применение фтористых соединений.
Об этом я тоже был наслышан. Похоже, моя осведомленность огорчила Блейка, и он побрел прочь в поисках другого собеседника, с которым можно было бы скрестить шпаги.
Блейк коллекционирует медицинско-философские софизмы. Он возносится на вершины блаженства всякий раз, когда ему удается путем логических рассуждений доказать хирургу, что тот не имеет морального права оперировать больного, а терапевту, что его главная обязанность - угробить как можно больше пациентов. Блейк обожает слова и играет понятиями, как ребенок - тряпичным мячом. И забавляется этой игрой, потому что она не требует от него никаких усилий. С Артом он поладил мгновенно. Год назад они, помнится, четыре часа кряду спорили о том, несет ли акушер моральную ответственность за судьбу детей, которым он помогает появиться на свет.
Вспоминая разговоры с Блейком, я понимаю, что они не более важны и полезны, чем, скажем, созерцание тренировки атлета в гимнастическом зале. Но Блейк умеет распалить собеседника. У него очень строгий ум, и это дает ему преимущества при общении с представителями самой строгой профессии на свете.
Слоняясь по комнате, я слышал обрывки разговоров и анекдотов и думал о том, что попал на типично медицинское сборище.
- … а вы слышали о том французском биохимике, у которого родились близнецы? Одного он окрестил, а другого не стал и использует его как контрольный образец…
- …у них у всех рано или поздно начинается заражение крови…
- … и он ходил. Ходил, представляете? С содержанием калия…
- … черт, а чего ещё вы ждали от подпевалы Хопкинса?
- … вот он и говорит: курить я бросил, но лучше сдохну, чем откажусь от выпивки…
- … конечно, можно регулировать газы крови, но это не поможет вылечить сосуды…
- … она была славная девчушка. А как одевалась! Наверное, они потратили на её гардероб целое состояние…
- … конечно, он взбесился. А кто бы не взбесился…
- … какая там олигурия. Он пять суток не мочился и все равно выжил…
- … у семидесятичетырехлетнего старика. Мы провели частичное иссечение и спровадили его домой. Все равно она медленно растет…
- … печень провисла до колен, честное слово, и никакой патологии!
- … она грозилась выписаться, если мы не прооперируем, так что, понятное дело…
- … а студенты вечно ропщут, их хлебом не корми…
- … похоже, девчонка просто откусила ему эту деталь…
- … правда? Гарри - с той маленькой сестричкой из седьмой палаты? Белокурая такая?
- … просто не верю. Он публикует столько научных статей, что человеку жизни не хва…
- … метастазы до самого сердца…
- Короче, история такая. Тюрьма в пустыне и двое заключенных. Один - старик с пожизненным сроком, другой - молодой новичок. Парень без умолку болтает о побеге. Проходит несколько месяцев, и он рвет когти. Через неделю охранники водворяют его обратно в камеру, полуживого от голода и жажды, и он рассказывает старику, какие страсти-мордасти пережил на воле. Песок до горизонта, нигде ни одного оазиса, никакой жизни. Старик послушал малость, и говорит: «Да знаю я, знаю. Двенадцать лет назад сам бежать пытался». «Правда? - спрашивает молодой. - Так чего ж ты мне ни разу за все эти месяцы не сказал, что лучше не рыпаться? Почему не предупредил, что это бесполезно?» А старик пожал плечами и отвечает: «Так кто же станет публиковать отрицательные результаты?»
Часам к восьми, когда я уже начал уставать, в комнату вошел Фриц Вернер. Он приветственно махал рукой и что-то весело говорил. Я двинулся к нему, но на полпути меня перехватил Чарли Фрэнк.
Чарли стоял, согнувшись пополам, с физиономией, искаженной гримасой боли, как будто его только что пырнули ножом в живот. Вытаращенные округлившиеся глаза смотрели скорбно и печально. Можно было подумать, что Чарли лицедействует, но это был самый что ни на есть подлинный его облик. От него веяло приближающейся бедой, тяжко нависшей над согбенными плечами, гнувшей его к земле. Я ни разу не видел на лице Чарли улыбку.
- Ну, как он там? - сдавленным полушепотом спросил он.
- Кто?
- Арт Ли.
- Все в порядке.
Я не испытывал ни малейшего желания говорить о Ли с Чарли Фрэнком.
- Его и правда арестовали?
- Да.
- О, боже! - ахнул Чарли.
- В конце концов все утрясется, - сказал я.
- Вы действительно так думаете?
- Да, - ответил я. - Действительно.
- Господи! - Чарли закусил губу. - Могу ли я чем-то помочь?
- Едва ли.
Он все никак не отпускал мой локоть. Я многозначительно посмотрел на Фрица, в надежде, что Чарли заметит мой взгляд и отцепится, но этого не произошло.
- Послушайте, Джон… Тут некоторые говорят, что и вы тоже замешаны.
- Давайте скажем так: я интересуюсь этим делом.
- Я обязан вам сообщить, - Чарли подался ко мне. - По больницам поползли слухи. Люди считают, что вы причастны, и поэтому вас так заботит исход дела.
- Мало ли, что болтают.
- Джон, вы можете нажить себе целый сонм врагов.
Мне подумалось, что эти враги, скорее всего, приятели самого Чарли. Он был детским врачом и пользовался огромным успехом, потому что заботился о своих юных пациентах даже больше, чем их мамаши.
- Почему вы так говорите?
- Потому что у меня предчувствие, - скорбно промолвил Чарли.
- И что вы мне посоветуете?
- Не лезьте в это дело, Джон. Оно слишком мерзкое.
- Спасибо, я запомню ваши слова.
- Очень многие люди убеждены…
- У меня тоже есть убеждения.
- … что с Ли должен разбираться суд.
- Благодарю за совет.
Чарли ещё крепче ухватил меня за локоть.
- Это я вам как друг говорю, Джон.
- Хорошо, Чарли, я запомню.
- Премерзкое дело…
- Ладно, ладно, спаси…
- Эти люди не остановятся ни перед чем.
- Какие люди?
Неожиданно Чарли выпустил мою руку и растерянно передернул плечами.
- Впрочем, вы должны поступать так, как находите нужным, - сказал он и повернулся ко мне согбенной спиной.
Фриц Вернер, по своему обыкновению, отирался возле бара. Он был высок и болезненно худосочен, словно страдал дистрофией. Фриц носил очень короткую прическу, отчего его огромные черные задумчивые глаза казались ещё огромнее, чернее и задумчивее. Повадка его изрядно смахивала на птичью: Фриц ходил вперевалку, а когда кто-то заговаривал с ним, проворно вытягивал шею, как будто был туговат на ухо. Но при этом от него веяло мощью. Может быть, благодаря австрийским корням. Или потому, что он обладал душой истинного художника. Фриц увлекался живописью и рисованием, и его рабочий кабинет был похож на захламленную мастерскую. Но источником средств к существованию ему служила психиатрия, и Фрицу приходилось подолгу внимать речам усталых пожилых матрон, которым на старости лет вдруг начинало казаться, что они сходят с ума.
Он с улыбкой пожал мне руку.
- Будь я проклят, если это не стебелек ядовитого плюща!
- И не говорите. Я уже и сам начинаю так думать.
Фриц оглядел комнату.
- Много лекций успели выслушать?
- Всего одну. От Чарли Фрэнка.
- Да, если вам нужен дурной совет, Чарли всегда готов его подать.
- А вы?
- Ваша супруга сегодня просто очаровательна, - проговорил Фриц. - Голубое ей к лицу.
- Я ей передам.
- Просто прелестна. Как детишки?
- Спасибо, хорошо. Фриц…
- Как работа?
- Послушайте, Фриц, мне нужна помощь.
Он рассмеялся мягким бархатистым смехом.
- Какое там помощь! Вас впору спасать.
- Фриц…
- Вы виделись с людьми. Полагаю, уже со всеми успели поговорить. Что вы думаете о Бабблз?
- О Бабблз?
- Да.
Я нахмурился, потому что сроду не слыхал этого имени.
- Бабблз? Стриптизерка какая-нибудь?
- Нет, соседка по комнате.
- Вы хотите сказать, соседка Карен?
- Разумеется.
- Которая учится в колледже Смита?
- Господи, да нет же! Я о той, которая прошлым летом жила вместе с Карен на Холме. Три девчонки сообща снимали там квартиру. Карен, Бабблз и ещё одна. Эта третья имела какое-то отношение к медицине - была то ли медсестрой, то ли лаборанткой. Та ещё компания.
- А как настоящее имя этой Бабблз? И чем она занимается?
В этот миг кто-то подошел к стойке, чтобы наполнить бокал. Фриц огляделся по сторонам и проговорил тоном истинного мозговеда:
- Судя по вашим словам, случай серьезный. Вот что, направьте-ка его ко мне. Завтра с половины второго до половины третьего. У меня образовалось «окно».
- Хорошо, я все устрою, - ответил я.
- Прекрасно. Приятно было повидаться, Джон.
Нортон Хэммонд стоял, привалившись к стене, и болтал с моей Джудит. Приближаясь к ним, я подумал, что Фриц был прав: она действительно выглядела прекрасно. Мгновение спустя я заметил в руке Хэммонда сигарету и удивился. Насколько мне было известно, Хэммонд не курил.
Но сегодня он медленно попыхивал сигаретой, делая глубокие затяжки. И не пил. Во всяком случае, бокала у него не было.
- Нет, ну вы только посмотрите, - сказал я.
Хэммонд усмехнулся.
- Это мой бунт против общественных устоев.
- Я пыталась втолковать ему, что кто-нибудь непременно учует, - подала голос Джудит.
- Да кто тут что учует? - заспорил Хэммонд.
Возможно, он был прав: дым стоял коромыслом.
- К тому же, вспомните «Фармакологию в терапии» Гилмэна и Гудмэна.
- Все равно будь осторожен, - посоветовал я.
- Ну подумай сам, - ответил Хэммонд, делая глубокую затяжку. - Никакого тебе рака бронхов, никакой овсяно-клеточной карциномы, никаких эмфизем и хронических бронхитов. Ни атеросклероза, ни цирроза, ни болезни Вернике-Корсакова. Красота.
- Наркотики запрещены законом.
Хэммонд ухмыльнулся и подергал ус.
- Значит, ты за аборты, но против конопли?
- Нельзя отправиться в два крестовых похода одновременно, - ответил я, наблюдая, как он набирает полные легкие дыма и выдыхает прозрачный воздух. И тут меня осенило. - Нортон, ты ведь живешь на Холме, правильно?
- Ага.
- Знаешь кого-нибудь по имени Бабблз?
Он рассмеялся.
- Бабблз? Да кто ж её не знает? Бабблз и Сверхголова. Их водой не разольешь.
- Сверхголова?
- Ее нынешний дружок. Композитор. Пишет электронную музыку. Что-то похожее на вой десятка собак. Он живет вместе с Бабблз.
- Это не она, часом, снимала квартиру на пару с Карен Рэндэлл?
- Не знаю, возможно. А что?
- Как её настоящее имя?
Хэммонд пожал плечами.
- Никогда не слышал. Но парня зовут Сэмьюэл Арчер.
- Где он обретается?
- За капитолием штата. В каком-то подвале. Они разрисовали его под утробу.
- Под утробу?
- Не поверишь, пока сам не увидишь, - ответил Хэммонд и блаженно вздохнул.

10

По пути домой я заметил, что Джудит напряжена и подавлена. Она сидела, плотно сжав колени, обхватив их руками, крепко сцепив побелевшие пальцы.
- Что-нибудь не так? - спросил я.
- Просто устала.
- Женушки доконали?
Джудит тускло улыбнулась.
- Ты становишься знаменитостью. Насколько я понимаю, миссис Уитстоун жалеет, что не сделала ставку на сегодняшнюю игру.
- Что ещё говорят?
- Они спрашивали, чего ради ты стараешься помочь Арту. По их мнению, твои действия - блистательный пример дружеской преданности. Это так трогательно, так человечно, так замечательно.
- Хм…
- Но - зачем?
- Надеюсь, ты объяснила им, что я - славный малый?
В машине было темно, и я скорее почувствовал, нежели увидел, что Джудит улыбается.
- Увы, это не пришло мне в голову.
В её голосе сквозили грустные нотки, а лицо, подсвеченное отблесками фар, казалось осунувшимся. Я понимал, что Джудит нелегко безвылазно сидеть у Бетти, но ведь кто-то же должен ей помочь.
Ни с того ни с сего мне вдруг вспомнилось студенчество и Сизая Нелл, семидесятилетняя алкоголичка, которая умерла за год до того, как попала к нам в прозекторскую. Мы прозвали её Нелл и ещё уймой других имен и все время осыпали мрачными шуточками, в надежде, что это поможет нам довести работу до конца. Помню, как мне хотелось уйти, бросить все к черту, лишь бы не резать холодную, влажную, смердящую плоть, не сдирать её с костей слой за слоем. Я мечтал о том дне, когда покончу с Нелл и смогу забыть её зловоние, вытравить из памяти это давно мертвое, скользкое от слизи тело. Все остальные говорили, что с такими покойниками даже проще, а мне хотелось только одного - чтобы все поскорее кончилось. И я продержался до конца, до последнего рассечения, пока мы не изучили все её чертовы нервы и артерии.
После той моей первой встречи с трупом, да ещё таким жутким, я вдруг с удивлением обнаружил, что мне интересно заниматься патологоанатомией. Я люблю свою работу и уже научился не обращать внимания ни на внешний облик, ни на запах мертвецов, и воспринимать каждое новое вскрытие как должное. Но вот что странно: ощущение новизны не исчезло. В каком-то смысле вскрытия стали для меня источником новых надежд. Человек только что умер, и вы знаете его историю болезни. Для вас он - не безликий «жмурик», а все ещё человеческое существо, которое совсем недавно вело битву, личную битву, единственную по-настоящему личную битву в своей жизни. И потерпело поражение. Ваша задача - выяснить, как и почему был проигран этот бой, и каким образом помочь другим людям, которые только готовятся к такой же борьбе. И самому себе. Вскрытие - это не просто взрезание трупов, которые исполняют свою единственную тошнотворную служебную обязанность - быть мертвыми, холодными обитателями сумрачного царства, подлежащими дотошному изучению.
Дома Джудит первым делом убедилась, что с детьми все в порядке, и отправилась звонить Бетти, а я решил отвезти домой няньку - миниатюрную и весьма бойкую девицу по имени Салли, капитана команды болельщиков бруклайнской средней школы. Когда я подвозил её, мы обычно болтали о пустяках и затрагивали лишь самые нейтральные темы. Нравится ли Салли учеба, в какой колледж она намерена поступать. Ну, всякое такое. Но сегодня меня одолело любопытство. Я чувствовал себя старым и потерянным, как человек, вернувшийся на родину после долгих странствий. Все вокруг казалось чужим и незнакомым, особенно дети. Они делали совсем не то, чем занимались в их возрасте мы. Жили другими чаяниями, преодолевали другие сложности. Во всяком случае, они уж наверняка потребляли другие наркотики. Впрочем, быть может, их трудности и не отличались от наших. По крайней мере, мне хотелось бы думать именно так.
В конце концов я решил, что, наверное, просто перепил на вечеринке, а посему мне лучше помолчать и не вдаваться в расспросы. Вот я и молчал, слушая болтовню Салли о том, как она сдавала экзамен на водительские права. При этом я испытывал смешанное чувство страха и облегчения. А потом поймал себя на том, что веду себя глупо, поскольку у меня нет никаких причин интересоваться жизнью няньки моих детей или желать получше узнать её. К тому же, если я начну выказывать любопытство, Салли, чего доброго, неверно меня поймет. Беседовать о водительских правах куда безопаснее: это надежная и достаточно серьезная тема для разговора.
А потом я ни с того ни с сего подумал об Алане Зеннере. И вспомнил слова, сказанные однажды Артом: «Если хочешь узнать что-то об этом мире, переключи свой телевизор на канал интервью и убери звук». Спустя несколько дней я так и сделал. Это было ужасно: раздувающиеся щеки, неугомонные губы, меняющиеся выражения лиц, сучащие руки. И - безмолвие. Ни единого звука. Никакой возможности понять, о чем говорят все эти люди на экране.
Адрес я нашел в телефонном справочнике. Сэмьюэл Арчер, Лэнгдон-стрит, 1334. Я набрал номер и услышал голос, записанный на пленку: «Извините, но телефон временно отключен. Не кладите трубку, телефонистка сообщит вам дополнительные сведения».
Я подождал. Раздалось несколько щелчков, словно в аппарате билось сердце, после чего до меня донесся новый голос: «Справочная. Какой номер вы набрали?»
- Семь-четыре-два-один-четыре-четыре-семь.
- Номер отключен.
Вероятно, Сэмьюэл Арчер переехал. А может быть, нет? Я поехал прямиком к его дому, который стоял на крутом восточном склоне Маячного холма. Здание было весьма обшарпанное, в подъезде воняло капустой и детской микстурой. Я спустился по скрипучей деревянной лестнице в подвал, освещенный зеленой лампочкой, и увидел черную дверь с надписью: «Бог пестует своих детей».
Я постучал.
Из-за двери доносились визги, птичьи трели, скрежет и ещё какие-то звуки, похожие на стоны. Она распахнулась, и я увидел парня лет двадцати с небольшим, с пышной бородой и длинными мокрыми черными волосами, облаченного в комбинезон и лиловую рубаху в горошек. На ногах у него были сандалии. Парень окинул меня пустым взглядом, не выказывая ни удивления, ни любопытства.
- Вам чего?
- Я доктор Берри. А вы - Сэмьюэл Арчер?
- Нет.
- Мистер Арчер дома?
- Он занят.
- Я хотел бы повидать его.
- Вы его приятель?
Парень смотрел на меня с неприкрытым подозрением. Я услышал новые шумы - скрип, рокот и протяжный свист.
- Мне необходима его помощь Парень немного расслабился.
- Вы совсем некстати.
- Дело не терпит отлагательства.
- Вы врач?
- Да.
- У вас есть машина?
- Да.
- Какая?
- «Шевроле» шестьдесят пятого года.
- Номер?
- Два-один-один-пять-один-шесть.
Парень кивнул.
- Ладно. Вы уж не обессудьте. Сами знаете, какие нынче времена. Никому нельзя верить. А вдруг вы - нарк легавый? - Он посторонился. - Только молчите. Я сам сообщу ему о вас. Он сочиняет и крепко наширялся. Уже седьмой час пошел, так что, наверное, все в порядке. Но он ужасно вспыльчивый.
Мы прошли через какое-то помещение, отдаленно напоминавшее гостиную. Тут стояли топчаны и несколько дешевых светильников. Белые стены были покрыты причудливым волнистым узором, который фосфоресцировал в лучах ультрафиолетовой лампы.
- Отпад, - сказал я, надеясь, что не напутал со словоупотреблением.
- Ну, - согласился парень.
Мы вошли в следующую комнату, погруженную в полумрак. Посередине,