судебного медика располагается на втором этаже корпуса Мэллори - патологоанатомического отделения Городской. В более-менее простых случаях трупы вскрывают стажеры-первогодки из той больницы, в которой умер пациент. Для новичка вскрытие по требованию судебного медика нередко чревато изрядной нервотрепкой.
Допустим, к примеру, что вы не можете распознать отравление или смерть от удара током и боитесь упустить что-нибудь важное. В таком случае разрешать затруднение надо давно испытанным способом, известным многим поколениям стажеров: вскрывать как можно медленнее, делая подробнейшие записи и множество фотоснимков, и сохранять все образцы тканей жизненно важных органов, потому что суд может потребовать их повторного исследования. Разумеется, сохранение срезов - дорогостоящая процедура: нужны склянки, физиологические растворы, место в морозильниках. Но никто не ропщет: ведь вскрытие делается по просьбе полиции.
Тем не менее, даже приняв все меры предосторожности, вы продолжаете волноваться, и на задворках сознания живет страх, порожденный жутковатой мыслью: а вдруг обвинение или защита потребуют предоставить какие-то важные сведения, какие-то улики в пользу одной из сторон? А вы не можете сделать это, потому что не учли всех обстоятельств, всех постоянных и переменных величин.
В вестибюле корпуса Мэллори, прямо у входа, стоят два маленьких каменных сфинкса. Никто уже не помнит, зачем их там водрузили, но мне становится не по себе всякий раз, когда я вижу эти изваяния. Сфинксы в мертвецкой навевают мысли о Древнем Египте с его камерами для бальзамирования. Короче, в голову лезет всякая чепуха.
Я поднялся на второй этаж перемолвиться словечком с Элис, которая пребывала в скверном расположении духа и ворчливо сообщила мне, что: а). вскрытие ещё не начинали, потому что у них какая-то заминка; б). весь мир катится в тартарары; в). зимой ожидается эпидемия гриппа. После чего поинтересовалась, известно ли мне об этом.
Я ответил, что известно, и спросил:
- Кто вскрывает Карен Рэндэлл?
Элис сердито свела брови.
- Прислали кого-то из Мемориалки. Если не ошибаюсь, его фамилия Хендрикс.
Я удивился. Мне казалось, что Карен будет резать кто-нибудь из начальства.
- Он уже там?
- Угу, - буркнула Элис.
Я зашагал по коридору к турникетам. Вдоль правой стены тянулись ряды морозильных камер с трупами, а слева висел огромный щит с надписью: «Вход только для персонала». На дощатых вращающихся дверях было начертано: «Вход» и «Выход». Я толкнул одну из них, протиснулся в прозекторскую и увидел в её дальнем углу двоих мужчин, поглощенных беседой.
Стены просторного помещения были выкрашены в казенный болотный цвет. Бетонный пол, низкий потолок, под которым шли трубы отопления. Дешево и сердито. Ровным рядком - пять столов из нержавейки. Длина каждого - шесть футов, поверхность немного наклонная, по краю - желоб. По столам непрерывно течет вода, смывая кровь и крошечные ошметки тканей. В полупрозрачное окно вмонтирован громадный, фута три в размахе, вентилятор для вытяжки воздуха. Он уже был включен. Работал и маленький компрессор, нагнетавший в прозекторскую «свежий» ароматизированный воздух, насыщенный хвойным экстрактом, поэтому пахло здесь как в сосновом бору.
Сбоку к прозекторской примыкала раздевалка, где патологоанатомы облачались в зеленые халаты и повязывали фартуки. Вдоль стены стояли пять больших раковин, над самой дальней висела табличка: «Только для мытья рук». Остальные предназначались для очистки инструментов и извлеченных из тел органов. У другой стены громоздились шкафы, набитые перчатками, склянками для органов, бутылями с консервантами и реактивами. Там же хранился фотоаппарат. Если какой-то орган имел необычный вид, его снимали на пленку и только потом извлекали из трупа.
Когда я вошел, двое собеседников умолкли и уставились на меня. Насколько я понял, они говорили о теле, лежавшем на самом дальнем столе. Я узнал одного из парней, интерна по имени Гаффен, с которым был шапочно знаком. Этот Гаффен слыл большим хитрецом и мерзавцем. Его собеседника я видел впервые. Наверное, это и был Хендрикс.
- Привет, Джон, - воскликнул Гаффен. - Что вы тут позабыли?
- Когда начнется вскрытие Карен Рэндэлл?
- Через минуту. Хотите переодеться?
- Нет, спасибо, я просто посмотрю.
Честно говоря, переодеться мне хотелось, но я понимал, что лучше этого не делать. Пока на мне обычный повседневный костюм, я остаюсь простым наблюдателем. Мне совсем не с руки быть или хотя бы считаться участником вскрытия. А то ещё подумают, что я как-то повлиял на формулировку выводов.
- Кажется, мы с вами незнакомы, - обратился я к Хендриксу. - Меня зовут Джон Берри.
- Джек Хендрикс, - он улыбнулся, но не подал мне руку: Хендрикс был в перчатках и уже успел прикоснуться к лежавшему перед ним трупу.
- Я тут показывал Хендриксу разные занятные штуковины, - подал голос Гаффен, кивком указывая на тело и отступая на шаг, чтобы я мог подойти и посмотреть. На столе лежал труп молодой негритянки, довольно смазливой. Но кто-то испортил её красу, всадив три пули в грудь и живот.
- Хендрикс безвылазно сидит в своей Мемориалке и ещё не видел ничего подобного, - продолжал Гаффен. - Мы обсуждали происхождение вот этих отметин. - Он указал на несколько рваных ранок на предплечьях и голенях девушки.
- Я думаю, эти ссадины - от колючей проволоки, - предположил Хендрикс.
Гаффен желчно усмехнулся.
- Колючая проволока… - эхом повторил он.
Я промолчал. Я знал, что это за ранки. Но человек, не имеющий достаточного опыта, никогда не догадался бы, откуда они взялись.
- Когда её привезли? - спросил я.
Гаффен покосился на Хендрикса и ответил:
- В пять утра. Но смерть наступила где-то около полуночи. Это вам о чем-нибудь говорит? - спросил он Хендрикса.
Тот покачал головой и закусил губу. Гаффен попросту издевался над парнем. Я подумал было, что надо вступиться за Хендрикса, но не стал: всех не защитишь. Медика хлебом не корми, дай только повергнуть в трепет младшего товарища. Эскулапы называют это «учением». И я, и Гаффен, и Хендрикс прекрасно понимали, что происходит.
- Как, по-вашему, где был труп эти пять часов? - спросил Гаффен.
- Не знаю, - с несчастным видом пробормотал Хендрикс.
- Попробуйте угадать.
- На кровати?
- Черта с два! Обратите внимание на трупные пятна. Тело вообще не лежало, оно находилось в сидячем положении и с наклоном.
Хендрикс снова взглянул на труп и в очередной раз покачал головой.
- Ее нашли в сточной канаве, - продолжал Гаффен. - На Чарльстон-стрит, в двух кварталах от «поля брани». В сточной канаве.
- О…
- Ну-с, теперь-то вы сможете определить происхождение этих штуковин? - спросил Гаффен.
Хендрикс опять покачал головой. Это могло продолжаться до бесконечности, и Гаффен не преминул бы извлечь из своей забавы максимум удовольствия. Поэтому я откашлялся и сказал:
- Вообще-то, Хендрикс, это крысиные укусы. Их ни с чем не спутаешь: крысы сначала прокалывают кожу клыками, а потом отрывают клиновидные полоски ткани.
- Крысиные укусы… - еле слышно повторил Хендрикс.
- Век живи - век учись, - назидательным тоном изрек Гаффен и взглянул на часы. - Мне пора на патоисследование. Рад был повидаться, Джон. - Он стянул перчатки, вымыл руки и снова повернулся к Хендриксу.
Тот все ещё таращился на пулевые ранения и укусы.
- Неужели она пять часов просидела в сточной канаве?
- Да.
- И полиция её не нашла?
- В конце концов нашла.
- Кто же её так уделал?
Гаффен прыснул.
- Это вы мне скажите. У неё поражение слизистой оболочки рта, сифилис на начальной стадии. Она лежала в нашей больнице. Пять раз воспалялись трубы, с этим она тоже лежала у нас. Когда её нашли, в лифчике оказалось сорок долларов. - Гаффен взглянул на Хендрикса, покачал головой и ушел.
Когда мы остались вдвоем, Хендрикс сказал:
- И все-таки я не понимаю. Она что, была проституткой?
- Да, - ответил я. - И её застрелили. А потом она пять часов провалялась в сточной канаве, где её грызли крысы.
- О!
- Такое случается, - добавил я. - И весьма часто.
Открылась дверь, и в прозекторскую въехала каталка с накрытым простыней телом. Санитар взглянул на нас и спросил:
- Вы вскрываете Рэндэлл?
- Да, - ответил Хендрикс.
- На какой стол её положить?
- На средний.
Санитар подкатил тележку поближе и переместил тело на стальной стол. Сначала - голову, потом ноги. Труп уже успел окоченеть. Санитар снял простыню, ловко сложил её и бросил на тележку.
- Надо расписаться, - сказал он, протягивая Хендриксу бланк.
Хендрикс поставил свою подпись.
- Я не очень в этом разбираюсь, - признался он мне. - Во всяких там полицейских делах. Я только однажды работал для властей. Производственная травма. Рабочему проломило голову, и он помер. Но сегодняшний случай мне в диковинку.
- Почему вас назначили на это вскрытие? - спросил я.
- Наверное, просто не повезло. Я слышал, что вскрывать должен был Уэстон, но, наверное, он отказался.
- Лиланд Уэстон?
- Он самый.
Уэстон был главным патологоанатомом Городской больницы. Прекрасный старикан и, вероятно, лучший из бостонских специалистов.
- Ну, что, начнем, пожалуй, - предложил Хендрикс.
Он подошел к раковине и приступил к долгой кропотливой процедуре мытья рук. Меня всегда раздражали патологоанатомы, которые усердно обрабатывают руки перед вскрытием.. Получается какая-то вульгарная пародия на хирурга. Человек в наряде, состоящем из мешковатых штанов и безрукавки с глубоким вырезом, драит руки, чтобы взяться за пациента, которому уже давно наплевать, занесут ему заразу или нет. Вот ведь дурь.
Но на Хендрикса я не сердился, потому что он просто тянул время, собираясь с силами.
Вскрытие - зрелище не из приятных. Особенно удручающее, когда на столе лежат останки такой молодой и красивой девушки, как Карен Рэндэлл.
Обнаженное тело лежало навзничь, белокурые волосы струились в потоке бегущей по столу воды, ясные синие глаза слепо смотрели в потолок. Пока Хендрикс надраивал руки, я быстро осмотрел тело и ощупал кожу. Она была гладкая и холодная, белая с сероватым отливом. Именно такой и бывает кожа человека, умершего от потери крови.
Хендрикс проверил, заряжен ли фотоаппарат, жестом попросил меня посторониться и сделал три снимка с разных ракурсов.
- У вас есть её история болезни? - спросил я.
- Нет, она у старика, мне дали только выписку из амбулаторной карты.
- И что там?
- Клинический диагноз - смерть от вагинального кровотечения, осложненного общей анафилаксией.
- Общая анафилаксия? Откуда она взялась?
- Ума не приложу, - отвечал Хендрикс. - С ней что-то сотворили в отделении экстренной помощи, вот только что?
- Занятно… - пробормотал я.
Покончив с фотографированием, Хендрикс подошел к грифельной доске. В большинстве прозекторских висят такие доски, на которых патологоанатомы записывают данные вскрытия - отметины на теле, вес и внешний вид органов и тому подобные сведения. Хендрикс вывел на доске имя покойной и номер её карточки, и в этот миг в анатомичку вошел ещё один человек. Я сразу узнал лысый череп и сутулую спину Лиланда Уэстона. Лиланду перевалило за шестьдесят, и он уже собирался на пенсию, но, несмотря на сутулость, был полон сил и выглядел эдаким живчиком. Лиланд быстро пожал нам руки. С его приходом Хендриксу заметно полегчало.
Уэстон тотчас взял все в свои руки и приступил к вскрытию - так, как всегда делал это на моей памяти: раз пять обошел вокруг стола, пристально всматриваясь в объект и бормоча что-то себе под нос, и, наконец, взглянул на меня.
- Вы её осматривали, Джон?
- Да.
- И что?
- Недавно она прибавила в весе, - ответил я. - На молочных железах и боковых поверхностях бедер заметны натяжения кожи. Вес явно избыточный.
- Хорошо, - похвалил меня Уэстон. - Что-нибудь еще?
- Да. У неё довольно необычный волосяной покров. На голове волосы светлые, но над верхней губой - тонкая полоска темного пушка. Такие же темные волоски и на предплечьях, редкие и тонкие. По-моему, они появились совсем недавно.
- Хорошо, - повторил он и кивнул, а потом одарил меня тусклой лукавой улыбочкой старого учителя. Уэстон обучал премудростям ремесла почти всех бостонских патологоанатомов. - Хорошо. Но главное вы упустили. - Он указал на чисто выбритый лобок. - Вот это.
- Но ведь ей сделали аборт, - подал голос Хендрикс. - Это всем известно.
- Никому ничего не известно, - строго проговорил Уэстон. - До окончания вскрытия никто ровным счетом ничего не знает. Мы не имеем права на скоропалительные выводы. Опрометчивые диагнозы - прерогатива клиницистов. - Он улыбнулся, натянул перчатки и продолжал: - Отчет о вскрытии должен быть составлен безукоризненно, потому что Джей Ди Рэндэлл будет изучать каждую его букву. Итак, - Уэстон внимательно осмотрел лобок Карен. - Бритый лобок. Определить, почему он выбрит, довольно трудно. Возможно, перед абортом. Но многие пациенты делают это по причинам личного свойства. В данном случае мы видим, что лобок выбрит аккуратно, без единой царапины или пореза. Это важно, ибо на всем белом свете не найдется медсестры, способной так ловко очистить от волос этот довольно мясистый участок тела. Медсестры обычно бреют второпях, а маленькие порезы совершенно безопасны. Значит…
- Значит, она брилась сама, - вставил Хендрикс.
- Вероятно, - кивнув, ответил Уэстон. - Разумеется, это не поможет нам определить, связано ли бритье с операцией. Но обстоятельство явно достойно внимания, и давайте не будем забывать о нем.
Уэстон действовал быстро и четко. Он измерил рост покойной (5 футов и 4 дюйма) и взвесил её (140 фунтов). Если учесть, сколько крови потеряла Карен, вес был довольно внушительный. Занеся эти данные на грифельную доску, Уэстон сделал первый надрез.
Обычно покойников вскрывают тремя разрезами, которые образуют фигуру, похожую на букву "Y". Два разреза идут от плеч до середины туловища и смыкаются под грудной клеткой, а третий тянется от точки соединения двух первых до лобковой кости. Затем тремя лоскутами снимаются кожный покров и мягкие ткани, вскрывается грудная клетка и начинается осмотр сердца и легких. Следующая ступень - перевязывание и рассечение сонной артерии и толстой кишки, рассечение трахеи и глотки. После этого патологоанатом одним движением извлекает из тела все внутренние органы - сердце, легкие, желудок, печень, селезенку, почки и кишечник.
Наконец выпотрошенный труп зашивают, и начинается тщательное исследование органов, делаются срезы для лабораторного анализа. Пока патологоанатом занимается этим, его ассистент снимает с трупа скальп, удаляет черепной свод и извлекает мозг, если на это получено специальное разрешение.
Я только теперь заметил, что в прозекторской нет ассистента, и сказал об этом Уэстону.
- Все верно, - ответил он. - Это вскрытие мы должны сделать сами - от начала до конца.
Уэстон начал резать, а я наблюдал за ним. Его руки слегка дрожали, но движения были поразительно точны и расчетливы. Как только он вскрыл брюшную полость, оттуда фонтаном брызнула кровь.
- Отсос, быстро! - приказал Уэстон.
Хендрикс принес бутыль со шлангом. Скопившаяся в брюшной полости жидкость, состоявшая почти из одной крови, имела темно-бурый цвет. Ее откачали и взвесили. Получилось без малого три литра.
- Жаль, у нас нет истории болезни, - посетовал Уэстон. - Хотел бы я знать, сколько единиц ей влили в отделении экстренной помощи.
Я кивнул. В теле человека не так уж много крови, в среднем кварт пять, и если в брюшной полости накапливается три литра, значит, где-то есть прободение.
Когда кровь откачали, Уэстон извлек внутренности, положил их в стальной поддон, промыл и тщательно осмотрел. Начал он, разумеется, со щитовидной железы.
- Любопытно, - сказал Уэстон, взвешивая её на ладони. - Похоже, граммов пятнадцать.
Здоровая щитовидка весит от двадцати до тридцати граммов.
- Впрочем, это может быть вполне допустимое отклонение, - продолжал Уэстон, вскрывая орган и осматривая срез.
Ничего необычного мы не заметили.
Уэстон рассек трахею сверху-вниз, до самой развилки, и осмотрел легкие, которые были увеличены и имели белесый оттенок. Обычно легкие бывают темно-розового цвета.
- Общая анафилаксия, - сказал он. - Вы не знаете, на что у неё была аллергия?
- Нет, - ответил я.
Хендрикс вел записи. Уэстон искусно управился с бронхами, после чего вскрыл легочные артерии и вены. Затем он рассек сердце двумя петлевидными надрезами слева и справа и вскрыл все четыре желудочка.
- Полный порядок, - сказал Уэстон и взрезал коронарные артерии. Они тоже были в норме, если не считать небольшого атеросклероза.
Все остальные органы были здоровы. Кроме матки. Она имела лиловатый оттенок, потому что была окрашена кровью. Размерами и формой она напоминала электрическую лампочку. Когда Уэстон перевернул её, мы увидели разрез в эндометрии и мышечной ткани, ставший причиной кровоизлияния в брюшную полость.
Но меня удивил размер. По-моему, беременные матки такими не бывают, особенно на четвертом месяце, когда плод достигает пятнадцати сантиметров в длину. У него уже бьется сердце, образуются глаза, формируются черты лица и скелет. На четвертом месяце беременности матка заметно увеличена.
По-видимому, Уэстон думал о том же.
- В неотложке ей, конечно, могли дать окситоцин, - сказал он. - Но все равно картина чертовски занятная.
Уэстон сделал сквозной разрез на стенке матки и вывернул её наизнанку. Внутренность была выскоблена осторожно и тщательно, прореха, по-видимому, появилась позже. Матка была наполнена кровью и какими-то полупрозрачными желтоватыми сгустками.
- «Куриный жир», - сказал Уэстон.
Значит, сгустки появились после смерти.
Он промыл матку и тщательно осмотрел поверхность эндометрия.
- Это сделал не профан, - рассудил Уэстон. - Во всяком случае, азы технологии выскабливания ему известны.
- Но дырку он все-таки пробил.
- Да, - согласился Уэстон. - Единственный прокол во всех смыслах этого слова. Что ж, по крайней мере, мы точно знаем, что Карен не делала этого сама.
Это было важное открытие. Многие вагинальные кровотечения происходят оттого, что женщины сами пытаются прервать беременность, используя для этой цели лекарства, соляные растворы, мыло, вязальные спицы и прочие сходные средства. Но вряд ли Карен смогла бы выскоблить себя так профессионально: тут требовался общий наркоз.
- Как, по-вашему, это беременная матка? - спросил я Уэстона.
- Сомневаюсь, - ответил он. - Очень сомневаюсь. Давайте осмотрим яичники.
Он вскрыл их и принялся искать желтое тело, которое образуется после выделения зрелых яйцеклеток. Поиски оказались безрезультатными, но это ни о чем не говорило: желтое тело начинает рассасываться на четвертом месяце беременности, а Карен была почти на пятом.
Вошел ассистент и спросил Уэстона, можно ли зашивать.
- Да, пожалуй, - ответил мой учитель.
Ассистент наложил швы и закутал тело в чистую простыню. Я повернулся к Уэстону.
- Вы будете осматривать мозг?
- Нам не разрешили, - ответил он.
Судебные медэксперты, даже требуя вскрытия, обычно не настаивают на обследовании мозга. Разве что, если есть подозрение на душевное расстройство.
- Но мне казалось, что семейство Рэндэллов, где почти все врачи…
- Джей Ди двумя руками за. Но миссис Рэндэлл уперлась. Отказала наотрез. Вы с ней знакомы?
Я покачал головой.
- Та ещё дамочка, - сухо сказал Уэстон и снова занялся внутренностями покойной, сантиметр за сантиметром обследовав пищеварительный тракт от пищевода до заднего прохода. Все было в норме. Я уже видел все, что хотел увидеть, поэтому не стал дожидаться окончания этого действа. Отчет о вскрытии, несомненно, будет составлен в самых туманных выражениях. Во всяком случае, на основании осмотра жизненно важных органов Карен Рэндэлл невозможно сказать, что она определенно была беременна.

6

Как и большинству патологоанатомов, мне нелегко застраховать свою жизнь. В страховых компаниях нас боятся как огня. Мы постоянно возимся с туберкулезными бактериями, злокачественными опухолями, смертоносной заразой, и, разумеется, страховщики перестраховываются. Никто не хочет продавать нам полисы. Я знаю только одного человека, которого страхуют ещё более неохотно, чем меня. Это биохимик по имени Джим Мэрфи.
В молодости Мэрфи был футбольным полузащитником в команде Йеля и едва не попал в сборную восточных штатов, что уже само по себе можно считать большим достижением, хотя, если вы видели Мэрфи, в частности, его глаза, то едва ли сумеете понять, как он добился такого успеха. Мэрфи почти слеп. Он носит очки с линзами двухсантиметровой толщины и ходит, понурив голову, словно эти стекляшки тянут его к земле. При обычных обстоятельствах они ему помогают, и видит Мэрфи неплохо, но в состоянии душевного волнения или легком подпитии он начинает натыкаться на все, что попадается на пути.
Внешне Мэрфи совершенно не похож на высококлассного футболиста, пусть даже из университетской команды. Чтобы постичь загадку его успеха, надо видеть, как он движется. Мэрфи чертовски проворен и наделен лучшим в мире вестибулярным аппаратом. В бытность его игроком партнеры по команде изобрели несколько хитроумных приемов и научились направлять Мэрфи в нужную сторону, после чего он слепо несся вперед. Иногда он совершал великолепные пробежки в противоположном направлении, но в общем и целом такая командная тактика работала, хотя пару раз Мэрфи и забежал за черту - «на всякий случай».
Он всю жизнь увлекался спортом смельчаков. В тридцать лет от роду Мэрфи заболел альпинизмом и тотчас столкнулся с непреодолимыми сложностями при страховании жизни. Тогда он заделался автогонщиком, и все было в порядке, пока не слетел на своем «лотосе» с трассы. Машина перевернулась четыре раза, и водитель получил множественные переломы обеих ключиц. После этого Мэрфи решил, что страховка не терпит суеты, и забросил свои подвижные игры.
Мэрфи настолько быстр и порывист, что умудряется пользоваться стенографией даже в устной речи. Он тараторит причудливой скороговоркой, словно ему некогда вставлять в свои высказывания все необходимые артикли и местоимения. Это сводит с ума его секретарш и помощников. Впрочем, не только это. Мэрфи даже зимой настежь распахивает окна, ибо ненавидит спертый воздух. Когда я вошел в его лабораторию в бостонском роддоме, то увидел, что помещение до потолка завалено яблоками. Они были везде - в холодильниках, на полках с реактивами, на столах, даже на бумагах в качестве грузиков. Две ассистентки в белых халатах поверх толстенных свитеров сидели на табуретах и жевали яблоки.
- Жена, - пояснил Мэрфи, пожимая мне руку. - Специализируется. Хочешь яблочко? Сегодня «белый налив» и «кортленд».
- Нет, спасибо.
Мэрфи молниеносно вытер о рукав очередное яблоко и впился в него зубами.
- Вкусно, - промычал он. - Честно.
- Я тороплюсь, - сообщил я ему.
- Как всегда, - прохрумкал Мэрфи. - Господи, вечно ты как угорелый. Когда я последний раз видел тебя и Джудит? Несколько месяцев назад. Чем ты только занимаешься? Терри играет в защите за Белмонт первого ноября. - Он схватил со стола фотографию парня в футбольной экипировке и сунул её мне под нос. Терри рычал прямо в объектив и казался уменьшенной копией Мэрфи. Такой же низкорослый и такой же крутой.
- Скоро повидаемся, - заверил я его. - И обсудим наших домочадцев.
- Хмм… - промычал Мэрфи, с дивной быстротой уплетая яблоко. - Давай. Как насчет партии в бридж? Мы с женой в прошлые выходные продулись до тла. Нет, в позапрошлые. Играли с…
- Мэрф, у меня неприятности.
- Вероятно, язва, - сказал он, хватая со стола ещё одно яблоко. - Ты у нас нервный и все время куда-то бежишь.
- Вообще-то дело по твоей части.
Мэрфи усмехнулся. Ему вдруг стало любопытно.
- Стероиды? Готов спорить, что ты - единственный трупорез в мире, которого интересуют стероиды. - Он уселся и взгромоздил ноги на стол. - Я готов, выкладывай.
Мэрфи изучал процесс образования стероидов в организме беременных женщин и в зародышах. Он разместил свою лабораторию в роддоме по вполне понятной, хотя и весьма зловещей причине - чтобы быть поближе к источнику изучаемого материала, роженицам и мертворожденным детям. Иногда ему удавалось разжиться плацентой или плодом, хотя эти объекты исследования были в большом дефиците.
- Можно ли провести гормональный тест на беременность во время вскрытия? - спросил я его.
Мэрфи быстро и судорожно потирал руки.
- Черт возьми. Наверное. Но кому это нужно?
- Мне.
- То есть, ты провел вскрытие, но не знаешь, была ли покойная беременна?
- Да, сложный случай.
- Специального анализа не существует, но что-то, наверное, сделать можно. Сколько месяцев?
- По-моему, четыре.
- Четыре? И ты не можешь определить по виду матки?
- Мэрф…
- Ладно, ладно. При таком сроке это сделать можно. В суд не пойду и показаний давать не буду, но помочь постараюсь. Что у тебя?
Я недоуменно покачал головой.
- Моча или кровь?
- А! Кровь, - я извлек из кармана пробирку с кровью, собранной на вскрытии. С разрешения Уэстона, разумеется. Он сказал, что ему безразлично, возьму я кровь или нет.
Мэрфи поднял пробирку и посмотрел её на просвет, потом щелкнул по стеклу ногтем.
- Мне нужно два кубика, - сказал он. - А тут больше. Вполне достаточно.
- Когда будет результат?
- Через два дня. На анализ уходит сорок восемь часов. Это кровь из трупа?
- Да. Я боюсь, что гормоны разложились…
- Как же мало мы усваиваем, - со вздохом перебил меня Мэрфи. - Разлагается только белок, а стероиды - не белки, правильно? Дело в том, что обычный тест на беременность - это определение количества хорионического гонадотрофина в моче. Но у нас в лаборатории можно измерить и прогестерон, и любое другое гидроксиллированное вещество разряда одиннадцать-бета. При беременности уровень прогестерона возрастает в десять раз, эстирола - в тысячу раз. Такой скачок заметить нетрудно. - Он взглянул на ассистенток. - Даже в этой лаборатории.
Одна из ассистенток с вызовом посмотрела на Мэрфи.
- Я все делала, как надо, - заявила она, - пока не отморозила пальцы.
- Отговорки, - Мэрфи усмехнулся и снова поднял пробирку с кровью. - Ничего сложного. Поставим её в старую центрифугу, и все дела. Сделаем на всякий случай два анализа. Чья она?
- Что?
Он раздраженно потряс пробиркой у меня перед носом.
- Чья это кровь - Да так, - уклончиво ответил я. - Одной покойницы.
- Четырехмесячная беременность, и ты не уверен? Джонни, не темни со старым другом и партнером по бриджу.
- Я тебе потом скажу. Так будет лучше.
- Ладно, ладно, я не из любопытных. Делай, как знаешь. Только потом скажи, хорошо?
- Обещаю.
- От обещаний патологоанатома, - изрек он, вставая, - веет вечностью.

7

Когда кто-то удосужился пересчитать человеческие недуги, оказалось, что их двадцать пять тысяч. Примерно пять тысяч поддаются излечению. Хвороб хватает с избытком, и тем не менее заветная мечта каждого молодого врача - открыть новую, прежде неведомую болезнь, ибо это - самый легкий и верный путь к профессиональному успеху и славе. Человек практического склада понимает, что обнаружить новую болезнь гораздо выгоднее, чем найти средство от какой-нибудь давно известной. Методику лечения годами будут испытывать, обсуждать, подвергать сомнению, но если вы откроете новый недуг, мгновенное признание коллег вам обеспечено.
Льюис Карр сорвал банк, ещё когда был стажером: он нашел-таки новую болячку, причем довольно редкую, и назвал её наследственной дисгаммаглобулинемией бетаглобулиновой фракции. Карр обнаружил её у четверых членов одного семейства, но это не так уж и важно - важно то, что Льюис открыл болезнь, описал её и опубликовал итоги своих исследований в «Медицинском журнале Новой Англии».
Спустя пять лет он стал профессором-консультантом в Мемориалке. Никто и не сомневался, что Льюис займет эту должность: ему надо было лишь дождаться, когда кто-нибудь из сотрудников выйдет на пенсию, и в больнице откроется вакансия.
Кабинет Карра в Мемориалке больше подошел бы молодому одаренному интерну. Он был завален научными журналами, книгами и отчетами об исследованиях. А ещё он был старый и грязный и располагался в дальнем конце корпуса Кальдера, рядом с урологической лабораторией. И в нем, на груде хлама, восседала прелестная соблазнительная секретарша, имевшая деловой и совершенно неприступный вид. Бесполезная красота на фоне сугубо функционального уродства.
- Доктор Карр на обходе, - сухо сообщила мне секретарша. - Он просил вас подождать.
Я вошел в кабинет и сел, сбросив со стула кипу старых номеров «Американского журнала экспериментальной биологии». Через несколько минут появился профессор Карр. На нем был белый лабораторный халат, разумеется, расстегнутый (профессор-консультант никогда не застегивает лабораторный халат), на шее болтался стетоскоп. Воротник сорочки был изрядно потерт (профессор-консультант не так уж много зарабатывает), но черные туфли сверкали (профессор-консультант знает, что действительно важно, а что - нет). По своему обыкновению, Карр держался холодно, сдержанно и настороженно.
Злые языки утверждали, что Карр не просто осторожен, а бесстыдно подлизывается к начальству. Многие завидовали его быстрому успеху и уверенности в себе. У Карра было круглое детское личико с гладкими румяными щеками, на котором то и дело появлялась заразительная мальчишеская улыбка, очень помогавшая ему при общении с пациентами. Ею-то он меня и одарил.
- Привет, Джон, - Карр закрыл дверь в приемную и уселся за стол. Я едва мог разглядеть его за грудой журналов. Он снял с шеи стетоскоп, свернул его и сунул в карман, после чего воззрился на меня.
Полагаю, это неизбежно. Любой практикующий врач, который смотрит на людей из-за письменного стола, рано или поздно приобретает эту особую повадку и напяливает на лицо вдумчиво-вопросительную маску. Если вы ничем не больны, созерцать эту мину не ахти как приятно.
Вот и Льюис Карр тоже стал таким.
- Ты хочешь разузнать о Карен Рэндэлл, - заявил он тоном, больше подходящим для сообщения о важном научном открытии.
- Совершенно верно.
- По каким-то своим причинам.
- Совершенно верно.
- И все, что я скажу, останется между нами.
- Совершенно верно.
- Хорошо, тогда слушай. Меня там не было, но я внимательно следил за развитием событий.
В этом я не сомневался. Льюис Карр внимательно следил за всем, что творилось в Мемориалке, и знал больничные сплетни лучше любой сиделки. Он впитывал слухи, даже не замечая этого, как будто вдыхал воздух.
- Девчонку привезли в отделение экстренной помощи в четыре часа утра. Она уже умирала. Когда пришли санитары с носилками, у неё начался бред. Обильное вагинальное кровотечение, температура - тридцать восемь и девять, сухая кожа, ослабленный тургор, одышка, сердцебиение, пониженное давление. Все время просила пить.
Карр перевел дух.
- Ее осматривал стажер. Он велел взять перекрестную пробу, чтобы приступить к переливанию крови. Вытянули шприц, стали считать гематокрит и белые тельца. Быстро ввели литр пятипроцентного раствора глюкозы. Стажер попытался определить источник кровотечения, но не смог и дал ей окситоцин, чтобы закрыть матку и уменьшить потерю крови, после чего тампонировал влагалище. Узнав от матери девушки, кто она такая, стажер наложил в штаны и в панике позвал интерна, который извлек тампон и ввел Карен хорошую дозу пенициллина на случай возможного заражения. К сожалению, он сделал это, не заглянув в историю болезни и не спросив мать, на что у Карен аллергия.
- А у неё была повышенная чувствительность к пенициллину, - догадался я. - Как у девяти-десяти процентов пациентов.
- Да ещё какая повышенная! - подтвердил Карр. - Спустя десять минут после внутримышечной инъекции начались приступы удушья, хотя дыхательные пути были свободны. Тем временем из регистратуры принесли историю болезни, и интерн понял, что он натворил. Тогда он ввел ей в мышцу миллиграмм адреналина. Реакции не последовало, и интерн сделал внутривенные инъекции бенодрила, кортизона и аминофиллина. Карен дали кислород, но она посинела, забилась в судорогах и умерла менее чем через двадцать минут.
Я закурил сигарету и подумал, что едва ли мне захочется очутиться на месте этого интерна.
- Вероятно, девица все равно умерла бы, - продолжал Карр. - Разумеется, наверняка мы этого не знаем. Но все говорит за то, что она поступила в больницу, потеряв почти половину крови. А это, как ты знаешь, конец: наступает шок, который обычно бывает необратим. Так что, скорее всего, нам не удалось бы её спасти. Но это, конечно, ничего не меняет.
- А зачем интерн вообще давал ей пенициллин?
- Такой тут порядок, - ответил Карр. - При определенных симптомах его вводят обязательно. Обычно, если привозят женщину с подозрением на вагинальное кровотечение и в лихорадке, мы делаем ПВ, укладываем больную в постель и вводим ей антибиотик, чтобы предупредить возможную инфекцию, а на другой день выписываем. И отмечаем в истории болезни, что произошел самопроизвольный аборт.
- Так это и есть окончательный диагноз Карен Рэндэлл?
Карр Кивнул.
- Да, мы всегда так пишем. Это избавляет нас от объяснений с полицией. Сюда то и дело поступают женщины после подпольных абортов или самоабортов. Бывает, девчонки исходят пеной как перегруженные стиральные машины. Или истекают кровью. Все в истерике и все врут напропалую. Мы их латаем и без лишнего шума отправляем восвояси.
- И никогда не сообщаете в полицию?
- Мы врачи, а не блюстители закона. Таких девчонок здесь не меньше сотни в год. Если обо всех сообщать, мы из судов вылезать не будем. Какое уж тут лечение больных!
- Но ведь закон требует…
- Да, конечно, - поспешно согласился Карр. - Закон требует доносить. Он требует также, чтобы мы сообщали обо всех случаях хулиганства, но если закладывать каждого пьяного драчуна, этому конца и края не будет. Ни одно отделение неотложной помощи не сообщает обо всем, что там случается. Иначе просто невозможно работать.
- Но ведь речь идет об аборте…
- Ну подумай сам, - перебил меня Карр. - Довольно значительный процент этих случаев - самопроизвольные аборты. Разумеется, хватает и всего остального, но относиться к этому как-то по-другому не имеет смысла. Допустим, ты точно знаешь, что над девицей трудился барселонский мясник, и сообщаешь об этом в полицию. На другой день приходит сыщик, и девчонка говорит, что аборт был самопроизвольный. Или что она сама ковырялась в себе. В любом случае, правду она не скажет, и легавые начнут злиться. Прежде всего - на тебя, потому что это ты их вызвал.
- И что, такое случается?
- Конечно. Я дважды видел это воочию. Когда девчонки поступали к нам, они сходили с ума от страха и были убеждены, что умирают. Хотели рассчитаться с поганцами и требовали вызвать полицию. Но наутро, после профессионального ПВ, осознав, что все беды позади, уже не хотели связываться с легавыми. Те приходят, а девицы начинают валять дурака и делать вид, будто произошло недоразумение.
- И ты считаешь, что покрывать подпольных повитух - это нормально?
- Мы пытаемся вернуть людям здоровье, вот и все. Врач не имеет права на нравственные оценки. Мы помогаем пострадавшим по милости водителей-лихачей или от кулаков пьяных забияк. Но бить по рукам и читать нравоучения о вреде пьянства или обучать правилам движения - не наша работа.
Не испытывая желания вступать в спор, который наверняка ни к чему не приведет, я сменил тему и спросил:
- А почему собак повесили на Ли?
- Когда девушка умерла, миссис Рэндэлл впала в истерику, - отвечал Карр. - Начала орать так, что пришлось дать ей успокоительное. Угомонившись, она, тем не менее, продолжала утверждать, что аборт сделал доктор Ли. Так, мол, сказала её дочь. Поэтому она и позвонила в полицию.
- А как же диагноз?
- Самопроизвольный аборт? Формулировка осталась без изменений. Все законно: врачи могут истолковать случившееся именно так. Основой для обвинения в подпольном аборте стали отнюдь не клинические данные. А был аборт или нет - покажет вскрытие.
- Оно показало, что был, и довольно профессиональный, если не считать одного прокола в эндометрии. Это сделал человек, обладающий необходимыми навыками, но не настоящий мастер.
- Ты говорил с Ли?
- Сегодня утром, - ответил я. - Он утверждает, что не делал этого. Учитывая данные вскрытия, я ему верю.
- Ошибиться…
- Не думаю: Арт слишком хорош, чтобы так лопухнуться.
Карр извлек из кармана стетоскоп и принялся вертеть его в руках. Он явно разволновался.
- Чертовски поганое дело, - сказал он, наконец. - Чертовски.
- Надо разбирать завалы. Мы не можем спрятать головы в песок и бросить Ли на произвол судьбы.
- Разумеется, - согласился Карр. - Но Джей Ди очень расстроен.
- Могу себе представить.
- Узнав, как лечили его дочь, он едва не убил того незадачливого интерна. Я там был. Думал, он задушит бедного мальчишку голыми руками.
- Как зовут интерна?
- Роджер Уайтинг. Славный малый, хоть и хирург-гинеколог.
- Где он сейчас?
- Наверное, дома. Сменился в восемь утра. - Карр нахмурился и опять принялся теребить свой стетоскоп. - Джон, ты уверен, что хочешь влезть в это дело?
- Не хочу я никуда влезать. Будь у меня выбор, я бы сейчас сидел в лаборатории. Но выбора нет.
- Беда в том, что Джей Ди рвет и мечет, - задумчиво проговорил Карр. - Эта история уже стала всеобщим достоянием.
- Да, ты говорил.
- Я лишь хочу помочь тебе уразуметь, какое создалось положение. - Карр явно не желал встречаться со мной глазами. Он принялся перебирать вещи на своем столе. - Делом занимаются люди, которым и положено им заниматься. А у Ли, насколько я понимаю, хороший поверенный.
- Во всем этом слишком много неясностей.
- Дело в руках специалистов, - повторил Карр.
- Каких специалистов? Рэндэллов, что ли? Или тех болванов, которых я видел в полицейском участке?
- В Бостоне замечательная полиция, - заявил Карр.
- Не мели чепухи.
Он смиренно вздохнул.
- Что ты надеешься доказать?
- Что Ли этого не делал.
Карр покачал головой.
- Это неважно.
- А по-моему, как раз это и важно.
- Нет, - возразил Карр. - Важно другое. Дочь Джей Ди Рэндэлла погибла в результате подпольного аборта, и кто-то должен за это заплатить. Ли делает подпольные аборты, и доказать это в суде не составит труда. В жюри присяжных любого бостонского суда католиков больше половины. Они вынесут свое решение на основании общих принципов.
- Общих принципов?
- Ты понимаешь, о чем я, - буркнул Карр и неловко заерзал в кресле.
- Хочешь сказать, что Ли - козел отпущения?
- Совершенно верно. Ли - козел отпущения.
- Это мнение властей?
- В известной степени.
- А какова твоя точка зрения?
- Делая подпольные аборты, человек сталкивается с неизбежным риском. Он преступает закон. И когда он тайком выскабливает дочь знаменитого бостонского врача…
- Ли говорит, что не делал этого.
Карр грустно улыбнулся.
- По-твоему, это имеет значение?

8

Чтобы стать кардиохирургом, надо окончить колледж, а потом учиться ещё двенадцать лет. Четыре года - медицинская школа, год - стажировка, три года - общая хирургия, два - хирургия грудной полости и ещё два - сердечно-сосудистая хирургия. Кроме того, дяде Сэму тоже вынь да положь два года.
Принять на свои плечи такое бремя может лишь личность особого склада, способная и готовая пройти долгий нудный путь к намеченной цели. И, когда, наконец, наступает пора самостоятельных операций, к столу подходит уже совсем другой человек, человек едва ли не новой разновидности. Опыт и преданность избранному поприщу превращают его в отшельника. В каком-то смысле слова отчуждение - часть его профессиональной подготовки. Все хирурги - люди одинокие.
Вот о чем размышлял я, глядя из наблюдательной будки сквозь стеклянный потолок операционной № 9. Кабина была встроена прямо в потолок, и я мог следить за ходом операции: и помещение, и персонал были как на ладони. Студенты и стажеры нередко приходили сюда посмотреть. В операционной был микрофон, поэтому я слышал все звуки - позвякивание инструментов, ритмичное шипение респиратора, тихие голоса. Нажав кнопку, можно поговорить с хирургами, но, когда кнопка отпущена, они уже не слышат вас.
Я забрался в будку после того, как посетил кабинет Джей Ди Рэндэлла. Мне хотелось взглянуть на историю болезни Карен, но секретарша Рэндэлла сказала, что у неё нет этой папки. История болезни хранилась у самого Джей Ди, а Джей Ди был сейчас внизу, в операционной, чем немало удивил меня. Я думал, он не выйдет на работу и потратит день на размышления о случившемся с Карен. Но, по-видимому, эта мысль просто не пришла ему в голову.
Секретарша сообщила мне, что операция, вероятно, уже заканчивается, но одного взгляда сквозь стеклянный потолок оказалось достаточно, чтобы понять: это не так. И грудная клетка, и сердце пациента все ещё были вскрыты, ассистенты и не начинали накладывать швы. Я вовсе не хотел мешать им и решил заглянуть ещё раз попозже, чтобы попытаться раздобыть историю болезни Карен.
Но все-таки не удержался и немного понаблюдал за хирургами. Операция на открытом сердце - завораживающее зрелище, в этом действе есть что-то фантастическое, сказочное, оно представляет собой некое единение дивного сна и жуткого кошмара. Только наяву.
В операционной было шестнадцать человек, включая четверку хирургов. Четкие расчетливые движения участников напоминали какой-то сюрреалистический балет. Пациент за зеленой ширмой казался карликом рядом с громадным аппаратом, временно заменявшим ему сердце и легкие. Эта штуковина возле стола не уступала размерами автомобилю. В сияющем серебристом корпусе плавно вертелись шестеренки, работали поршни.
В изголовье стола стоял анестезиолог, ловко управлявшийся со своим оборудованием. Вокруг него вертелись несколько медсестер. Двое операторов аппарата искусственной вентиляции следили за его работой. Им помогали сестры и санитары. Я попытался определить, который из хирургов Рэндэлл, но не смог: в халатах и масках они ничем не отличались один от другого и казались какими-то взаимозаменяемыми деталями, хотя на самом деле один из этих четверых отвечал за все действия пятнадцати своих сотрудников, за собственные решения и за состояние семнадцатого человека, находившегося сейчас в операционной, - человека, сердце которого было остановлено.
В углу стоял экран с электрокардиограммой. Нормальная ЭКГ - это дрожащая линия, каждый излом которой соответствует одному удару сердца, импульсу электрического тока, приводящего в движение сердечную мышцу. Сейчас линия была ровной - просто черта, которая, казалось бы, ничего не означает. На деле же она отражала главный из всех существующих в медицине критериев и означала, что пациент мертв. Я присмотрелся к его грудной клетке и увидел розовые легкие. Они были неподвижны: человек на столе не дышал. За него это делала машина. Она гнала по сосудам кровь, насыщала её кислородом, удаляла из организма углекислый газ. Этот аппарат работал в больнице уже лет десять, и пока в него не вносились никакие усовершенствования.
Люди в операционной не испытывали ни малейшего трепета ни перед этим агрегатом, ни перед лицом таинства, в котором они участвовали. Они просто работали, с толком и знанием дела. Наверное, поэтому происходящее и казалось фантастикой.
Я наблюдал это зрелище минут пять, не замечая хода времени, потом вышел в коридор, где стояли двое стажеров в шапочках. Их маски болтались на бечевках. Стажеры уплетали пончики, запивали их кофе и смеялись, обсуждая какое-то свидание вслепую.

9

Доктор медицины Роджер Уайтинг проживал на третьем этаже многоквартирного дома, стоявшего на ближнем к больнице склоне Маячного холма. В этом убогом районе селились те, кому было не по карману жилье на Луисбергской площади. Дверь мне открыла жена Уайтинга, невзрачная женщина на седьмом или восьмом месяце беременности. На лице её застыла встревоженная мина.
- Что вам угодно?
- Я Джон Берри, патологоанатом из Линкольновской больницы. Мне хотелось бы побеседовать с вашим супругом.
Она окинула меня долгим подозрительным взглядом.
- Муж пытается уснуть. Он работал двое суток подряд и очень устал.
- У меня чрезвычайно важное дело.
За спиной женщины вросла фигура тщедушного молодого человека в белых мешковатых штанах. Он выглядел не просто уставшим, а совершенно изнуренным и насмерть перепуганным.
- В чем дело?
- Я хотел бы поговорить с вами о Карен Рэндэлл.
- Я уже раз десять все объяснял. Спросите лучше доктора Карра.
- Я был у него.
Уайтинг провел ладонью по волосам и повернулся к жене.
- Все хорошо, дорогая. Налей мне кофе, пожалуйста. Не угодно ли чашечку? - спросил он меня.
- Да, если можно.
Мы устроились в тесной гостиной, обставленной дешевой ветхой мебелью, и я сразу почувствовал себя как дома. Каких-нибудь несколько лет назад я и сам был интерном и прекрасно знал, что такое безденежье, тревога, подавленность, черная работа по скользящему графику, когда среди ночи тебя то и дело кличет медсестра, чтобы получить «добро» на очередную пилюлю аспирина для пациента Джонса, когда приходится усилием воли соскребаться с топчана и осматривать больного. Знал, как легко допустить роковую ошибку в эти предутренние часы. В бытность мою стажером я однажды едва не убил старика, у которого было слабое сердце. Когда спишь три часа за двое суток, можно таких дров наломать. И пропади оно все пропадом.
- Я понимаю, что вы устали, и не отниму у вас много времени, - сказал я.
- Нет-нет, - с очень серьезным видом ответил Уайтинг. - Если я сумею чем-то помочь… Ну, то есть…
В комнату вошла миссис Уайтинг с двумя чашками кофе. Она окинула меня неприязненным взглядом. Кофе оказался жидким.
- Хочу расспросить вас о состоянии девушки в момент её поступления. Вы тогда были в приемном покое?
- Нет, я пытался вздремнуть. Меня позвали.
- Во сколько это было?
- В четыре часа плюс-минус несколько минут.
- Расскажите, как все происходило.
- Я прилег, не раздеваясь, в каморке возле травмпункта, но едва успел задремать, как меня позвали. Я только что поставил капельницу одной старухе, которая все время норовит выдернуть иголку, да ещё врет, что это делает кто-то другой, - Уайтинг тяжко вздохнул. - Короче, намучился я с ней и был совсем осоловевший, а тут ещё срочный вызов. Я встал, окатил голову холодной водой, вытерся и отправился в приемный покой. Девушку как раз вносили.
- Она была в сознании?
- Да, хотя почти не соображала. Потеряла много крови и была белая как мел. Бредила, тряслась в лихорадке. Мы не могли толком измерить температуру, потому что больная клацала зубами. Но кое-как определили. Тридцать восемь и девять. После этого начали брать перекрестную пробу.
- Что ещё вы сделали?
- Медсестры укутали её одеялом и подсунули под ноги подставки, чтобы кровь приливала к голове. Затем я осмотрел её. Было вагинальное кровотечение, и мы поставили диагноз: самопроизвольный аборт.
- В крови были какие-нибудь сгустки? - спросил я.
- Нет.
- Никаких фрагментов тканей? Может быть, лоскутья детского места?
- Нет, ничего такого. Но кровотечение началось задолго до её поступления к нам. Ее одежда… - Уайтинг умолк и уставился в угол. Наверное, перед его мысленным взором опять встала вчерашняя картина. - Одежда была очень тяжелая. Санитарам пришлось повозиться, чтобы снять её.
- Девушка произнесла что-нибудь членораздельное, пока её раздевали?
- В общем-то нет. Бормотала время от времени. Кажется, что-то про старика. То ли «мой старик», то ли просто «старик», не знаю. Но речь была невнятная, да никто и не прислушивался.
- Больше она ничего не сказала?
Уайтинг покачал головой.
- Нет, когда срезали одежду, она все норовила прикрыться. Однажды произнесла: «Не смейте так со мной обращаться», а потом спросила: «Где я?». Но это было в бреду. Она почти ничего не соображала.
- Как вы боролись с кровотечением?
- Пытался локализовать. Это оказалось непросто, да ещё время поджимало. Нам никак не удавалось установить лампы. В конце концов я решил использовать марлевые тампоны и заняться возмещением кровопотери.
- А где все это время была миссис Рэндэлл?
- Ждала за дверью. Держалась молодцом, пока мы не сообщили ей, что случилось, а потом сломалась. Совсем расклеилась.
- А что с бумагами Карен? Она когда-нибудь лежала в вашей больнице?
- Я увидел её карточку, только когда… когда все было кончено. Их приходится доставлять из регистратуры, на это требуется время. Но я знаю, что она наблюдалась у нас. С пятнадцатилетнего возраста у неё ежегодно брали мазок на рак матки, дважды в год обследовали и брали кровь. За её здоровьем следили весьма и весьма пристально. Оно и неудивительно.
- Вы не заметили в её истории болезни чего-нибудь необычного? Кроме аллергических реакций?
Уайтинг печально улыбнулся.
- А разве их не достаточно?
На какое-то мгновение меня охватила злость. Парень напуган, это понятно, но зачем такое усердное самобичевание? Люди ещё будут умирать у него на руках. Много людей. И пора бы уже свыкнуться с этой мыслью. Равно как и с мыслью о том, что он всегда может дать маху. Ошибки неизбежны, в том числе и роковые. Мне хотелось сказать Уайтингу, что, если бы он потрудился спросить миссис Рэндэлл, нет ли у Карен аллергических реакций, и получил отрицательный ответ, сейчас ему нечего было бы опасаться. Разумеется, Карен все равно умерла бы, но никто не смог бы обвинить в этом Уайтинга. Промах стажера заключался не в том, что он убил Карен Рэндэлл, а в том, что не испросил на это разрешения.
Но я не стал говорить ему об этом.
- В истории болезни были какие-нибудь упоминания о душевных расстройствах?
- Нет.
- Ничего примечательного?
- Ничего, - ответил Уайтинг и вдруг нахмурился. - Погодите-ка. Была одна странность. С полгода назад Карен направили на просвечивание черепной коробки.
- Вы видели снимки?
- Нет, только просмотрел отчет рентгенолога.
- И что?
- Все в норме, никакой патологии.
- Зачем делались эти снимки?
- Там не сказано.
- Может быть, она попала в какую-нибудь аварию? Упала или разбилась на автомобиле?
- Не знаю.
- Кто направил её на рентген?
- Вероятно, доктор Рэндэлл. Питер Рэндэлл. Она наблюдалась у него.
- Зачем понадобилось делать эти снимки? Должна же быть какая-то причина.
- Да, - согласился Уайтинг. Но, похоже, этот вопрос не очень интересовал его. Молодой стажер долго и печально смотрел на свою чашку и, наконец, отпил глоток кофе. - Надеюсь, - сказал он, - они прижмут этого подпольного ковыряльщика и размажут его по стенке. Такому любого наказания будет мало.
Я встал. Мальчишка был подавлен. Казалось, он вот-вот ударится в слезы. Над его врачебной карьерой, сулившей успех, теперь нависла опасность: он допустил ошибку и угробил дочь знаменитого эскулапа. И, разумеется, Уайтинг не мог думать ни о чем другом. В приливе злости, отчаяния и жалости к себе он тоже искал козла отпущения. Искал усерднее, чем кто-либо другой.
- Вы намереваетесь обосноваться в Бостоне? - спросил я его.
- Вообще-то была такая мысль, - искоса взглянув на меня, ответил Уайтинг.
Расставшись с ним, я позвонил Льюису Карру. Теперь я просто сгорал от желания увидеть историю болезни Карен Рэндэлл и выяснить, зачем ей просвечивали голову.
- Лью, мне снова понадобится твоя помощь, - сказал я.
- О! - Судя по тону, эта весть наполнила его душу радостью.
- Да, я непременно должен заполучить историю болезни.
- Мне казалось, мы уже это проходили.
- Да, но открылись кое-какие новые обстоятельства. С каждой минутой дело становится все запутаннее. Зачем её направили на рент…
- Извини, - перебил меня Карр, - но я не могу быть тебе полезен.
- Лью, даже если история болезни у Рэндэлла, он не будет держать ее…
- Извини, Джон, но мне придется проторчать здесь до конца рабочего дня. И завтра тоже. У меня просто не будет времени.
Он говорил сдержанным тоном человека, который тщательно подбирает слова и мысленно проговаривает их, прежде чем произнести вслух.
- Да что стряслось? Неужто Рэндэлл велел тебе держать рот на замке?
- По-моему, - ответил Карр, - этим делом должны заниматься люди, располагающие всеми необходимыми для его расследования средствами. Я такими средствами не располагаю. Уверен, что и другие врачи в таком же положении.
Я прекрасно понимал, куда он клонит. Арт Ли в свое время посмеивался над присущим всем врачам стремлением ни в коем случае не попасть в щекотливое положение и их привычкой прятаться в словесном тумане. Арт называл это «финт Пилата».
- Ну что ж, - проговорил я, - если ты действительно так считаешь, то и ладно.
Повесив трубку, я подумал, что, в общем-то, ничего неожиданного не произошло. Льюис Карр был пай-мальчиком и никогда не нарушал правил игры. А значит, не нарушит и впредь.

10

Путь от дома Уайтинга к медицинской школе пролегал мимо Линкольновской больницы. Проезжая, я увидел возле будки для вызова такси Фрэнка Конвея; он стоял, нахохлившись, засунув руки глубоко в карманы пальто и вперив взор в мостовую, в позе человека, которого одолевают тоска и застарелая одуряющая усталость. Я подкатил к тротуару.
- Хотите, подвезу?
- Мне надо в детскую больницу, - ответил Конвей, немного удивившись моей предупредительности: мы с ним никогда не были близкими друзьями. Врач он прекрасный, но человек - не приведи, господь. От него уже сбежали две жены, причем вторая - через полгода после свадьбы.
- Это мне по пути, - сообщил я ему.
Разумеется, детская больница была вовсе не по пути, но я в любом случае отвез бы его туда, потому что мне хотелось поговорить с Конвеем. Он влез в машину, и мы влились в уличный поток.
- Зачем вам в детскую? - спросил я.
- На конференцию. Их там проводят каждую неделю. А вам?
- Хочу пообедать с приятелем.
Конвей кивнул и откинулся на спинку. Он был ещё совсем молод - тридцать пять лет. Стажировался Конвей под началом лучших кардиохирургов страны, а теперь превзошел своих учителей. Во всяком случае, так о нем говорили. Не знаю, правда ли это. Конвей принадлежал к той горстке врачей, которые прославились так быстро, что стали немного смахивать на политиканов и кинозвезд. Поклонники слепо почитают их, враги столь же слепо ненавидят. Внешне Конвей был очень видным мужчиной - крепким, мощным, с чуть тронутыми сединой волосами и глубокими проницательными голубыми глазами.
- Хочу извиниться за свое поведение нынче утром, - сказал он. - Не думал, что так вспылю.
- Ничего страшного.
- Надо будет попросить прощения у Херби. Я ему такого наговорил…
- Он поймет.
- Черт, как же погано, - продолжал Конвей. - Но когда пациент умирает у вас на глазах… Буквально разваливается на части… Вам это неведомо.
- Да, - согласился я.
Мы немного помолчали. Наконец я сказал:
- Можно попросить вас об услуге?
- Конечно.
- Расскажите мне о Джей Ди Рэндэлле.
Конвей замялся.
- Зачем вам это?
- Простое любопытство.
- Врете.
- Хорошо, вру.
- Они сцапали Ли, правильно?
- Да.
- Он виновен?
- Нет.
- Вы готовы в этом присягнуть?
- Я верю ему.
Конвей вздохнул.
- Вы же не дурак, Джон. Представьте себе, что в таком преступлении обвинили вас. Неужели вы не станете все отрицать?
- Дело не в этом.
- Как раз в этом. Тут любой закричит: это не я!
- А разве Арт не может быть невиновен?
- Не просто может, а, скорее всего, так и есть.
- Ну, так и что же вы тогда?
Конвей покачал головой.
- Вы забываете, как работает система. Джей Ди - важная шишка. Джей Ди потерял дочь. А поблизости весьма кстати отирается китаец, который слывет подпольным акушером. Все как по нотам.
- Мне уже доводилось слышать нечто подобное. Вы меня не убедили.
- Стало быть, вы не знаете Джей Ди Рэндэлла.
- Что верно, то верно.
- Джей Ди Рэндэлл - пуп Земли и центр мироздания, - продолжал Конвей. - Влиятельный, богатый и уважаемый человек, вполне способный получить все, чего ни пожелает. Даже голову какого-то жалкого китайца.
- Но зачем она ему? - спросил я.
Конвей расхохотался.
- Братец мой, вы что, с луны свалились?
Должно быть, на моей физиономии появилась озадаченная мина. Конвей пустился в объяснения:
- Известно ли вам, что… - он умолк, поняв, что мне ничего не известно. Мгновение спустя Конвей демонстративно сложил руки на груди, откинулся на спинку сиденья и устремил взор на дорогу.
- Ну? - поторопил я его.
- Спросите лучше Арта.
- Я спрашиваю вас.
- Или Льюиса Карра. Может быть, он вам расскажет, а я не буду.
- Что ж, тогда поведайте мне о Рэндэлле.
- Как о хирурге?
- Хотя бы.
Конвей кивнул.
- Хирург он посредственный, почти никудышный. Теряет пациентов, которых можно было бы спасти. Молодых крепких людей.
Я кивнул.
- К тому же, он мерзавец, - продолжал Конвей. - Измывается над стажерами и всячески унижает их, внушает комплекс неполноценности. С ним работает немало славных молодых ребят, и он держит их в ежовых рукавицах. Знаю по себе. Я два года работал в хирургии грудной полости, прежде чем выучился на кардиохирурга в Хьюстоне, и Рэндэлл был моим начальником. Когда я познакомился с ним, мне было двадцать девять, а Рэндэллу - сорок девять. Он умеет пустить пыль в глаза этой своей деловитой повадкой, костюмами с Бонд-стрит и дружбой с владельцами средневековых замков во Франции. Разумеется, костюмы и замки ещё не делают его хорошим хирургом, но Рэндэлл умеет создавать видимость. Эдакий ореол благообразия.
Я молчал. Конвей понемногу входил в раж, его голос окреп, сильные руки задвигались. Мне не хотелось прерывать его.
- Беда в том, - продолжал Конвей, - что Джей Ди работает по-старинке. Он начинал резать ещё в сороковых и пятидесятых, вместе с Гроссом, Чартрисом, Шеклфордом и остальной славной когортой. Хирургия тогда была совсем другой. Требовалась ловкость рук, а наука не имела почти никакого значения. Никто не слыхал ни о химии, ни об электролитах. Вот почему Рэндэллу не по себе от этих нововведений. Молодые ребята - те в своей стихии, они воспитывались на энзиме и натриевой сыворотке, но для Рэндэлла все это - темный лес и досадная помеха в работе.
- О нем идет добрая слава, - заметил я.
- Джон Уилкс Бут тоже слыл добрым малым, пока не застрелил президента Линкольна, - парировал Конвей.
- А может, в вас говорит профессиональная ревность?
- Завяжите мне глаза, и я обставлю этого Рэндэлла одной левой.
Я усмехнулся.
- Даже в воскресенье и с похмелья, - добавил Конвей.
- А что он за человек? - спросил я.
- Скотина. Форменная скотина. Стажеры говорят, он таскает в карманах молоток и пяток гвоздей на тот случай, если выдастся возможность распять кого-нибудь.
- Неужто бывают такие сволочи?
- Вообще-то, - сказал Конвей, - он не всегда такой. Только когда в хорошей форме. Ему, как и всем нам, тоже требуется отдых.
- Вас послушать, так он - та ещё тварь.
- Не хуже любого подонка, - ответил Конвей. - Впрочем, стажеры говорят ещё кое-что.
- Правда?
- Да. По их мнению, Джей Ди любит вскрывать сердца, потому что у него нет сердца.

11

Ни один англичанин, если он в здравом уме, не поехал бы жить в Бостон, особенно в 1630 году. Чтобы взойти на борт корабля и пуститься в долгое плавание к неведомой враждебной земле, отваги и мужества мало, для этого надо быть одержимым или вконец отчаявшимся человеком, который, к тому же, готов к полному и бесповоротному разрыву с родиной. К счастью, вынося свой суд, история принимает во внимание людские дела, а не побуждения, и поэтому бостонцы могут тешить себя мыслью, что их предки были привержены идеям свободы и демократии, геройски совершили революцию и внесли огромный вклад в либеральную культуру, написав немало картин и книг. Бостон - это город, где жили Адамс и Ревер, где до сих пор чтут и лелеют старую северную церковь и воспоминания о битве на Маячном холме.
Но есть у Бостона и другое лицо. Точнее, темная изнанка, на которой вытканы позорные столбы, колодки, сценки пыток водой и охоты на ведьм. Едва ли кто-то из ныне живущих видит в этих орудиях пыток то, чем они были в действительности, - свидетельства болезненной одержимости, душевного недомогания и порочной жестокости, доказательства того факта, что применявшее их общество жило в коконе страха перед грехопадением, вечным проклятием, адским пламенем, мором и индейцами, выстраивая все эти жупелы примерно в том порядке, в котором они перечислены здесь. Это было настороженное, подозрительное и напуганное общество. Иными словами, общество реакционных фанатиков веры.
Отчасти в этом повинно географическое положение Бостона. Когда-то на месте города было болото, совершенно непролазная трясина. Говорят, этим объясняется наш влажный климат, благодаря которому тут всегда премерзкая погода. Впрочем, существует и мнение, что болота тут ни при чем.
Бостонцы имеют привычку забывать свою историю, во всяком случае, изрядную её часть. Словно дитя трущоб, выбившееся «в люди», город совсем не держится за свои корни и даже норовит скрыть их от остального мира. Еще в бытность его поселением простолюдинов тут зародилась нетитулованная аристократия, не менее косная, чем древнейшие кланы Европы. Как город истинной веры, Бостон стал колыбелью научного сообщества, не знающего себе равных на восточном побережье. Кроме того, Бостон одержим нарциссизмом, и это роднит его с другим городом весьма сомнительного происхождения - Сан-Франциско.
К великому их сожалению, обоим этим городам никак не удается полностью освободиться от пут прошлого. Над Сан-Франциско до сих пор витает дух суетливой и жестокой «золотой лихорадки», не дающий ему превратиться в мещански-претенциозный аристократический город восточного образца. А Бостон, как ни силится, не может окончательно избавиться от пуританизма и снова стать английским городом.
И целые общины, и отдельные их члены крепко связаны узами прошлого. Оно повсюду - в строении наших скелетов, в распределении волосяного покрова, в цвете кожи, в том, как мы стоим, ходим, одеваемся и мыслим.
Памятуя об этом, я отправился на встречу со студентом медицинской школы Уильямом Харви Шаттуком Рэндэллом.
Полагаю, любой человек, нареченный в честь Уильяма Харви (британского судебного врача, который в 1628 году открыл, что человеческая кровь течет по замкнутому кругу), должен чувствовать себя набитым дураком. Это все равно что быть названным в честь Наполеона или Гранта: такое имятворчество - вызов для ребенка, а может быть, и непосильно тяжкое бремя. Есть немало вещей, с которыми человеку не так-то просто сжиться. Но труднее всего поладить с собственным именем.
Взять, к примеру, Джорджа Печеньеддера. После медицинской школы, где он четыре года был многострадальной мишенью всевозможных насмешек и подначек, Джордж получил диплом хирурга и стал специализироваться на печени и желчном пузыре. Это была самая большая глупость, которую только мог совершить человек с таким именем, но Джордж двинулся по избранному пути спокойно и решительно, словно эта судьба была предначертана ему свыше. В каком-то смысле так, наверное, и было. Спустя много лет, когда коллеги выдохлись, и их шуточки стали совсем уж плоскими, Печеньеддеру вдруг захотелось сменить имя, но, увы, это было невозможно, ибо по закону, человек, получивший степень доктора медицины, теряет такое право. То есть, имя-то сменить он может, но тогда его диплом теряет законную силу, вот почему суды каждый год переживают нашествия выпускников медицинских школ, желающих обзавестись более благозвучной фамилией, которая затем и будет вписана в диплом.
Я очень сомневался, что Уильям Харви Шаттук Рэндэлл когда-либо сменит имя, которое, помимо обязательств, давало ему значительные преимущества, особенно в том случае, если он останется жить в Бостоне. Выглядел он довольно миловидно - рослый белокурый парень с приятным открытым лицом. Истый американец, цельная личность, облик которой придавал окружающему нелепый и немного потешный вид.
Уильям Харви Шаттук Рэндэлл проживал на первом этаже Шератон-холла, общежития медицинской школы. Его комната, как и большинство других, была рассчитана на одного постояльца, но значительно превосходила размерами любую другую в том же здании. Она была гораздо просторнее, чем та каморка на четвертом этаже, в которой в бытность свою здешним студентом ютился я. Комнаты наверху много дешевле.
Теперь тут все перекрасили, и стены, которые в мои времена были грязно-серыми, как яйца доисторических ящеров, стали тошнотворно-зелеными. Но коридоры остались все такими же мрачными, лестницы - такими же грязными, воздух - таким же затхлым. Тут по-прежнему воняло нестиранными носками, учебниками и хлоркой.
Рэндэлл обустроил свое жилище с большим вкусом. Старинное убранство, мебель, достойная версальского аукциона. От потертого алого бархата и обшарпанной позолоты веяло каким-то тусклым великолепием и светлой тоской по былым временам.
Рэндэлл отступил в сторону и пригласил меня войти, даже не поинтересовавшись, кто я такой. Наверное, с первого взгляда распознал во мне эскулапа. Если долго трешься среди врачей, у тебя вырабатывается чутье на них.
Я вошел в комнату и сел.
- Вы насчет Карен? - спросил он скорее озабоченно, чем печально, словно только что вернулся с важного совещания или, наоборот, собирался куда-то бежать.
- Да, - ответил я. - Понимаю, что сейчас не время…
- Ничего страшного. Спрашивайте.
Я закурил сигарету и бросил спичку в золоченую пепельницу венецианского стекла, безобразную, но явно дорогую.
- Я хотел поговорить с вами о ней.
- Что ж, давайте.
Я все ждал, когда же он спросит, кто я такой, но его это, похоже, не волновало. Уильям устроился в кресле напротив меня, закинул ногу на ногу и сказал:
- Итак, что вы хотите знать?
- Когда вы последний раз видели ее?
- В субботу. Она приехала из Нортгемптона автобусом, и я встретил её на автовокзале вскоре после обеда. У меня было часа два времени, и я довез Карен до дома.
- Как она выглядела?
Уильям передернул плечами.
- Нормально. Все было в порядке. Карен держалась бодрячком, все рассказывала мне про колледж и свою подружку. А ещё болтала о тряпках и тому подобной ерунде.
- Она не нервничала? Не казалась подавленной?
- Ничуть. Вела себя как обычно. Может, немного волновалась, потому что вернулась домой после долгой отлучки. Чуть-чуть тревожилась из-за учебы. Родители до сих пор считают Карен маленькой девочкой, и она была убеждена, что они не верят в её способность усваивать знания. Она была… как бы это сказать? Немного дерзкой, что ли.
- А до прошлой субботы? Когда вы виделись последний раз?
- Не знаю. Вероятно, в конце августа.
- Значит, в субботу произошло своего рода воссоединение семьи?
- Да, - подтвердил Уильям. - Я всегда радовался встречам с сестрой. Она была настоящим живчиком и обладала способностями мима. Умела сыграть профессора или влюбленного юношу так, что вы покатывались со смеху. Это умение и помогло ей заполучить машину.
- Машину?
- В субботу вечером мы ужинали всей семьей - Карен, я, Ив и дядя Питер.
- Ив?
- Моя мачеха, - объяснил Уильям. - Мы зовем её Ив.
- Значит, вас было пятеро.
- Четверо.
- А ваш отец?
- Он работал, - Уильям произнес это таким деловитым тоном, что я предпочел воздержаться от расспросов.
- Карен понадобилась машина, - продолжал он, - а Ив ей отказала: не хотела, чтобы Карен каталась ночи напролет. Тогда она обратилась к дядюшке Питеру, которого легче уговорить. Ему тоже не хотелось снабжать Карен колесами, но она пригрозила, что начнет имитировать его, и тотчас получила желаемое.
- А как же сам Питер добрался до дома?
- Я подвез его по пути сюда.
- Значит, в субботу вы провели в обществе Карен несколько часов?
- Да, с часу дня до десяти вечера.
- А потом уехали с вашим дядюшкой?
- Совершенно верно.
- А Карен?
- Осталась с Ив.
- Она уходила из дома тем вечером?
- Наверное. Иначе зачем бы ей машина?
- Не сказала, куда отправляется?
- В Гарвард. У неё там подружки.
- Вы видели её в воскресенье?
- Нет, только в субботу.
- Скажите, не показалось ли вам, что у Карен несколько необычный вид?
Уильям покачал головой.
- Нет. Карен как Карен. Немножко поправилась, но такое бывает со всеми первокурсницами. Летом она много двигалось, играла в теннис, плавала, а с началом занятий все эти упражнения пришлось прекратить, вот она и накинула несколько фунтов. - Он тускло улыбнулся. - Мы даже подшучивали над ней. Карен сетовала на отвратительную еду, а мы ответили, что еда, должно быть, не так уж плоха, раз от неё раздаются вширь.
- Карен всегда была склонна к полноте?
- Наоборот. Тщедушная, почти костлявая, она изрядно смахивала на мальчишку. А потом вдруг налилась и расцвела, словно бабочка вылупилась из кокона.
- Значит, прежде у неё никогда не бывало избыточного веса?
Уильям пожал плечами.
- Не знаю. По правде говоря, я не обращал на это внимания.
- А больше вы ничего не заметили?
- Ничего.
Я обвел взглядом комнату. На столе, рядом с «Патологией и хирургической анатомией» Роббинса, стояла фотография, на которой были запечатлены Уильям и Карен. Оба были черны от загара и выглядели совершенно здоровыми. Уильям проследил за моим взглядом.
- Снимок сделан прошлой весной на Багамах, - сообщил он. - В кои-то веки нам удалось выкроить недельку и отдохнуть всей семьей. Мы прекрасно провели время.
Я встал и, подойдя к столу, внимательно всмотрелся в фотографию. Карен выглядела сногсшибательно. Синие глаза и белокурые волосы красиво оттеняли её темную загорелую кожу.
- Понимаю, что мой вопрос звучит странно, - сказал я. - Но скажите, всегда ли на бедрах и предплечьях Карен были черные волоски?
- И впрямь занятно, - задумчиво проговорил Уильям. - Теперь я припоминаю, как в субботу дядя Питер посоветовал Карен обесцветить эти волоски или натереть их воском. Она впала в бешенство, но через пару минут поостыла и рассмеялась.
- Значит, волоски появились недавно?
- Наверное. Или они были всегда, но я не замечал. А что?
- Пока не знаю, - ответил я.
Уильям встал и подошел к фотографии.
- А по виду и не скажешь, что такой девушке может понадобиться аборт, - проговорил он. - Славная, жизнерадостная, забавная девчонка. У неё было золотое сердце. Понимаю, что это звучит глупо, но так оно и было. Семья считала её чем-то вроде живого талисмана. Она была всеобщей любимицей.
- Куда она ездила прошлым летом? - спросил я.
Уильям покачал головой.
- Понятия не имею.
- Вы не шутите?
- Ну, вообще-то Карен должна была ехать на мыс и работать в картинной галерее в Провинстауне. - Он помолчал. - Но я не думаю, что она просидела там долго. Наверное, проводила время на Холме. У неё там были дружки. Она коллекционировала разных чокнутых.
- Что за дружки? Какого пола?
- Какого угодно, - Уильям передернул плечами. - Впрочем, я не в курсе. Карен пару раз упоминала их, но вскользь. А когда я начинал расспрашивать об этом, она только смеялась и переводила разговор на другое. Ей всегда удавалось повернуть все по-своему.
- Она называла какие-нибудь имена?
- Возможно, но я не помню. Она вообще очень вольно обращалась с именами, говорила о каких-нибудь людях так, словно подразумевалось, что