она вообще нарушила молчание. И вдруг смысл сказанного сотряс душу, как гул
медного гонга, по которому ударили деревянным молотком. Откинув стул, Золт
взвился из-за стола.
- Тут? В доме?!
Вербена и кошки, исполненные дремотного безразличия, на шум даже головы не
повернули.
- Возле дома, - ответила Лилли, не отрываясь от ногтей сестры. Она говорила
очень тихо, почти шептала, но голос ее был полон сладострастия. - Подкрался со
стороны миртовой изгороди и что-то вынюхивал.
Золт глянул в чернеющую за окнами ночь.
- Когда?
- Часа в четыре.
- Так что же вы меня не разбудили?
- Он появился ненадолго. Как всегда. Появится на одну-две минуты и исчезает.
Боится. - Ты его видела?
- Я знаю, что он приходил.
- И ты его не задержала?
- Задержишь его, как же, - раздраженным, но тем же сладострастным шепотком
прошелестела Лилли. - Но кошки на него так и бросились.
- Исцарапали?
- Не сильно. Слегка. Он убил Саманту.
- Кого?
- Саманту. Нашу киску.
Золт не знал ни одну кошку по имени. Он вообще их не различал: ходят стаей,
двигаются как по команде, даже мысли у них, кажется, общие.
- Он убил Саманту. Размозжил ей голову о каменный столб у ворот. - Лилли
наконец подняла глаза. Золту показалось, что они светлее, чем обычно, - цвета
голубоватого льда. - Я хочу, чтобы ты с ним разделался, Золт. Разделался так же,
как он разделался с нашей кошечкой. Пусть он нам и брат...
- После того что он сделал, он нам не брат! - прорычал Золт.
- Пришиби его, Золт. Так же, как он пришиб бедняжку Саманту. Раскрои ему
башку. Разбей череп, чтоб мозги потекли.
Золт слушал этот тихий голос как завороженный. Иногда - в такие вот минуты -
похотливые нотки в голосе сестры звучали особенно внятно. Он не просто ласкал
слух, он вползал в сознание, обволакивал мозг, точно дымка, точно туман.
- Бей его, терзай, круши. Переломай кости, выпусти кишки, вырви глаза. Он еще
пожалеет, что прибил Саманту.
Золт стряхнул оцепенение.
- Можешь не беспокоиться. Доберусь до него - убью. Но не из-за кошки. Из-за
матери. Забыла, как он с ней обошелся? Семь лет я не могу отомстить за мать, а
ты лезешь со своей кошкой.
Лилли осеклась, нахмурилась и отвернулась. Кошки отхлынули от лениво
раскинувшейся Вербены.
Растянувшись бок о бок с сестрой, Лилли слегка повернулась, приникла к ней
грудью и положила голову ей на грудь. Их обнаженные ноги сплелись. Вербена в
полузабытьи принялась ласково поглаживать шелковые волосы сестры.
И снова кошки облегли сестер, прильнув к каждой тепло"! складке их тел.
- Здесь был Фрэнк, - повторил Золт, обращаясь скорее к себе, чем к сестрам, и
руки его сжались в кулаки.
Ярость взметнулась в его душе, словно вихрь в далеком океане, грозящей
перерасти в неистовый ураган. Нет-нет, предаваться ярости нельзя, надо взять
себя в руки. Ярость расшевели темную страсть. Убийство Фрэнка угодно матери,
ведь Фрэнк предал родных, и смерть его - на благо семьи. Но, если Золт,
обуреваемый безоглядной ненавистью к брату, не сумеет его разыскать, он уже не в
силах будет противиться заветному желанию и опять убьет кого попало. И мать на
небесах вознегодует, на время отвернется от него, откажется признавать в нем
сына.
Устремив взгляд в потолок, в незримое небо, где в чертогах Господних
пребывает теперь мать, Золт пообещал:
- Я не поддамся искушение. Сдержусь. Непременно сдержусь.
Он покинул сестер с их кошками, вышел из дома и направился к миртовой
изгороди поискать у каменных опор ворот, где Фрэнк убил Саманту, следы брата.
Глава 19
Бобби и Джулия поужинали в кафе "Оззи" и перебрались в бар по соседству. Тут
играла музыка и пел Эдди-Дей, певец с гибким, бархатным голосом. Музыканты
наяривали современные мелодии, но попадались и вещицы пятидесятых - начала
шестидесятых. Это, конечно, не джаз биг-бенд, но ранний рок-н-ролл отдаленно
напоминал свинг. Бобби и Джулия вполне могли танцевать под такие мелодии, как
"Мечтательный влюбленный", румба, "Ла бамба", ча-ча-ча, не говоря уже о песнях в
стиле диско - в репертуаре Эдди Дея имелись и они. Так что супруги не скучали.
После посещения Сьело-Виста Джулия не упускала возможности потанцевать.
Разрядочка что надо; отдаешься музыке, следишь за ритмом, стараешься не сбиться.
А все остальное можно выбросить из головы Горе, угрызения совести как рукой
снимает. А уж как Бобби любит танцевать, особенно под свинг! Крутишься,
прыгаешь, меняешься местами с партнершей. Слушаешь музыку - и забываешь обо всех
невзгодах, танцуешь - и душа радуется. И заживают понемногу душевные раны.
Пока музыканты отдыхали, Бобби и Джулия за столиком на краю танцевальной
площадки пили пиво. Болтали обо всем, кроме Томаса, но разговор так Или иначе
возвращался к Мечте. К примеру, как обставить бунгало на побережье. Слишком
тратиться на мебель они не собирались, но перед двумя раритетами эпохи свинга
устоять не мели. Это горка в стиле арт деко из мрамора и бронзы работы Эмиля
Жака Рульмана и, конечно же, музыкальный автомат фирмы "Вурлицер".
- Модель 950, добавила Джулия. - Потрясная штука. На ней такие стеклянные
трубочки с водой, и в них пузырьки. А на передней панели - прыгающие газельки.
- Таких автоматов выпустили всего четыре тысячи. Все из-за Гитлера.
"Вурлицеру" пришлось переходить на военную продукцию. Кстати, пятисотая модель
тоже ничего. И семисотая.
- Да, ничего. Но с девятьсот пятидесятой не сравнить.
- По стоимости тоже.
- И ты станешь мелочиться, когда речь идет об идеале красоты?
- Это "Вурлицер-950" - идеал красоты? - удивился Бобби.
- Ну да. А что же еще?
- Мой идеал - это ты.
- Ты очень любезен. Но от "Вурлицера" я не отступлюсь.
- А я, по-твоему, как - идеал красоты? - подмигнул Бобби.
- Ты, по-моему, просто упрямец, который не позволяет мне купить
"Вурлицер-950". - Игра уже начала забавлять Джулию.
- Может, лучше возьмешь "Сибург"? Или "Паккард Плеймор"? Нет? Ладно, ну а
"Рокола"?
- Да, "Рокола" - это неплохо, - согласилась Джулия. - Заведем себе и
"Роколу". И "Вурлицер-950".
- Соришь деньгами, как подгулявший матрос.
- Я рождена для роскоши. Это аист напутал: нет чтоб доставить меня к
Рокфеллерам.
- Ты бы не прочь с этим аистом посчитаться, а?
- Посчиталась уже. Много лет назад. Зажарила и съела на Рождество. Очень
вкусно, и все же Рокфеллершей я так и не стала.
- Ну как ты, развеселилась? - уже серьезно спросил Бобби.
- До чертиков. И пиво тут ни при чем. Не знаю, с чего это, но сегодня мне так
хорошо. Все непременно будет, как мы задумали, Бобби. Скоро мы бросим работу и
станем жить-поживать в своем бунгало на берегу. Улыбка сползла с лица Бобби. Он
нахмурился.
- Чего ты куксишься, кисляй?
- Ничего.
- Я же вижу. Ты сегодня весь день сам не свой, только стараешься виду не
показывать. Какая муха тебя укусила?
Бобби отхлебнул пива.
- Видишь ли, - наконец отважился он, - тебе кажется, что все будет
замечательно, а мне кажется, что все будет очень даже скверно. У меня дурные
предчувствия.
- У тебя? У мужичка-бодрячка? Бобби продолжал хмуриться.
- Занялась бы ты пока бумажной работой. Отдохни от стрельбы.
- С какой стати?
- Я же говорю: дурные предчувствия.
- Какие еще предчувствия?
- Что я могу тебя потерять.
- Я тебе потеряю!
Глава 20
Повинуясь невидимой палочке дирижера-ветра, дружный шепот миртовых листьев то
крепчал, то затихал. Густая живая изгородь, с трех сторон окружавшая участок,
где стоял дом, возвышалась метра на два и вымахала бы еще выше, если бы Золт
пару раз в год не подстригал ее электрическими садовыми ножницам.
Золт отворил невысокую железную калитку между двумя каменными столбами и
вышел на усыпанную гравием обочину дороги. Слева на холмы, петляя, взбегало
двухполосное асфальтовое шоссе. Справа это шоссе спускалось к далекому
побережью. Вдоль него - коттеджи с земельными участками; чем ниже по склону, тем
меньше участки. В городе - раз в десять меньше, чем владение Поллардов.
Рассыпанные по склону огоньки к западу роились все гуще и вдруг через несколько
миль натыкались на черную преграду: дальше - ни зги. Эта преграда - ночное небо
и кромешная ширь холодного и бездонного океана.
Золт шел вдоль высокой живой изгороди. Наконец чутье подсказало: вот то
место, где стоял Фрэнк. Золт поднял руки и поднес широкие ладони к трепещущей
листве, как будто листья могли сохранить какие-то следы присутствия Фрэнка.
Ничего.
Раздвинув ветви, Золт оглядел дом. Ночью он будто вырастает. Словно в нем не
десять комнат, а все восемнадцать, а то и двадцать. В окнах на фасаде -
темным-темно, и лишь в задней половине светилось окно кухни. Если бы не этот
желтый свет, пробивающийся сквозь грязные ситцевые занавески, можно было бы
подумать, что в доме никто не живет. Прихотливая отделка карнизов местами
разрушилась, местами совсем обвалилась. Крыша террасы провисла, перекладины
перил сломаны, ступеньки прогнулись. Даже при скудном свете низкого месяца
видно, что дом давно пора покрасить: старая краска шелушилась, кое-где она до
того истончилась, что стала прозрачной, как кожа альбиноса. Там, где она
осыпалась, проглядывает дерево - ни дать ни взять потемневшие кости.
Золт попытался угадать, что у брата на уме. Почему Фрэнк то и дело
возвращается? Он же боится Золта, и не без оснований. Сестер тоже. С домом у
него связаны страшные воспоминания. Ему бы бежать отсюда без оглядки, а он так и
вьется вокруг. Ищет чего-то, а чего - сам, наверно, не знает.
В сердцах Золт отпустил ветки и двинулся дальше. Постоял у одного каменного
столба, потом у другого. Где же это Фрэнк отбился от кошек и размозжил голову
Саманте? Ветер заметно умерился, но уже успел высушить кровь на камнях. В
темноте ее не разглядишь. Все же Золт не сомневался, что сумеет отыскать место
убийства. Он ощупал шершавый камень столбов сверху донизу, со всех четырех
сторон, прикасаясь к ним осторожно, словно боясь наткнуться на раскаленное
место. Но все напрасно: после убийства прошло слишком много времени. Теперь даже
его удивительный дар не поможет обнаружить смутный след ауры брата.
По растрескавшейся, идущей под уклон цементной дорожке Золт поспешил обратно
в дом. После ночной прохлады в кухне было особенно душно. Лилли и Вербена
по-прежнему сидели на подстилке в кошачьем углу. Вербена щеткой расчесывала
льняные волосы сестры.
- Где Саманта? - спросил Золт. Лилли склонила голову набок и недоуменно
воззрилась на него.
- Я же сказала. Убили.
- Тело где?
- Здесь, - Лилли развела руками, указывая на кошек, которые свернулись и
разлеглись вокруг.
- Которая Саманта? - спросил Золт. Кошки лежали неподвижно, поди разбери, где
тут труп.
- Все. Все они теперь Саманта.
Вот оно что. Этого-то Золт и боялся. Стоило какой-нибудь кошке протянуть
ноги, и близнецы рассаживали всю свору вокруг мертвого тела и отдавали
безмолвный приказ приступить к трапезе.
- Черт! - вырвалось у Золта.
- Саманта жива. Она вошла в нас, - продолжала Лилли своим обычным шепотком, в
котором теперь проскальзывала мечтательная истома. - Кошки нас не покидают.
Когда кошечка или котик умирают, они делаются частью каждой из нас, и мы
становимся сильнее. Сильнее и чище. И всегда будем вместе.
Интересно, участвовали в этом пиршестве сами сестры? Да тут и спрашивать не
надо. Лилли с нескрываемым удовольствием облизала уголки влажных губ, будто
смакуя лакомство. Вербена тоже облизнулась.
Золту иной раз казалось, что близнецы - существа какой-то особой породы. Он
никак не мог до конца уразуметь их повадки. Лица и взгляды сестер никогда не
выдавали их мысли и чувства. А это неизменное молчание Вербены? Непостижимые,
как их кошки.
Что так привязывало сестер к кошкам - Золт мог только догадываться. Эта
взаимная приязнь имела те же истоки, что и многочисленные способности Золта: и
то и другое - щедрый дар бесконечно любимой матери. Поэтому Золт не смел
усомниться, что эти отношения чистые и благотворные.
Но сейчас Золт был готов прибить Лилли. Знала же, что Фрэнк прикасался к телу
кошки, - и не сохранила. А как бы оно сейчас пригодилось Золту! Мало того, Лилли
даже не удосужилась его разбудить, когда появился Фрэнк. Прямо руки на нее
чешутся. Ее счастье, что она Золту сестра, а сестру он тронуть не дерзнет.
Сестер ему ведено всячески оберегать. Мать все видит.
- Куда дели объедки? - спросил Золт.
Лилли махнула рукой на дверь.
Золт включил наружный свет и вышел на заднее крыльцо. На некрашеных досках,
словно диковинные игральные кости, были раскиданы позвонки и обгрызенные ребра.
В том месте, где располагалась входная дверь, под прямым углом к стене,
образуя с ней внутренний угол, шла другая стена. Таким образом, крыльцо было
открыто лишь с двух сторон. В самом углу Золт обнаружил кусочек хвоста Саманты и
обрывки шерсти - их загнал туда ночной ветер. На верхней ступеньке валялся
изувеченный череп. Золт схватил его и спустился на нестриженую лужайку.
Ветер, который с вечера все стихал и стихал, неожиданно совсем прекратился. В
студеном воздухе любой звук разносится далеко-далеко, но сейчас ничто не
нарушало ночного безмолвия.
Стоило Золту прикоснуться к любому предмету - и он безошибочно определял, кто
последним держал его в руках. Более того, порой он даже мог сказать, где
находится этот человек сейчас, и, отправившись туда, неизбежно убеждался, что
ясновидческий дар его не подвел. Вот и теперь Золт надеялся, что прикосновение к
тельцу кошки, убитой Фрэнком, поможет проясниться его внутреннему взору и он
снова сумеет напасть на след брата.
Но на пустом разбитом черепе Саманты не осталось ни клочка плоти. И внутри и
снаружи он был дочиста объеден, вылизан, высушен ветром и походил на обломок
окаменевших останков доисторического животного. Перед внутренним взором Золта
предстал не Фрэнк, а Лилли и Вербена со своими кошками. Золт с отвращением
отшвырнул искореженный череп.
Неудача еще сильнее распалила его ярость. Он чувствовал, как в душе
пробуждается темное желание. Только бы не дать ему набрать силу... Но устоять
перед ним в сотни раз труднее, чем перед женскими чарами и прочими грешными
соблазнами. Как он ненавидит Фрэнка! Из года в год, вот уже семь лет он исходит,
захлебывается этой ненавистью. А сегодня вечером он проспал прекрасную
возможность уничтожить врага. От этой мысли можно сойти с ума!
Желание...
Золт рухнул на колени в косматую траву. Он скорчился, сжал кулаки, стиснул
зубы. Камнем надо стать, камнем - неподъемной тяжестью, которую не способно
сдвинуть с места никакое, даже самое властное желание, самая свирепая жажда,
самая отчаянная страсть.
"Дай мне силы!" - умолял он мать. Снова поднялся ветер. Неспроста.
Дьявольский это ветер. Хочет столкнуть его с пути истинного. Золт упал ничком,
впился пальцами в податливую землю и зашептал святое имя матери. Розелль.
Исступленно повторял он это имя, уткнувшись лицом в траву, в грязь, повторял
снова и снова, чтобы заклясть ростки темного желания. Тщетно. Золт разрыдался.
Встал. И отправился на охоту.
Глава 21
Фрэнк зашел в кинотеатр. Он просидел весь сеанс, рассеянно глядя на экран и
думая о своем. Потом поужинал в "Эль торито". Не разбирая вкуса еды, он уплетал
лепешки с мясом и рис, будто бросал уголь в топку. Часа два он без толку колесил
то по центральным районам округа, то по южным окраинам. Только на ходу он
чувствовал себя в безопасности. Наконец он вернулся в мотель.
Мыслями он снова и снова обращался к воздвигнутой в памяти стене мрака,
силясь обнаружить хоть малюсенькую щелочку. Кажется, найдись в этом мраке хоть
какой-то просвет - стена рухнет. Но темнота была плотная, непроглядная.
Фрэнк выключил свет. Однако ему не спалось.
С чего бы это? Ветер Санта-Аны улегся, шум не мешает.
Может, ему не дает покоя кровь на одеяле? Правда, крови натекло всего ничего,
и к тому же она уже высохла, но все-таки кровь. Фрэнк зажег лампу, включил
отопление, скинул одеяло и вновь попытался уснуть. Нет, не спится.
В том-то и дело, внушал себе Фрэнк. Все его беды от того, что он не
высыпается. Отсюда и потеря памяти, и чувство одиночества, заброшенности. Так-то
оно так, и все же Фрэнк понимал, что лукавит: не хочет назвать главную причину
своей бессонницы.
А главная причина - страх. Куда он забредет во сне? Что станет там делать?
Что окажется у него в руках после пробуждения?
Глава 22
Дерек спал. Мирно посапывал в соседней кровати. А Томасу не спалось. Он встал
и подошел к окну. Луны не видно. Большая-большая темнота.
Томас не любил ночь. Ночью страшно. А солнышко любил. Днем цветы яркие, трава
зеленая и голубое небо над головой, как будто крышка. Закрыта крышка - и под ней
полный порядок, все на месте. Зато ночью цвета исчезают и в мире ничего не
остается. Это кто-то открыл крышку и заполнил мир пустотой. Смотришь в пустоту,
смотришь: а вдруг ты и сам исчезнешь, как цвета, унесешься из этого мира? Утром
закроют крышку, а тебя уже здесь нет. Ты теперь где-то там и никогда не
вернешься обратно. Никогда.
Томас потрогал пальцами оконное стекло. Холодное.
Что же он никак не заснет? Обычно спит хорошо.
А сегодня нет.
Томас волновался за Джулию. Вообще-то он всегда за нее немножко волнуется: на
то он и брат. Но сегодня он волновался не немножко. Сегодня он волновался очень.

Это началось еще утром. С самого утра ему стало как-то чудно. Не в смысле
весело, а в смысле странно. В смысле страшно. Он почувствовал, что Джулии грозит
беда. Томас встревожился и решил ее предупредить. И "протелевизил" ей про беду.
Говорят, картинки, музыка и голоса попадают в телевизор по воздуху. Томас сперва
думал - вдруг знают, что он глупый, и считают, что он поверит любой чепухе. Но
Джулия сказала - правда. Вот Томас иногда и телевизил ей свои мысли. Раз можно
посылать по воздуху картинки, музыку и голоса, значит, и мысли можно. "Берегись,
Джулия, - телевизил он. - Будь осторожна: может случиться несчастье".
Если Томас кого и чувствовал, так это Джулию. Он точно знал, когда она
радуется, когда грустит. Если она хворала, Томас, скорчившись, ложился на
кровать и хватался за живот. И еще он всегда угадывал, когда она его навестит.
И Бобби он чувствовал. Но не сразу. Вначале не получалось. Как в тот раз,
когда Джулия впервые привела к нему Бобби. А потом все лучше, лучше. И теперь он
чувствует Бобби почти так же, как Джулию.
Он и других чувствует. Дерека, Джину - она тоже даун, живет тут, в интернате.
Потом еще одну приходящую сиделку. И еще двоих из тех, кто присматривает здесь
за больными. Но их он чувствует слабо, а Бобби и Джулию - очень хорошо.
Наверное, кого сильнее любишь, того лучше чувствуешь. И знаешь о нем больше.
Случалось, Джулия за него переживала, и Томас очень-очень хотел ей сказать:
"Я знаю, ты беспокоишься, но у меня все в порядке". Сестра услышит, что он ее
понял, и обрадуется. Но как ей сказать? Трудно же объяснить, как и почему он
иногда чувствует людей. Да он и не хочет никому рассказывать, а то подумают, что
он глупый.
Сам-то он знает, что глупый. Не такой глупый, как Дерек, но все равно. Нет,
Дерек добрый, с Дереком ему повезло, что они в одной комнате. Добрый, но
замедленный. Это их так называют вместо "глупые", когда они поблизости. Джулия
никогда его так не называет. И Бобби тоже. А другие называют. Как будто он не
поймет. А он понимает. У него что-то там такое замедленное. Что - он не
разобрал, а "замедленный" - разобрал. Глупым быть так не хочется, но ведь его
никто не спрашивал. Он и самому Богу телевизил: пусть сделает так, чтобы Томас
перестал быть глупым. Но Бог или хочет, чтобы Томас навсегда остался глупым, - а
почему? - или просто не слышал Томаса.
Вот и Джулия не слышит. Томас каждый раз узнает, когда его услышали. Джулия -
ни разу.
Зато иногда его мысли доходят до Бобби. Чудно. Не в смысле смешно, а в смысле
странно. В смысле интересно. Томас телевизит Джулии, а слышит его Бобби. Ну, как
сегодня утром. Когда он телевизил Джулии:
"Может случиться несчастье, Джулия. Идет большая беда".
А Бобби и услышал. Не оттого ли, что Бобби и Томас любят Джулию? Томас не
знает, но Бобби услышал, это точно.
Стоя в пижаме у окна, Томас вглядывался в недобрую ночь. Где-то рыщет Беда.
Томас ее чует: у него кровь начинает булькать, а кости зудят. Беда еще далеко,
до Джулии не добралась. Но подкрадывается.
Сегодня, когда приходила Джулия, Томас хотел ей рассказать про Беду. Но как
рассказать, чтобы поняли? Станешь говорить; и получится глупо. Джулия и Бобби и
так знают, что он глупый, но напоминать им еще раз не хочется. Только откроет
рот рассказать про Беду, а слова не слушаются. Он их в голове выстроит как надо
и уже собирается говорить, а они раз - и в кучу. Никак на место не вернешь. Вот
он и молчал. А то все будут думать, что он глупый-преглупый.
И как рассказать, что такое Беда? Может, человек? Страшный такой. Хочет
навредить Джулии. И да и нет: человек, но не только. Томас так чувствует. И от
этого "не только" пробирает озноб изнутри и снаружи. Как будто стоишь на зимнем
ветру и ешь мороженое.
Томас поежился.
Чувствовать Беду неприятно. А лечь в постель и перестать чувствовать нельзя:
он должен все хорошо знать про Беду, а то не сумеет предупредить Джулию и Бобби,
когда Беда будет близко.
За его спиной Дерек что-то бормотал во сне.
В интернате тихо. Глупые спят. Все, кроме Томаса. Ему иногда нравится не
спать, когда все спят. И он тогда вроде как умнее всех: видит то, чего никто не
видит, знает то, чего никто не знает. Потому что все спят, а он нет.
Прижимаясь лбом к стеклу, Томас упорно разглядывал пустоту ночи.
Надо спасти Джулию. И он мысленно тянулся в пустоту. Дальше, дальше.
Чувствовал изо всех сил. Прислушивался к бульканью крови, к зуду костей.
Удар. Из темноты на него налетело что-то огромное, злючее-страшучее. Как
волна, сбило с ног. Томас плюхнулся на попу возле кровати. И все. Больше он Беду
не чувствовал. Но сердце так и прыгало от страха: ух, какая большая и мерзкая! С
трудом переводя дыхание, он принялся телевизить Бобби:
"Беги, удирай, спасай Джулию! Беда идет, Беда! Беги! Беги!"
Глава 23
Сон был озарен звуками "Лунной серенады" Глена Миллера. И как всегда во сне,
знакомая мелодия звучала как-то непривычно. И обстановка, которая окружает
Бобби, как будто знакомая - и как будто он ее в первый раз видит. Да это же
бунгало на побережье! То самое бунгало, где они поселятся, когда бросят работу.
Чуть касаясь темного персидского ковра, Бобби вплыл в гостиную, медленно
пролетел мимо удобных обитых кресел, огромного мягкого дивана с округлой спинкой
и толстыми подушками, мимо рульмановской горки с бронзовой отделкой, мимо лампы
в стиле арт деко и переполненных книжных полок. Музыка доносилась снаружи, Бобби
двинулся на звук. До чего же легко передвигаться во сне! Захотел выйти - дверь
открывать не надо: лети прямо сквозь нее. Захотел спуститься с широкой террасы -
пожалуйста: перепархиваешь через деревянные ступеньки, даже ногой не пошевелив.
Стояла ночь. У берега плескались волны. Вдали, мерцая, вскипала белая пена. Под
пальмой, на песке, усыпанном ракушками, стоял "Вурлицер-950". Сияли красные и
золотые огни, по стеклянным трубочкам бежали пузырьки. А газели все прыгали и
прыгали, и фигурки греческого бога Пана все наигрывали на свирелях, и сверкало,
как настоящее серебро, устройство для смены пластинок, и вращался большой черный
диск. И конца не будет этой "Лунной серенаде". А Бобби и рад, потому что на
душе, как никогда, светло и спокойно. Даже не оборачиваясь, он чувствует, что
Джулия тоже вышла из дома и ждет на сыром песке у самой кромки воды, когда же
Бобби пригласит ее на танец. Бобби оборачивается. Ну так и есть. Она и в самом
деле ждет, осиянная фантастическим светом огоньков "Вурлицера". Бобби делает шаг
к ней и...
Беги, удирай, спасай Джулию! Беда идет, Беда! Беги!
Беги!
Иссиня-черный океан содрогнулся, словно расплеснутый бурей, и взметнул в
ночной воздух пенистые брызги.
Пальмы гнулись под яростным ветром.
Беда! Беги! Беги!
Мир накренился. Бобби, спотыкаясь, пробирался к Джулии. Вода уже окружала ее
со всех сторон, силилась доплеснуть до нее, утащить. Это не просто вода - она
умеет думать, наделена волей, и в глубине мутно поблескивает злобный разум.
Беда!
Мелодия Глена Миллера зазвучала быстрее. Пластинка крутилась с удвоенной
скоростью.
Беда!
Мягкий, чарующий свет "Вурлицера" вспыхнул ярче, ударил в глаза, но сумрак
ночи не разогнал. Должно быть, такой же пронзительный свет бьет из адовых врат:
от этого потустороннего сияния мрак только гуще.
Беда! Беда!
Мир снова накренился. Земля под ногами вспучилась, заколыхалась.
Бобби с трудом брел по ходившему ходуном берегу. А Джулия словно приросла к
месту. Смолистые, клокочущие волны нахлынули на нее.
Беда! Беда! Беда!
С каменным треском раскололось небо, но молния из обломков свода не
полыхнула.
Вокруг Бобби взметнулись фонтаны песка. Из внезапно открывшихся отверстий
забила черная вода.
Бобби оглянулся. Бунгало исчезло. Повсюду вздымались волны. Земля под ногами
расплывалась.
Джулия с криком исчезла под водой.
БЕДАБЕДАБЕДАБЕДА!
Вдруг над головой Бобби вздыбился громадный вал. Ринулся вниз. Бобби очутился
в воде, он попытался выплыть, но руки покрылись волдырями и язвами, мясо слезало
клочьями, кое-где проглядывала ледяная белизна костей. Это не вода! Это кислота!
Бобби захлестнуло с головой. Задыхаясь, он вынырнул на поверхность, но поздно:
ядовитая жидкость уже разъела ему губы, сожгла десны. Вместо языка в едкой
кислоте, заполнившей рот, болтался тошнотворный вязкий комок. Даже насыщенный
парами воздух был губителен: жгучие капли проникли в легкие. Бобби уже не мог
дышать. Подводное течение потащило его вглубь. Стараясь удержаться на
поверхности, Бобби отчаянно замахал руками, от которых остались одни кости, но
его неудержимо затягивало в пучину, навстречу вечной тьме, гибели, забвению.
БЕДАБЕДА!
Бобби сел в кровати. Он знал, что кричит, но не слышал своего крика. Поняв,
что это сон, он оборвал беззвучный вопль и только тогда услышал собственный
тихий, жалобный стон.
Он скинул одеяло, спустил ноги с кровати и крепко уперся в нее руками, словно
его еще сотрясали подземные удары или швыряли бурные волны.
Зеленые цифры на потолке показывали время - 2.43.
Оглушенный барабанными ударами сердца, Бобби ничего вокруг не слышал. Потом
до него донеслось размеренное дыхание Джулии Удивительно, что он ее не разбудил.
Наверное, во сне он лежал спокойно, не дергался.
Ужас, навеянный сном, все не проходил. Напротив, тревога усиливалась - еще и
потому, что в комнате так темно.
Убедившись, что он твердо стоит на ногах, Бобби обошел кровать и направился в
ванную. Дверь находилась с той стороны кровати, где спала Джулия. Бобби уже не
раз пробирался туда впотьмах, и сейчас это тоже не составило ему труда.
Он осторожно прикрыл за собой дверь, включил свет и зажмурился от
ослепительного сияния, разлившегося в зеркале над двойной раковиной. Бобби
оглядел себя в зеркале. Никаких язв. Таких снов Бобби еще не видел: до жути
явственный, явственнее самой яви. Звуки и краски в его дремлющем сознании были
наделены такой же яркостью, что и раскаленный волосок в электрической лампочке.
И, хотя Бобби понимал, что весь этот кошмар только сон, ему было не по себе:
вдруг едкие волны все-таки оставили на нем следы своих прикосновений?
Его била дрожь. Он постоял, привалившись к раковине, потом пустил холодную
воду, нагнулся и ополоснул лицо. Еще раз взглянув на себя в зеркало, он поймал
собственный взгляд и прошептал:
- Что же это за чертовщина?
Глава 24
Золт вышел на охоту.
На востоке земельный участок Поллардов обрывался каньоном. Сухая земля,
осыпаясь по крутым склонам, обнажала розовые и серые слои сланцевой глины. Если
бы не заросли чаппараля, не кустистые и пампасные травы да не растущие то там то
сям мескитовые деревья, склоны давно оказались бы размыты крепкими ливнями.
Распустив мощные корни, стойкие, привыкшие к засухе растения сдерживали оползни.
Кое-где по склонам виднелись эвкалипты, лавры и кайупутовые деревья, а на дне,
где протянулось сухое русло, проложенное дождевыми потоками, было где пустить
корни калифорнийскому дубу и той же кайупуте. Во время ливней русло вновь
наполнялось.
С легкостью, которой трудно было ожидать от такого крупного человека, Золт
быстро и бесшумно продвигался по каньону, уходящему на восток. Дно каньона
забирало вверх. Дойдя до расселины - слишком тесной, чтобы назвать ее каньоном,
- Золт повернул на север. Расселина тоже поднималась вверх, но не так круто.
Голые стенки местами почти смыкались, оставляя лишь узенький проход. В таких
горловинах Золту приходилось пробираться через завалы хрупких шаров
перекати-поля, занесенных сюда ветром.
На дне расселины тьма безлунной ночи становилась вовсе непроницаемой. Однако
Золт шел уверенным шагом и почти не спотыкался. Не потому, что он наделен
сверхъестественными способностями: в темноте он видел ничуть не лучше обычных
людей. Но и в кромешной тьме он чувствовал каждое препятствие на своем пути,
вслепую различал бугры и ямы и двигался как ни в чем не бывало. Что это за
шестое чувство, Золт не знал, ему даже незачем было сосредоточиваться. Каким-то
чудесным наитием он находил дорогу в здешних местах в любое время дня и ночи,
словно эквилибрист, уверенно ступающий с завязанными глазами по туго натянутому
канату над задранными головами зрителей.
Это у него тоже от матери.
Все ее дети обладали каким-нибудь удивительным даром. Но Золт в этом смысле
превзошел и Лилли, и Вербену, и Фрэнка.
За узким проходом открывался другой каньон. Золт снова повернул на восток и
еще быстрее пошел по высохшему каменистому руслу. Его подгоняла жажда. Наверху,
на самом краю каньона, виднелись дома. Здесь они отстояли дальше друг от друга.
Свет горящих в вышине окон не рассеивал мрак на дне каньона. То и дело Золт
жадно поглядывал на яркие окна: там, там она, вожделенная кровь.
Мать давно растолковала Золту, что это Всевышний поселил в нем жажду крови и
сделал его хищником; Золт всего-навсего исполняет Его волю. Правда, Господь
заповедал ему не убивать без разбора, однако, если Золт, не совладав с собой,
примется убивать напропалую, вся вина ложится на Него - того, кто наделил его
этой страстью, но не дал сил ее обуздать.
Как и всякий хищник, Золт должен уничтожать слабейших из стада, обессиленных
недугом. Раз речь идет о роде человеческом, в жертву его назначены носители
нравственных недугов - воры, лжецы, мошенники, прелюбодеи. Беда в том, что
грешника так просто не распознаешь. Прежде Золту помогала мать, она и указывала
растленные души.
Нынче ночью Золт попытается довольствоваться кровью животных. Убивать людей,
особенно по соседству, рискованно: не ровен час навлечешь на себя подозрения
полиции. Расправляться с местными допустимо лишь тогда, когда кто-нибудь из них
встал на пути у семейства Поллард. Такой негодяй непременно подлежит
истреблению.
Но, если он не сумеет утолить жажду кровью животных, тут уж ничего не
поделать: придется искать человеческой крови - где-нибудь подальше отсюда. Мать
в небесах станет гневаться и досадовать на его несдержанность, однако Всевышний
его не осудит. Это же Он сотворил Золта таким.
Огни последнего дома остались позади. Золт остановился в кайупутовой роще.
Бушевавшие днем ветры покинули эти места, пронеслись по каньонам и сгинули в
океане. Воздух был недвижим. Длинные глянцевые листья, свисавшие с ветвей, не
шевелились. Золт уже успел привыкнуть к темноте. Он видел, как серебрятся стволы
деревьев в чахлом свете звезд. Вокруг застыли каскады отростков, спускающихся с
веток. Прямо как беззвучный водопад или падение искусственных снежинок в
стеклянном шарике. Золт мог разглядеть даже свернувшиеся стружкой неровные
полоски коры на ветках и стволах; постоянно сбрасывая старую кожу, эти деревья
являют собой удивительное зрелище.
Дичи нет и в помине. Хоть бы какой-нибудь пугливый шорох в кустарнике.
И все же Золт знал: вокруг, в глубоких норах, в укромных гнездах, в кучах
сухих листьев, в щелях между камней, затаилось множество крохотных тварей, и в
жилах у них струится теплая кровь. При мысли о них измученный жаждой Золт чуть
не обезумел.
Он вытянул руки ладонями вперед и растопырил пальцы. Из ладоней ударила
короткая вспышка бледно-сапфирового света, мерклого, словно сияние месяца.
Листья слегка задрожали, всколыхнулась редкая высокая трава, и на дне каньона
опять сомкнулась тьма.
Из ладоней вновь вырвалось сапфировое сияние, как будто кто-то на мгновение
приоткрыл створку потайного фонаря. На сей раз вспышка длилась дольше, а свет
был гораздо ярче и гуще. Листья зашелестели, отростки, свисавшие с веток,
закачались, далеко впереди зашевелилась трава.
Шорохи вспугнули какую-то зверюшку, она метнулась мимо Золта. Разглядеть ее в
темноте было мудрено, однако поразительное чутье, которое вело Золта по каньону,
и сейчас помогло ему. Притом этот неимоверный человек выказал еще и неимоверное
проворство. Он бросился в сторону и в мгновение ока схватил невидимую добычу.
Мышь-полевка. На миг зверек обмер от ужаса, потом начал трепыхаться, но Золт
крепко зажал его в руке.
На живых существ его сила не действовала. С помощью телекинетической энергии,
которую испускали его ладони, он не мог оглушить добычу, подманить или притянуть
ее поближе. Он мог лишь выгнать ее из убежища. Покачнуть деревья, взметнуть в
воздух тучи пыли и гальки не составляло ему труда, но, как он ни старался,
пошевелить хотя бы волосок на шкурке полевой мыши было ему не под силу. Поди
разбери, отчего это его могуществу положен такой предел. А вот Лилли и Вербена,
которым до Золта далеко, наоборот, имели власть только над живыми тварями -
мелкими животными вроде кошек. Правда, растения, а порой и насекомые подчинялись
воле Золта, но существа, обладающие сознанием, - никогда. Даже таким слабым
сознанием, как у кошки.
Золт опустился на колени под кронами серебристых деревьев. Во мраке он видел
только посверкивающие мышиные глазки. Поднес зажатого в кулак зверька корту.
Перепуганная мышь тоненько, пронзительно запищала.
Золт откусил ей голову, выплюнул и присосался к тельцу. Кровь была сладкой на
вкус, но уж больно ее мало.
Он отшвырнул мертвого зверька, снова вытянул руки вперед ладонями, снова
развел пальцы. Новая вспышка оказалась уже не такой бледной: мрак прорезала
густая сапфировая синева. Вспышка длилась не дольше предыдущей, но действие ее
было куда сильнее. Вниз по каньону с секундным промежутком прокатилось несколько
силовых волн. Высокие деревья вздрогнули, сотни отростков забились в воздухе,
листва загудела, как пчелиный рой. Волны расшвыряли мелкую гальку, загремели
камни. Трава поднялась дыбом, словно волосы у перепуганного человека; вниз
покатились комья земли, увлекая за собой сухие листья, как будто налетел порыв
ветра. На самом деле ветра не было. Была лишь короткая сапфировая вспышка и
мощные удары силовых волн.
Ночные зверьки прыснули из укрытий кто куда. Некоторые бросились вниз по
каньону мимо Золта. Золт давно заметил, что по запаху звери не признают в нем
человека - снуют себе вокруг как ни в чем не бывало. Либо у него такой
неуловимый запах, либо.., либо они принимают его за такую же дикую тварь, как и
они сами, и в панике не соображают, что он хищник.
Кое-кого из них Золт успевал различить. Они пролетали мимо, как бесформенные
тени, которые отбрасывает вращающийся абажур. Однако Золт замечал их не только
зрением, ему помогало и сверхъестественное чутье. Вот прошмыгнули койоты, вот,
задев ногу Золта, промчался испуганный енот. Этих Золт трогать не стал, опасаясь
их когтей и клыков. Совсем близко прошуршали десятка два мышей, но ими Золт
пренебрег. Ему бы что-нибудь покрупнее, чтобы крови побольше.
Какой-то зверек, похожий на белку, ушел у него прямо из рук. Но мгновение
спустя Золт поймал за задние лапы кролика. Тот взвизгнул, заболтал короткими
передними лапками. Золт ухватил и их. Теперь кролик уже не мог дергаться. Замер
от страха.
Золт поднес зверька ко рту.
Шкурка пахла пылью и мускусом.
Красные глазки налились ужасом.
Сердце кролика оглушительно билось.
Золт вгрызся ему в горло. Прокусить шкуру и мышцы оказалось нелегко. Наконец
брызнула кровь.
Кролик дернулся. Нет, он не пытался вырваться - наоборот, как бы уступал
судьбе. Тельце корчилось в медленных судорогах, удивительно томных, словно
зверек приветствует смерть. С годами Золт уже привык к этим сладострастным
предсмертным корчам маленьких тварей, особенно кроликов. При виде их он
возбуждался, его пьянило ощущение собственного могущества. Должно быть, так же
чувствуют себя лиса или волк.
Судороги утихли. Кролик обмяк у него в руках. Он был еще жив, но близость
неизбежной смерти повергла его в оцепенение, и боль его, как видно, уже не
тревожила. Наверно, это Всевышний напоследок являет мелким тварям такую милость.

Золт снова вонзился зубами в горло зверька. Сильнее, глубже. Потом еще
сильнее, еще глубже. Жизнь зверька струилась и пузырилась на его жадных губах.
Издалека, из другого каньона, донесся вой койота. Его подхватили другие.
Жуткий хор то становился громче, то затихал: верно, почуяли, что не только они
сегодня охотятся, унюхали свежую кровь.
Когда кровь иссякла, Золт отбросил пустую тушку.
Он еще не насытился. Чтобы утолить жажду, придется вскрыть жилы еще не одному
кролику и белке.
Золт поднялся и побрел дальше по каньону - туда, где не вспугнутое еще
зверье, сидя по норам и щелям, ждет не дождется, когда Золт придет за добычей.
Ночь глуха и благодатна.
Глава 25
Может, на нее просто напала хандра: как-никак понедельник день тяжелый.
Может, всему виной погода: небо хмурилось, того и гляди хлынет дождь. Может, она
была не в духе оттого, что из памяти еще не выветрились кровавые события в
"Декодайне", происшедшие четыре дня назад. В общем, по какой-то причине Джулия и
слышать не хотела о деле Фрэнка Полларда. И вообще не хотела браться ни за какое
дело. Правда, на них с Бобби еще висят долгосрочные контракты на обеспечение
безопасности нескольких фирм, но это занятие привычное и спокойное - все равно
что сходить в магазин за молоком. Но все же и такая работа иногда чревата бедой,
большой или малой - в каждом случае неизвестно. Так что, если бы в этот
понедельник к ним с утра заглянула старушка - божий одуванчик с просьбой
отыскать пропавшую кошечку, ее приход вызвал бы у Джулии такой же ужас, что и
появление буйного маньяка с топором. Ничего удивительного. На прошлой неделе их
спасло только чудо, а то бы Бобби уже четыре дня не было в живых.
Джулия сидела за своим массивным металлическим столом с пластиковой крышкой,
сложив руки на зеленой регистрационной тетради, и внимательно разглядывала
Полларда. Наружность у него была безобидная, даже располагающая. Настораживало
лишь одно: он все время прятал глаза.
Человеку с такой внешностью впору носить имя на манер комика из Лас-Вегаса -
Шекки, Бадди или что-нибудь в этом роде. Ему было около тридцати, среднего
роста, полноватый.
Лицо как раз и наводило на мысль, что ему бы очень подошло ремесло комика.
Физиономия довольно славная, если не считать нескольких странных, почти заживших
царапин, - открытая, добрая и такая круглая, что поневоле вызывает улыбку. На
подбородке глубокая ямочка. На щеках играл крепкий румянец, словно он чуть не
всю жизнь провел на арктическом ветру. Нос тоже красноват, но, как видно, не
из-за пристрастия к спиртному, а скорее по причине переломов. Форма носа тоже
весьма комичная: толстый, но не приплюснутый, как у завзятого драчуна.
Сгорбившись, он сидел в обитом хромовой кожей кресле перед столом Джулии.
- Я пришел к вам за помощью, - начал он мягким и приятным, почти мелодичным
голосом. - Больше мне обратиться некуда.
Чувствовалось, что этот человек с наружностью комика измучен отчаянием и
усталостью. Посетитель то и дело проводил рукой по лицу, будто снимал невидимую
паутину, а потом с изумлением разглядывал руку, словно удивлялся, что в ней
ничего не оказалось.
На руках у него тоже были заметны заживающие царапины. Одна-две слегка
распухли и воспалились.
- По правде говоря, - продолжал Поллард, - я сам себе удивляюсь. Обращаться к
частным детективам - это прямо как в кино.
- Я по себе чувствую, что мы не в кино. У меня изжога, - заметил Бобби. Он
стоял у окна, за которым виднелись подернутый туманом океан и корпуса торгового
центра (агентство "Дакота и Дакота" арендовало семь комнат на шестом этаже
высотного здания в Ньюпорт-Бич). Он отвернулся от окна и, опершись о подоконник,
достал из кармана куртки таблетки от желудка-- В кино детективы знать не знают,
что такое изжога, перхоть или - страшно подумать - псориаз.
- Мистер Поллард, - сказала Джулия, - мистер Карагиозис вас, конечно,
предупредил, что мы, строго говоря, не частные детективы.
- Да.
- Мы консультанты по вопросам безопасности. Сотрудничаем в основном с
корпорациями и частными фирмами. Не считая нас, в агентстве работает одиннадцать
человек, специалисты в своей области, которые уже много лет обеспечивают
безопасность организаций. Это совсем не то, что сыщики-одиночки из телевизионных
детективов. Мы не выслеживаем неверных жен по просьбе их мужей и вообще не
занимаемся делами, по которым обычно обращаются к частным детективам.
- Мистер Карагиозис объяснил, - Поллард опустил глаза и уставился на свои
руки, которые сцепились пальцами на коленях.
В разговор вмешался Клинт Карагиозис - он сидел на диване слева от стола
Джулии.
- Фрэнк рассказал мне свое дело. По-моему, вам следует его выслушать.
Джулия обратила внимание, что за все шесть лет работы в агентстве "Дакота и
Дакота" Клинт впервые называет потенциального клиента по имени. Клинт, крепыш
среднего роста, выглядел так, будто его сложили из кусков гранита и мраморных
плит, кремня и дикого камня, сланцев, чугуна и железняка, а потом какой-то
алхимик превратил эту каменную груду в живую плоть. Широкое, довольно
симпатичное лицо тоже будто вытесано из камня. Конечно, если очень постараться,
в этом лице можно разглядеть и черты, говорящие об известной душевной мягкости.
Хотя нрав у него был под стать внешности: твердокаменный, невозмутимый,
несгибаемый. Мало кому удавалось поколебать эту невозмутимость, а уж добиться
того, чтобы Клинт вышел за рамки официальной вежливости и проявлял более теплые
чувства, было почти невозможно. Раз он называет клиента по имени, значит,
Поллард завоевал его расположение. Серьезное основание, чтобы поверить рассказу
посетителя.
- Клинт зря болтать не станет, - сказал Бобби. - Так что с вами стряслось,
Фрэнк?
То, что и Бобби сразу же отбросил церемонии и обратился к клиенту по имени,
Джулию не удивило. Бобби легко сходится со всяким. И, чтобы вызвать в нем
неприязнь, надо было совершить какую-нибудь уж очень откровенную подлость. К
примеру, всадить ему в спину нож, причем не один раз и непременно со злорадным
смехом. Тогда он, глядишь, и задумается: а стоит ли мне водить с ним дружбу?
Джулии порой казалось, что ее муж - просто-напросто взрослый теленок, который
только прикидывается человеком.
Не успел Поллард начать рассказ, как Джулия предупредила:
- Одну минуточку. Если мы возьмемся за ваше дело - подчеркиваю, если, - то
это обойдется вам недешево.
- За деньгами я не постою.
У ног Полларда находились две сумки. Он взял одну из них, кожаную, поставил
на колени, расстегнул и, достав несколько пачек банкнот, положил на стол. Купюры
по двадцать и по сто долларов.
Джулия взяла деньги и осмотрела. Бобби оттолкнулся от подоконника,
приблизился к Полларду и заглянул в сумку.
- Целая куча!
- Сто сорок тысяч, - сообщил Поллард.
Удостоверившись, что деньги не фальшивые, Джулия отложила пачку и спросила:
- Мистер Поллард, вы всегда носите при себе такие суммы?
- Не знаю.
- Не знаете?
- Не знаю, - убито повторил Поллард.
- Он действительно не знает, - подтвердил Клинт. - Дайте же ему рассказать.
- Помогите мне выяснить, куда я отправляюсь по ночам, - попросил Поллард. В
голосе его звучала робость, смешанная с тревогой. - Объясните, бога ради, куда я
деваюсь, когда засыпаю.
- Ого! Занятная история, - заметил Бобби и присел на край стола.
Джулию беспокоил мальчишеский азарт Бобби. Вот возьмет да и пообещает
Полларду, что они займутся его делом. Надо же сперва все обдумать. И что за
отвратительная привычка садиться на стол? Никакой солидности. Клиенты о них
черт-те что подумают.
- Включить магнитофон? - спросил Клинт, не вставая с дивана.
- Обязательно, - отозвался Бобби.
Клинт достал компактный кассетный магнитофон на батарейках, включил и
поставил на журнальный столик возле дивана, направив отверстие встроенного
микрофона на Полларда, Джулию и Бобби.
На них смотрел полноватый, круглолицый человек. Можно было бы подумать, что у
него отменное здоровье - вон какой густой румянец, но синие круги вокруг
красных, слезящихся глаз и бледные губы показывали, что это впечатление
обманчиво. На губах дрожала смущенная улыбка. Стоило ему встретиться взглядом с
Джулией, и он тут же отводил глаза. Испуганный, удрученный, почти жалкий - ну
как такому не посочувствовать?
Поллард начал свой рассказ. Джулия вздохнула и откинулась на спинку кресла.
Но уже через две минуты она снова подалась вперед и сосредоточенно слушала тихий
голос Полларда. Как ни старалась она сохранить равнодушие, история ее увлекла.
Даже невозмутимый Клинт Карагиозис, которому эта история была уже знакома,
слушал во все уши.
Если Поллард не враль и не помешанный - скорее всего и то и другое, - значит,
все происшедшее с ним относилось к области сверхъестественного. А в
сверхъестественное Джулия не верила. Она дала волю своему скептицизму, однако
Поллард держался так естественно, а рассказ звучал так искренно, что трудно было
заподозрить его во лжи.
Бобби охал и ахал, а когда события принимали неожиданный оборот, в изумлении
хлопал по столу. Когда клиент.., нет, Поллард - он пока еще не клиент, просто
Поллард. Когда Поллард рассказал, как в четверг проснулся в мотеле и увидел, что
руки у него в крови, Бобби выпалил:
- Решено! Мы возьмемся за это дело.
- Погоди, Бобби, - остановила его Джулия. - Мы еще не дослушали мистера
Полларда. Не надо...
- Да-да, Фрэнк, - спохватился Бобби. - Так что было дальше?
- Ты меня не так понял, - продолжала Джулия. - Чтобы решить, можем мы помочь
мистеру Полларду или нет, надо выслушать всю историю до конца.
- Ну разумеется, мы ему поможем! Мы...
- Бобби, - решительно сказала Джулия, - можно тебя на минуточку?
Она встала, прошла через комнату, открыла дверь туалета и включила там свет.
- Я сейчас, Фрэнк, - бросил Бобби, зашел в туалет вслед за Джулией и прикрыл
дверь.
Включив вентилятор под потолком, чтобы шум заглушал голоса, Джулия шепотом
спросила:
- У тебя с головой все в порядке?
- Да. У меня никаких дефектов, если не считать плоскостопия. Жуткое
плоскостопие. И еще такое противное родимое пятно посредине спины.
- Невозможный человек!
- Это ты из-за плоскостопия и родимого пятна так кипятишься? Ну ты и сурова.
В туалете было тесно. Бобби и Джулия стояли между раковиной и унитазом почти
вплотную. Бобби поцеловал жену в лоб.
- Бобби, побойся бога. Ты сказал Полларду, что мы возьмемся за его дело. А
если не возьмемся?
- Почему не возьмемся? Интересно же.
- Ну, во-первых, он, похоже, не в своем уме.
- Не заметил.
- Какая-то загадочная сила, видите ли, разнесла на части автомобиль, погасила
фонари. Странные звуки флейты, таинственный синий свет... Начитался про всякую
потусторонщину в бульварных журналах.
- То-то и оно! Будь он психом, он давно бы нашел этим происшествиям
объяснение. Это, мол, все марсиане или господь бог. А он и сам не поймет, что
случилось, и ищет разгадку. По-моему, вполне здоровая реакция.
- Бобби, опомнись. У нас деловое предприятие. Деловое. Мы не в игрушки
играем, а зарабатываем деньги. Мы профессионалы, а не любители.
- Денег у него - ты сама видела.
- А если они краденые?
- Фрэнк не вор.
- Ты с ним и часа не знаком, а уже точно знаешь, что он не вор? Какой же ты
доверчивый.
- Спасибо.
- Это не комплимент. Разве можно заниматься такой работой и доверять первому
встречному? Бобби ухмыльнулся.
- Ну тебе-то поверил. И не жалею. Но Джулию лестью не возьмешь.
- Стало быть, он не знает, откуда деньги. Хорошо. Допустим, мы этому поверим.
Предположим даже, что он действительно не вор. А ну как он торгует наркотиками?
Или занимается еще какими-нибудь темными делишками? Мало ли нечестных способов
добыть деньги помимо воровства. И если выяснится, что деньги нечистые, только мы
их и видели. Придется сдать в полицию. Столько времени и сил - и все коту под
хвост. К тому же.., дело довольно щекотливое.
- С чего ты взяла?
- Как с чего? Он же сам рассказывал, как проснулся в мотеле, а на руках
кровь!
- Тише. Он обидится.
- Боже упаси!
- Не исключено, что это его кровь. Тела-то не оказалось.
- Откуда ты знаешь? - раздраженно спросила Джулия. - С его слов? Психи бывают
разные. Иной наступит прямо в вырванные кишки, споткнется об отрезанную голову и
не заметит.
- Какой яркий образ!
- Вот он говорит, дескать, сам себя поцарапал. Так я и поверила. Скорее всего
напал на какую-нибудь женщину или невинную девочку - ребенка, школьницу. Затащил
в машину, изнасиловал, избил, опять изнасиловал, причем так унизительно, с
такими извращениями, до которых нормальный человек не додумается. Истыкал
иголками, ножами, черт знает чем еще. Потом забил насмерть и спихнул тело в
овраг. И вот лежит она там голая, койоты ее терзают, а в открытый рот залетают
мухи.
- Джулия, ты все перепутала.
- Что я перепутала?
- Это не у тебя, а у меня буйное воображение. Джулия не выдержала -
рассмеялась и покачала головой. Дать бы ему по затылку, чтобы не ребячился, а
она смеется Бобби поцеловал ее в щеку и взялся за ручку двери. Джулия положила
на его руку ладонь.
- Дай слово, что повременишь с обещаниями, пока мы не выслушаем Полларда и
все хорошенько обдумаем.
- Ладно.
Супруги вернулись в комнату.
Небо за окном серело, как листовая сталь, местами обожженная дочерна, местами
тронутая желто-горчичной ржавчиной. Дождь еще не хлынул, но воздух уже наливался
преддождевой тяжестью.
В комнате горели только две медные лампы на столиках по сторонам дивана и
медный же торшер с шелковым абажуром в углу. Лампы дневного света на потолке
были выключены: Бобби терпеть не мог их яркого сияния, он считал, что на работе
освещение должно быть уютным, как дома. Джулия не соглашалась: на работе
обстановка должна быть деловой. Но, чтобы доставить мужу удовольствие, она
включала верхний свет очень редко. Сейчас стоило бы его зажечь: с приближением
дождя по углам, куда не достигал янтарный свет ламп, сгущаются тени.
Фрэнк Поллард все сидел перед столом, уставившись на плакаты с изображением
Дональда Дака, Микки Мауса и дяди Скруджа, которые в рамочках висели по стенам.
Эти плакаты для Джулии тоже как бельмо в глазу. Сама-то она предпочитала
персонажей из мультфильмов компании "Уорнер бразерс" - они как-то поживее
диснеевских. Джулия завела себе целую видеотеку, а в придачу парочку рисунков на
целлулоиде, изображающих Даффи Дака, но все это хозяйство она хранила дома. А
Бобби развесил портреты диснеевских героев прямо в агентстве, потому что (по его
словам) они помогают ему расслабиться и создают хорошее настроение; к тому же,
когда он смотрит на них, ему лучше думается. Пока еще никто из клиентов, заметив
столь неуместные произведения искусства, не усомнился в профессионализме
Дакотов, однако Джулию все равно тревожило, как бы эта живопись не повредила их
репутации.
Она снова уселась в свое кресло, а Бобби опять взгромоздился на стол.
Подмигнув Джулии, он сказал:
- Пожалуй, Фрэнк, я действительно поторопился. Расскажи-ка нам все, а уж
потом мы будем решать.
- Конечно, - Фрэнк бросил быстрый взгляд на Бобби, на Джулию и вновь опустил
глаза на свои исцарапанные руки, вцепившиеся в открытую кожаную сумку. - Я вас
понимаю.
Клинт снова включил магнитофон. Фрэнк поставил сумку на пол и взял вторую.
- Вот что я хотел показать.
С этими словами он расстегнул сумку и достал целлофановый пакетик с остатками
черного песка, который оказался у него в руках в тот четверг. Затем он вынул Из
сумки окровавленную рубашку, в которой проснулся в тот день.
- Я их нарочно сохранил... Вроде как улики. Может, они помогут вам
разобраться, что я натворил и что вообще со мной происходит.
Бобби взял рубашку и пакетик с песком, повертел в руках и положил на стол.
Джулия заметила, что рубашка не просто обрызгана, а прямо-таки пропиталась
кровью. Пятна высохли, побурели, материя загрубела.
- Так, значит, в четверг днем вы были в мотеле, - напомнил Бобби. Поллард
кивнул.
- Вечером ничего такого не случилось. Сходил в кино. Смотрел без всякого
интереса. Потом немного поездил на машине. Я тогда страшно устал, будто и не
спал вовсе. А лег вздремнуть - не спится, и все. Боюсь уснуть. На следующий день
перебрался в другой мотель.
- И когда же вам наконец удалось поспать? - спросила Джулия.
- На другой день. Вечером.
- То есть в пятницу, так?
- Вот-вот. Я, чтобы не заснуть, напился кофе. Сидел у стойки в ресторанчике
при мотеле и пил чашку за чашкой, пока в глазах все не поплыло. Надо, думаю,
остановиться, а то в желудке жжение. Вернулся в комнату. Только меня начнет в
сон клонить - сразу выхожу проветриться. Но толку никакого. Нельзя же совсем без
сна. Чувствую - плохо мое дело. Часов эдак около восьми лег и тут же уснул.
Проснулся на другой день, в половине шестого утра.
- В субботу, значит.
- Да.
- На этот раз без приключений? - спросил Бобби.
- По крайней мере, обошлось без крови. Но и тут не слава богу.
Он умолк. Бобби и Джулия ждали.
Поллард облизнул губы и кивнул, словно набравшись решимости продолжать
рассказ.
- Понимаете, я лег в постель в одних трусах, а проснулся одетый.
- Выходит, во сне вы встали и оделись? - уточнила Джулия.
- Только на мне была какая-то незнакомая одежда. Джулия вытаращила глаза.
- Простите, как?
- Это была не та одежда, в которой я очнулся в переулке, и не та, которую я
купил в четверг.
- А чья же? - удивился Бобби.
- Наверное, все-таки моя. Не может быть, чтобы с чужого плеча, уж больно
хорошо она на мне сидела. Даже туфли впору. Если она чужая, то почему она так
здорово подходит по размеру?
Бобби соскочил со стола и стал расхаживать по комнате.
- Что же это получается? Вы, значит, вышли из мотеля в нижнем белье,
отправились в магазин, купили одежду, и никто вас не остановил и даже не
поинтересовался, чего это вы разгуливаете по улицам в таком виде?
Поллард покачал головой:
- Не знаю.
В разговор снова вмешался Клинт Карагиозис:
- Вероятно, он во сне оделся, вышел из мотеля, купил другую одежду и
переоделся.
- Но зачем? - недоумевала Джулия. Клинт пожал плечами.
- Я просто прикидываю, как это могло получиться.
- Мистер Поллард, - сказал Бобби, - а сами-то вы как считаете, для чего вам
это понадобилось?
- Не знаю. - Поллард так часто произносил эти два слова, что они, казалось,
истерлись от слишком частого употребления: каждое следующее "не знаю" звучало
все тише и невнятнее. - По-моему, все было не так. Слишком не правдоподобно. И
потом, я заснул уже после восьми. Когда бы я успел пойти и купить одежду?
Магазины-то уже закрывались.
- Некоторые работают до десяти, - сообщил Клинт.
- Все равно времени оставалось мало, - признал Бобби.
- Вряд ли я забрался в магазин после закрытия, - рассуждал Фрэнк. - И не
украл же я эту одежду. Я вроде не вор.
- Мы знаем, что вы не вор, - успокоил его Бобби.
- Ну, этого мы, положим, еще не знаем, - оборвала мужа Джулия-Бобби и Клинт
изумленно воззрились на нее. Поллард молча разглядывал исцарапанные руки. От
робости или растерянности он не решался и слова сказать в свою защиту.
Джулия прикусила язык. Какая же она грубиянка!
Какие у нее основания сомневаться в его честности? Ляпнула, не подумав. Они
ведь ничего о Полларде не знают. Черт, но если он говорит правду, то он и сам
ничего о себе не знает.
- Послушайте, - начала Джулия, - купил, украл - не имеет значения. Для меня и
то и другое сомнительно. Если события действительно разворачивались так, как
рассказывает мистер Поллард, то оба объяснения никуда не годятся. Человек во сне
идет в магазин и покупает новую одежду. И чтобы он при этом не проснулся? Или
чтобы другие не заметили, что он спит? Да быть такого не может! Ни за что не
поверю! Я не так уж много знаю о сомнамбулизме, но не сомневаюсь: если мы
обратимся к специалистам, они подтвердят, что это невозможно.
- Одежда - это еще не все, - перебил Клинт.
- Да, не все, - подтвердил Поллард. - Когда я проснулся, рядом на постели
лежал большой бумажный пакет. В такие продавцы в магазине кладут покупки, если
вы не хотите брать полиэтиленовый. Заглянул я в пакет, а там.., деньги. Снова
деньги.
- Сколько? - спросил Бобби.
- Не знаю. Много.
- Вы не пересчитывали?
- Они сейчас в мотеле, где я остановился. Это другой мотель. Я все время
переезжаю с места на место. Так спокойнее. Хотите - потом посчитайте. Я
пробовал, но, кажется, разучился. Да-да. Звучит нелепо, но так оно и есть...
Сложение у меня уже не получается. Как ни бился, но.., цифры для меня теперь
пустой звук. - Поллард опустил голову и закрыл лицо руками. - Сперва память
отшибло. Теперь простые вещи забываю, разучился считать. Я прямо.., разваливаюсь
на глазах.., рассыпаюсь. Скоро от меня ничего не останется, разве что тело. А от
разума.., ничего.
- До этого не дойдет, Фрэнк. Мы не допустим, - пообещал Бобби. - Мы
обязательно выясним, кто вы и что с вами стряслось.
- Бобби, - одернула Джулия.
- Что? - Бобби сверкнул глуповатой улыбкой. Джулия встала из-за стола и
направилась в туалет.
- Господи ты боже мой, - вздохнул Бобби и поплелся за ней.
Закрыв дверь и включив вентилятор, он зашептал:
- Джулия, мы просто обязаны помочь бедолаге.
- У этого человека все признаки сумеречного состояния. Он совершает все эти
действия в помрачении. Просыпается среди ночи и делает все, что взбредет ему в
голову. Но он не лунатик. Его сознание бодрствует. Украдет, убьет, а утром
ничего не помнит.
- Я совершенно уверен, что у него на руках была его же собственная кровь.
Пусть у него сумеречное состояние, помрачения, но он не убийца. На что спорим?
- Скажи еще, что он не вор. Просыпается в обнимку с полным пакетом денег, не
знает, откуда они взялись, - и не вор? Или, по-твоему, он их печатает, когда у
него провалы в памяти? Ах да, это же невозможно: такой симпатяга - и вдруг
фальшивомонетчик.
- Но, послушай, надо же и чутью доверять. А я печенкой чую: Фрэнк - честный
малый. Вот и Клинт так считает.
- Известное дело: греки народ компанейский, готовы водить дружбу с каждым
встречным и поперечным.
- Это Клинт - компанейский грек? Может, ты про другого Клинта? Не про того,
который Карагиозис? Не про парня, который словно отлит из бетона и улыбается не
чаще, чем индеец на вывеске табачной лавки?
. В туалете горел нестерпимо яркий свет. Он отражался в зеркале. Белизна
мойки, стен, керамических плиток резала глаза. А тут еще Бобби, который
дружелюбно, но решительно гнет свою линию. У Джулии разболелась голова.
- Полларда в самом деле жаль, - призналась она.
- Ну так давай вернемся и дослушаем его рассказ.
- Хорошо. Только не суйся ты со своими обещаниями раньше времени.
Договорились?
Они вернулись в комнату.
Небо уже не походило на лист холодного, местами обожженного металла. Оно
потемнело, плавилось, клубилось. Внизу веял тихий бриз, но наверху, как видно,
хозяйничали неистовые ветры: со стороны океана наползала плотная черная туча.
Тени так и льнули к углам, как металлические опилки к магниту. Джулия
потянулась было к выключателю, чтобы зажечь общий свет, но поймала взгляд Бобби,
который откровенно наслаждался мягким блеском полированных медных ламп,
любовался, как лоснятся в теплом маслянистом свете приставные столики по
сторонам дивана и журнальный столик. Джулия оставила выключатель в покое.
Она уселась на прежнее место, а Бобби снова примостился на столе и заболтал
ногами. Клинт включил магнитофон. Фрэнк.., мистер Поллард, - поправилась Джулия,
- прежде чем вы продолжите свою историю, мне надо задать вам несколько вопросов.
Итак, несмотря на кровь и царапины, вы считаете, что не способны поднять руку на
другого.
- Верно. Только если придется защищаться.
- И на воровство вы тоже не способны.
- Нет... По-моему, не способен.
- Тогда почему вы не обратитесь за помощью в полицию?
Поллард молчал. Он вцепился в раскрытую сумку на коленях и смотрел в нее,
словно Джулия обращалась к нему изнутри.
- Если вы действительно во всех отношениях чисты перед законом, то полиция
гораздо успешнее поможет вам выяснить, кто вы такой и кто вас преследует.
Знаете, что мне кажется? По-моему, вы не так уж и уверены в своей невиновности.
Вы можете запросто завести машину без ключа. В сущности, с этим справится
всякий, кто более или менее разбирается в автомобиле, и все же такой навык
вызывает подозрения. К тому же еще эти деньги... Вы не помните, чтобы совершали
преступление, но в душе сомневаетесь: а вдруг совершал? Вот вы и не решаетесь
пойти в полицию.
- Отчасти так, - согласился Поллард.
- Надеюсь, вы понимаете, что, если мы возьмемся за ваше дело и в ходе
расследования обнаружим изобличающие вас улики, нам придется сообщить в полицию?

- Конечно, понимаю. Да ведь, обратись я сперва в полицию, они бы и не
подумали распутывать эту историю. Я еще и рассказывать не кончу, а меня уже в
чем-нибудь обвинят.
- Мы не такие, - сказал Бобби и, повернувшись, многозначительно посмотрел на
Джулию.
- Станут они мне помогать, как же, - продолжал Поллард. - Пришьют
какое-нибудь недавнее дело - и вся помощь.
- Что вы, полиция так не поступает, - заверила Джулия.
- Еще как поступает, - коварно возразил Бобби. Он спрыгнул со стола и начал
прохаживаться взад-вперед между портретами дяди Скруджа и Микки Мауса. - Ты что,
детективы по телевизору не смотришь? Не читала Хэммета, Чандлера?
- Мистер Поллард, - сказала Джулия, - когда-то я сама работала в полиции...
- Вот и выходит, что я прав, - подхватил Бобби. - Фрэнк, если бы вы сунулись
в полицию, вас бы уже давно задержали, осудили и закатали на тысячу лет.
- Есть и другая причина, по которой я не могу обратиться в полицию, поважнее.
Боюсь огласки. Не дай бог, пронюхают журналисты и растрезвонят на весь свет про
бедняжку, у которого денег невпроворот и нелады с памятью. Тогда он меня
запросто отыщет.
- Кто он? - удивился Бобби.
- Тот, кто за мной гонялся в ту ночь.
- Вы так говорите, будто помните его имя. Будто вы этого человека знаете.
- Не знаю я его. Я даже не уверен, человек ли он.
Но если ему станет известно, где я, придется снова от него удирать. Лучше
затаиться.
- Я переверну кассету, - остановил его Клинт. Пока Клинт возился с
магнитофоном, все молчали. Было только три часа дня, но комнату заволакивали
сумерки, неотличимые от вечерних. Бриз крепчал, силясь сравняться с буйным
ветром, который нагонял тучи в вышине. С запада хлынул зыбкий туман. Обычно
неспешный, сейчас он стремительно накатывал на город, клубясь и клокоча, лился,
как расплавленный припой в пространство между землей и грозовыми тучами.
Клинт снова включил магнитофон.
- Что дальше, Фрэнк? - спросила Джулия. - Вы проснулись в субботу утром, в
новой одежде, увидели на кровати пакет с деньгами, а потом? Тем дело и
кончилось?
- Нет, не кончилось. - Фрэнк поднял голову и устремил взгляд не на Джулию, а
за окно, где сгущалась непогода. Казалось, взгляд его блуждает где-то далеко за
пределами Лагуна-Бич. - Не кончилось и, возможно, не кончится никогда.
Из второй сумки, где лежала пропитанная кровью рубашка и остатки черного
песка, он достал стеклянную банку, в каких обычно консервируют овощи и фрукты.
Массивная стеклянная откидная крышка прочно сидела на ней благодаря резиновому
уплотнителю. В банке тускло посверкивали необработанные камни, похожие на
драгоценные. Попадались камешки поглаже, они блестели и переливались. отошел
подальше, будто ползучее чудище может каждую секунду прокусить стекло и
броситься на него.
Джулия взяла банку в руки и повернула, чтобы разглядеть голову жука. Черная
лоснящаяся голова размером со сливу была наполовину скрыта под панцирем. По
сторонам головы виднелись желтые мутные фасеточные глазки. Под ними - еще одна
пара глаз, раза в три меньше, голубые, с красноватым отливом. Крошечные дырочки
на голове складывались в причудливый узор, в трех местах топорщились пучки
шелковистых волосков, кое-где торчали колючие шипы. Если не считать их,
кошмарная головка была гладкой, блестящей. Рот - круглое отверстие, в котором
кольцами шли ряды маленьких, но острых зубов, - был сейчас открыт.
Еще раз бросив взгляд на жука, Фрэнк вздохнул:
- Хоть я в этой истории ни черта не понимаю, но в одном убежден: я лопал в
беду. Да еще в какую беду. Страшно Бобби вздрогнул.
- Беда, - задумчиво повторил он, как бы разговаривая сам с собой.
Джулия поставила банку на стол и объявила:
- Фрэнк, мы займемся вашим делом.
- Вот и отлично, - произнес Клинт и выключил магнитофон.
Бобби повернулся от стола и двинулся к уборной, бросив на ходу:
- Джулия, можно тебя на пару слов?
Они уже третий раз за день уединялись в туалете. Бобби снова закрыл дверь и
включил вентилятор.
Лицо его стало совсем серым, теперь оно напоминало детальный карандашный
портрет, даже веснушки поблекли. Обычно веселые голубые глаза смотрели невесело.

- Ты спятила? - напустился он на Джулию. - Зачем ты сказала, что мы возьмемся
за это дело? Джулия уставилась на него в изумлении.
- Ты же сам хотел!
- Ничего подобного.
- Вот как? Значит, я ослышалась. Сера набилась в уши. Прямо не сера, а
цемент.
- Этот тип сумасшедший! С ним лучше не связываться.
- Надо мне сходить к врачу, пусть прочистит уши.
- Все его небылицы...
Джулия подняла руку, оборвав мужа на полуслове. Опомнись, Бобби. Жук - не
выдумка. Откуда он взялся? Я такого даже на картинках не видела.
- А деньги? Он же наверняка их украл.
- Фрэнк не вор.
- Что? Кто тебе сказал? Господь бог? Больше некому. Ведь Поллард у нас и часа
не пробыл.
- Ты прав, - согласилась Джулия. - Мне сказал господь бог. А я привыкла его
слушаться. Потому что ослушников он наказывает - насылает на них стаи саранчи
или спалит волосы молнией. Послушай, Фрэнк такой несчастный, такой беззащитный.
Мне его жаль, понимаешь?
Закусив губу, Бобби пристально разглядывал жену.
Наконец он произнес:
- Видишь ли, нам так хорошо работается вместе, потому что мы друг друга
прекрасно дополняем. Что не дается мне, легко дается тебе, с чем не справляешься
ты, с тем легко справляюсь я. Мы во многом несхожи, но потому нас и тянет друг к
другу, как разные полюса магнита.
- К чему ты это?
- Вот и в работе у нас разные побуждения. Мне нравится помогать людям,
которые ни за что ни про что попадают в переплет. Люблю, когда добро
торжествует. Фразочка прямо как из комикса, но я от чистого сердца. А тобой
движет желание искоренять зло. Да нет, мне тоже приятно, когда какому-нибудь
мерзавцу дадут по шапке и заставят плакать горючими слезами. Но для меня это не
так важно, как для тебя. И ты тоже с радостью помогаешь невинным, попавшим в
беду, но у тебя это на втором плане, главное - кого-нибудь прищучить. Наверно,
так ты даешь выход своей ярости, которую вызвало убийство матери.
- Бобби, если мне вздумается разобраться в своих мыслях и чувствах, я буду
искать помощи в кабинете психоаналитика, а не в сортире.
Когда Джулии было двенадцать лет, ее мать оказалась в числе заложников,
захваченных преступниками при ограблении банка. Бандиты одурели от наркотиков и
не знали жалости. Из шести заложников в живых остался лишь один. Этим
счастливцем была не мать Джулии.
Бобби отвернулся к зеркалу, словно не решался взглянуть жене в глаза.
- Я веду вот к чему. Сейчас ты вдруг начинаешь рассуждать,